6.00, Палм-Спрингс, Калифорния

Они все смотрели на меня так, словно увидели привидение. А может быть, для них так оно и было? Ведь я вернулась из небытия, не дав им времени подготовиться.

Десмонд с наручниками на запястьях стал таким же белым, как его дорогая одежда, а его отец покраснел, как пион. Марго просто уставилась на меня, и выражение ее лица понять было невозможно. Так смотрела на меня когда-то Оливия сквозь дымок сигареты. В глазах Шарлотты застыл ужас, а Джонатан, уже пришедший в себя, улыбался.

Он был первым, к кому я подошла. Джонатан… Он стал таким красивым мужчиной! Я расцеловала его в обе щеки и сказала, что очень рада снова видеть его.

Он улыбнулся и заметил:

— Мне жаль, что я не смог присутствовать на ваших похоронах, миссис Ли.

Мне всегда нравилось его чувство юмора. Понятно, почему моя внучка влюбилась в него… Он, казалось, нисколько не удивился, увидев меня. Когда-то Джонни говорил мне, что у его бабушки был дар предвидения, то, что я называю «третьим глазом». Возможно, он унаследовал это тайное знание?

— Шарлотта!

Я обняла мою девочку, а она стояла, словно деревянная, и рот ее открылся, как большая буква О. С самого детства Шарлотта всегда все знала. Забавно было видеть, что для разнообразия она чего-то не знает.

— Бабушка… — проговорила она, запнувшись на этом слове, словно старая пластинка, когда ее поцарапают. — Я думала, ты умерла! А ты жива…

Она наконец обняла меня. Я почувствовала ее слезы на моей щеке.

Адриан, который так и не научился быть любезным, пробурчал:

— Какого черта?! Вы же должны были умереть!

— Ты, кажется, недоволен? — спросила я, вступая в игровую комнату Десмонда, которая всегда напоминала мне космический корабль. — Неужели я нарушила правила этикета, Адриан?

— Гармония! — наконец очнулась Марго. — Какой приятный сюрприз… — Она никогда не умела лгать, но, я думаю, это потому, что она и не старалась стать хорошей лгуньей.

И тут они все сразу бросились ко мне — полицейские, Десмонд, его родители, слуга в белой куртке, они протягивали руки, словно я была призом в конце гонки.

— Бабушка!.. Миссис Ли… Мэм… Гармония! — Они по-разному называли меня, пока каждый боролся за почетное право подвести меня к креслу.

Неужели они не видели, что я не инвалид? Пусть мне восемьдесят восемь — это все-таки не сто! Кроме того, у меня есть моя трость, и меня поддерживает рука мистера Сунга. Он и подвел меня к дивану, такому низкому, что на нем невозможно было сидеть. Я разместилась с помощью африканца-полицейского и Джонатана на больших подушках и обратилась к Десмонду:

— Здесь плохой фэншуй. Люди не должны сидеть ниже своих коленей!

Все засмеялись, но это был нервный смех. Впрочем, как же еще относиться к привидению?

Присутствующие заняли свои места, словно актеры, ожидающие, когда поднимется занавес. Мистер Найт, которого мне описывал мистер Сунг, казался чрезвычайно довольным. Он прислонился к стеклянной пальме, где по розовому стволу поднимались пузырьки воздуха. Я встретилась с ним взглядом и увидела в его глазах острый ум, быстро сортирующий факты и раскладывающий их по полочкам. Я видела перед собой человека, жаждущего мести. Он уже рассматривал новую ситуацию и продумывал, как она может поместиться в его личную схему, чтобы уничтожить то, что не смогло спасти его сына. Я поняла это мгновенно — как было в 1936 году, когда я начала битву с отцом мистера Сунга и моя компания попала в заголовки газет.

— Ну? — начал Адриан со своей обычной прямотой. — Вы не собираетесь рассказать нам, что это вы тут устроили?

Должна признаться, я никогда не любила Адриана, хотя он и был сыном моего возлюбленного Гидеона. Адриан больше походил на Оливию, чем на своего отца. А Оливию я тоже никогда не любила…

Марго открыла свою дорогую сумочку из крокодиловой кожи, достала золотой портсигар и прикурила сигарету от золотой зажигалки с монограммой. Точно так же, как Оливия, — я видела это множество раз.

— Рассказывайте, — произнесла она и выпустила дым, прикрывшись им, словно экраном. — Иначе здесь вспыхнет бунт.

— Бабушка! — заговорила Шарлотта, выходя из оцепенения. — Ты заставила нас поверить, будто ты умерла. Раньше ты никогда не лгала!

— Я не солгала, Шарлотта. Я на самом деле умерла.

Кто-то негромко ахнул, кто-то вздохнул, но было ясно, что мне не поверили.

— Я утонула, когда лодка перевернулась в Карибском море. Мне потом рассказали, что, когда меня вытащили на берег, в моем теле не было жизни. Но кто-то вдохнул воздух в мои легкие. Я не знаю кто, но этот человек уважал жизнь, был человеком веры, потому что его дыхание вернуло меня к жизни. Я выплюнула воду из моих легких, и тогда островитяне отвезли меня в больницу.

Никогда за всю мою жизнь я не слышала такой тишины, какая установилась в игровой комнате Десмонда.

— Я была очень больна, — продолжала я. — Старой женщине, которая утонула, не так легко найти дорогу к выздоровлению. Но островитяне хорошо обо мне заботились, они давали мне специальные травы — возможно, те самые, за которыми я приехала. И когда я лежала в сумеречной стране между этой жизнью и жизнью моих предков, я вдруг обрела такую ясность видения, которой никогда не обладала. Я поняла, что это даровано мне свыше.

— Второй шанс в жизни… — мечтательно произнесла Шарлотта.

— Но я знала, что этот дар не был вторым шансом в жизни. Мне было даровано спасти мою компанию — не больше, но и не меньше.

— Ну и шутку же вы с нами сыграли! — вдруг бросил Десмонд, и его голосом словно говорил Адриан, хотя они и не были на самом деле отцом и сыном.

Я замолчала, вглядываясь в окружающие меня лица, и увидела счастье на одних и гнев на других. Я чувствовала пристальный взгляд Валериуса Найта — умного, решительного федерального агента, настороженно следившего за старой седоволосой китаянкой в скромном синем чунсоне. Но, как ни странно, я не прочла в его глазах недоверия.

— Мне необходима была уверенность в том, что после моей смерти компания будет в безопасности. Поэтому я велела мистеру Сунгу сообщить моей семье, что я умерла. И это не было ложью. — Я повернулась к Десмонду: — Я не верила тебе. В тот день, когда ты узнал, что Ирис твоя мать, я заметила перемену в тебе — словно подкрадывавшуюся болезнь, которая грозила захватить тебя целиком. Тобой владело зло, Десмонд! Теперь ты знал, что ты мой внук, и я поняла: ты будешь ждать, что я оставлю тебе большую долю в моей компании. А этого я сделать не могла. Ты безответственный человек и не любишь «Дом Гармонии» так, как Шарлотта. Если бы я оставила бо́льшую часть акций тебе, поделился бы ты властью с Шарлоттой? Полагаю, что нет.

— Вы всегда думали, что все знаете! — съехидничал этот непочтительный молодой человек.

И тогда я поведала ему то, что действительно знала:

— Мне просто повезло, что мистер Сунг и адвокат корпорации «Синатек» хорошо знакомы и уважают друг друга. Возможно, тебе известна эта компания, Десмонд?

Я заметила, как у него затвердела челюсть. Значит, я верно угадала: мой внук планировал продать дело моей жизни конкуренту, которому нужно было только мое имя и мои лаборатории. Эта компания повела бы дело так, что эликсир «Золотой Лотос» и бальзам «Красота и Ум» исчезли бы с прилавков магазинов.

— Но зачем эти загадки, бабушка? — спросила Шарлотта. — Почему было просто не предупредить меня? Ты могла мне довериться…

— К сожалению, у меня не было доказательств, что тебе и компании грозит опасность со стороны Десмонда. Просто интуиция старухи. Думаю, Десмонд дождался бы моей смерти, а тогда, согласись, я бы уже ничем не могла помочь тебе. И потом, я не была уверена, что опасность исходит только от Десмонда. Я также не доверяла Марго и Адриану. Кроме того, я боялась, что какая-нибудь другая компания, например «Мунстоун», найдет способ победить «Гармонию». Мне необходимо было убедиться, что ты сможешь справиться одна, Шарлотта. Поэтому я решила оставаться мертвой и принять дар богов. Только так я могла оберегать тебя.

— С помощью мистера Сунга, — заметила Шарлотта.

— Мне очень жаль, — произнес старый адвокат. — Мне было трудно. Но я дал слово твоей бабушке.

— А как же гроб, захороненный на кладбище в Сан-Франциско? — растерянно спросила Марго.

— Разумеется, он пуст. Это символ моей неполной смерти.

— Господи Иисусе! — пробормотал Адриан.

Он подошел к бару, налил себе маленькую рюмку виски — и опрокинул ее в горло, словно целясь в невидимую мишень. Потом налил еще — и снова выпил.

— Сейчас шесть часов утра, Адриан, — сухо заметила Марго.

— Ну и что?! Я прихожу сюда и вижу мертвую женщину, которая ходит и разговаривает… Женщину, на чьих похоронах я присутствовал, черт побери!

Он помолчал, встретился взглядом с женой, потом кротко поставил рюмку. Я знала об отвращении Марго к алкоголю и знала, чем это вызвано. Гидеон рассказывал мне, как Марго в детстве просыпалась по ночам с криком. Я знала о боли и стыде, которые ей пришлось пережить. Именно поэтому я терпела Марго, хотя Шарлотта много раз говорила, что не понимает, почему я позволяю жене Адриана меня «топтать» — так она это называла.

— Кроме всего прочего, — продолжал Адриан, — я узнаю, что мой приемный сын на самом деле приходится мне… Подождите. Дайте мне сообразить…

— Десмонд — правнук твоего дедушки Ричарда Барклея, — сказала я.

— Не означает ли это, что он в то же время внук Гидеона Бархлея, отца Адриана? — сквозь дым сигареты проговорила Марго.

Я поняла ее намек. Я прослеживала родословную Десмонда от Ричарда Барклея, но было еще кое-что, о чем никогда не говорили. И все-таки я не призналась в том, что Ирис дочь Гидеона, а не мистера Ли.

— Бабушка, — обратилась ко мне Шарлотта, — та китайская шкатулка-головоломка, которую мне дал мистер Сунг, она была от тебя, правда?

— Я хотела направить тебя по верному пути.

— Я, признаться, привыкла к несколько большей помощи от тебя…

— Как я могла еще помочь тебе? Тогда бы ты узнала, что я жива, и Десмонд или кто-то другой спрятал бы свою болезнь до более удобного времени.

— Так в чем, собственно, обвиняют моего сына? — обратился Адриан к Найту. И пока федеральный агент терпеливо рассказывал о преступлениях Десмонда, я видела, как в глазах сына нарастает смущение, а в глазах отца — восхищение.

— Ты все это совершил?! — удивленно спросил Адриан Десмонда, потом быстро поднял руку: — Нет, не говори ничего, сын! Не перед этими людьми. — На губах Адриана заиграла улыбка. — Господи ты боже мой! Как бы то ни было, тот, кто это придумал, необычайно умен. Ведь он перехитрил… Какое количество федеральных агентов заполнили нашу фабрику этой ночью?

Десмонд в изумлении смотрел на отца, и я поняла то, чего не понял Адриан. Десмонд думал, что его родители придут в ярость, станут его стыдиться. А Марго и Адриан улыбались сыну, с гордостью смотрели на него.

— Так вы на меня не сердитесь? — спросил Десмонд, словно маленький мальчик.

— Почему мы должны сердиться? — удивился Адриан.

— Потому что это только доказывает, что я неудачник, каким ты меня считал всю жизнь!

Адриан, смущенно моргая, смотрел на сына.

— Почему ты так решил, мой мальчик? Что могло внушить тебе эту мысль?

— Я прочел об этом в письме, — выпалил Десмонд. — Ты писал матери двадцать пять лет назад, как ужасно для отца, когда у него сын — неудачник.

В комнате повисла напряженная тишина. Родители Десмонда посмотрели на него, потом переглянулись. Я увидела замешательство на лице Адриана, но потом его лицо внезапно просветлело, а в глазах появилось понимание.

— Я помню это письмо, — сказал он. — Но, Десмонд, я писал не о тебе. Я писал о себе!

Я поняла, что пришло время вмешаться мне, так как я многие годы знала, что Адриан считает себя лишь слабой тенью великого отца.

— Гидеон никогда не считал тебя неудачником, как ты говоришь, — проговорила я. — Это было только твое восприятие. Гидеон любил тебя и гордился тобой.

— Гармония, — в голосе Адриана тоже послышались детские интонации, — ты знаешь, что происходит с растениями, если они находятся в тени?

— Некоторые расцветают…

— Когда мне было лет семь-восемь, я гордился, услышав, что мой отец построил дорогу, чтобы эвакуировать беженцев. Когда мне исполнилось десять, приходили репортеры брать у него интервью, а я стоял рядом, гордый, как павлин, пока он отвечал на их вопросы. Когда журнал «Лайф» прислал фотографа, чтобы сделать снимок, мне было двенадцать. И я сказал себе, что однажды стану таким же, как он! В тринадцать лет я понял истинное значение его военных наград и начал думать, что постараюсь быть таким, как он. Когда через несколько лет у него брали интервью на телевидении, я начал гадать, смогу ли стать похожим на него. И наконец я начал думать, что мне это никогда не удастся…

— Но здесь нет вины Гидеона, — напомнила я. — Это только игра твоего воображения. — Я повернулась к Десмонду: — Точно так же когда-то ошибался и ты. Прочитав не предназначавшееся тебе письмо и слова, не имеющие к тебе отношения, ты принял их на свой счет. И на основании этих ложных слов ты выстроил свою жизнь.

В комнате снова повисла тишина, на этот раз полная невысказанных вопросов. Даже агент Найт, крепкий, как скала, человек, казался неуверенным, словно тоже искал свое место в этой драме.

— Что ж, миссис Ли, — наконец заговорил Джонатан, нарушая молчание, — судя по всему, ваша шарада удалась.

— Не слишком-то она удалась! — вдруг взорвалась Шарлотта. — Бабушка! Я все-таки продала дом! Я не смогла сохранить его…

Я не удержалась от улыбки: как это она не догадалась, моя девочка-всезнайка?

— Шарлотта, дом купила я. Вспомни: ведь ты никогда не видела покупателя.

— Ну и что теперь? — спросил Адриан. — Кто теперь владеет компанией?

Марго подошла к мужу, стоявшему у бара, и обняла его за талию.

— Она по-прежнему не наша, дорогой, — заметила она со вздохом.

Шарлотта подошла и села рядом со мной на низкий диван.

— У меня так много вопросов! — призналась она — которая всегда считала, что знала все ответы. — Что произошло с моей матерью? Она действительно умерла от рака?

— Нет. Это была еще одна история, чтобы спасти честь Ирис. Нам с Гидеоном все-таки пришлось поместить ее в лечебницу.

— В лечебницу?! — воскликнули все разом, словно услышали: «Мы похоронили ее заживо».

— О ней хорошо заботились монахини-католички, я уверена, что она счастливо прожила до самой смерти.

— Значит, она умерла?

— Ирис дожила до шестидесяти лет.

— Но… Это же было всего восемь лет назад! — воскликнула Шарлотта. — Все это время моя мать была жива, а ты мне ничего не говорила?!

— Я много раз хотела это сделать, Шарлотта…

Но моя девочка не хотела меня слушать. Она вскочила так стремительно, словно диван был охвачен огнем.

— Бабушка, ну почему у тебя все время какие-то секреты! — Она посмотрела на меня, и взгляд ее был полон упрека. — Все эти годы ты знала, что Десмонд — мой брат, и никогда не говорила мне!

«Облегчат ли ее боль мои слова или причинят еще большую?» — подумала я. Это уже не имело значения: пришло время открыть еще один секрет.

— Десмонд тебе не брат, Шарлотта.

— Что?! — удивился тот. — Вы хотите сказать, что солгали мне?

Я подняла руку.

— Я не солгала тебе, Десмонд. Дослушай до конца. — Потом я повернулась к Шарлотте и произнесла как можно мягче: — Десмонд тебе не брат, Шарлотта. Он твой племянник. Ирис не твоя мать, а твоя сестра.

Моя девочка нахмурилась, как когда-то в детстве над шкатулкой-головоломкой.

— Я не понимаю…

Мне было очень трудно произнести следующие слова, но все-таки я сделала это:

— Шарлотта, твоя мать — я.

Никогда еще тишина не казалась мне такой напряженной. Даже мистер Сунг, знавший мой секрет и хранивший его все эти годы, не произнес ни слова. А полицейские, которые не были в курсе нашей семейной истории, просто онемели от шока.

— Вы все знаете, что, когда Ирис забеременела, я увезла ее на Гавайи, — продолжала я. — В ночь перед отъездом Гидеон пришел в мой дом. Он остался со мной и утешил меня. А потом, на следующий день, он улетел на Гавайи вместе с нами. Там родился ребенок Ирис, и там мы похоронили его, потому что он умер спустя два часа. Шарлотта, я не думала, что могу забеременеть, но, как оказалось, смогла. Ты родилась через два месяца после ребенка Ирис. Когда мы привезли тебя домой, мы всем сказали, что ты — дочь моей дочери.

Я видела, как в глазах Шарлотты — этих зеленых глазах, унаследованных от Ричарда Барклея, появляется изумление.

— Это значит, что моим отцом…

— Был Гидеон. Я помню, Шарлотта, те годы, когда ты говорила мне, что я не люблю тебя, — очевидно, потому, что я была слишком строгой. Но я любила тебя и до сих пор люблю больше самой жизни! Потому что ты — дитя любви, подаренное мне моим возлюбленным Гидеоном.

Я чувствовала, как глаза Шарлотты исследуют мое лицо, будто она ищет новые нити, чтобы они связали ее со мной. То, что я только что сказала ей, мне нелегко было произнести, а ей нелегко будет принять. Она не сможет к этому привыкнуть ни сегодня, ни в следующие дни. Может быть, она к этому никогда не привыкнет. Возможно, выражение ужаса и удивления останется в ее глазах навсегда, пока моя дочь будет смотреть на меня…

Я протянула руку Джонатану, и он помог мне подняться с этого приносящего неудачу дивана. Я подошла к Десмонду, стоявшему между двумя полицейскими.

— Ты мой внук, — обратилась я к нему. — Я приняла тебя, когда ты пришел в этот мир. Прикосновение моих рук было первым человеческим прикосновением, которое ты ощутил. Я любила тебя с той самой минуты, как ты родился. Вероятно, мне следовало оставить тебя у себя, как я оставила Шарлотту. Но мне казалось, что у Барклеев тебе будет лучше. Возможно, я ошибалась, сохраняя в секрете твое происхождение… Но я это делала ради твоего же блага, Десмонд! В тебе текла китайская кровь, а времена тогда по-прежнему были неспокойные. — Я протянула руку, чтобы коснуться его щеки, которой впервые коснулась тридцать восемь лет назад. — Но тому, что ты совершил, нет прощения. Ты использовал мою компанию и мое имя ради собственных эгоистичных целей. Я больше не могу называть тебя внуком. И теперь смерть этих трех женщин будет на моей совести…

— Мне все-таки кажется, что это дело рук Десмонда, — вмешался Джонатан.

— Этого бы не произошло, если бы я оставила компанию ему. Я не знала, что Десмонд не остановится перед убийствами. Если бы я знала, то отдала бы ему компанию.

— Но вы этого не знали, миссис Ли. Если бы вы действительно умерли на острове, погибли бы не только эти невинные люди, но тысячи других. Однако вам удалось направить Шарлотту по верному пути, привести ее к Десмонду. И мы смогли предотвратить новые несчастья.

Я покачала головой.

— Мистер Сунг умолчал о первых двух смертях — от тоника «Десять тысяч ян» и бальзама «Красота и Ум». Я еще лежала в больнице и была слишком слаба; он боялся, что плохие новости вызовут рецидив. Но когда он сказал мне о третьей жертве — леди, погибшей от «Блаженства», — я поняла, что должна покинуть остров, вернуться домой и остановить это.

— Могу я все-таки узнать, что теперь будет? — вмешался Адриан. — Объяснит мне кто-нибудь, черт побери, кто теперь владеет компанией?

Я посмотрела на этого мужчину, сына Гидеона, в котором не было ничего от отца. Я увидела всю его несчастливую жизнь, вспомнила, как он гонялся за богатством, потому что считал себя ничтожеством и полагал, что деньги купят ему уважение.

— Ты хочешь узнать, что случится с деньгами инвесторов? С деньгами, которые ты украл?

— Вы просто не разбираетесь в тонкой финансовой игре, Гармония! Вы никогда в этом ничего не понимали…

Я вспомнила тот день, когда мы в порту провожали Гидеона на войну, и Оливия пообещала отобрать у меня дом. Я вспомнила выражение лица ее сына. Уже тогда это было голодное лицо: тринадцатилетний парнишка считал, что, только завладев богатством других, он приобретет вес в глазах отца. «Финансовая игра» — так Адриан называл воровство.

— Компания принадлежит моей дочери, — сказала я. — Мы вместе будем работать, чтобы восстановить доброе имя «Дома Гармонии».

Валериус Найт и его подчиненные увели моего внука, за ними последовали Марго и Адриан. Они уверяли Десмонда, что наймут лучших адвокатов. Когда они ушли, Шарлотта наконец заговорила, словно освободившись от действия чар:

— Бабушка, у меня есть один вопрос.

— Только один? — улыбнулась я.

— Я хочу знать, кто дал мне мое китайское имя. Я его всегда ненавидела и думала, что мне его дала Ирис.

— Я знаю, что ты его ненавидела, Шарлотта. Когда однажды ты показала мне книжку сказок и заявила, что хочешь, чтобы тебя звали, как ту маленькую девочку, я согласилась его поменять.

— Но ведь это ты назвала меня!

Я покачала головой:

— Нет. Китайское имя дал тебе твой отец, Гидеон. В ту ночь, когда ты родилась, он взял тебя на руки, улыбнулся тебе и произнес: «Ты — моя тайная радость!» Так и значится в твоем свидетельстве о рождении. Это счастливое китайское имя — Тайная Радость.

Моя девочка задумалась, а потом снова посмотрела на меня.

— Много лет назад, когда ты бедствовала в Чайнатауне, ты слышала, как твоя мать говорила с тобой. Помнишь?

— Да, конечно. Как я могла забыть?

— Ты считала это доказательством ее смерти. А потом ты узнала от преподобного Петерсона, что в то время она была еще жива. Так вот, прошлой ночью я слышала голос, предупредивший меня, что я не должна пить чай. Я считала, что это голос моей матери, которая говорит со мной из загробного мира. А теперь я тоже узнаю, что моя мать жива! Это ты предупредила меня о чае?

— Я не могла позволить тебе его выпить.

— Но как ты узнала?

— Я находилась в самолете, летящем сквозь грозу, и молилась Гуань-инь. У меня было видение. Я видела, как ты подносишь чашку к губам, и знала, что чай отравлен. Как я это узнала, объяснить не могу. Но я чувствовала, что тебе грозит опасность. И я сердцем предупредила тебя.

Мы снова услышали раскат грома, который постепенно умолкал вдали, словно сварливый гость, покидающий вечеринку. Я посмотрела в окно и увидела, что буря улеглась и на востоке уже пробивается заря. Мы пережили эту страшную ночь.

— Бабушка! — со слезами на глазах проговорила Шарлотта. — Или я теперь должна называть тебя мамой? Я наговорила тебе столько ужасного перед твоим отъездом! Я очень сожалею об этом…

Я повернулась к моей дочери и снова обняла ее:

— Шарлотта, я ничего не слышала.

— Бабушка, — она нежно взяла мои руки в свои, и две слезинки побежали по ее щекам, — мама… Я не знаю, как говорить с тобой! После похорон я много недель плакала, пока не засыпала: ведь моя бабушка, заменившая мне мать, умерла. А теперь оказалось, что моя мать жива, но она всю жизнь была мне бабушкой…

— Сколько раз мои губы были готовы назвать тебя «дочкой»! — воскликнула я. — И ты столько раз спрашивала о своей матери, а мне приходилось лгать… Каждая ложь ложилась камнем на мое сердце, пока оно не стало слишком тяжелым для меня.

Шарлотта опустила глаза. О чем она думала, глядя на мои старые пальцы, которые когда-то смешивали лекарства, принимали детей, прикасались с любовью к Гидеону и осушали ее собственные слезы в детстве?

— Многие годы, — негромко начала она, — я смотрела на тебя так, словно ты стояла на другом конце огромной пропасти. Я на одной стороне, а ты на другой. Не было моста, соединяющего нас, не было лестницы, и ты казалась такой недосягаемой… — Шарлотта смотрела на меня глазами Ричарда Барклея, и мне казалось, что я одновременно слышу голоса девочки, подростка, молодой женщины и зрелого человека. — Почему ты мне ничего не сказала, мама?

— И когда же мне следовало это сделать? — спросила я. — Когда тебе было семь? Как объяснить ребенку, что ее бабушка на самом деле приходится ей матерью, а ее отец — муж тети Оливии? Или мне следовало признаться в этом, когда тебе было пятнадцать и я пыталась учить тебя моральным принципам, достоинству и самоуважению? Шарлотта, я хранила тайну по многим причинам. Как я могла рассказать тебе обо всем? Смогла бы ты нести эту ношу, если бы Барклеи ничего не знали? — Я коснулась руками ее щек. — Неужели ты думаешь, что мне было легко? Знаешь ли ты, каково женщине держать на руках детей и знать, что они никогда не смогут назвать ее матерью?

— Но мы были бы ближе друг другу! — запротестовала Шарлотта. — Я всегда чувствовала расстояние между нами. И потом — ты всегда была на фабрике…

Наконец-то она вырвалась наружу — самая острая боль Шарлотты. И наконец наступил момент открыть мою последнюю тайну.

— Я должна тебе еще кое-что рассказать, — произнесла я.

Мы вернулись на этот диван, где колени были выше головы, и, когда сели, я повернулась к моей дочери:

— Я знаю, что ты недолюбливала фабрику за то, что она отнимала меня у тебя. Но я не могла оставить ее, Шарлотта, — даже ради тебя. Видишь ли, когда преподобный Петерсон прислал мне письмо, он забыл кое-что важное. Он забыл мне написать, что моя мать умерла не в Сингапуре.

Я видела, что Шарлотта не сводит с меня глаз, а потом я почувствовала взгляд Джонатана — он подошел и сел с другой стороны.

— Когда в пятьдесят седьмом году я получила то письмо, я поняла, что должна поехать в Сингапур и найти тех, кто остался от моей семьи. Разумеется, моего деда уже не было в живых, но я нашла двоюродную сестру, которая поведала мне удивительную историю. Когда мой дед-аристократ умер, Мей-лин решила приехать в Америку и поискать меня. Иммиграционные законы все еще оставались строгими, но туризм уже процветал. Моя кузина сопровождала мою старенькую мать в Калифорнию. Она дала мне вот это.

Я сунула руку в сумочку и достала старую газетную статью, которую хранила более сорока лет. Она пожелтела, стала ломкой, но фотографию еще можно было различить.

Шарлотта нахмурилась, разглядывая вырезку из газеты с выцветшей фотографией.

— Это снято в день открытия нового, современного здания фабрики, — пояснила я. — Видишь, я разрезаю ленточку у входа? А теперь посмотри сюда. — Я указала ей на лицо в задних рядах. — Это моя мать. Мей-лин. Она специально приехала на открытие моей новой фабрики!

Джонатан нагнулся ближе, чтобы посмотреть на фотографию, а я отклонилась назад, вспоминая тот день, когда ко мне в руки впервые попала эта газета. Я смотрела на лицо моей матери, которая находилась всего в нескольких ярдах от меня. Она была совсем рядом — и все-таки не со мной…

Шарлотта подняла на меня удивленные глаза:

— Она не открылась тебе?

— Как она могла? Моя мать пообещала своему отцу, что никогда не подойдет ко мне.

— Но он же умер!

— Да, он уже был тогда с нашими предками, но Мей-лин по-прежнему была обязана уважать его и слушаться его. Однако в тот день она послушалась также и своего сердца. Моя мать присутствовала на открытии новой фабрики — и умерла несколько дней спустя здесь, в Сан-Франциско. Ее похоронили там, где сейчас лежит и мой пустой гроб. Шарлотта, на моих похоронах ты ступала по земле, где похоронена твоя бабушка!

— Но я все-таки не понимаю… — с болью в голосе заговорила Шарлотта. — Какое отношение это имеет к фабрике?

— Посмотри на лицо моей матери, — проговорила я. — Ты видишь радость в ее глазах? Ты видишь, с какой гордостью она смотрит на свою дочь? Когда я это увидела, Шарлотта, и убедилась, что она стояла совсем рядом со мной и все-таки не подошла ко мне, я все поняла о семейной чести и о самопожертвовании матери. Вот почему я отдавала фабрике столько сил, что тебе даже казалось, будто я любила ее больше, чем тебя. Потому что там побывала моя мать. Потому что там она была счастлива и радовалась в последний раз.

— Как жаль, что ты никогда мне ничего не говорила, — прошептала Шарлотта. — Наверное, мне было бы легче…

— У нас с тобой страшная судьба, — вздохнула я. — Моя мать стояла недалеко от меня, а я этого не знала. Она была рядом и все-таки не могла назвать меня дочерью. Точно так же и я была рядом с тобой, но не могла назвать дочерью тебя.

Я опустила руку в сумку и достала последний подарок для моей девочки. Я вытерла слезы, струившиеся по ее щекам, и показала ей фотографию, которую носила с собой тридцать девять лет. Это был маленький снимок, черно-белый. Китайская женщина сидит на больничной кровати с ребенком на руках. Рядом с ней, обнимая ее, словно защищая, стоит красивый американец и улыбается в камеру.

— Это было снято в тот день, когда ты родилась, — сказала я. — Нас сфотографировала медсестра. Она как раз только что принесла тебя мне, и я впервые взяла тебя на руки. Это единственная наша семейная фотография.

Голос Шарлотты зазвенел, как стеклянные колокольчики:

— Я не знаю, что сказать…

— У нас еще будет много времени для разговоров. — Я посмотрела на Джонатана, а потом на свою дочь. — Но вот о чем я думаю сейчас. Очень немногим из нас выпадает в жизни большая, настоящая любовь, Шарлотта. Моя мать обрела эту любовь с Ричардом Барклеем, я нашла ее в Гидеоне. Но мы обе потеряли нашу любовь. Ты не должна повторить ту же ошибку! — Я взяла руку Джонатана и соединила ее с рукой Шарлотты. — Ты нашла эту любовь, дочь моя, так открой ей двери.

Много лет назад я видела, как ты запираешь двери своей души — одну за другой, — пока не оказалась в закрытом доме. Ты считала, что так спасешься от неудач? Но ты не впускала и удачу тоже. Открой двери, Шарлотта, — проговорила я, улыбаясь ей и Джонатану. — Впусти удачу. Впусти любовь!