Ночной поезд

Вуд Барбара

Небольшой польский город, оккупированный фашистской армией в годы Второй мировой войны, может быть стерт с лица земли. Чтобы спасти жителей города, молодой врач Ян Шукальский решает инсценировать эпидемию тифа, чтобы заставить нацистов вывести свои войска. Ценой невероятных усилий ему удается это сделать. Стойкость и мужество, любовь и самопожертвование помогают героям преодолеть ужасы войны и противостоять смерти…

 

Пролог

Адриан Гартман открыл боковую дверь своего роскошного дома на Авенида дель Либертадор 3600 и вдохнул бодрящий утренний воздух. Он очень любил бегать, поддерживал себя в хорошей форме и соблюдал жесткий график, по которому начинал разминаться в одно и то же время, проверяя себя по секундомеру. Ему не терпелось поскорее начать пробежку.

– Боже мой, Ортега! – крикнул он своему телохранителю и слуге. – Куда ты запропастился?

Он встал на носки и поднял руки над головой, глубоко дыша. Какое чудесное утро! Где же Ортега? Он снова позвал телохранителя:

– Парень, нельзя ли поторопиться?

«Какое безобразие», – подумал Гартман. Десять лет назад Ортега был одним из лучших футболистов Аргентины. А теперь его приходилось буквально вытаскивать из постели, чтобы тот не опоздал на утренние пробежки своего работодателя, которому стукнуло шестьдесят четыре года.

Адриан Гартман продолжал разминаться. Он уже собирался приступить к пробежке, не дожидаясь телохранителя, однако террористы недавно похитили в Буэнос-Айресе несколько человек, а он был одним из самых богатых в Южной Америке производителей ювелирных изделий. Мысль о том, что его могут похитить, пришлась Гартману не по вкусу.

Наконец в дверях появился Ортега с кроссовками в руках. Он уселся на пороге, чтобы надеть их. Видя, что его телохранитель набрал лишний вес и с трудом справляется с кроссовками, Гартман потерял терпение. Он наклонился, застегнул молнии внизу тренировочных брюк и обратился к Ортеге.

– Я побежал обычным маршрутом через парк и вокруг озера. Пять километров.

Он взглянул на часы. Пять часов сорок пять минут утра. Нажав на кнопку секундомера, он побежал по извилистой подъездной дорожке в сторону Авенида дель Либертадор и свернул направо. Когда Ортега оказался у ворот подъезда к дому, Гартман уже оторвался от него метров на триста. Ортега прикрепил кобуру к плечу и втиснул в нее скорострельный пистолет девятого калибра, чтобы тот не болтался во время бега.

– Старый дурак, – пробормотал Ортега, понимая, что догонит Гартмана лишь в том случае, если побежит кратчайшим путем через парк. Однако он не решился на это, поскольку тогда потерял бы своего подопечного из виду.

В беге Гартмана чувствовалось определенное напряжение, свойственное нетерпеливым и лишенным эмоций людям.

Солнце озарило небо с востока, но все еще не выглядывало из-за горизонта. Гартман заметил, что на эвкалиптовых деревьях пробиваются новые листья. За все время проживания в Буэнос-Айресе он никак не мог свыкнуться с мыслью, что в октябре здесь стоит весна.

Свернув налево у Авенида Сармиенто, Гартман оказался в красивом зеленом парке 3 de Febrero. В парке он чуть прибавил шаг и вдали, на берегу озера, увидел здание клуба, который недавно открылся снова после прихода военной хунты к власти. Его закрыли при режиме Перона вскоре после того, как сожгли жокей-клуб. Гартман с негодованием подумал: «Эти коммунисты, грязные ублюдки, чуть все не испортили».

Не прекращая бег, Гартман положил руку на шею и посмотрел на секундомер, проверяя пульс. Он считал в течение десяти секунд.

– Двадцать два, – пробормотал он и выдохнул. «Неплохо. Если умножить на шесть, то получится сто тридцать два удара в минуту» – подумал он, не останавливаясь. С таким отличным сердцем можно дожить и до ста лет. Вероятно, даже до ста пятидесяти, как некоторые русские крестьяне, о которых он слышал. Чепуха, секрет долголетия этих крестьян заключается в том, что они считают один прожитый год за два!

Добежав до Авенида Инфанта Исабель, Гартман свернул налево, на грунтовую дорожку, которая вела вглубь парка. Он оглянулся на Авенида Сармиенто и заметил Ортегу, отстававшего от него на добрых триста метров. Тот бежал, пыхтя и размахивая руками, и напоминал пузатый паровоз, с трудом взбирающийся на подъем.

Солнце выглянуло из-за горизонта и зажгло небо, обещая жаркий не по сезону день. Приближаясь к озеру, Гартман оглядел парк и остался доволен – в нем почти никого не было. Он заметил только еще одного человека, мужчину, бегавшего вместе с собакой, да и то по другому берегу озера и в противоположном направлении. На дороге не было машин, если не считать одной, стоявшей на той стороне Авенида дель Либертадор, то есть за пределами парка, да и в той, видно, никого не было. Добежав до озера, он повернул направо, быстро взглянул на дорожный знак и продолжил бег по Авенида Инфанта Исабель в том же темпе вдоль берега озера.

Человек с собакой обогнул озеро и выбежал на Авенида Инфанта Исабель, от Ортеги его отделяли примерно триста метров.

Собака, крупный доберман-пинчер, бежала рядом с хозяином, натягивая поводок, и время от времени тащила мужчину вперед.

– Спокойно, Драм, – тихо скомандовал мужчина, натягивая поводок. – Не нервничай, мальчик.

Теперь начинался участок дороги, густо обрамленный эвкалиптовыми деревьями и на другом конце озера уходящий в сторону. Когда Гартман достиг поворота, мужчина с собакой отставал от него метров на пятьдесят. Направо от Гартмана был Hipodromo del Palermo. Он видел, что коней уже вывели на утреннюю разминку. Стояла такая тишина, что слышен был цокот копыт коней, совершавших первый круг.

На повороте мужчина с собакой оглянулся. Ортеги не было видно. Подняв руку над головой, словно подавая кому-то сигнал, но не сбиваясь с ритма, он отстегнул поводок.

– Драм, взять его!

Доберман отпрыгнул от хозяина и пустился вдогонку за Гартманом. Как только хозяин отпустил собаку, машина, стоявшая на Авенида дель Либертадор тронулась с. места и направилась к входу в парк. Скрипнув колесами, она резко свернула направо.

Гартман услышал топот пса на тротуаре, но в то мгновение не отличил его от приглушенного цокота конских копыт.

Однако когда он сообразил, в чем дело, было поздно. Собака уже набрала предельную скорость и, оторвавшись от земли, налетела на Гартмана точно на уровне плеч и в то же мгновение защелкнула массивные челюсти на его шее.

От ужасного наскока собаки и поступательного движения Гартман полетел вперед и распластался на земле, причем одна сторона его лица врезалась в покрытую тонким слоем гравия дорогу.

Мужчина уже подбежал к лежавшему на земле Гартману. В правой руке он держал «магнум» 0,357 калибра и резко приказал собаке:

– Держи его, Драм, держи.

Лежа под доберманом, Адриан Гартман скорее испытывал злость, нежели страх, и гневно сказал:

– Уберите этого пса, пока он меня не загрыз!

Но в следующую долю секунды до него дошло, что все это произошло не случайно, ведь незнакомый мужчина отдал собаке приказ.

К этому моменту машина находилась у поворота, метрах в семидесяти пяти от того места, где лежал Гартман.

Ортега, продолжавший бежать, оказался застигнутым врасплох, застыл и быстрым отработанным движением достал оружие. Тяжело дыша, Ортега точно прицелился и нажал курок, но тут мужчина, находящийся в машине, два раза выстрелил из винтовки ему прямо в грудь и сразил наповал.

Когда раздался выстрел из винтовки, собака отпустила Гартмана и в это мгновение он выхватил короткоствольный револьвер 0,38 калибра, покоившийся в его кобуре на поясе. Он отчаянно стрелял по двум мужчинам, бежавшим к нему, и в колено хозяину собаки. Мужчина с винтовкой тут же бросился к Гартману и выстрелил ему прямо в голову. Земля окрасилась в красно-серый цвет.

Быстро оглядев парк, трое мужчин бросились к машине, раненый держался за колено, остальные помогали ему передвигаться. Они сели в машину, доберман забрался последним. Не успела дверца закрыться, как машина рванула с места и начала удаляться от парка.

– Вот, возьми! – Мужчина с винтовкой достал из-под сиденья тряпку и протянул ее раненому. – Перевяжи вот этим. До врача мы не скоро доберемся.

– Парень, ты все испортил! – сказал другой мужчина, хватая тряпку. – Зачем ты убил его? Ведь можно было просто ранить!

Мужчина с винтовкой вытер рукой пот со лба. Мимо мелькал утренний Буэнос-Айрес, все еще спавший, мирный.

– Не мог же я просто стоять. Выстрели он еще раз, и один из нас был бы мертвым. Взглянем на это следующим образом. Мы всех избавили от судебного процесса. Черт, ведь через шесть месяцев его все равно казнили бы.

– Да, – проворчал другой, старательно перевязывая ногу свого друга. – Только теперь нам нечего показать миру. А мы должны были показать, какой свиньей был этот тип. Нам нужна широкая гласность.

– По крайней мере, – хрипло заговорил мужчина за рулем, – полиция, вероятнее всего, заподозрит, что левые совершили теракт. Гартман был консерватором. Так что мы вне подозрений.

– И какой с этого толк?

Вопрос остался без ответа. Машина приближалась к цели и, скрипнув тормозами, остановилась у бетонированной площадки Aeroparque Ciudad de Buenos Aires. Трое мужчин вышли из машины и устремились к ожидавшему их грузовому самолету DC-3. Пропустив собаку вперед, они поднялись по трапу. Когда дверь закрылась, самолет вырулил с бетонированной площадки и побежал по взлетной полосе.

Прежде чем войти в свой кабинет и осмотреть последнего пациента, доктор Джон Сухов задержался у окна своей маленькой лаборатории и взглянул на улицу. Близился вечер, стояла такая отличная погода, что было грешно торчать в здании, когда светит солнце и в Центральном парке играют дети. Слишком хорошо для октября: деревья все еще были зелеными, день теплым. Похоже, Нью-Йорк наслаждался затянувшимся летом.

В дверь робко постучали. Вошла седовласая женщина в белой форменной одежде и, улыбнувшись, сказала:

– Доктор Сухов, вы не забыли, что в кабинете вас ждет посетительница?

Он обернулся и улыбнулся ей.

– Нет. Спасибо, Наташа. Я не забыл. Но сегодня такой чудесный день. Подойди и посмотри на парк. Все так рады этому дню.

Он вышел в коридор и взглянул на часы. Почти четыре. Может быть, этот пациент не займет слишком много времени и тогда удастся прогуляться по парку. Когда еще подвернется такой счастливый случай? Прихрамывая, доктор Сухов поправил лацканы халата и направился к своему кабинету. Прежде чем войти, он остановился, чтобы бросить взгляд на медицинскую карту, которую Наташа опустила в ящик.

В ней значилась лишь скупая информация, строчки, где надлежало вписать причину обращения к врачу, остались незаполненными. Мэри Данн, семейное положение не указано, дата рождения – 22 февраля 1916 года, адрес – отель «Американа», род занятий – административный работник в больнице, место рождения – Польша.

Джон Сухов некоторое время смотрел на название страны, в его памяти мелькнули воспоминания. Он закрыл медицинскую карту и вошел в кабинет.

– Здравствуйте, мисс Данн, – сказал он, протягивая руку.

Хорошо одетая женщина, которой перевалило за шестьдесят, крепко пожала его руку.

– Здравствуйте, доктор.

– Присаживайтесь, пожалуйста. – Сухов сел напротив женщины на стул, стоявший за его письменным столом, и сложил руки на коленях. – Чем могу вам помочь?

– Доктор, я немного нервничаю. Извините меня. – Она говорила с едва заметным акцентом. – Можно мне положить эти вещи сюда?

В руке она держала маленькую сумочку и свернутую газету.

– Конечно.

Положив сумочку и газету на край стола, мисс Данн отняла руку и газета случайно раскрылась на первой полосе.

– Не знаю, доктор Сухов, сможете ли вы мне вообще помочь, – спокойно заговорила она, не сводя глаз с его лица. – У меня необычный случай, и я уже побывала у стольких врачей.

Джон Сухов кивнул. Он и раньше от других пациентов не раз слышал подобные вступления.

– Мне придется выяснить, чем я могу помочь. Продолжайте, пожалуйста.

Когда он сказал это, его взгляд задержался на газете. От увиденного он чуть приподнялся.

– Доктор Сухов, я пришла к вам по рекомендации, – продолжала она тем же тоном.

– Да… – Он не мог оторвать глаз от фотографии на первой полосе газеты.

– Откровенно говоря, я не знаю, с чего начать. Джон Сухов снова посмотрел на женщину и невольно нахмурился.

– Извините, можно мне взглянуть вот на это?

– Разумеется.

Он взял газету и, прищурив глаза, взглянул на фотографию. Затем прочитал подпись: «Адриан Гартман, хорошо известный в Буэнос-Айресе производитель ювелирных изделий, застрелен сегодня рано утром неизвестными».

– Извините, – сказал доктор Сухов. – Мне на мгновение показалось, что я…

Его взгляд снова вернулся к газете, к тексту под фотографией.

В довольно пространном тексте описывались сделки и связи Гартмана в Южной Америке, все, что относилось к его затянувшемуся на двадцать два года проживанию в Буэнос-Айресе. В конце сообщалось, что его смерть стала следствием недавней волны терроризма в Аргентине и что Гартман был хорошо известным архиконсерватором.

– Интересно… – пробормотал Джон Сухов, не отрывая взгляда от напечатанной в газете фотографии.

– Как вы сказали?

Он вспомнил о мисс Данн.

– Да, простите меня. В Нью-Йорке не так часто доводится видеть газету «Буэнос-Айрес Гералд». Вы оттуда приехали?

– Как сказать, – женщина думала, как продолжить разговор. – Это связано с моим случаем. Видите ли… Я ищу того, кто…

Джон Сухов откинулся на спинку стула и внимательно изучал лицо сидевшей перед ним женщины. Как странно. И в помещенном в газете портрете, и в ней сквозило нечто едва уловимое, но до боли знакомое. Знакомое, но все же… Он снова взглянул на портрет. Внимательно рассмотрев лицо Гартмана, Сухов невольно вздрогнул. «Не может быть! – подумал он. – Этого не может быть! Ведь прошло уже столько лет!»

Наконец он положил газету, наклонился через стол и сплел пальцы рук.

– Мисс Данн, – начал он бесстрастным голосом. – Я вас знаю?

 

Глава 1

Польша, декабрь 1941 года

Роттенфюрер СС Ганс Кеплер ожидал поезда на платформе железнодорожной станции Освенцима. Было шесть часов утра, молодому капралу, наблюдавшему, как падавшие на влажное дерево платформы снежинки тут же тают, казалось, что ожиданию не будет конца. Он уже три часа всматривался сквозь мягко падавший снег, не появятся ли на железной дороге огни локомотива, напрягал слух, надеясь услышать дальний гудок.

Завтра Рождество, но душой молодой солдат не чувствовал близость праздника; в ней царило такое же уныние, что и на этой полумертвой станции. О приближении Рождества свидетельствовал лишь букет из сосновых веток, прикрепленный к нацистским флагам. Другие мрачные пассажиры, молча слонявшиеся по станции, уже освоились с нерегулярным графиком движения поездов и с угрюмой отрешенностью вглядывались в бледное утро.

Нос и щеки Ганса Кеплера покраснели, он топал ногами, пытаясь согреться. Такой холодной зимы он не помнил, не спасала даже теплая шинель. Вполне возможно, думал Кеплер, снова наклонив голову в сторону рельсов, что дело не столько во влажном утреннем воздухе, пронимавшем его до костей, сколько в холодных ветрах, пронизывавших его душу. Польша знавала зимы похуже этой. Для роттенфюрера СС Ганса Кеплера этот день был самым скверным.

Вдали прозвучал гудок, и вскоре послышалось пыхтение локомотива, приближавшегося к станции. Когда сквозь кружевную пелену валившего снега сверкнули головные прожекторы локомотива, Кеплер строил предположения о причине опоздания поезда: поезд перевели на запасный путь, чтобы пропустить другие составы, идущие с севера. Ожидая на станции, он видел, как мимо пронеслись три таких спецсостава. Наглухо запечатанные товарные вагоны со стороны Кракова не остановились на этой станции, а прогрохотали мимо, только одинокие гудки отдавались эхом, в котором сквозило отчаяние. О том, что эти поезда здесь проезжали, свидетельствовали холмы рассыпчатого снега, которые смели со своего пути мощные колеса.

Из горстки молчаливых пассажиров, мерзших на платформе, только Кеплер знал, какой груз везут эти поезда.

Когда его поезд прибыл на станцию, роттенфюрер СС Кеплер подобрал свой вещевой мешок и быстро направился к открытой двери одного из пассажирских вагонов, предъявил документы кондуктору, который внимательно изучил их и жестом предложил ему подняться в вагон. Он с трудом нес по узкому проходу свой непослушный вещмешок, заглядывал в каждое купе, моля судьбу, чтобы оно оказалось пустым, хотя и не был уверен, что чужая компания будет хуже одиночества и собственных мыслей. Кеплер остановился у второго от конца купе и опустил вещмешок, чтобы взять его другой рукой. В купе находились четыре солдата вермахта. Они удобно расселись на стоявших друг против друга скамейках, переговаривались шепотом и распивали бутылку шнапса. Заметив Кеплера, нерешительно стоявшего у входа, один солдат выбросил руку и сказал:

– Хайль Гитлер.

Кеплер поймал взгляд этого солдата, взглянул на его гладкое лицо и, отдав честь, пробормотал:

– Гитлер.

– Поедемте с нами, герр роттенфюрер!

Кеплер отрицательно покачал головой.

– Нет, спасибо. Меня ждут друзья…

– Вы едете на фронт вместе с нами?

Подняв тяжелый вещевой мешок и отступив назад, он едва слышно промолвил:

– Нет, я в увольнении. В Кракове у меня пересадка на поезд, идущий в Зофию.

Он не мог оторвать глаз от лица молодого солдата. Тот говорил с такой гордостью: «На фронт». Его глаза горели от предвкушения ожидающей его там славы. Ганс Кеплер увидел в них свое отражение, таким он был полтора года назад. Какая преданность идее. Какая показная храбрость.

Он поплелся к следующему купе и страшно обрадовался, найдя его пустым. Бросив вещевой мешок на соседнюю скамью, он сел и прижался лбом к окну. Зашипели пневматические тормоза, и поезд рывком тронулся с места. Стоянка оказалась на удивление короткой. Но ведь в поезд село совсем мало пассажиров. В эти дни отпала потребность путешествовать, да и куда ехать?

Пока поезд набирал скорость, Кеплер не отрывал лица от холодного стекла и вглядывался в предрассветное утро. Он пытался сосредоточить свои мысли на Зофии. В этом городе он родился, провел детство – самые приятные годы своей жизни. Кеплер пытался воскресить в памяти Вислу летом, когда он плавал в ней вместе с другими мальчишками, и весной, когда паводок на реке становился волнующим для всех событием, и зимой, как сейчас, когда Висла, должно быть, покрылась таким слоем льда, что можно кататься на коньках. Затем он вспомнил свою бабушку, добрую польскую хозяйку, которая владела небольшой булочной. Какого бы цвета ни была на нем униформа, единственный внук в ее сердце занимал особое место.

Ганс тяжело вздохнул. «Как нелепо, – подумал он, – что почти два года назад я считал, будто эта униформа станет кульминационным моментом в моей жизни». Теперь он знал, что, заметив знак различия в виде мертвой головы, люди смотрят на него с опаской и смеются за его спиной. Перед ним выросла непреодолимая стена, исключавшая всякую возможность завести с кем-либо дружбу.

Прищурив глаза, он вспоминал, что происходило во время службы, и понимал: ничто не остановит их. Тяжкие мысли, словно привязанные животные, ходят по кругу, все время возвращаясь к событиям последних жестоких месяцев его службы. Причем не было видно никакого выхода, постоянно возникал неизбежный вопрос: как же можно было дойти до такого? Он все время возвращался к исходной точке, шаг за шагом снова перебирал события последних двух лет, пытаясь обнаружить тот момент, когда все пошло не так.

Ганс родился двадцать два года назад в городе Зофия, находившемся точно на полпути между Варшавой и границей с Чехословакией. Его отец был немец, мать полька. Первый год своей жизни он провел в сельском районе у реки Висла. Затем отец, инженер-металлург, переехал с семьей в немецкий город Эссен, где занимал высокое положение на заводах Круппа, и смог вырастить единственного сына в тепличных условиях. Ганс вступил в гитлерюгенд и выразил желание служить в вермахте. Он мечтал о железном кресте и других высоких почестях, жажду к которым в нем разожгли патриотические идеалы. Однако отец, желая для сына большего, настоял на том, чтобы молодой человек продолжил образование и поднялся выше.

Некоторое время спустя это «выше» обернулось призывом в ваффен-СС.

Не в элитную Schutzstaffeln с красивой черной униформой, при виде которой люди то вздрагивали, то приходили в восторг, а в недавно сформированные Verfugungstruppen, войсковое соединение СС. Известное в наше время под названием ваффен, это ответвление СС в последнее время пополнялось призывом, чтобы обеспечить растущую потребность в личном составе для нового фронта Гитлера – России. Ганс Кеплер не получил желанной черной униформы, но удостоился чести носить различительный знак в виде черепа и двух скрещенных под ним костей. Ему было далеко до высшего звания, но тем не менее он служил под командованием рейхсфюрера Гиммлера.

Как он гордился, когда получил приказ явиться на военную подготовку! Ганс был самоуверенным молодым человеком, им двигали идеалы и чрезмерное рвение служить фюреру. Он видел улыбавшиеся лица родителей, которые полтора года назад провожали его на железнодорожной станции, обнимали и одобряли его. В тот солнечный день Ганс заверил мать и отца, что вернется с Железным крестом, который будет хранить на почетном месте на каминной полке, чтобы этой наградой восхищались его друзья и будущие поколения.

Мягко покачиваясь под стук колес поезда, Ганс отсутствующим взглядом смотрел на снег, опускавшийся на окно, словно кружевная занавеска, и почувствовал, как душа полнится печалью и угрызениями совести. Он закрыл глаза. Нет… не Железный крест… Из Освенцима ему в «награду» достались золотые часы, снятые с мертвого еврея.

– О боже! – прошептал он и отстранился от окна. Он провел рукой по лбу и обнаружил, что страшно потеет. Воспоминания возвращались, они стали ему невыносимы. Если бы только можно было с кем-нибудь поговорить! Но с кем? Кто во всем рейхе спокойно и с пониманием выслушает ужасный секрет, который он хранил? И даже если бы такой человек нашелся, как мог бы он, роттенфюрер СС Ганс Кеплер, раскрыть то, что знал, не став предателем рейха?

– О боже… – простонал он.

Поезд мчался навстречу снежному утру, и Кеплер, сидя один в купе, потел и дрожал под складками серой униформы. «Две недели, – грустно подумал он. – На две недели избавиться от того места… Придется все обдумать, снова обрести себя».

Поезд издал неприятный визг и напомнил молодому роттенфюреру другой визг, который он услышал еще там. Там в Освенциме, Аушвице…

В Зофии снег падал так же густо, покрывая тихие улицы убаюкивающим белым одеялом. Однако спокойный пейзаж обманывал – не все в это священное утро зажигали свечи на рождественских елках или жарили гуся. Фермер по фамилии Милевский, занимавшийся выращиванием пшеницы, нетерпеливо подгонял лошадь по скользкой мостовой. В этот внешне мирный рассвет не было никакой необходимости торопиться, однако Милевского подгоняло то обстоятельство, что в глубине его повозки без сознания лежал человек, из ран которого сочилась кровь. Он остановился у боковой двери массивного здания из серого камня, больницы города Зофии, спрыгнул на снег и попытался успокоить лошадь. Животное, почувствовав в телеге свежую кровь, металось в упряжке.

Спустя мгновение из двери вышли два пожилых санитара в белых халатах и, не говоря ни слова, начали перекладывать жертву на носилки. С побелевшим лицом Милевский искал сигарету и молча наблюдал, как обнаженного мужчину, завернутого в перепачканный кровью брезент, вытащили из глубины его телеги и переложили на носилки. Санитары, скрипя ботинками на снегу, торопливо понесли свою ношу к ярко освещенной двери и скрылись внутри. Он продолжал курить сигарету и с философским спокойствием смотрел на то место, где лежал раненый человек. Фермер думал, что какую-то часть этих пятен крови так и не удастся смыть.

Он поднял голову и обнаружил, что рядом с ним стоит другой мужчина в белом лабораторном халате. Тот первым нарушил молчание.

– Мальчик, которого вы выслали вперед, чтобы предупредить нас, – поинтересовался он бесстрастным голосом профессионала, – был вашим сыном?

– Да, доктор.

– Хорошо, что вы его прислали. Мы уже подготовились к операции. Вы поступили разумно.

– Да, доктор.

Оба уставились на пропитанную кровью повозку. После недолгого молчания врач сказал:

– Ваш сын рассказал интересную историю, весьма необычную, об этом человеке.

Милевский впервые взглянул старческими глазами на высокого и стройного врача. Затем покачал своей угловатой головой и проговорил:

– Доктор, все это необычно, но, правда, это еще не все. Бесстрастное лицо врача чуть дернулось.

– Расскажите мне, что случилось.

Поезд прибыл в Краков через два часа. Ганс Кеплер обрадовался, узнав, что скоро подойдет поезд на Зофию. Все еще шел снег, и серый, металлический утренний свет не обещал ничего, кроме снега до конца дня. Молодой эсэсовец, в канун Рождества стоявший вместе с кучкой других пассажиров, не скрывал, что ему не терпится ехать дальше. В нескольких метрах от Кеплера стояла молодая девушка и украдкой за ним наблюдала. Что-то во внешности молодого эсэсовца привлекло ее внимание. Его глаза все время неспокойно бегали, от волнения он не находил места своим рукам. Девушка заметила еще более необычную вещь – его плечи чуть подались вперед, будто от сильной усталости, и это обстоятельство поразило ее, ведь спине этого человека положено быть прямой, как аршин. В этой части Польши ей доводилось часто видеть их, этих самоуверенных, расхаживавших с важным видом членов черного ордена. Они ходили парами или группами и всегда напоминали ей надменных догов, даже в одиночку эсэсовцы вели себя заносчиво. Но этот не был похож на них. Казалось, что все его тело съежилось.

Дальний гудок предупредил ожидавших, что поезд приближается. Девушка собрала свои многочисленные свертки, стараясь удержать их в руках, а Ганс быстро поднял свой вещевой мешок. Когда локомотив, грохоча, въехал на станцию и с шипением остановился, Кеплер с досадой заметил, что поезд битком набит в основном солдатами вермахта, отправлявшимися на русский фронт. Неожиданно несколько немецких солдат бросились с платформы в вагон к своим товарищам и оттолкнули польскую девушку, ее свертки разлетелись в разные стороны. Девушка вскрикнула, Кеплер обернулся. Увидев, что девушка опустилась на колени и собирает свертки, он поспешил ей на помощь.

– Скоты! – пробормотала она на польском языке, пытаясь собрать разлетевшиеся свертки.

– Они просто не заметили вас, – по-польски заговорил Кеплер, поднимая сверток с бетонированного перрона. Он обратил внимание на то, что по оберточной бумаге расползается пятно.

– Они меня видели! – возразила она. – Собаки! Они все одинаковые!

Ганс держал влажный сверток в вытянутой руке и сморщился от идущего из него запаха.

– Боюсь, что в этом свертке что-то разбилось. Она взглянула на сверток и снова вскрикнула.

– Не может быть! Целых пол-литра! Каких трудов мне стоило достать это! Оставьте его, тут уже ничем не поможешь.

Оба встали одновременно, она отряхивала колени и убирала закрывавшие лицо волосы, а Кеплер молча держал ее остальные свертки.

– Спасибо, – задыхаясь, поблагодарила она, отбрасывая с глаз пряди волос. – Я бы опоздала на поезд…

Она вдруг осеклась и уставилась на его униформу. Кеплер быстро отвернулся и пошел за своим вещевым мешком. Взяв его свободной рукой, он направился к поезду. Прежде чем подняться в поезд, он остановился и оглянулся. Девушка все еще стояла на том же месте.

– Побыстрее! – крикнул он. – Идите сюда! Раздался гудок, и поезд рванул с места. Девушка вдруг бросилась к Кеплеру и, хотя у нее обе руки были заняты, не без труда сумела подняться в вагон.

Чтобы отдышаться и найти точку опоры, Ганс прислонился к стене и, не спуская глаз с растерянной девушки, подумал: «Я тебя раньше видел». Девушка тоже прислонилась к стене. Ей удалось отвести от него глаза и заставить себя смотреть на мелькавшие за окном виды.

Кеплер продолжал смотреть на нее. Он видел, как холодный ветер треплет ниспадавшие на ее плечи черные густые волосы «под пажа» с пробором посередине. Он рассматривал ее большие карие глаза, тонкие изогнутые дугой брови, маленький округлый нос и полные губы. Да, он видел ее раньше не одну сотню раз. Она происходила из польских крестьян, была той же крови, что и те, кто остались в Освенциме. Единственная разница заключалась в том, что томившиеся там девушки были бледной тенью этой, их глаза ввалились, губы стали тонкими и безжизненными. Наверно, когда-то и они походили на эту девушку. Те, кто остался там… Он резко отвернулся.

Когда она пробормотала: «Спасибо, что помогли мне», – Кеплер взглянул на нее и попытался выдавить из себя улыбку.

– Давайте найдем место, где можно посидеть.

С трудом удерживая равновесие в движущемся поезде, он шел первым через вагон второго класса. Большинство купе были заняты немецкими солдатами, певшими, читавшими журналы и заполнявшие воздух сигаретным дымом. Кеплер остановился в конце вагона и заглянул в последнее купе. В нем сидела пожилая пара поляков – высохший старик и его тучная жена. Увидев в дверях солдата, оба нервно заулыбались и быстро убрали свои веши со скамьи.

Кеплер вошел, опустился на сиденье около окна и положил свертки рядом с собой. Он жестом пригласил девушку войти. Та села напротив него и все еще прижимала свертки к груди.

– Положите их туда, – посоветовал Кеплер, кивнув в сторону верхней полки.

Девушка покачала головой. Он пожал плечами и поудобнее уселся на жесткой скамейке.

Супружеская пара с подозрением уставилась на него.

– Что разбилось в том свертке? – вдруг обратился он к девушке. – Я никогда раньше не слышал такого запаха.

Девушка ответила неуверенно:

– Там был эфир.

– Эфир!

– Он предназначался для больницы в Зофии.

– А что в остальных свертках?

– Все они для больницы. В основном сульфамидные препараты, несколько пол-литровых сосудов с эфиром, перевязочные материалы. Все это нелегко достать.

Он кивнул, наблюдая за ее лицом. В нем читалось опасение, некоторый испуг и любопытство. Но крестьянские черты этого лица выражали также нечто другое, нечто тайное, будто она старалась скрыть это. Непокорность? Ненависть?

– Вы очень хорошо говорите по-польски, – отважилась сказать девушка.

– Я родился в Зофии и вырос там. Меня зовут Кеплер. Ганс Кеплер.

– Рада познакомиться. Меня зовут Анна Крашиньская. Значит, вы едете в Зофию?

Он кивнул.

– А я подумала, что вы, должно быть, едете на фронт со всеми остальными в этом поезде.

Кеплер мрачно улыбнулся.

– Войска ваффен выполняют и другие обязанности, помимо сражения с Красной армией. Мне дали двухнедельное увольнение. Вы в Зофии живете?

– Вместе с родителями. Мой отец школьный учитель, а я работаю медсестрой в больнице.

Пока Анна говорила, он мельком взглянул на пожилую супружескую пару. Когда начался обычный разговор, у обоих исчезла настороженность, и теперь они сидели, закрыв глаза.

Так происходило везде. Подобное выражение, появившееся в глазах Анны, когда та поняла, кто он, или точнее, кем он является, пока он держал в вытянутой руке бутылку с капающим эфиром, Кеплер видел во множестве других глаз. Страх, настороженность, недоверие. И ему хотелось крикнуть: «Эта униформа лишь прикрывает мое тело! Снимите ее, и вы обнаружите меня, Ганса Кеплера!»

Как и на станции, Анна не могла оторвать глаз от этого солдата, который теперь разглядывал зимнюю сельскую местность. Он казался слишком молодым для такой униформы, невинный взгляд его лица никак не вязался с эмблемой, украшавшей его фуражку. У Кеплера были непослушные светлые волосы, которые лежали как-то по-мальчишески неряшливо, она заметила, что глаза у него цвета васильков в летний день. И даже тогда она заметила скрытую в его глазах тревогу и рассеянный взгляд.

Поезд несся по заснеженной долине Вислы, трясясь и качаясь. Снова им приходилось ждать, пропуская поезда с севера, тогда направлявшийся в Люблин поезд каждый раз переводили на запасный путь. Будто подгоняемые отчаянием, эти запечатанные товарные вагоны каждый раз с грохотом проносились мимо. Им, этим таинственным поездам, надо было уложиться в срок. Они должны были успеть к страшному месту назначения. При виде этих поездов Ганс Кеплер закрывал глаза. Почему этот поезд не мог ехать побыстрее? Так им придется добираться до Зофии целую вечность. Вечность…

Высокий врач стоял по другую сторону стеклянного окна, которое отделяло операционную от комнаты для мытья рук. Поверх обычной одежды он надел белый халат, его лицо скрывала маска, но он не входил в хирургическую группу. Доктор наблюдал за тем, как хирургическая группа готовится к операции. Пациент, кровь которого пролилась в повозке Милевского, ни разу не пришел в сознание. Он лежал под стерильными белыми простынями, в нем еще чуть теплилась жизнь.

«Милая святая Дева Мария, – думал врач, – не дай ему умереть. Позволь ему жить столько, чтобы он смог рассказать о том, что случилось». Доктор боролся с невыносимым желанием достать сигарету и от волнения покусывал нижнюю губу. То, что рассказал крестьянин, потрясающая история, которую, теряя сознание, торопливо и бессвязно пролопотал этот истекавший кровью мужчина, казалась ему совершенно невероятной. Не моргая, врач следил за движениями сверкавшего в ярком свете операционной скальпеля. Он снова повторил про себя: «Милая святая Дева Мария, не дай ему умереть. Эта история не может быть правдой. Такого просто не может быть».

– Перекусить не желаете?

Кеплер резко поднял голову. Он прищурил глаза и посмотрел на польскую девушку, которая, разложив еду, готовилась обедать. Она предложила ему кусок твердого сыра.

– Нет, спасибо.

Кеплер снова уставился в окно. Светало, день вступал в свои права. Который час? Он успел вздремнуть? Вдруг его охватила тревога, и он посмотрел на сидевшую напротив девушку. Ее лицо ничего не выражало, а взор, устремленный вдаль, был безмятежным. Если бы он вскрикнул, если бы сказал что-нибудь во сне – пусть даже одно слово о том ужасном бремени, которое нес, – на ее лице был бы заметен испуг.

– У меня есть своя… – начал он, доставая вещевой мешок, который лежал у него в ногах. Порывшись в нем, он извлек большой кусок кровяной колбасы и шоколад.

Три пары широко раскрытых глаз тут же устремились на него. Кеплер отрезал несколько толстых кусков колбасы и предложил их не поверившей своим глазам пожилой супружеской паре. Мужчина, робея, жадно взял их и пробормотал: «Благодарю». Затем, виновато пожав плечами, он разрезал эти куски на более тонкие.

Когда Анне предложили кусок, она взяла его, не сказав ни слова, но улыбнулась и тут же начала есть. Затем он разломил шоколад и предложил несколько кусочков пожилой паре, супруги взяли их со словами благодарности.

– Сударь, мы так давно не пробовали шоколада. Мы отвезем его внукам на Рождество.

Завернув свой кусок шоколада, Анна сказала:

– Я уже два года не ела шоколада. За десять грошей приходится много работать.

– Тогда возьмите. – Кеплер положил ей на колени оставшийся шоколад и начал нарезать себе колбасу.

Анна изумленно смотрела не него.

– Я не возьму его! Почему вы отдали мне весь шоколад? Избегая смотреть ей в глаза, Кеплер отправил себе в рот кусок крошившейся черной колбасы.

– Я же говорил, что у меня его достаточно. Через две недели, когда вернусь на службу, я получу еще.

Девушка спрятала шоколад в кармане пальто и как бы невзначай поинтересовалась:

– Герр Кеплер, вы служите в этих местах?

«Да, – с горечью подумал он, – я служу в охране концентрационного лагеря». Но вслух он произнес:

– В тридцати километрах от Кракова. Сижу за письменным столом и перекладываю бумажки.

Она снова улыбнулась, и эта улыбка была первым проявлением доброты, которой Кеплер удостоился за полтора года.

Вдруг кровяная колбаса застряла у него где-то на полпути к желудку. Эта неприятная масса никак не хотела продвигаться дальше, когда Кеплер вспомнил, какой ценой оплачена еда, которую он сейчас поглощал. Ганс повернулся к окну и увидел, как в стекле изредка мелькает его лицо, но и этого было достаточно, чтобы заметить покрывшие его капли пота.

Он резко встал, напугав всех, и положил оставшуюся колбасу Анне на колени.

– Отвезите это своему отцу, школьному учителю. У меня ее еще много, к тому же что-то не хочется есть.

Кеплер произнес это вымученным, напряженным голосом. Затем он перешагнул через их ноги, вышел в коридор и добежал до туалета, оказавшегося, к счастью, незанятым. Встав над унитазом, он терпеливо ждал, пока качавшийся поезд не поможет ему избавиться от куска колбасы. Наконец кусок беззвучно выскочил из его рта и рассыпался на рельсах.

Он выпрямился и подошел к открытому окну в конце вагона, через которое влетали струи холодного пронизывающего воздуха и горсти снежинок, и, стоя перед ним, подумал: «С какой стати в Зофии я почувствую себя иначе? Там мне будет так же плохо. Кошмары и там не оставят меня в покое. А через две недели придется возвращаться».

Кеплер вернулся в купе и тяжело опустился на свое место, избегая любопытных взглядов попутчиков. Он смотрел на снег за окном и чувствовал, что Зофия становится все ближе, вместе с тем растет неизбежная потребность рассказать кому-то обо всем, что он знал. Сейчас у него не было сомнений в том, что придется избавиться от тяжкого груза ведомой ему тайны, если он не хочет сойти с ума. В глубине души Ганс Кеплер понимал, что он предатель, и это обстоятельство вкупе с ужасной тайной, которую он хранил, делало из него мученика.

– Сигарету, герр Кеплер? – предложила Анна Крашиньская.

Он взглянул на ее сигареты. Сорт «Damske», который сперва производился для женщин и заполнялся табаком лишь наполовину. Другую половину занимал хлопчатобумажный фильтр, но сейчас только эти сигареты были ей по карману. Кеплер вспомнил сигареты из отличного табака, лежавшие у него в вещмешке, дефицитный сорт «Plaske», упакованный в хрустящую картонную коробку и доступный только избранным. Но он не отказался, тронутый тем, что она поделилась оставшимися у нее двумя сигаретами.

Оба курили и молчали, пока поезд преодолевал последние километры пути. Наконец поезд остановился на станции Зофия.

Собрав все свои свертки и сумев удержать их в руках, Анна поблагодарила Ганса Кеплера за его помощь и еду и поспешно вышла из поезда. Неторопливо застегивая пуговицы шинели, Кеплер увидел через окно, как хорошенькая девушка бросилась в объятия мужчины, стоявшего на покрытой снегом платформе.

Кеплер наконец вышел из поезда и направился к станции, он обрадовался тому, что его никто не встречает. Был канун Рождества. Прежде чем явиться к бабушке, ему надо было выполнить одну обязанность. Мысль об этом пришла ему в голову, когда поезд приближался к дому.

Костел Святого Амброжа стоял в центре города, в дальнем конце большой мощеной площади, напротив нацистского штаба. Это был большой храм в готическом стиле со шпилями, черневшими среди падающего снега. Его украшали статуи средневековых святых и защищали выстроившиеся кольцами горгульи.

Ганс Кеплер поднял глаза на изысканно украшенные дубовые двери. Прошло уже много лет с тех пор, как он заходил в храм, хотя до этого, в детстве, он был ревностным католиком. За годы в гитлерюгенде пришлось отказаться от этой присущей ему польской черты, а совсем недавно он принял модную религию, именуемую СС. Однако теперь, снова стоя на ступенях костела, где его крестили и впервые причащали, Кеплер ощутил умиротворение, какого не испытывал уже много месяцев.

Сняв фуражку, он поднялся по ступеням, потянул на себя дверь и вошел. Его тут же окутали тепло и запах благовоний, побудив опустить вещевой мешок и на мгновение застыть на месте.

Кеплер взглянул на неф и слева вдали увидел маленькие деревянные занавешенные кабинки, за которыми священники принимали исповеди. Несколько прихожан стояли в очереди, другие у алтаря шептали слова покаяния.

Кеплер опустил пальцы в стоявшую справа чашу со святой водой, коснулся ими лба, сердца и плеч, затем, прежде чем пересечь сводчатую нишу и подойти к исповедальне, опустился на одно колено, повернувшись к алтарю. Глядя на распятие, висевшее над дарохранительницей, он почувствовал, что его руки стали влажными, а на лице выступил обильный пот, который тут же пропитал воротник шинели. Он встал и почувствовал дрожь в коленях, когда заметил, что одна исповедальня освободилась. Кеплер раздвинул бархатные занавески и вошел. Он опустился на колени, перекрестился и пальцем коснулся распятия, которое висело над маленьким закрытым ставнями окошком, по другую сторону которого находился невидимый священник. Еще мальчиком он впервые исповедовался именно в этой кабинке. Его сердце стучало так громко, что он почти не расслышал, как ставня со скрипом скользнула в сторону и священник наклонился к нему. Через мелкую решетку разделявшей их сетки Ганс мог едва различить очертания головы священника. Тот что-то шептал. Прошла целая вечность, пот лился на его стиснутые кулаки. Кеплер услышал шепот священника:

– Да?

Ганс издал сдавленный звук.

– Сын мой, случилось что-то дурное? – тихо спросил священник.

– Отец, я…

Кеплер вытер руки о шинель. Он так безудержно трясся, что боялся, как бы не опрокинуть всю исповедальню.

– Отец, отпустите мне грехи, не спрашивая меня о причине!

– Ты болен? – раздался ласковый голос священника. – Может, нам лучше поговорить у меня?

– Отец! – выпалил он. – Отец… с моей последней исповеди прошло много лет. Благословите меня…

Священник снова стал шептать, и Кеплер, наконец собравшись с духом, заговорил, и слова полились гораздо легче.

– Отец, я должен вам кое в чем исповедаться…

 

Глава 2

Доктор Ян Шукальский медленно спускался по лестнице со второго этажа больницы и, преодолевая каждую ступеньку, прислушивался к своим тяжелым шагам. Хромота из-за поврежденной в детстве ноги, после чего та осталась немного искривленной, была более заметна именно в такие моменты, когда он сильно уставал. Тогда он казался старше своих тридцати лет. Доктор задержался внизу лестницы и посмотрел на длинный тусклый коридор, который вел к его кабинету. Накануне Рождества 1941 года в этом коридоре царила зловещая тишина, несмотря на то, что все пятьдесят с лишним коек были заняты. Сейчас доктору хотелось быть дома вместе с женой и сыном. Но он не мог покинуть больницу. Пока не мог. Видимо, ему придется задержаться довольно долго. Цыган еще не пришел в сознание.

Доктор взглянул на часы. Половина седьмого. Он прошел большую часть коридора, открыл дверь своего кабинета и включил свет.

Одна лампочка, висевшая над головой, освещала скудную меблировку, состоявшую из простого деревянного стола, вращающегося стула с решетчатой спинкой, еще двух стульев с такими же спинками и деревянного картотечного шкафа в углу. В одной стене был встроенный мраморный камин, но его забили досками и на каменной плите очага установили современную батарею парового отопления.

Он устало сел за простой деревянный стол и протер глаза. Больше всего его беспокоил цыган… Он посмотрел на потолок, через который проступило влажное пятно. Это лишено всякого смысла. Невероятная история, которую крестьянин Милевский составил из обрывков произнесенных раненым в бреду, никак не могла быть правдой. И тем не менее, как объяснить его состояние и то обстоятельство, при котором Милевский нашел цыгана? И почему он оказался совсем один? Это сбивало с толку. Шукальский никогда не встречал цыган, которые ходили бы в одиночку. Они всегда, несмотря ни на что, ходили вместе, хотя бы по двое, но никогда в одиночку. А вот этот как раз оказался совсем один на снегу у края фермы Милевского с простреленной головой. С губ охваченного лихорадкой цыгана срывались самые невероятные слова. Он говорил о каком-то массовом расстреле…

Шукальский покачал головой, будто отгоняя подобные мысли, и повернулся к радио, стоявшему на дальнем конце его стола. Он уже хотел было включить его, чтобы избавиться от гнетущей тишины, внести в это помещение какое-то оживление, как вспомнил, что его любимые программы, польские танго, которые сочиняли и играли под управлением великих современных музыкантов Голда и Питерсбурга, больше не передавались. Видно, Голд и Питерсбург были евреями.

Отдернув руку от радио, он услышал, что в дверь постучали.

– Да? – крикнул он.

Дверь чуть приоткрылась, и в нее заглянула его ассистентка, доктор Душиньская.

– Я вам помешала?

– Нет, нисколько. Входите.

– Ян, я только что со второго этажа. Минуту назад цыган пришел в себя.

Шукальский вскочил на ноги.

– Что? Почему меня не предупредили?

– Не хватило времени, – ответила Душиньская. – Я случайно взглянула на лежавшего рядом с ним больного и заметила, как цыган открыл глаза и начал говорить. Спустя несколько секунд он снова впал в кому.

– И?

Ассистентка взглянула на него через тускло освещенную комнату и, заметив, что ложбина меж его бровей стала глубже, серьезно заявила:

– Все, что говорил крестьянин, правда.

Доктор снова сел и пригласил Душиньскую последовать его примеру.

– Как у него с основными показателями состояния организма?

– К сожалению, не очень хорошо. Кровотечение из раны в голове остановлено, но я уверена, что у него воспаление легких.

– В хирургической вы для него сделали все, что могли, – сказал Ян. – Больше вряд ли можно было что-либо предпринять. Все же сколько он пролежал на снегу обнаженным?

– С того момента, как произошел массовый расстрел, до того часа, когда Милевский его обнаружил, цыган пролежал в снегу почти двенадцать часов. Ян, неужели все это возможно?

Не получив ответа, доктор Душиньская откинулась на спинку деревянного стула и некоторое время разглядывала лицо главного врача больницы.

– Давайте еще раз взглянем на этот невероятный случай, рассказ цыгана, – вдруг заговорил Шукальский. – Он вместе со своим табором – всего около ста человек, среди которых были мужчины, женщины и дети, – расположился лагерем в лесу, когда нагрянули немецкие солдаты. Цыган говорил, что сопротивления не оказывалось. Немцы просто подошли к ним, направили на них дула автоматов, заставили собраться вместе и отвели на опушку леса. Здесь всех цыган заставили вырыть в снегу длинную и глубокую яму, вроде траншеи, после чего немцы выстроили их вдоль края ямы, приказали раздеться догола и сложить одежду на снегу аккуратными кучками. Затем немцы убили всех, одного за другим, выстрелом в затылок – мужчин, женщин, детей, – следя за тем, чтобы они падали в яму лицом вниз. Нашего цыгана пристрелили одним из последних. Если верить его словам, то он был еще жив, когда немцы начали засыпать эту братскую могилу землей и снегом, но, дойдя до того места, где лежал наш цыган, немцы сработали небрежно и засыпали его лишь наполовину. Он говорит, что лежал неподвижно под телом женщины, чтобы не выдать себя, и долго ждал, пока немцы не уйдут, после чего выбрался из-под тел и по снегу отполз подальше от этого места. В конце концов ему как-то удалось добраться до фермы Милевского. Вы так представляете себе его рассказ?

Душиньская прошептала:

– Да, – затем более твердым голосом спросила: – Но зачем? К чему немецким солдатам так поступать? Солдаты воюют с солдатами, так бывает на войне. Но это бессмысленное убийство ни в чем неповинных людей!

Лицо Яна Шукальского стало гневным.

– Моя дорогая Душиньская, я сам усомнился в этом, но нет никаких причин не верить этому человеку.

Наступило тяжкое молчание, столь осязаемое, будто оно было каменной стеной. Его прервал Шукальский:

– Похоже, начинается нечто такое, с чем мы не сможем бороться.

Тени в мрачном кабинете казались зловещими, будто слова, сказанные здесь, каким-то образом изменили само это помещение. Ни Шукальский, ни его ассистентка не могли предположить, насколько он был прав.

– Мне пора домой, – устало сказал доктор, глядя на свои руки.

Ассистентка встала и молча вышла из кабинета. Ян Шукальский еще некоторое время продолжал сидеть, думая о превратностях жизни, о том, как волею случая он лишился ассистента, с которым проработал несколько лет, о том, как нацисты год назад увели того и заменили доктором Душиньской, о том, как он, Ян Шукальский, не без колебаний согласился принять новую ассистентку – старые предубеждения умирают не сразу.

Шукальский вернулся к койке цыгана и взглянул на него. Он часто видел такие лица на столах для вскрытия. На лице цыгана любопытным образом белый, черный и желтый цвета сочетались с фиолетовым цветом губ, щеки провались так глубоко, что не было сомнений – на койке лежит почти мертвец. Однако быстрый пульс свидетельствовал о том, что цыган все еще цепко хватается за жизнь. Пульс немного нитевидный, восемьдесят ударов в минуту. Он смотрел на потерявшего сознание человека, сожалея об ограниченных возможностях, которыми располагают простые смертные врачи. Осторожно положив руку цыгана под одеяло, Шукальский вышел из палаты. В коридоре он увидел свою ассистентку, которая быстро шла ему навстречу. Она была не одна – следом за ней шел незнакомый человек. Когда оба поравнялись с ним, он выдавил улыбку, но не испытывал желания знакомиться с новым человеком, хотелось побыть одному. Однако ради Душиньской он состроил веселую мину.

– Ян! – задыхаясь, произнесла она, – какая неожиданность! Мы встретились на ступеньках больницы!

Не переставая улыбаться, Шукальский повернулся к незнакомцу.

– Здравствуйте, – сказал он, и оба пожали друг другу руки.

– Максимилиан Гартунг, – доктор Душиньская с волнением представила его. – Мы вместе учились. Это Ян Шукальский – главный врач этой больницы. Ян, подумать только, мы не виделись… похоже, целых два года!

Шукальский почувствовал, как напряглось его лицо. Он заметил, что оба держатся за руки. Это обеспокоило его. Ян внимательно рассматривал лицо друга Душиньской. У Гартунга было аристократическое лицо, черты которого казались немного резковатыми, чтобы их можно было назвать тонкими, однако он был высок, привлекателен, с располагающей дружеской улыбкой. Когда он смотрел на свою подругу студенческих времен, которая была на голову ниже его, в его глазах играло нечто похожее на озорной огонь.

– Я поселился в «Белом Орле», – сообщил Гартунг низким голосом. – Уходя, я заплатил владельцу гостиницы один злотый, чтобы он сегодня вечером оставил за нами столик. Доктор, не хотите присоединиться к нам?

Шукальский вежливо отказался и поинтересовался:

– Как долго вы пробудете в Зофии, пан Гартунг?

Он пытался проявить дружелюбие, заинтересованность, но в то же время старался найти удобный повод, чтобы уйти. Чем бы ни занималась его ассистентка после работы и каких бы друзей себе ни выбирала, мужского или женского пола, Шукальского это не интересовало.

– Я нашел время отлучиться от дел своей фирмы, – сказал Гартунг, хитро улыбаясь. – В последнюю минуту мне пришлось сопровождать груз с шариковыми подшипниками на завод в Люблине, а уже послезавтра пора возвращаться в Данциг.

– Ян, – сказала Душиньская, взглянув на дверь, которая вела в главную палату, – как он?

– Стабильно. Вы оба идите. Вам ведь о многом надо поговорить.

Они пожелали друг другу счастливого Рождества и спокойной ночи. Доктор стоял и смотрел вслед быстро уходившей парочке. Он увидел, что, не дойдя до выхода, Гартунг и Душиньская обнялись, крепко поцеловались в губы, затем вышли на заснеженную улицу.

Некоторое время Шукальский продолжал наблюдать за ними, затем, беспокоясь о других, более важных делах, захромал в сторону своего кабинета.

Подняв воротник, чтобы защититься от ветра, Ганс Кеплер раздумывал, куда идти. Он стоял на нижней ступеньке костела и невидящими глазами уставился перед собой. В глубине души, где когда-то зажегся огонь, надежда и храбрость гордого солдата, сейчас царила абсолютная пустота. Он предал рейх.

Не в силах пойти прямо к маленькой булочной своей бабушки, где его ждали угощения, любимые еще с детских лет, роттенфюрер СС Ганс Кеплер решил прогуляться.

На другой стороне городской площади, прямо напротив костела, стояло зловещее здание нацистского штаба, увешанное флагами со свастикой и охраняемое у входа двумя вооруженными до зубов солдатами. Зофия теперь принадлежала нацистам, и те правили здесь с неослабевающим рвением военщины. Хотя комендантский час еще не наступил, ходившие парами патрули не оставляли прохожих в покое. Каждого, кто после темноты оказался на тротуаре, непременно останавливали и допрашивали. Однако Кеплер знал, что с ним такого не позволят. Произойдет лишь обмен нацистскими приветствиями с товарищами, так что он, роттенфюрер СС Кеплер, в отличие от остальных десяти тысяч жителей Зофии, имел исключительную привилегию ходить по улицам, и его мысли никто не потревожит.

Молодой солдат размышлял о том, будет ли в аду так же холодно.

Шукальский смаковал некрепкий кофе, зная, что его запасы кончаются и неизвестно, когда в Зофию привезут новую партию.

Сначала он думал о Душиньской, враче из Варшавы, которая прибыла к нему год назад, только что получив медицинское образование. Его беспокоило то обстоятельство, что предрассудки мешали ему трезво судить, но от этого никак нельзя было отделаться. Он всю жизнь считал, что из таких людей, как Душиньская, никогда не получится хороших врачей, но вышло наоборот. Она оказалась удивительно умной, компетентной и знающей свое дело врачом. Однако ему все еще было трудно считать Душиньскую себе равной.

Быть может, это объясняется ее красотой?

Ян Шукальский вспомнил день, когда новый врач прибыла в больницу и как он расстроился, увидев, что это женщина. Тогда он лишь подумал: «Как сможет молодая женщина такой красоты и обаяния справиться с нелегкой мужской работой?» Его коллеги в больнице, от медицинских сестер до остальных двух врачей, встретили молодую красивую женщину не очень приветливо. Марии Душиньской в свои двадцать шесть лет придется доказывать, чего она стоит. «И она доказала, – признал Шукальский, сидя в тусклом кабинете. – Но было бы гораздо лучше, если бы она оказалась мужчиной».

Его мысли путались, не хватало времени подумать обо всем. Вот цыган, его ужасный рассказ и глубоко засевшее в душе предчувствие, что действительно может произойти то, чего он опасался и страшился эти два года.

Его собственное чувство патриотизма и разочарование, они оба уж точно неразделимы. Особенно для человека, который четыре года назад изъявил желание служить в польской армии, но получил отказ из-за физического недостатка. В 1939 году, когда нацисты вторглись в Польшу, Шукальскому оставалось лишь сидеть сложа руки и смотреть на эту бойню.

Он встал со стула и начал ходить по кабинету. Его охватывал гнев. Словно им мало бойни, они сделали господами над нами садистских ублюдков, которые придумывают собственные законы, чтобы можно было заставить нас жить в постоянном страхе, следить за нами, травить нас, сделать из нас рабов в собственном городе! Напыщенные ублюдки вроде Дитера Шмидта терроризируют меня и указывают, как управлять собственной больницей! И как, по его мнению, я должен управлять ею, если он отнимает у меня лучшего врача лишь потому, что тот еврей, и вместо него присылает женщину? А что с обеспечением? Приходится отправлять медсестер в разные города, чтобы купить крайне необходимые медикаменты, которые даже в самой бедной больнице должны всегда находиться под рукой!

Ян Шукальский, тридцати лет, разочарованный, хромающий на одну ногу, решил избавиться от плена своего кабинета и уступил порыву выйти на улицу и прогуляться.

Мария Душиньская и Максимилиан Гартунг тихо смеялись, идя рука об руку по улице. Они шагали в сторону Вислы, где на берегу реки стояла единственная гостиница города, и почти не разговаривали, чтобы насладиться этим мимолетным, драгоценным моментом.

Их дважды останавливали и допрашивали солдаты Дитера Шмидта, коменданта гестапо; дважды им пришлось предъявлять солдатам документы и объяснять, почему они находятся на улице после наступления темноты; дважды им строго напомнили, что в десять часов наступает комендантский час. Однако это нисколько не испортило им настроение.

– Один месяц, – прошептала она ему, пока оба шли навстречу дувшему с реки ветру. – Ты сказал, что вернешься через месяц. Но это было два года назад. Макс, что случилось?

Гартунг, прищурившись, смотрел вперед, словно пытаясь что-то разглядеть, его губы побелели и стали тонкими. В это мгновение, потребовавшееся ему, чтобы найти слова оправдания, Мария изучала его лицо. За прошедшие два года он не изменился. Он все еще сохранил какую-то грубую красоту. Те же строгие линии подбородка и носа. Те же проницательные глаза, которые напоминали хищную птицу. Как нелепо, что этот импозантный мужчина с холодными глазами воплощает качества, являвшиеся полной противоположностью его внешности. Двадцативосьмилетний Максимилиан Гартунг был человеком, который смеясь идет по жизни. Как раз за это она его так любила, пока оба учились в Варшавском университете. Он умел без особых забот справляться с превратностями жизни.

– Мария, помнишь, что у моего отца в Данциге был литейный завод? – заговорил он под шум ветра. – Среди прочего мы производили подшипники для тяжелых машин. И нередко для немецких танков. Мария, в то лето я оставил учебу, чтобы проведать родителей в Данциге и серьезно намеревался через месяц вернуться к тебе.

Он взглянул на нее и улыбнулся.

– Я ничего не забыл. Тогда мы говорили о том, чтобы пожениться.

– Да…

– Kochana Мария, тогда я успел вернуться домой прямо на похороны. Отец умер от сердечного приступа и оставил мне литейный завод. Я не мог долго предаваться горю, надо было как можно быстрее освоиться с делом. В то же самое время немцы вторглись в Польшу. Работы на литейном заводе прибавилось. Чтобы увеличить выпуск продукции, пришлось трудиться днем и ночью. Мария, об учебе и говорить было нечего. И благодаря этому ты не видишь меня в униформе. – Он снова широко улыбнулся, на этот раз не пытаясь скрыть цинизм. – Видно, подшипники нацистам больше нужны, чем еще один солдат.

Мария взглянула на его теплое пальто, кожаные перчатки и вязаный шарф на шее. Раньше она на это не обратила внимания. Встретившись с ним на ступенях больницы, она разволновалась и совсем забыла, что идет война.

– Я рада, что ты не стал солдатом. Я бы не могла смотреть на тебя в немецкой униформе после тех счастливых лет, которые мы провели в Варшаве.

Макс взглянул на нее, его волчьи глаза вдруг стали серьезными.

– Тебе не нравится вся эта история с моим литейным заводом? Подшипники, которые я произвожу, оказались в ганках, которые ворвались в Польшу. Пойми, у меня нет выбора! Либо я подчиняюсь нацистам, либо они упрячут меня вместе с семьей в одном из своих тайных лагерей, а литейный завод передадут в руки другим немцам. Я поступил так, чтобы выжить, ты должна понять это! Любого, кто не согласен работать на рейх, уберут с дороги. Какую службу бы я сослужил своей семье, если бы оказал сопротивление? Мария, кого-то все равно заставили бы производить эти подшипники; так почему им не могу быть я? Я хочу только уцелеть и жить спокойно. И если ради этого приходится помогать нацистам строить танки…

Она прижала свою руку в перчатке к его губам.

– Прошу тебя, Макс, не говори больше о войне. Макс и Мария с серьезными лицами вошли в «Белый Орел», их встретили атмосфера веселья, музыка оркестра и яркие огни. Нацистские флаги, висевшие над входом и выходами, нисколько не омрачили праздничного настроения. Сам владелец гостиницы в своем лучшем костюме, улыбаясь, словно ясное солнышко, провел молодую пару к одному из свободных столиков ресторана. Оба сняли пальто и пристроили их на ближайшей вешалке. Макс широко улыбался и, прежде чем сесть, на мгновение загляделся на Марию.

Неужели на ней та самая темно-синяя юбка, которую она носила еще на первом курсе? А эта блузка – он вспомнил то время, когда этот предмет одежды был еще новым и несколько лет назад явил собой дерзкий вызов моды плечами Скьяпарелли. Теперь такие блузки носила каждая женщина. Свойственная мужчине манера одеваться, которая сейчас, к сожалению, приобрела большую популярность, нисколько не повредила женственному облику Марии. В самом деле квадратные плечи и юбка до икр лишь подчеркивали ее длинные ноги, узкую талию, нежные округлости грудей под тонким материалом блузки. Она осталась точно такой, какой он запомнил ее, она не изменилась.

Импортное вино было невозможно достать ни за какую цену, так что им пришлось довольствоваться польским вином местного производства. Хотя вино было из слив и не очень высокого качества, оно хорошо шло с ужином, который жена владельца ресторана приготовила на своей кухне. Сначала подали густой картофельный суп с луком, затем тарелку с дымящейся капустой и кусочками свиного окорока.

– Мария, расскажи, чем ты занималась с тех пор, как мы виделись в последний раз.

Мария начала тихо рассказывать под звуки скрипки, которая играла «Ostatnia Niedziela».

– В университете я закончила последний курс на факультете медицины, затем поступила в Варшавский институт гигиены. Это хорошее учебное заведение, строить его нам помогали американцы. Я там проучилась шесть месяцев, посещала лекции и много работала в лабораториях, занимаясь главным образом исследованиями в области здравоохранения и профилактики эпидемий.

– Судя по голосу, ты не очень довольна. Потягивая вино, она пожала плечами.

– Поскольку сейчас у меня нет выбора, где работать, Зофия вроде не такое уж плохое место. Не многочисленное население, да и больница вполне приличная.

– А парень, с которым ты меня недавно познакомила, Шукальский? Похоже, он суров.

– Ян неплохой человек, спокойный. Относится к жизни очень серьезно. Профессионализм для него превыше всего. Пациенты любят его. Он очень хороший врач, и у него отличная репутация. – Пока Мария говорила, ее взгляд остановился на скрипаче, который своей игрой покорил шумную аудиторию, и на мгновение она вспомнила отель «Полония» в Варшаве, где они с Максом провели несколько приятных вечеров. – Ян… как это сказать, он терпеть не может врачей женского пола. Откровенно говоря, вряд ли найдется мужчина-врач, которому они по душе. Думаю, это может привести к одиночеству. Но работа не позволяет нам расслабляться, и я, наверное, в основном довольна своим положением.

Макс протянул руку и коснулся ее пальцев.

– И в чем ты ему ассистируешь?

– О, я помогаю ему управлять больницей. Ну и, конечно, проводить исследования.

– Что это за исследования?

Скрипач перестал играть, и оркестр грянул танго. Несколько пар встали из-за столиков и покачивались под звуки «Bajka».

– Что за исследования? Ну, он занимается главным образом инфекционными заболеваниями. Например, брюшной тиф, сыпной тиф, гепатит. У него хорошо оборудованная лаборатория.

– Уже состоялись великие открытия?

Мария взглянула на руку, которая ласкала ее руку, на гладкие ладони, длинные сильные пальцы, красивые светлые волосы. И ей вдруг стало тоскливо.

– Нет. Он совсем недавно думал, что удалось найти новую вакцину от тифа, но обнаружил, что пошел по неверному пути. Доктор Ян Шукальский решил избавить Зофию от таких болезней, как тиф.

Она умолкла и, глядя на человека, сидевшего напротив, забылась, как это случалось столько раз в прошлом, в его завораживающих глазах.

– Макс, скажи мне вот что.

– Что?

– Если бы твой отец не умер и не было бы войны, если… скажи, ты женился бы на мне?

Он сжал ее руку и игриво улыбнулся.

– А кто сказал, что этого не случится?

Мария откинулась на спинку стула и оглядела ресторан. Сейчас в нем царило оживление. Посетители закончили есть, пили водку, пели и танцевали.

– Сейчас действительно чувствуется рождественский дух. Макс, я рада, что ты приехал.

– А если бы я не приехал? Что тогда? Ты провела бы безрадостный вечер в больнице, трогая горячие лбы больных лихорадкой?

Она улыбнулась, отбивая ногой ритм музыки.

– Почему Шукальский слоняется по больнице вместо того, чтобы идти домой? Разве для него нет Рождества?

– У нас тяжелый больной, за которым приходится вести наблюдение.

– Тот цыган, которого он упоминал?

Она кивнула, наблюдая за танцующими. Теперь веселая полька подняла всех на ноги, пол трясся и гремел.

– Что с ним?

– Это не совсем приятная тема.

– Боже мой, может, у него заразная болезнь?

– Не волнуйся, Макс. – Она посмотрела на него и улыбнулась. – Ян занимается и другими пациентами. Но этот случай… как сказать, совсем другого рода. – Наклонившись вперед, она поведала Максу странный рассказ цыгана. – Надеюсь, что он выживет. Мы хотим узнать все подробности о том, что случилось в лесу.

– Боже мой, – прошептал Макс. – Что затеяли эти нацисты! Я ничего подобного еще не слышат!

В этот момент закончилась полька и оркестр без паузы заиграл веселый и знакомый ритм. Пары тут же рассредоточились и встали, хлопая в ладоши под стремительный тройной такт.

– Мазурка! – воскликнул Макс. Он взял ее за руки. – Мария, ты не забыла?

У нее зажглись глаза.

– Но я же…

Не успела Мария вздохнуть, как Макс поднял ее и закружил в танце.

Отец Пиотр Вайда снял тяжелое парчовое облачение священника и осторожно водрузил его на деревянную вешалку в гардеробе. Он передвигался медленно, его тело ныло от усталости. В ризнице сегодня вечером было особенно холодно, но Пиотр Вайда этого не почувствовал. Бремя мятущейся души настолько заполнило его, что он забыл обо всем другом. Он машинально разделся, стянул белый стихарь через голову и аккуратно сложил его в соответствующем ящике. Затем он запер ряд шкафов, где находилось несколько ценных священных предметов, хранившихся в ризнице между службами. Второму священнику, помогавшему провести ему полуночную литургию, пришлось спешно отправиться на отдаленную ферму принимать последнюю исповедь умирающего прихожанина. Так что отец Вайда остался совсем один.

Это мучило его больше, чем пронизывающий холод и влажность этой небольшой комнатки близ алтаря. Полное одиночество было невыносимо.

Отцу Вайде понадобилось несколько минут, чтобы оглядеться и проверить, сделал ли он все как полагается. Он вышел через дверь, ведущую к алтарю, и остановился на достаточном расстоянии, чтобы обозреть костел и убедиться, что в нем никого нет. Среди теней послышался царапающий звук – это смотритель Жаба неуклюже передвигался среди скамеек. Добросовестный Жаба совершал обход, проверяя, все ли в порядке.

Затем отец Вайда взглянул на алтарь. Он задержался на белом кружевном покрывале, свечах, дарохранительнице и думал, куда мог уйти тот молодой немецкий солдат. Эта мысль не давала ему покоя. Отец отвернулся и заспешил в больницу. На его долю выпала обязанность причастить больных. Быстро надвигались предрассветные часы рождественского утра, и он знал, что следует поторопиться. Однако ему было нелегко, мрачное настроение, в каком он пребывал с тех пор, как услышал невероятную исповедь, сковывало его движения. Отец Вайда почти не обращал внимания на то, что творил, и чувствовал себя самым одиноким человеком во всей созданной господом вселенной.

Собрав необходимое в сумку, Пиотр надел четырехугольный головной убор с черным помпоном и вышел на заснеженную улицу. Он тяжело переступал по мокрому снегу, большая ответственность, легшая на него после исповеди солдата, будто толкала его вперед сквозь слякоть.

Сорокалетний Пиотр Вайда за два десятилетия службы в качестве приходского священника никогда не испытывал подобного страха. Он так углубился в свои тревожные мысли, что не заметил, как на темной улице к нему вдруг приблизилась едва различимая фигура. И только когда другой человек оказался рядом с ним и пробормотал «Счастливого Рождества, отец», он, испугавшись, оторвал глаза от тротуара.

– Ян, – тихо произнес священник.

После полуночи было почти невозможно встретить кого-либо на улице. Дитер Шмидт, гауптштурмфюрер гестапо, строго соблюдал введенный им же комендантский час и следил за тем, чтобы его солдаты безжалостно пресекали любое нарушение. Он неохотно сделал исключения для врачей и священников, которых часто вызывали среди ночи в силу рода их деятельности.

По лицу священника было заметно, какое смятение царит в его душе, и это не ускользнуло от острого глаза доктора Шукальского.

– Отец, вы плохо выглядите.

– Я чувствую себя хорошо. Очень хорошо. Ян, куда вы идете в этот час? Время уже за полночь.

– Видите ли, – он вздохнул, и пар из его рта заструился среди падавшего снега, – я просто гуляю, чтобы собраться с мыслями, но решил пойти домой и побыть вместе с женой и сыном. Если мой особый пациент проснется, то меня вызовут в больницу.

Отец Вайда кивнул. Шукальский был не единственным, кто хорошо умел читать по лицам, и священник заметил на лице друга странную рассеянность.

– Ян, а вам хорошо?

Врач тихо рассмеялся.

– Пиотр, беспокойтесь о моей душе, а я позабочусь о вашем теле.

Но лицо священника оставалось серьезным.

– Ян, я спрашивал о вашей душе.

Улыбка исчезла с лица Шукальского.

– Ян, – начал Пиотр тихим голосом – как скоро вы думаете лечь спать? Мне сперва надо проведать прихожан в больнице, но после этого…

– Это будет не скоро, Пиотр. Однако нет никакой необходимости заходить ко мне. Со мной все в порядке, я правду говорю. Наверно, я просто устал…

– Нет, Ян. Речь идет не о вас. Речь идет обо мне.

Брови Шукальского приподнялись. Он еще раз внимательно посмотрел в лицо друга, и выражение широко раскрытых серых глаз священника немного встревожило его.

– Пиотр, в чем дело?

– Ян, не здесь. Не сейчас. Попозже. Если… если я вообще к тебе зайду, а такое вполне может случиться… – Его голос угас.

– Пиотр, ты же знаешь, что мой дом открыт для тебя в любое время.

– Да-да. Тогда я зайду попозже. А теперь я должен поспешить. Спокойной ночи, Ян.

Шукальский стоял на заснеженном тротуаре и смотрел вслед торопливо удалявшемуся священнику. Отец Пиотр Вайда даже не пожелал ему счастливого Рождества.

Им пришлось нырять в дверные проемы, чтобы не оказаться в руках нацистских патрулей, и удалось незамеченными прийти в квартиру Марии.

– Тебе не надо было снимать номер в «Белом Орле», – тихо сказала она, ища в сумочке ключ. – Ты ведь можешь остановиться прямо здесь.

Макс прижал Марию к себе и приник губами к ее шее.

– Я не знал, с кем я встречусь, kochana Мария. Я сумел лишь узнать, куда тебя направили. Мне пригрезилось, что ты вышла замуж, родила шестерых детей и страшно растолстела.

– За два года? – Она расхохоталась. – Ах, да! – Она достала ключ.

Макс взял ключ и после несколько попыток нетвердой рукой подвыпившего человека отпер дверь. Они вошли в обнимку. Когда Мария хотела было включить свет, Макс поймал ее за руку, притянул к себе и впился в ее губы. Отстранившись от нее, он сказал:

– Мне не следовало уезжать из Варшавы.

– Забудем о прошлом, – прошептала она.

– Пусть будет так, moja kochana. Мы будем думать только о настоящем, о тебе и обо мне, о Рождестве, о шампанском и безумной любви.

– У нас нет шампанского.

– Что? Но мы не можем без шампанского! Так принято. А что же у тебя есть?

– Пиво.

– Пиво! Это богохульство. Нам нужно шампанское. Я посмотрю, нельзя ли достать его.

– В этот час? Макс, не делай глупостей.

– Ах… – Он нежно коснулся ее щеки. – Думаю, я, возможно, сумею уговорить хозяина «Белого Орла» расстаться с одной бутылкой. Если только у него есть шампанское…

– Но ведь так поздно!

– Не волнуйся, – прошептал он, направляясь к двери. – Мне просто хочется, чтобы сегодня все было как положено. Мы ведь все-таки не виделись целых два года. А ты пока разведи огонь в камине, хорошо?

В этот час в палате было темно и тихо, больные мирно спали, единственная дежурная сестра сидела в дальнем конце за стеклянной перегородкой. Темная фигура скользнула в другом конце палаты через дверь в коридоре, выходившей на улицу, и застыла в тени. С этого места хорошо просматривались все койки и медсестра, склонившая голову над книгой. Свет доходил сюда от единственной лампочки, горевшей в самом конце этого длинного помещения. Повернув голову влево и вправо, затем осмотрев ряды коек, неизвестный обнаружил перебинтованную голову неподвижно лежавшего цыгана. Темнота и полная тишина служили хорошим прикрытием, так что непрошеный гость легко нашел естественное укрытие.

Держась в тени, он смог быстро и бесшумно пройти мимо других больных прямо к койке цыгана.

Человек на койке лежал совсем тихо, на его лице не замечалось никаких следов тревоги. Неизвестный навис на ним и внимательно разглядывал его лицо, прислушиваясь к шепоту снега, падавшего на оконные рамы. Он неторопливо наклонился и ловко вытащил подушку из-под головы больного. Задержав дыхание и застыв в напряженной позе, он еще раз взглянул на пост дежурной медсестры. Она безмятежно читала. Взглянув на цыгана, вторгшийся заметил, что тот, испытывая некоторое неудобство, проснулся, хлопает глазами и смотрит в темноту. Темный силуэт застыл в ожидании удобного момента, чтобы…

– Это ты! – хриплым голосом выдохнул цыган и широко раскрыл глаза.

– Да, – прошептал неизвестный и решительным движением опустил подушку прямо на лицо цыгана.

 

Глава 3

Валил снег, Давид Риш ногами подгонял крупную серую лошадь. Он ехал весь день до поздней ночи. Продвижение замедлялось из-за того, что приходилось огибать дороги и узкие сельские тропинки, а сейчас и всадник, и лошадь приближались к Висле на грани полного изнеможения. Когда кобыла проваливалась в сугробах, Давид нагибался и гладил ее по шее, тихо шепча на идише, уговаривая ее ласковыми словами, которые говорил ей еще на ферме, когда распахивал поля. Он шептал, что уже близок дом, где ее ждет попона и сено. Осталось чуть-чуть…

Давид Риш выпрямился и, прищурившись, всматривался в ночь. Проезжая меж деревьев, он временами опускал голову, чтобы не зацепиться за низкие ветви. Сильными ногами он обхватил массивное тело лошади, поскольку ехал без седла. Хотя было уже за полночь, густо валил снег и на юном еврее поверх рубашки была лишь пастушья куртка из овечьей шкуры, он не чувствовал холода. Глубоко в его душе пылало пламя, согревавшее тело огнем гнева и негодования.

Огибая широкие поля и пастбища, простиравшиеся от Вислы до далеких ферм, он пустил рабочую лошадь медленнее, пока не добрался до лесистой местности около реки. Он остановил кобылу и начал прислушиваться. Ветер с воем сотрясал похожие на скелеты деревья. Но он не услышал то, что ожидал услышать, – хруст шагов на снегу. Наконец Давид подался вперед и, прильнув к шее лошади, три раза тихо свистнул. Тут же в ответ прозвучал короткий резкий свист.

Давид тяжело вздохнул и ногами снова начал подгонять лошадь. Юноша медленно ехал среди деревьев, прислушиваясь и всматриваясь в окружавшую его глухую ночь, пока деревья не расступились перед узкой тропинкой.

Он знал, что за ним следят, и испытывал облегчение от этого. Давид торопил лошадь на тропинке, спускавшейся с отвесного гранитного берега к замерзшему руслу Вислы. Берег оказался не очень высоким, но он был отвесным и неприступным, поскольку он прямо взмывал вверх от покрытого гравием берега реки и был увенчан густой порослью берез и осин. К находившейся внизу пещере с маленьким и незаметным входом можно было добраться только по этой тропинке.

Давид снова остановился на полпути к пещере и трижды свистнул. Снова в ответ раздался резкий свист. Через несколько секунд он добрался до входа в пещеру, спешившись, быстро взглянул на пустынную реку и вошел.

– Давид! – из глубины пещеры раздался взволнованный голос. Спустя мгновение в свете огня появилось улыбающееся, взволнованное лицо Авраама. В его глазах стояли слезы. – Давид, – произнес он, обнимая своего друга.

Вышли и другие обитатели пещеры. Эстер Бромберг торопилась навстречу Давиду с полотенцем, чтобы вытереть ему волосы, намокшие от таявших снежинок. Двое других протиснулись мимо него, спеша позаботиться о его лошади; все оставшиеся двадцать три человека повернулись к нему, на их лицах читались тревога и надежда.

– Я так боялся! – сказал Авраам Фогель, подводя Давида ближе к костру.

Языки пламени гостеприимно освещали большую пещеру, отбрасывая высокие тени на скалистые стены. Высоко, в нескольких метрах над их головами, дым от костра медленно рассеивался через щели в скале.

– Тебя так долго не было! Садись, Давид, садись! И поешь!

Но Давид махнул рукой.

– Мне сейчас не хочется есть. Я должен рассказать вам о том, что видел.

– Давид, – раздался низкий сильный голос.

Это был Мойше Бромберг, лет сорока пяти, раньше работавший в Зофии мясником. Он был коренастым, крупным мужчиной с огромными руками и звучным голосом. В тот год, когда эти двадцать три беглеца поселились в пещере, Мойше Бромберг постепенно выдвинулся в лидеры. Он протянул Давиду чашку с цикорием.

– Давид, сперва поешь. Отдохни. Ты почти совсем замерз!

Давид поднял чашку, чтобы паром от напитка отогреть лицо. Давиду Ришу было восемнадцать лет, накануне войны он стал студентом. Он был красивым и страстным молодым человеком с темными живыми глазами, его голову обвивали густые черные локоны. Давид был известен своей страстной ненавистью к нацистам.

– Я должен говорить. Я должен рассказать вам о том, что я видел!

Авраам сел рядом с Давидом у открытого костра и настороженно подался вперед.

– Давид, мы не ожидали, что тебя так долго не будет. Ты заставил нас всех здорово поволноваться.

– Извини меня, мой друг, но мне надо было кое-что выведать.

Мойше приподнял кустистые брови.

– Выведать? Что именно? Ты ходил смотреть, как близко немцы подошли к реке? Что еще ты мог выведать?

Давид поднял темные горящие глаза и тихо сказал:

– Мне надо было узнать, куда идут эти таинственные поезда.

– Ах, Давид… – печально сказал Авраам. Двадцатилетний Авраам, лучший друг Давида, был приятным, стройным человеком с лицом мечтателя. Он профессионально играл на скрипке.

– И ты выяснил, куда идут эти таинственные поезда? – поинтересовался Мойше.

– Да, я выяснил. Я даже узнал, что они везут.

Эстер Бромберг, изящная женщина, доставала ложкой тушеное мясо из булькавшего котла, висевшего над огнем. Она передала миску молодому человеку и поинтересовалась:

– Куда ты ездил, Давид?

Он не спускал глаз с Мойше.

– В Освенцим.

– Освенцим! – хором отозвалось сразу несколько голосов. – Но почему именно туда?

– Мойше, эти поезда идут туда. Вот где они оставляют свой груз.

– Давид, что они везут? – тихо спросил Авраам.

– Людей, Авраам. В этих поездах везут людей. Всех возрастов и наций. Большинство среди них – евреи. Дети, Авраам, беременные женщины, старики.

– Понятно, – сказал Мойше Бромберг, приглаживая толстыми пальцами седеющие волосы. – В Освенциме находится трудовой лагерь. Он также служит перевалочным лагерем. Евреям предоставляют новые дома.

Давид быстро оглядел присутствующих.

– Мойше, это лагерь смерти! Там либо казнят, либо морят людей голодом! А в Биркенау людей только уничтожают. Там есть газовые камеры и крематорий…

– Не может быть! – прошептала Эстер Бромберг.

– Давид, – заговорил Мойше тем же сдержанным голосом. – Почему ты так уверен?

Молодой человек взглянул на свои руки и нахмурился.

– Я подошел близко и все видел. Железная дорога идет посреди лагеря. В одном конце, именуемом Аушвицем, расположено несколько заводов и ряд зданий, напоминающих бараки, – голос Давида стал спокойнее. – Трудно было точно определить, что происходит там внутри, но я увидел, что на снегу лежали заключенные в полосатой одежде. По-видимому, они были мертвы.

– Как близко ты подошел? – спросил Мойше.

– Метров на триста. Достаточно близко, чтобы все хорошо рассмотреть в этот полевой бинокль. Ближе подойти я не осмелился. Вдоль забора ходили патрули с собаками.

Воцарилась напряженная тишина, через несколько мгновений ее прервал тихий голос у края, где свет описывал круг:

– Давид, ты не видел моего мужа?

Он поднял глаза и увидел, что эти слова произнесла пожилая женщина, присевшая у скалы и обхватившая себя руками. Давид не мог вспомнить, почему именно она примкнула к их группе; все объяснения звучали так похоже – чтобы спрятаться от нацистов.

– Нет, пани Дуда, – тихо ответил он. – Я не видел вашего мужа. – Давид снова повернулся к бывшему мяснику. – Я никого не узнал, Мойше. Но не думаю, что на таком расстоянии и в этой полосатой одежде я мог бы кого-нибудь узнать. Мойше, нам надо что-то делать!

– Давид, мне трудно поверить в это. Лагерь смерти! Это кажется невероятным. Думаю, что ты ошибаешься…

– Все, что он говорит, правда.

Трое, сидевшие у огня, повернулись к говорившему. Это был высокий, похожий на медведя, мужчина, и казалось, что он заполняет собой всю пещеру.

Мойше тут же встал на ноги.

– Ах, Давид, мне так хотелось увидеть тебя, что я совсем забыл о наших гостях. Иди сюда и познакомься с ними.

Давид сердито и недоверчиво уставился на гостя.

– Пусть подойдут и познакомятся со мной. Раз это наши гости, пусть покажут, что они хорошо воспитаны.

Мойше сказал на идиш:

– Эти goyim наши друзья, мой пылкий сионист. Они такие же жертвы, как и мы.

– Он прав, – сказал незнакомец, подходя к огню. – Мы должны доказать, что умеем себя вести должным образом. – Он протянул крепкую мозолистую руку. – Брунек Матушек, капитан польской армии.

Давид смотрел на него с подозрением, не выпуская из рук чашку и миску. Незнакомец улыбнулся.

– К сожалению, сказанное об Освенциме правда. – Он сел напротив молодого человека, между ними ярко горел костер. – Это лагерь смерти.

Подошли еще два незнакомца и встали позади того, которого звали Брунеком. Один из них был молодым человеком и представился Антеком Возняком, солдатом польской армии, которого Давид удостоил лишь мимолетного взгляда. Но третий незнакомец заставил его выпрямиться и обратить на себя пристальное внимание. Это была молодая женщина лет двадцати пяти, облаченная в мужскую рабочую одежду, ее белая кожа отражала огонь костра. Когда Мойше представил ее как Леокадию Чеховску, Давид задумчиво кивнул, наслаждаясь красотой неухоженных черных как смоль волос и удивительно зеленых глаз. Она смело посмотрела на него, почти с вызовом, затем села на табурет рядом с Брунеком.

– Давид, они пришли к нам совсем недавно, – объяснил Мойше. – Друзья в Люблине просили наших гостей связаться с Долатой в Зофии, тот направил их сюда.

– Чего они хотят? – с горечью спросил он. – Скрываться вместе с нами?

– Сражаться, – ответила Леокадия.

Давид снова внимательно посмотрел на нее, затем сказал:

– Позвольте мне внести ясность. Я сражаюсь с нацистами не потому, что люблю Польшу. Я сражаюсь с ними потому, что они лишают свободы и убивают мой народ. Мой народ принадлежит Сиону, и Бог призвал сынов Израиля собраться вместе. Вот почему мы сражаемся.

– Давид, – терпеливо начал Мойше, – мы слишком маленькая группа, и нам не хватает оружия на всех желающих помочь. Эти люди пришли сражаться вместе с нами. Поприветствуй их, Давид!

Молодой человек кивнул и пробормотал:

– Ради Мойше приветствую вас, – но затаившаяся в его глазах враждебность не исчезла.

Мясник обратился к трем прибывшим:

– Давида не было, когда увели его родителей. Однажды он вернулся домой и обнаружил, что их ферма сгорела дотла. Соседи сообщили, что его мать и отца затолкали в поезд для перевозки скота. Это случилось полтора года назад. Он так и не узнал, куда их увезли. Брунек, Давид не враг вам или вашим друзьям. Сейчас он мало к кому испытывает симпатию.

– Мы понимаем, – ответил капитан, глядя в костер. – Мы с Антеком остались одни после того, как разметали нашу группу. Это случилось два года назад. Мы тоже потеряли свои семьи. Мы не знаем, что случилось с нашими товарищами. Нам говорили, что многие из них бежали через Румынию. С тех пор мы с Антеком все время опережаем нацистов на один шаг.

– Бегством.

Польский капитан печально улыбнулся Давиду.

– Можно сказать и так. Но мы также сражаемся. В Польше действует мощное, организованное движение сопротивления, и мы сражаемся в его рядах, где можем. Наверно, вы думаете, что мы трусы, но наша цель заключается в том, чтобы сохранить себе жизни и сражаться за нашу страну.

Давид теперь дольше и пристальнее всматривался в лицо сидевшего напротив человека, увидел его орлиный нос, высокий лоб, прямые зачесанные назад волосы. Он сказал:

– Вы правы, Брунек Матушек. Я считаю, что тот, кто воюет с нацистами, является союзником евреев. По крайней мере, в настоящее время.

Капитан снова улыбнулся.

– Если мы сможем чем-то оказаться полезными здесь, то мы не будем сидеть сложа руки. И мы останемся столько, сколько сможем. Но нацисты все время ищут нас. Любого, кто служил в польской армии, призывают в вермахт и принуждают воевать против русских. – Брунек обернулся и посмотрел на молодую женщину, сидевшую рядом с ним. – Мужу Леокадии не так повезло, как нам. Немцы схватили его и облачили в свою форму.

Давид не мог оторвать глаза от этой поразительно красивой женщины.

Брунек обратился к Мойше:

– Кто вам доставляет продовольствие?

– Нас снабжают люди из Зофии. Вы знаете Долату, прежнего мэра. Он и еще несколько человек собирают для нас все, что могут. Но вы понимаете, что это опасно. Нацисты все время патрулируют этот район.

– Вы все евреи? Мойше кивнул.

– Среди нас восемь евреев. Мы скрылись в этой пещере, когда нацисты полтора года назад начали вывозить евреев из Зофии. Некоторым удалось бежать. С тех пор к нам присоединились остальные, у всех были свои причины прятаться от нацистов.

Брунек внимательно оглядел пещеру. При свете костра двадцать три лица казались бледными и растерянными. Среди них были и очень молодые, и очень старые люди, мужчины и женщины. Некоторые из них робко улыбнулись ему.

– Вы видите, что бойцов у нас не так много, – сказал Мойше. – У нас также нет достаточного количества оружия, чтобы успешно бороться с нацистами. Мы делаем все, что в наших силах, то там, то здесь проводим небольшие акты саботажа, чтобы им не так спокойно жилось, но… – Он развел руками.

– Мы хотим сражаться, – в разговор вступил Авраам Фогель. У него было худое, тонкое лицо и большие теплые глаза. В его голосе прозвучал гнев. – Но мы сможем сражаться только при условии, что станем большой армией.

– Армия, – сказал Мойше, – армия без оружия называется толпой. А толпа, выступающая против оружия, называется пушечным мясом. Так что чем больше станет наша группа, тем больше будет пушечного мяса.

Авраам открыл рот и хотел было возразить, но Брунек опередил его.

– Ваш лидер прав. Сколько бы человек вы ни набрали, эта группа все равно останется беспомощной толпой. Нужно оружие. Зофия сможет вам в этом помочь?

Мойше покачал головой.

– Зофия преимущественно сельскохозяйственный городок.

– Но ведь там есть кое-что, – раздался серьезный голос Давида.

Все лица повернулись к нему.

– Склад боеприпасов.

Брови Брунека взметнулись вверх. Он взглянул на Мойше.

– Это правда?

– Мы не сможем подойти к нему, – возразил старший. – Он усиленно охраняется. Мы сделали бы глупость…

– Оружие! – воскликнул Давид. – Склад, забитый немецкой артиллерией! – торопливо говорил он. – Это главный район сосредоточения нацистских войск перед отправкой на восток. Они прибывают туда и снаряжаются со склада за Зофией. Брунек, это огромный склад. Там есть цистерны с бензином, бункера для хранения, грузовики, танки – все! Если бы нам удалось взорвать склад, то нацистам нашлось бы о чем подумать.

– Нет, Давид, – твердо ответил Мойше. – Это слишком опасно. Наша цель остаться живыми, а не совершить самоубийство.

Молодой человек встал и оказался выше остальных. Пока он говорил, у него сверкали глаза.

– Послушайте, мои друзья, последний год мы только тем и занимаемся, что спасаем свои шкуры. Мы немного побеспокоили нацистов, а то и вовсе не трогали их, мы убрали лишь несколько часовых и повредили один-два грузовика. Попомните мои слова, если нацисты выиграют войну, то на этом континенте не останется ни одного еврея. Уверяю вас, если мы не начнем сражаться, то все точно погибнем. Мы сможем протянуть на несколько недель дольше, прячась таким образом, но в конце концов погибнем. Разве это тоже не самоубийство?

Он сердито смотрел на повернувшиеся к нему лица молчавших людей.

– Все, что мы сделаем для того, чтобы притормозить нацистов, поможет их противникам. А мы способны сами себе помочь. О боже! – воскликнул он, потрясая кулаком. – Вы не видели того, что я увидел в Освенциме! Как маленьких детей загоняют в газовую камеру! Даже до того места, где я стоял, долетали жалобные крики…

– Давид!

Он взглянул на Мойше и более спокойным голосом добавил:

– Зачем облегчать нацистам жизнь? Разве мы находимся здесь не для того, чтобы сражаться?

– Я согласен с Давидом, – сказал Брунек. – Однако считаю, что сделаем глупость, если попытаемся голыми руками взорвать важный для нацистов склад боеприпасов. Если мы хотим чего-то добиться в борьбе с нацистами, первым делом надо достать оружие. Чем мы располагаем?

Эстер Бромберг вернулась к огню после того, как раздала несколько мисок тушеного мяса, и сказала:

– У нас есть винтовки – их немного, пять пулеметов и почти двести патронов, не считая ваших двух винтовок и мин.

Брунек задумался.

– Негусто. Нам нужно больше оружия. И прежде всего понадобится взрывчатка. Мойше, здесь имеется производство, где можно найти динамит?

– Нет, боюсь, что нет. Такое производство находится к востоку отсюда. Но ведь Давид говорил, что рядом расположен склад боеприпасов. Там у нацистов есть весь необходимый для этой части Польши бензин, боеприпасы, запасные части и ремонтные мастерские. Склад очень большой и, как я сказал, тщательно охраняется.

– Тогда, – сказал Брунек, – пусть немцы обеспечивают нас оружием.

– Что мы с ним будем делать, – с горечью возразил Давид, – если у нас нет людей, которые смогут им воспользоваться? Нам нужна армия!

Авраам снова тихо заговорил:

– Давид, откуда мы их возьмем, этих людей для армии?

– С таинственных поездов.

Кустистые брови Мойше изогнулись.

– Ты шутишь!

– Мойше, на этих поездах везут сотни людей! Если мы остановим один поезд и освободим их, то у нас будет целая армия.

Мясник посмотрел на польского капитана и заметил, что тот нахмурился.

– Это было бы неразумно, – возразил тот. – Риск слишком велик. Нам сперва надо раздобыть оружие, а потом уже заняться поиском людей.

Давид открыл рот, собираясь что-то сказать, но передумал и промолчал. Несмотря на то, что он испытывал враждебные чувства к этому человеку, ему пришлось согласиться, что Брунек Матушек человек действия. Пока Давид охотно согласился с ним.

В узкий вход пещеры ворвался шальной порыв ветра и прогулялся по большому каменному помещению, заставив всех поежиться. В костре затанцевали языки пламени, а на скалистых стенах извивались тени.

Молчание нарушил Мойше Бромберг.

– Брунек, что вы посоветуете нам делать? – спросил он. – Думаю, нам следует дождаться случая и взорвать мост, когда через него пойдет товарный поезд, везущий оружие и боеприпасы. Если понаблюдать за поездами, которые разгружаются на складе боеприпасов, то мы узнаем, когда и какой из них следует пустить под откос.

– А затем?

– Затем у нас появится необходимое оружие. После этого мы побеспокоимся о наборе людей, а уже тогда решим, что делать со складом боеприпасов. Если склад столь ценен для нацистов, как вы говорите, тогда, думаю, он станет нашей главной целью.

Новый порыв ледяного ветра загулял по пещере, напомнив кое-кому из партизан, что сейчас канун Рождества. Но они никак не могли отметить это событие. Не будет ни елки, ни подарков, ни гуся на ужин, ни литургии в костеле. Эта ночь пройдет точно так же, как и другие. Им остается лишь думать о том, как сражаться и выжить.

Еще один человек присоединился к этой группе, раньше он сидел в углу и кормил старика, который сам не мог есть. Это был Бен Якоби, немолодой, но достаточно бодрый, чтобы пережить суровую зиму и вести спартанскую жизнь в этой пещере. В Зофии он когда-то работал аптекарем. Он подошел, чтобы погреть руки у костра и выпить немного цикория.

– Я слушал вас, – начал он. – Мне хотелось бы узнать, капитан, как вы собираетесь остановить поезд. Особенно такой, который немцы охраняют не менее бдительно, чем свои драгоценные товарные поезда!

Брунек, который встречался с Якоби раньше и перекинулся с ним несколькими словами, улыбнулся и сказал:

– У меня есть план, но понадобится ваша помощь. Было видно, что Бен Якоби удивился.

– Моя помощь?

– Чтобы остановить поезд, нам понадобятся бризантные взрывчатые вещества. А для нашей цели, думаю, лучше всего подойдет нитроглицерин.

– Нитроглицерин! – повторил Мойше. – Вы, наверное, шутите! Это опасно! И к тому же, где вы его возьмете?

Брунек не сводил глаз с Якоби, который уже доедался о том, что скажет капитан.

– Мы сами его изготовим.

– Мы взорвемся, – прошептал Фогель.

– Иного выхода не видно, – продолжал Брунек, становясь серьезным. – Его легко изготовить, если найдутся составные части. В Варшаве я работал химиком. За последние два года я научился делать нитроглицерин и пользоваться им. С помощью пана Якоби это будет не очень трудно.

– Но как…

– Сперва придется отправиться в Зофию и посмотреть, что осталось от его аптеки. Если здесь произошло то же самое, что я видел в других городах, то немцы забрали только самое необходимое, а остальное уничтожили. Нельзя исключить, что кое-что уцелело. Химикаты, которые нам требуются.

– Отправиться в Зофию! – Мойше Бромберг впервые потерял хладнокровие. – На такой риск нельзя идти!

– Мойше, это война. Люди повсюду рискуют. Вдруг Давид невольно улыбнулся Матушеку.

– Капитан, я вам помогу, – спокойно сказал он. – В чем заключается ваш план?

Брунек заговорил шепотом, и все в пещере подались вперед.

– К западу от Люблина оба берега Вислы соединяет большой мост. Для нацистов он очень важен. Я предлагаю взорвать этот мост, когда через него пойдет поезд с боеприпасами.

– Поезд с боеприпасами? – Да.

– Тогда нас всех разнесет на куски.

– Нет, Мойше. Я не так это задумал. Послушайте, эти поезда охраняются, и немцы всегда проверяют мост, прежде чем поезда переезжают через него. Я сам наблюдал, как охрана идет по мосту и проверяет, не заложена ли взрывчатка. Поезду приходится стоять пять-десять минут, прежде чем двинуться дальше.

– В таком случае, – сказал Мойше, – у нас нет надежды взорвать этот мост.

– Я не собираюсь закладывать взрывчатку в сам мост. Я хочу заложить ее в поезд.

– Что?! – выпалил Давид. – Это невозможно! На этих поездах полным-полно солдат. Никто не сможет подобраться к поезду, не говоря уже о том, чтобы заложить нитроглицерин! Вас сразу засекут!

– Нет, вы ошибаетесь, мой юный друг. – Брунек одарил всех улыбкой. – Нам это удастся. У меня есть план, как сделаться невидимым.

 

Глава 4

Ян Шукальский сидел на высоком стуле с подголовником и смотрел, как в камине пляшут языки пламени. Он сцепил пальцы и подпер ими подбородок. В доме было тихо, Катарина и мальчик мирно спали наверху. Когда Ян вернулся домой, они уже легли, и он, взглянув на них, не стал их беспокоить.

«Сколько еще они смогут наслаждаться таким покоем?» – с тревогой подумал он.

Вдруг огонь в камине стал потрескивать сильнее, подняв облако искр, и прервал раздумья Яна. Он опустил руки и потряс головой. Сейчас он не мог думать ни о жене, ни о ребенке, ни о своем брате, кротком молодом человеке – кавалеристе польской армии во время вторжения 1939 года. Когда улыбающееся лицо Ришарда вот-вот было готово появиться в его воображении, Ян резко поднялся со стула и подошел к камину. Он остановился перед двумя картинами, висевшими над каминной полкой: на одной Иисус Христос, стоявший на коленях в Гефсиманском саду, на другой – польский национальный поэт Адам Мицкевич. В семье Шукальских обе картины пользовались равным статусом.

Тихий стук отвлек его, и он, прихрамывая, пошел открыть входную дверь. На пороге стоял продрогший Вайда и дышал в ладони. Он виновато улыбнулся, как бы извиняясь за поздний приход, и быстро скользнул на теплую лестничную площадку.

– Добрый вечер, Ян, – пробормотал он, отряхиваясь, словно собака, от покрывшего его снега. – Или, точнее, доброе утро?

– Входите, входите, отец. С медицинской точки зрения, я бы сказал, что вам следует выпить.

По дороге к доктору отца Вайда остановили патрульные и продержали на снегу, задавая бесконечные вопросы. Всегда одни и те же вопросы, на которые всегда следовали те же ответы. И, когда ему уже показалось, что его ноги примерзли к снегу, его отпустили. Пиотр Вайда вошел в уютную комнату, сел перед камином и взял предложенный Шукальским стакан с напитком, представлявшим собой подогретую крепкую смесь меда и водки, приправленную корицей и гвоздикой. Хозяин тоже налил себе и опустился на стул с подголовником. Они отпили по изрядному глотку.

Оба некоторое время молчали, глядя на огонь в камине и ожидая, когда подействует алкоголь. Заговорил священник.

– Ян… сегодня у меня на душе тревожно. – Шукальский озабоченно посмотрел на своего друга. Было видно, что тот безумно устал, и его широкая спина согнулась под незримой тяжестью. – Не знаю, с чего начать, – тихо сказал он. – И стоит ли вообще говорить об этом. За двадцать лет работы в костеле, я ни разу не нарушал тайны исповеди и даже никогда не думал, что могу подобное сделать. Но, Ян… – Вайда еще раз приложился к стакану и снова уставился на огонь. – Сегодня вечером я кое-что узнал.

Шукальский потянулся к графину с крепким напитком и снова наполнил стакан друга.

– Пиотр, я знаю, о чем вы говорите. Врачи имеют ту же привилегию общения с пациентами. С моральной и этической точек зрения я обязан не разглашать тему разговора, как и вы не можете раскрыть то, что услышали на исповеди.

– Верно! – сказал священник неожиданно твердым голосом. – Ян, но это не то же самое. Если бы пациент рассказал вам то, что я услышал сегодня вечером, вы легко поведали бы об этом. Я же не могу этого сделать.

Врач вздохнул и опрокинул свой стакан.

– Пейте, Пиотр. На нас двоих, как ни на кого другого, ложится бремя этого города.

Священник сухо рассмеялся.

– Да, я знаю. Вы заботитесь о телах его жителей, а я пекусь об их душах. – Осушив свой стакан, Пиотр Вайда наконец устроился поудобнее и откинул голову на подголовник. – Ян, знаю, с вами можно поделиться. Вы единственный, с кем я могу себе это позволить. Но вы должны понять, как трудно мне нарушить священную присягу. Ведь меня могут отлучить от церкви. Однако я должен рассказать вам о том, что услышал в исповедальне. Речь идет о безопасности множества людей, это вопрос жизни и смерти.

Шукальский кивнул, его лицо стало серьезным. Он с тревогой заметил, что отец Вайда, с черными как смоль волосами и сильным, как у молодого человека, телом, сегодня выглядел стариком.

– Ян, я чувствую, – продолжал священник уже более спокойным голосом, – вам можно рассказать о том, что я узнал, не считая себя грешником. – Он выпрямился, и бледность его лица ошеломила Шукальского. – Концентрационный лагерь в Освенциме, – сказал священник, – это лагерь смерти.

Ян не шелохнулся, он слышал только потрескивание дров в камине и видел напряженные серые глаза сидевшего напротив человека. Осторожно подбирая слова, он задумчиво сказал:

– Я понимаю так, что люди там должны умирать от невыносимых условий. Вы это хотели сказать, отец Пиотр?

– Я хотел сказать, – хрипло ответил священник, – что их там убивают. Ян, их уничтожают целыми поездами. Почти шесть тысяч человек за день.

– Святая Дева Мария, – прошептал Шукальский. – Вы, должно быть, шутите! – Казалось, будто стены комнаты начали смыкаться; воздух накалялся, пока оба смотрели друг на друга. – Это же невозможно, если подумать логично. Нельзя ведь убить шесть тысяч человек за день и скрыть такое преступление. И зачем их убивать? – Его голос начал повышаться. – Зачем, Пиотр? Кого они убивают?

– Что касается вашей логики, мой печальный идеалист, могу сообщить, что нацисты в Освенциме построили гигантские газовые камеры, похожие на душевые, куда загоняют заключенных под предлогом помывки и санобработки. Затем, когда с их зубов снимают золотые коронки, тела сжигают в огромных печах…

– Нет! Я не верю этому!

– Кого же они убивают? Среди этих несчастных в основном евреи, цыгане, чехи, поляки, дети, старики, калеки, любой, кто не вписывается в уродливую концепцию Гитлера о совершенном человеке. Если они не справляются с рабским трудом, их убивают немедленно. Те, кто справляется, лишь оттягивают день, когда им придется войти в газовую камеру, ибо от голода быстро теряют силы…

– О боже…

– Я еще ни слова не сказал о медицинских экспериментах…

– Пиотр! – Шукальский вскочил, явно потрясенный. – Это неправда! Я просто не могу в это поверить! И вы утверждаете, что слышали это на исповеди?

– Да, сегодня вечером. – Отец Вайда с отчаянием посмотрел на своего друга. – От молодого человека из Зофии, который там работал. Он видел, как знакомые ему люди из этого города встретили смерть таким образом.

Словно боясь, что у него подкосятся ноги, Ян Шукальский сложил руки на каминной полке и опустил на них голову.

– Освенцим – концлагерь для политических противников и перевалочный пункт для беженцев, – пробормотал он, не поднимая головы.

– Ян, это совсем не так. Это лагерь смерти.

Пиотр Вайда думал, что, рассказав все лучшему другу, он хоть немного облегчит свои страдания. Однако этого не произошло.

Удрученный священник продолжал:

– В планах Гитлера предусмотрено низвести Польшу до страны рабов для третьего рейха, убить всю интеллигенцию, всех священников и любого, кто не способен гнуть спину. Ян, я думаю, – сейчас голос Пиотра напрягся, – что, если бы у нацистов руки не были связаны войной с Россией, они уже добрались бы до нас.

Доктор выпрямился и взглянул на картину с изображением молящегося Христа.

– Пиотр, а не выдумка ли все это?

– Ян, если бы вы сами все слышали, то убедились бы, что мальчика вынудила говорить истерзанная душа.

– Мальчика?

– Молодого солдата из ваффен-СС. Я не могу назвать его, но он молод, чувствителен и видел, как совершаются эти преступления. Ян, он не доброволец, его призвали служить. Он служит охранником в Освенциме уже больше года и рассказал мне… самые невероятные вещи.

– Да… он говорит правду, – слабеющим голосом произнес Шукальский. – Знаете… один из моих друзей проезжал через Освенцим всего три недели назад и рассказал мне, что над городом висит жуткое зловоние и горожане жалуются на это. Он говорил, что этот запах напоминает горелую плоть. В то время я не придал его словам большого значения. Но сейчас… – Ян поднес руки к лицу и протер глаза. – Говорите, евреи и цыгане… – Он наконец взглянул на священника. – Пиотр, у меня прямо сейчас в больнице лежит один человек…

Шукальский рассказал отцу Вайде о цыгане:

– До того как этот человек потерял сознание, он сказал, что у тех, кто совершили это массовое убийство, на фуражках была мертвая голова.

– СС? Но зачем, ради всего святого, они так поступили?

– Не знаю, Пиотр. Я не знаю, что происходит. – Когда Ян с ужасом взглянул на лицо друга, он услышал, что кто-то тихо царапается и эти звуки отозвались в периферии его сознания. Затем, сообразив, в чем дело, он неторопливо отошел от камина и захромал в сторону двери, ведущей на кухню. Чуть приоткрыв ее, он увидел, что на него уставилась крохотная, похожая на пуговицу, морда собачки по кличке Дьяпа. Ян посмотрел на нее, на влажные карие глаза, мокрый нос и подумал: «Какой у нее невинный вид». Он полностью отворил дверь, и собачка вбежала в комнату, сделала круг и прыгнула священнику на колени.

– Дьяпа, Дьяпа, – пробормотал отец Вайда, позволяя влажному языку лизать свои щеки.

Вернувшись к камину, Ян сказал:

– Я чувствовал, что такое назревает. Только слепой может смотреть на собирающиеся у горизонта тучи и не догадываться о приближении грозы.

Вайда задумчиво кивнул, гладя лохматую собаку, которая устроилась у него на коленях.

– Ян, вот почему я должен был рассказать вам о том, что услышал на исповеди. Я хотел, чтобы вы знали, что ожидает нас в ближайшем будущем. Но я вам рассказал это и по еще одной причине. – Он поднял голову и посмотрел на друга. – Солдат, который это рассказал, собирается покончить жизнь самоубийством.

Ганс Кеплер, держа винтовку в руках, вдруг оказался у двери. Голубое небо неожиданно исчезло, и вместо него появилась металлического цвета пелена, нависшая над лагерем, словно опрокинутый кубок. Ожидание тянулось бесконечно. Он слышал, как сержант СС на другой стороне здания тщетно пытается завести дизельный двигатель грузовика. Снова и снова двигатель рычал, стрекотал, а с другой стороны бетонных камер до его подсознания долетал едва слышный плач и крики людей, умолявших, чтобы их выпустили. Он знал, в чем причина задержки. Выхлопные газы двигателя должны были наполнить камеры этого здания, чтобы заглушить крики людей. Они ждали столь же нетерпеливо, как и он, поскольку уже провели в тесноте больше часа, ими набили это помещение до предела. Все они – мужчины, женщины и дети – были совершенно нагими, некоторые из них сжимали в руках куски мыла.

Кеплер вонзил носок сапога в землю. Наконец, после того как он простоял у этой двери два с половиной часа и пытался не обращать внимание на приглушенные крики людей, находившихся внутри, он услышал, что дизель заработал. Сначала холодный ветер донес далекие пронзительные вопли охваченных паникой людей. Слышались стоны и крики, странная смесь гнева и потрясения, негодования и страха, жуткий плач, напоминавший свист трубок плохо настроенного органа. Затем, словно затихающий ветерок, странный хор умолк. Все длилось тридцать две минуты.

Теперь наступала та часть, которая была особенно тягостна для Кеплера, хотя она входила в его обязанности. Пока несколько заключенных евреев стояли у деревянных дверей, готовясь открыть их, к Кеплеру подошли другие солдаты с винтовками наперевес. Когда двери отворились, оттуда хлынуло невероятное зловоние, запах гнили, начавший есть ему глаза и вызвавший поток слез еще до того, как он увидел тех, от кого он шел.

Восемьсот человек – мужчины, женщины и дети – торчали прямо, словно мраморные столбы, застывшие в жуткой позе смерти, окрашенные от отравления угарным газом в темно-вишневый цвет. С их тел стекал пот, моча, фекалии и кровь. Рабы-евреи, ждавшие рядом, бросились в эту жуткую массу и начали выбрасывать трупы, их подхватывали другие, железными крюками раскрывали им рты в поисках золотых коронок.

Все это время Ганс Кеплер стоял в стороне с винтовкой наперевес. С полным безразличием, словно молодой роттенфюрер СС силой воли перенесся в другое место и видел совсем другие сцены, он без всяких эмоций наблюдал за этой жуткой картиной. Мимо него проносили тело за телом, одних смерть отметила печальной красотой, у других искривились губы в странных застывших улыбках, и, судя по безмятежной позе ротенфюрера, можно было подумать, что происходившее его совсем не трогает. Но затем, спустя несколько минут, когда воздух над лагерем наполнился едкой вонью, когда горы трупов все росли и их поволокли к печам для кремации, глаза Ганса Кеплера уставились на старуху которую швырнули к его ногам.

Черты лица старухи были удивительно знакомы: пухлые щеки, короткий нос с широкими ноздрями и один уголок рта ниже другого. Затем, повинуясь странному рефлексу, который иногда срабатывает после смерти, глаза старухи вдруг раскрылись и уставились на роттенфюрера. Радужные оболочки были зеленого цвета.

Ганс Кеплер услышал собственный вопль. Вскочив в постели, молодой солдат обнаружил, что он дрожит, стучит зубами, а постельное белье промокло от пота. Пока Кеплер успокаивался, обхватив себя вспотевшими руками, старался подавить дрожь, от которой тряслась кровать, он услышал шаги по другую сторону двери, затем вспыхнул свет и перед ним встал силуэт.

– Ганси! – раздался шепот.

Он хотел было заговорить, но сумел лишь издать сдавленный, гортанный, похожий на лай звук. Бабушка присела на кровать рядом с ним и взяла его руки. Ее зеленые глаза с тревогой вглядывались в его лицо. Ее рот, один уголок которого был ниже другого, начал шептать ласковые успокаивающие слова, а пухлая рука стирала пот с его лба.

– Ганси? – спросила она воркующим голосом. – Ты видел плохой сон?

Сдавливая рыдания, Ганс Кеплер, вскрикнув: «Babka!», бросился в ласковые объятия бабушки и безудержно заплакал.

– С какой стати ему так поступать? – спросил Шукальский, снова доставая графин. Смесь остывала, поэтому он вытащил кочергу из огня и на секунду опустил ее в напиток. Затем налил себе еще один стакан разогревшегося напитка. – К чему ему накладывать на себя руки?

– Это лучше, чем возвращаться в этот лагерь, – печально ответил Вайда.

– Какое мне дело до эсесовца, желающего покончить с собой? Одним ублюдком станет меньше. Если он испытывает такое страшное чувство вины, то почему не дезертирует и не бежит из этой страны?

Священник заговорил спокойным голосом.

– Ян, вы же знаете, что это было бы равносильно самоубийству. Его пристрелили бы без предупреждения. Куда ему бежать?

– В ад. – Шукальский поднес стакан к губам и откинул голову назад. – Тогда пусть он возвращается в лагерь смерти и продолжает жить с чувством собственной вины или покончит с собой, если таково его желание. Если бы я сам мог покончить с ним так, чтобы меня не поймали…

– Ян… – тихо сказал Пиотр.

Доктор Шукальский посмотрел в серые глаза друга.

– Я знаю нацистов. Если бы я убил одного из них, они сровняли бы этот городок с землей. А теперь я понял, что они поступят точно так же, если один из эсэсовцев совершит здесь самоубийство, так как посчитают, что мы убили его. Они уничтожат нас. Разве их верховное командование не издало какой-то приказ, где говорится, что за каждого убитого гражданским сопротивлением немца умрет сто человек? Psiakrew!

– Думаю, нам надо помочь ему, – спокойно сказал священник. Его огромные руки все еще нежно гладили шерсть Дьяпы.

– Помогать ему! Чтобы он мог вернуться в лагерь и убить побольше невиновных людей! Пиотр, газовые камеры! – Он со стуком опустил стакан на каминную полку, отчего Дьяпа резко подняла голову. – Шесть тысяч в день! Святой Христос на распятии! Какое это безумие!

– Ян, он тут бессилен. Это не его вина.

– Ну вы и скажете. Ни одна снежинка не чувствует вины за снежный обвал. Значит, вам стало его жалко.

Отец Вайда взглянул на собачонку, свернувшуюся на его коленях, и ответил:

– Я отпустил ему грехи.

В комнате снова наступила тишина, на этот раз к ней примешалась горечь и тревога.

– Ян, мне хотелось бы помочь ему. Я не желаю, чтобы он туда вернулся.

– Что? Помогать эсэсовцу? Вы сошли с ума, мой святой друг. И что же вы могли бы сделать? Или я? Что бы мы ни придумали, это поможет лишь на время. Вероятно, я придумал бы какой-то медицинский повод, чтобы продлить его пребывание в Зофии, но в конце концов ему придется вернуться, Пиотр. – Ян выпрямился и посмотрел священнику прямо в глаза. – А есть другие лагеря смерти?

– Я слышал о Майданеке недалеко от Люблина. Думаю, еще есть много других лагерей. Ян, пора начать сражаться.

– Вы думаете, что мне этого не хотелось бы? – громко, чуть не крича, спросил Шукальский. – Вы думаете, я не стремился попасть в армию? Мне отказали из-за покалеченной ноги. Итак, пока Польша беспомощно распростерлась перед нацистами, мне остается лишь безучастно наблюдать. А теперь вы приходите и обвиняете меня…

– Ян, я вас не обвиняю.

– Вдруг все ваши заботы сосредоточились на одном нацистском ублюдке…

– Ян, – сказал священник тихо, – я думаю лишь о других, о тех, которые остались в Освенциме. Я тоже не смог участвовать в войне, но если Бог решил возложить на меня задачу – не дать этому солдату убить еще больше людей – тогда я выполню ее.

– Святая Божья Матерь, смотрите правде в глаза! Троньте нацистов хоть одним пальцем, и вы станете причиной гибели всей Зофии.

Под покровом темноты предрассветного часа Давид Риш и Авраам Фогель, словно тени, пробирались через Зофию. Они внимательно высматривали патрульных и избегали освещенных улиц, молодые люди остановились на окраине городка у небольшого завода красок и лаков. Нацисты прибрали его к рукам и использовали для технического обслуживания военного транспорта. Давид и Авраам быстро и тихо проникли внутрь здания, чтобы найти нужные реактивы. Им это почти сразу удалось, после чего они спешно покинули завод и слились с ночью, не оставив следов своего визита. Юноши быстро вернулись в пещеру у реки с двумя ценными призами: азотной и серной кислотой.

Дитер Шмидт, гауптштурмфюрер гестапо, последний раз взглянул на себя в зеркало. Отражение, нагло смотревшее на него, внушало страх. Дитер не страдал излишней скромностью и всегда приходил в неописуемый восторг от своего образа. Он обожал смотреть на себя в зеркало. Униформа была безупречна. Ее сшили из материала грозного черного цвета, чтобы подчеркнуть элитный имидж гестапо, изогнутую фуражку украшали дикарские символы – череп и скрещенные кости, петлицы пронзили отличительные знаки СС – молнии, на сверкающей бляхе ремня выбит гордый девиз СС: «Честь для нас равна верности». Форму дополняли сверкающие черные сапоги, повязка со свастикой на левой руке, отполированные пуговицы, ослепительно белая рубашка и черный галстук. Осталось лишь надеть черную кожаную шинель до колен, черные кожаные перчатки – и получится зрелище, захватывавшее дух Дитера Шмидта.

Однако ни его лицо, ни фигура не гармонировали с этой униформой. Хотя Дитер Шмидт считал себя высоким, он в свои тридцать восемь лет являлся бледной тенью превосходно сложенного тевтонца. Он был коротким, тучным мужчиной с простоватым квадратным лицом с грубыми чертами и маленькими бегающими водянистыми глазками. Он очень гордился неровным шрамом, пересекавшим его левую щеку. Дитер Шмидт не упускал случая похвастаться, что шрам получен на дуэли в Гейдельберге, в самом же деле он достался ему во время ссоры в пивной от удара разбитой кружкой.

Он оглядел комнату в поисках своего стека. Апартаменты Дитера были скромными. Поселившись в городской ратуше Зофии в ноябре 1939 года, гауптштурмфюрер гестапо Шмидт устроился в прежних залах для заседаний и распорядился внести кровать и умывальник. Он был не из тех, кто позволяет себе роскошь, по крайней мере последние несколько лет, с тех пор как узнал, что его начальник рейхсфюрер Гиммлер, несмотря на свою власть и влияние, все еще ведет спартанский образ жизни. Дитер Шмидт всегда подражал своим начальникам и следил за тем, чтобы не перещеголять их.

Шмидт руководил своим штабом так же, как управляли штабом гестапо в Берлине, где он сумел проявить себя перед вышестоящим начальством и таким образом заполучить власть над этим сельским краем на юго-востоке Польши. Завоевание похвалы у начальства и продвижение по службе оказалось простым делом, помог рутинный допрос и удача – одного политического заключенного сумели «убедить» раскрыть секретную информацию. Шмидт прежде занимался обычной работой в штабе гестапо в доме номер восемь на Принц Альбрехт-штрассе, но он все же отличился в одном хотя и маленьком деле. Только ему одному удалось заставить этого заключенного говорить. И это обстоятельство, несомненно, стало бесценным подарком Шмидта третьему рейху: способность получить информацию от самого стойкого заключенного.

Конечно, теперь, когда он стал таким важным человеком, которому подчинялся целый штаб, да еще приходилось охранять склад боеприпасов, обычные ежедневные допросы уже перестали быть его личным делом. Он оставил подобные нудные обязанности своим подчиненным, обучив их тонкому искусству дознания.

В его ведомстве таким допросом занимались прямо сейчас, этим восхитительным рождественским утром особая команда обрабатывала мужчину, по лицу которого уже было видно, что он вот-вот сломается. В руки гестаповцев угодил фермер по имени Милевский.

Шмидт нашел свой стек на столике у кровати, вернулся к зеркалу, чтобы еще раз как следует посмотреть на себя. Не было сомнений, что обтянутый кожей ивовый стек с ручкой в форме оленьего рога придавал его внушительному портрету особый завершающий штрих.

Услышав стук в дверь, он обернулся и рявкнул, что можно войти. Сержант СС, щелкнув каблуками и выбросив руку в нацистском приветствии, доложил своему командиру, что польский фермер во время допроса наконец-то сломался. Далее сержант сообщил, в чем точно признался фермер: тот рассказал о своих подозрительных передвижениях днем раньше и о том, как повозка оказалась перепачканной кровью.

Дитер Шмидт слушал с суровым выражение лица, но был доволен. Это хорошенькое дело, фактов достаточно, чтобы со спокойной совестью повесить кого-нибудь. Он отпустил сержанта и снова посмотрел в зеркало. Загадочно улыбнувшись и мысленно похвалив себя, Дитер решил, что непременно должно последовать какое-то наказание за то, что произошло ночью. Как-никак совершено преступление, а он, Дитер Шмидт, является верховным законодателем и судьей в этом крае.

В последней время казней стало маловато. В прошлом году девяносто шесть партизан вздернули на виселицу, которую он приказал установить на городской площади, но в этом году казней стало до неприличия мало. Люди вели себя хорошо, слишком хорошо и слишком осторожно. Эти единичные акты саботажа за пределами городка, а иногда и в самом городке кто-то ведь совершал, но Шмидту до сих пор так и не удавалось напасть на чей-либо след. В этом крае действовало активное сопротивление, но он не смог выйти ни на одного из его участников.

«Но теперь, – с радостью подумал он, стукнув себя стеком по бедру, – теперь, похоже, дверь приоткрылась. А разве найдется способ, как лучше вселить страх в сердца борцов сопротивления, чем примерно наказать уважаемого гражданина Зофии? Респектабельного доктора Шукальского…»

 

Глава 5

Александр в присущей только ему неподражаемой манере спустился с лестницы на пузе ногами вперед. Комната была ярко освещена, в камине полыхал огонь, а на рождественской елке горели свечи. Заметив под елкой подарки в яркой оберточной бумаге, Александр радостно завизжал и вразвалку пошел к ним так быстро, как только позволяли его пухлые ножки. Для двухлетнего ребенка он ходил очень быстро. Следом за ним, завязывая пояс халата, по ступеням медленно спускался Ян Шукальский. Внизу лестницы он остановился и с гордостью посмотрел на своего маленького сына. В этом золотоволосом, голубоглазом здоровом и крепком малыше был смысл его жизни. Перед ним был красивый чертенок, херувим с нордическими чертами матери, но ему не передалась смуглость отца. Однако по характеру и поведению он очень напоминал отца – ребенок вел себя спокойно и был склонен замыкаться в себе. Скорее всего, он вырастет поэтом или философом.

Под рождественской елкой лежали игрушки, которые Шукальскому удалось получить у своего друга плотника. Такие игрушки иначе достать было невозможно, они стоили очень дорого и позволили семье Шукальских соблюсти рождественский ритуал так, будто в это утро больше не существовало никаких забот. Под елкой стояли маленькие деревянные санки, конь-качалка с длинной плетеной гривой, голубыми эмалевыми глазами и полк игрушечных солдатиков, которые Ян сумел раздобыть в разных местах и перекрасить. Круглая попка Александра взгромоздилась на крашеное седло, и малыш, забыв обо всем, начал скакать.

Пока Александр скакал на лошадке, его визг заполнял весь дом, а старший Шукальский продолжал стоять на последней ступеньке лестницы. Он почувствовал, как мрачнеет его лицо. Слова Пиотра Вайды, сказанные несколько часов назад, отозвались в его сознании: «Детей нацисты уничтожают сразу, потому что они не представляют для них никакой пользы».

К тому времени, когда Катарина, тоже в халате, вышла из спальни, Ян уже сидел на полу рядом с сыном и пытался удержать маленькую Дьяпу, которая так и норовила забраться под коня-качалку. Он слышал, как Катарина ходит по комнате, зажигает свечи перед картиной Мадонны, находившейся в особой нише, разгребает поленья, чтобы оживить огонь. Наконец она подошла к двум мужчинам у рождественской елки. Эта спокойная женщина протянула мужу огрубевшую от домашней работы руку с подарком, завернутым в цветную бумагу. Взяв подарок, он поцеловал жену и подарил ей брошку с камеей, которую носила его бабушка. Слушая звонкий смех Александра, тявканье и рычание маленькой Дьяпы, Ян Шукальский пожалел, что он не властен сделать это мгновение вечным.

Такой власти у него не было. Безмятежный час быстро закончился, завтрак съели, и пришлось вернуться к действительности. Одевшись потеплее и пообещав не задерживаться слишком долго в больнице, он покинул мирный очаг и вышел на пронизывающе холодную улицу.

В больнице его ждал неприятный сюрприз. Старшая медсестра, женщина с расплывшейся талией в чистом белом халате встретила его посреди коридора, на ее лице застыло серьезное выражение, в руках она держала набитую бумагами папку с зажимом.

– Я насчет цыгана, доктор Шукальский. Он ночью умер.

– Что? Но когда я уходил, его состояние было стабильным! Кто нашел его мертвым?

– Доктор Душиньская. Она пришла рано утром.

– И что она сказала?

– Что он умер либо от воспаления легких, либо от внутричерепного кровоизлияния. Доктор, в любом случае, он умер, не приходя в сознание. Я это точно знаю от сестры, которая дежурила ночью. Она говорит, что всю ночь находилась в палате и не слышала от него ни звука.

Шукальский задумчиво потирал подбородок. Он не удивился собственной досаде, поскольку очень рассчитывал получить от цыгана дополнительную информацию о подробностях массового расстрела.

– Доктор, его тело находится в морге. Вы будете делать аутопсию?

Шукальский задумался, затем сказал:

– По всей вероятности, доктор Душиньская права, причина смерти либо в воспалении легких, либо в кровоизлиянии. Либо… – он чуть покачал головой. – Может быть, этот бедняга просто не захотел проснуться после того, что он пережил. Вызовите гробовщика, пусть он подготовит все к похоронам. Не думаю, что кто-то придет забрать его тело.

Старшая медсестра холодно кивнула и, передав папку доктору, повернулась на каблуках. Он немного задержался, чтобы просмотреть небольшую стопку бумаг, затем пошел дальше к первой палате. На полпути его остановил Дитер Шмидт. Нечасто можно было встретить начальника гестапо в больнице, эту территорию Шмидт обычно оставлял своим подчиненным. Увидев коренастого человека в черном, который широко расставил ноги, преграждая ему путь, доктор не на шутку испугался.

– Guten Morgen, Herr Doktor, – поздоровался Шмидт, выпалив последнее слово издевательским тоном.

– Доброе утро. – Шукальский взглянул на трех человек, вставших позади Шмидта. Это были охранники гестапо с автоматами «Эрма», лица у них были словно вылиты из грубого металла. – Чем могу служить, герр гауптман?

– Гауптштурмфюрер, – поправил его Шмидт сквозь стиснутые зубы.

– Конечно, приношу извинения. Чем могу служить вам, герр гауптштурмфюрер?

Дитер Шмидт приподнял брови, и его лицо расплылось в тщательно отрепетированной улыбке.

– Ну что вы, мой доктор, я лишь в гости пришел. Все же сейчас Рождество, разве не так?

Оба говорили на немецком, Шмидт терпеть не мог славянские языки, считая, что они загрязняют рот. К тому же ему так и не удалось овладеть ни одним языком, кроме родного. Ян Шукальский знал немецкий удивительно хорошо, поскольку изучал медицину по текстам на немецком, так что хитрые намеки в речи гестаповца не остались незамеченными.

– Как поживает ваша семья? – поинтересовался Шмидт. – Ваша красавица жена и этот восхитительный малыш? С ними все в порядке? Они целы и здоровы?

Шукальский чувствовал, как поднялись уголки его губ.

– У них все хорошо, спасибо.

– Хорошо, хорошо. Л в больнице? Все идет нормально? Не случилось ничего такого, с чем вам было бы нелегко справиться, герр доктор?

– Все в порядке, герр гауптштурмфюрер.

Глаза Дитера Шмидта вспыхнули.

– Ничего необычного?

– Нет, герр гауптштурмфюрер.

– Хорошо, хорошо. – Шмидт переступил с ноги на ногу, опустил руки, сложенные за спиной, и показал ивовый стек. Он стукнул им по своей открытой ладони, обхватил стек пальцами и, задумавшись, несколько раз то вытаскивал его из кулака, то вкладывал обратно. Но при этом не сводил глаз с Шукальского.

– Скажите, герр доктор, вы что-нибудь слышали о «Nacht und Nebel»? Конечно, вы слышали, вы же сведущий человек.

Шукальский кивнул, сохраняя мрачное лицо, и почувствовал, как его ноги напряглись. Выражение «ночь и туман» стало хорошо известным клише, подразумевающим ночные аресты людей и их бесследное исчезновение. О таких людях никто больше ничего не слышал. Подобное случилось с его ассистентом два года назад.

– Несколько недель тому назад наш фюрер утвердил официальным декретом это «Nacht und Nebel», теперь, герр доктор, любого на законном основании… гестапо может навестить в любое время и увести в ночь и туман без обычных обременительных судов и слушаний. Подумайте об этом, герр доктор, представьте, что вашу очаровательную маленькую семью будят среди ночи и вытаскивают из теплых постелей. А вас увозят из дома в одной ночной рубашке на машине гестапо. – Он состроил угодливую улыбку. – И о вас больше никогда не услышат.

На лице Шукальского не дрогнул ни один мускул. Почувствовав, что его пальцы крепко сжимают папку, он усилием воли заставил их расслабиться. Он мобилизовал внутренние запасы сил, чтобы избавиться от признаков напряжения. Шмидт не был особенно сообразительным человеком, он также не обладал среднего уровня умом или хитростью. Но он становился актером, когда надо было вселить в кого-нибудь страх. При других обстоятельствах Дитер Шмидт мог бы стать почти трогательным человеком, но здесь он был самым могущественным и поэтому его следовало бояться.

Водя стеком по пальцам, Шмидт сказал:

– Да, кстати, герр доктор, думаю, вас сегодня вызовут на ближайшую ферму. Похоже, там лежит человек с жуткой травмой.

У Шукальского кровь застыла в жилах.

– Его зовут Милевский. Жалкая свинья. Видно, с ним произошел несчастный случай. Да, это страшно. Разве не смешно, что человека может спасти такая простая вещь, как его язык? Но бедный глупый Милевский, польский осел, а он именно такой, держал язык за зубами слишком долго. Но когда он все же заговорил, ну… – Дитер Шмидт вздохнул, и Шукальский услышал, как зашуршала его черная кожаная шинель. – Он потерял один глаз. Этот глаз выскочил прямо из его лба, понимаете, словно маленькая красная луковица, и повис на ниточке. А на его теле остались весьма занятные следы. Особенно в области паха. Бедняга. Все же, думаю, детей у него хватает, они утешат его. Вы, поляки, и в самом деле размножаетесь, как бродячие собаки, разве не так? – Его улыбка сверкнула, словно лезвие холодной стали. – Так вот, герр доктор, – продолжил он, насмешливо произнося слово «доктор», – меня печалит, что ваш род все еще упорствует в преступлениях против рейха. Вы все еще сопротивляетесь, будто у вас остались какие-то надежды. Но разве вы не понимаете, герр доктор, что это напрасно. А мы ведь требуем так мало, так мало. Например, чтобы вы каждое утро представляли мне доклад. – Он покачал головой и издал фыркающий звук. – Такая простая вещь. Каждый должен представлять мне доклад, каждый, кто в Зофии наделен полномочиями. Даже пожарник, которому вообще нечего сказать, даже он следит за тем, чтобы его доклады удовлетворяли меня. Никто не стоит над законом. Необходимо, чтобы мне сообщали о том, что происходит в этом крае, а ваши доклады прежде всего крайне важны, поскольку они исходят из больницы. Раз вы возглавляете больницу, вам больше, чем кому-либо, должно быть известно значение исчерпывающих докладов.

Шукальский тяжело сглотнул и сказал настолько непринужденно, как смог:

– Можете быть уверены, герр гауптштурмфюрер, мне это известно. – Голос врача прозвучал ровно, он владел им. По его красивому лицу нельзя было определить, о чем он думает. – Должен ли я, герр гауптштурмфюрер, сделать из этого визита заключение, что отныне вы лично будете забирать у меня утренние доклады?

На мгновение глаза эсэсовца вспыхнули, и на долю секунды показалось, что его квадратное грубое лицо станет гневным. Но оно быстро разгладилось, Дитер Шмидт овладел своими эмоциями и вел себя не менее хладнокровно, чем его противник.

– Я пришел сюда, чтобы напомнить вам, герр доктор, что тот, кто в докладе утаит хоть какие-то сведения, считается врагом.

Доктор хладнокровно смотрел на маленькие твердые, как сталь, яблоки, служившие Шмидту глазами.

– Я утаил информацию, герр гаупт-штурмфюрер?

Теперь в этой игре для Шмидта настал самый приятный момент, и он, наслаждаясь им, решил немного растянуть удовольствие. Как бы он ни ненавидел Шукальского, ему пришлось согласиться, что перед ним достойный противник. Этот человек не юлил, на его верхней губе не выступали капли пота, он не дергался от страха. Одержать над ним победу будет особенно приятно.

– Я говорю о цыгане, герр доктор.

– Да?

Взгляд Шмидта упорно сверлил Шукальского.

– Он не упоминался во вчерашнем докладе.

– Разумеется, герр гауптштурмфюрер, этот человек прибыл сюда после того, как вам уже отправили доклад.

Стоя в безмолвном коридоре, оба уставились друг на друга, словно были связаны физическими узами. Шмидт старался побороть раздражение, которое начало расти, недовольство этим упрямым поляком пробудило в нем злость.

– Где этот цыган? – спокойно поинтересовался он. Хотя Шукальскому удалось овладеть своим телом, он ничего не мог поделать с дико колотившимся сердцем и уже боялся, что этот нацист услышит, как оно бьется.

– В морге, герр гауптштурмфюрер.

– Он мертв?

– Да.

– Вам здорово повезло.

– Как это понимать, герр гауптштурмфюрер?

– Я не смогу допросить этого человека. Скажите, герр доктор, – теперь голос Шмидта все повышался, – вы действительно считали, что вам удастся скрыть этот случай? Вы действительно считали, что раз в докладе о нем нет ни слова, то я так и останусь в неведении? Как глупо с вашей стороны, Шукальский, полагать, что если вы не доложите о нем, то я вообще ничего не узнаю.

– Не понимаю, герр гауптштурмфюрер, о чем вы говорите, – Шукальскому отчаянно захотелось облизнуть губы, но он сдержался. – Смерть этого человека для нас не означает везение. Наоборот, мы делали все, чтобы спасти его.

– Не лгите мне, Шукальский! Вы усыпили этого цыгана, потому что не хотели, чтобы я допросил его!

– Но это…

– Как мне повезло, что у Милевского нет мозгов! Потребовалось совсем немного, чтобы он рассказал мне все. Так что ваша маленькая хитрость, герр доктор, с целью скрыть от меня информацию о цыгане не удалась!

– Извините меня, герр гауптштурмфюрер, но я вас действительно не понимаю. – Уверенной рукой Шукальский методично перебрал бумаги в папке и спокойно сказал: – Вот, он здесь, – врач вытащил лист бумаги. – Герр, гауптштурмфюрер, думаю, что вы ищите вот это.

Протянув бумагу Шмидту и радуясь, что у него не дрогнула рука, доктор сказал:

– Вы увидите, что на этом докладе стоит сегодняшняя дата – двадцать пятое декабря. Я как раз собирался послать санитара с этой бумагой в ваш штаб.

Дитер Шмидт осторожно взял бумагу и уставился на нее. Его глаза, похоже, застыли, они не бегали туда-сюда по строчкам, а застыли на одной точке. Тем не менее Шукальский знал, что нацист читает. Как Милевский нашел цыгана близ своей фермы и привез его в больницу Зофии, как цыган успел рассказать фермеру о том, что с ним произошло – его ранили во время наступления группы солдат СС и вместе с ним расстреляли сотню других людей. Эсэсовец прочитал, что доктор Душиньская оперировала цыгана и извлекла из его головы пулю и тот, не приходя в сознание, ночью скончался. В докладе не был пропущен ни один факт. Все, что Ян Шукальский знал об этом деле, теперь стало известно Дитеру Шмидту. И он прочитал все это в докладе, написанном аккуратным цветистым почерком доктора Марии Душиньской.

Прочитав доклад, нацист долго смотрел на него. Как и Шукальскому, ему удалось феноменально справиться со своими эмоциями. Но такой опытный врач, как Ян, заметил предательские сигналы: пульсирование в сонных артериях, расширившиеся зрачки, типичный пепельный цвет кожи. Когда Шмидт наконец поднял голову, его глаза смотрели холодно и пристально, по лицу видно было, что он раздумывает. Затем, едва кивнув, он тихо сказал:

– Это исчерпывающий доклад, герр доктор. Как обычно, вы превзошли самого себя.

– Спасибо, герр гауптштурмфюрер.

– Да… – сказал Шмидт, все еще задумчиво кивая. – Очень интересный доклад. – Затем, будто вдруг опомнившись, начальник гестапо выпрямился и ударил себя стеком по бедру. – Отныне, герр доктор, мне от вас понадобятся два доклада. Один утром, другой вечером. Понятно?

– Да, герр гауптштурмфюрер.

– А если в поле вашего зрения попадет что-то необычное, немедленно докладывайте мне об этом. Это вам тоже понятно? Немедленно, Шукальский.

– Да, герр гауптштурмфюрер.

Отдав лист бумаги одному из охранников, гауптштурмфюрер Дитер Шмидт обернулся и удалился.

В этот рождественский день над городом повисла зловещая тишина. Или ему так показалось? Неужели слова, сказанные священником предыдущей ночью, убедили его поверить в то, чего в действительности не было? «Нет, – подумал Шукальский, поднимаясь по ступенькам своего дома, – мне так не показалось. Наверно, рождественский дух где-то витал, но война подавила его».

Александру не терпелось пойти на улицу и опробовать свои новые санки. Катарина все еще готовила рождественского гуся, и Ян решил некоторое время поиграть с сыном на снегу. Одев малыша так, что видны остались лишь глаза, и посадив его на сани вместе с Дьяпой, которая устроилась у него на коленях, Ян Шукальский взялся за тонкую веревку и зашагал по улице. Он радовался, что выдалось немного времени, когда можно не думать о мертвом цыгане, Дитере Шмидте и мрачных откровениях Пиотра Вайды. Ян бежал по улице, маленький мальчик визжал от радости, собачка, соскочив с санок, бежала следом и тявкала.

Вскоре ему пришлось замедлить ход, он, тяжело дыша, вышел на покрытую снегом городскую площадь, где стояла статуя Костюшко в эполетах, покрытых белым снегом. Дьяпа носилась кругом, исчезая в сугробах, а Ян поддался волшебству безмятежного мгновения.

Однако от этой идиллии вскоре не осталось и следа, когда раздался высокий голосок Александра. Он указывал на другой конец площади и кричал:

– Tatus! Tatus!

Ян обернулся. В дальнем конце площади на главной улице между высокими зданиями делового района появился конвой немецких грузовиков, танков и транспортеров для перевозки личного состава. Все было помечено буквой «G» – танковая группировка Гудериана. Вся эта зловещая процессия медленно и безмолвно двигалась по главной улице, резко контрастируя с зимней площадью, напоминавшей страну чудес. Хотя за эти последние два года Шукальский закалился и спокойнее смотрел на оккупировавшие страну войска, но, увидев их в таком количестве и с таким вооружением, он подхватил Александра на руки. Дьяпа инстинктивно подбежала и прижалась к ногам хозяина.

Глядя на катившиеся мимо них серые танки, Ян прижимал Александра к себе до тех пор, пока тот не стал вертеться от неудобного положения. Ян заметил, что многие из солдат – чисто выбритые молодые люди, с молочного цвета кожей, розовыми щеками, ледяными глазами и нордическими чертами, унаследованными от своих предков.

Ян инстинктивно подался назад, ища безопасности в дверном проеме. Снова, как мелодия неприятной песни, слова Пиотра Вайды отдались в его сознании. Он тогда говорил: «В исповедальне этот молодой солдат сказал мне еще кое-что. Он говорил о том, что они называют «Lebensborn».

Ян Шукальский крепко зажмурил глаза. Но голос священника все равно отдавался эхом в его ушах: «Это план, осуществляемый СС, чтобы заселить Германию чистой тевтонской расой. Они похищают светловолосых и голубоглазых детей покоренных народов, отдают их в немецкие семьи, где их воспитывают как немцев. Не имеет значения, поляки они, голландцы или чехи. Если ребенок соответствует идеальным критериям совершенства, определенными Гитлером, его крадут у настоящих родителей и…»

– Tatus! – раздался приглушенный голос Александра. Шукальский взглянул на него. Он обнял ребенка так крепко, что лицо того совсем исчезло в его пальто.

– Алекс, – прошептал он.

Затем он поднял голову. Конвой исчез, он прошел через город и отправился на русский фронт.

Шукальский не терял времени. Прежде чем вернуться домой к рождественскому обеду, надо было кое-что сделать. На это уйдет всего несколько минут. Взяв веревку от санок и позвав Дьяпу, он быстро пошел к костелу.

– Пиотр, – тихо произнес он, осторожно опуская ребенка на пол.

Священник обернулся и тут же заулыбался.

– Ян! И маленький Алекс! – Пиотр наклонился и положил тяжелую руку ребенку на голову. – Счастливого Рождества и благослови тебя Господь, Александр. – Выпрямившись, он увидел, как серьезно лицо врача. – Значит, это не дружеский визит?

Доктор хотел улыбнуться, но у него ничего не получилось.

– Заходите, и присядем. Литургия начнется еще не скоро. Я просто расхаживаю здесь, чтобы согреться.

Пиотр засунул руки в карманы длинной черной рясы и прислонился к столу.

– Что случилось, Ян?

– Пиотр, я вот все думаю. Поймите, я ничего не обещаю, но постараюсь. Я хочу придумать что-нибудь, дабы у немецкого солдата нашелся повод не возвращаться в лагерь.

Отец Вайда закрыл глаза и с облегчением кивнул.

– Спасибо, – пробормотал он.

– Пиотр, я хочу, чтобы вы поняли, что я так поступаю не из альтруистических побуждений. В данном случае мною движет иное побуждение, чем вами. Я лишь хочу спасти этот город от уничтожения.

– Ваше побуждение меня не касается.

– Пиотр, вы должны знать, что мне наплевать, если он сдохнет. Я просто не хочу, чтобы он совершил самоубийство и тем самым стал причиной гибели этого города. Я лишь постараюсь продлить его увольнение от службы, чтобы он мог бежать.

Священник взял руку Шукальского и пожал ее.

– Ян, спасибо за то, что вы делаете. В конце концов, нами движет одна цель, мы оба боремся за Польшу. Послушайте, что вы собираетесь делать?

– Пришлите завтра этого солдата ко мне в больницу, и я посмотрю, что можно придумать.

Быстро повернувшись, Ян Шукальский торопливо покинул ризницу, таща маленького Александра за собой, и вышел на освещенную полуденным солнцем улицу.

 

Глава 6

Легкий снежок, выпавший под конец рождественской ночи, помог незаметно передвигаться двум темным фигурам, осторожно пробиравшимся по пустынным улицам еврейского квартала Зофии. Пока они крались мимо темных дверных проемов и разбитых окон, Бену Якоби пришлось сдерживать охвативший его страх. Крепкий и храбрый Брунек Матушек вселял в него некоторое спокойствие, и старый аптекарь шел за ним по пятам.

В гетто царили тишина и запустение, но полтора года назад здесь раздавались пронзительные вопли. В тот день, спустя несколько месяцев после начала блицкрига, нацисты вошли в этот квартал, выгнали людей на улицы, затем методично разграбили все дома. Бен Якоби в то время лечил животных на дальней ферме. Он вернулся поздно ночью и увидел, что весеннее небо озаряют костры, и издалека услышал крики перепуганных людей, которых куда-то увозили.

Бен Якоби хорошо помнил ту ночь, когда он обнаружил в аптеке среди развалин тело своей жены. Мойше и Эстер Бромберг нашли его и увели с собой. За полтора года, прошедшие с тех пор, Якоби сюда ни разу не возвращался. Но сейчас он вернулся, среди ночи пробравшись через город, и, хотя Зофия в этот час была безмолвна, в ушах старика все еще звучали крики этой бойни. На это дело Давид Риш хотел пойти вместе с Брунеком, но Бен настоял, чтобы взяли его. Одному ему было известно, где хранятся нужные химикаты для изготовления нитроглицерина. Он сердцем чувствовал это место, которого боялся, и только здесь мог черпать силы.

Матушек и старый, но решительный Якоби после заката солнца пешком отправились в путь и подошли к окраине еврейского гетто как раз после полуночи. В далеких окнах горело несколько рождественских огней, но других признаков жизни не замечалось. В этот холодный час дома не сиделось только этим двум заговорщикам да нацистским патрулям.

Когда они достигли разбитой аптеки, Якоби вынужден был остановиться и прислониться к стене.

– Мне надо отдышаться, – шепотом сказал он.

– С вами все в порядке?

Якоби кивнул. Холодный пот на его лице и шее превратился в кружевной иней, но он даже не попытался смахнуть его. Его изнеможение объяснялось не физической усталостью, а ужасом, охватившим его. Ему пришлось ртом ловить холодный зимний воздух.

– Хорошо, – наконец прошептал он. – Давайте войдем.

Аптека была полностью разрушена, внутри сохранилось лишь несколько пустых полок. Они пробрались через обломки к задней стене. Вот здесь Бен Якоби и припрятал большинство запасов, и именно здесь нацисты методично старались разрушить все. Брунек чиркнул спичкой, заглянул в шкафы и убедился, что все лучшее давно исчезло.

– Все же они кое-что оставили, – прошептал он, жестом подзывая старика, который передвигался, будто во сне. – Что это?

Аптекарь чиркнул спичкой и заглянул в ящик. Сверкнуло несколько запыленных бутылок.

– Слабительное, – прошептал он в ответ. – Средства от болей в желудке. Но здесь… – Он протянул дрожавшую руку. Держа банку перед глазами, он ликующим голосом произнес: – Глицерин!

Брунек взял у него банку и быстро огляделся вокруг. Вдоль одной стены стояла длинная рабочая скамья, усеянная осколками стекла от разбитого лабораторного оборудования. Мужчины подошли к ней и начали быстро рыться в обломках. Они нашли мензурку, несколько уцелевших бутылок и покрытый пылью градусник.

– Можно приступать, – прошептал Матушек.

Якоби воспользовался шерстяным шарфом, закутавшим ему шею, чтобы протереть мензурку, а Брунек достал из-под пальто две запечатанные банки. Он сказал:

– Лучше будет, если мы изготовим небольшое количество взрывчатки здесь, вынесем на улицу и опробуем ее. Некоторые из этих веществ мы заберем с собой и изготовим большее количество взрывчатки, когда она нам понадобится. Таким образом, нам не надо будет ломать голову, где ее хранить и бояться, что она может потерять свои свойства.

Брунек открыл две банки, содержавшие небольшое количество нужных химикатов, которые Давид и Авраам стащили на маленьком заводе красок и лака. На этикетке значилось: азотная кислота и серная кислота.

– Нам повезло, что мы достали эти кислоты, – прошептал капитан. – Теперь нам понадобится нечто вроде ледяной ванночки. Этот градусник все еще работает?

Якоби взглянул на него при свете спички.

– Да. Мы нальем воду сюда, – сказал он, показывая на раковину.

Пока аптекарь наполнял раковину, Матушек влил в мензурку отмеренные количества обеих кислот.

– Когда я добавлю глицерин, нам придется внимательно следить за тем, чтобы температура не поднялась выше десяти градусов по Цельсию.

Якоби в темноте посмотрел на Брунека.

– Пожалуй, можно начинать.

На лбу рослого мужчины появились капли пота, когда он начал медленно вливать глицерин в смесь кислот.

– Осторожно, – прошептал он охрипшим голосом, – не шевелите градусником и не стучите им по стенке мензурки. Вы же знаете, как взрывоопасна эта смесь.

– Да, я знаю. Не волнуйтесь, капитан. Мне так же, как и вам, не хочется остаться без головы.

Оба продолжали работать до тех пор, пока все химикаты не были перемешаны и не отстоялись. Прозрачная, маслянистая жидкость заполняла мензурку, будто безобидный сироп. Брунек обмакнул кончики пальцев в этом сиропе и облизнул их. Сладкий обжигающий вкус был ему знаком, а немедленно наступавшая головная боль подтвердила наличие сильного нитрата.

– По вкусу похоже на нитроглицерин, – шепотом заключил он, стараясь не выдать дрожь в крупных руках. – Чтобы убедиться в этом наверняка, придется провести испытание. Мы взорвем его на обратном пути в пещеру. А теперь помогите мне налить эту жидкость в одну из бутылок. О боже, помедленнее…

Они поместили остальные запасы и пустые бутылки в рюкзак, принесенный с собой, через разрушенную заднюю стену вышли из аптеки. Матушек осторожно нес маленькую бутылку с нитроглицерином. Близился рассвет, они шли через спящий город, все время высматривая, нет ли поблизости немецких патрулей. Мужчины надеялись незаметно добраться до леса. На окраине города было открытое поле. Брунек и Бен спрятались среди сосен, росших вдоль этого участка реки. Опасная ноша не позволяла им бежать, пришлось идти так плавно и быстро, как это было возможно. Снег хрустел под ногами, в тишине казалось, что эти звуки слышны повсюду, и оба сильно волновались. Неся смертельно опасную жидкость, Матушек чувствовал, как у него внутри от страха все сжимается. Они уже почти достигли деревьев, как ночную тишину пронзил крик:

– Halt! Вы, оба там. Halt!

Брунек и Бен застыли.

– Не двигайтесь, или я буду стрелять без предупреждения. Фриц, давай сюда мотоцикл.

Не осмеливаясь даже пошевелить головой, старый Бен через плечо заметил, как к ним приближаются два немецких солдата с оружием наготове.

– Так, так, – произнес один из них, подойдя и останавливаясь в нескольких шагах от двух партизан. – Что мы тут имеем? Вы, два господина, совершаете вечернюю прогулку? Или, точнее, утреннюю прогулку? Поднимите руки вверх так, чтобы я видел их.

Солдат угрожающе шевельнул винтовкой. Другой солдат стальным голосом спросил:

– Вам известно, что вы нарушили комендантский час, а? Что в этом рюкзаке?

– Медикаменты, – слабым голосом откликнулся Бен. – Заболели несколько человек…

– А это что? – рявкнул первый солдат, кивнув головой в сторону бутылки в руках Брунека.

– Лекарство, – спокойно ответил Брунек на безупречном немецком. – У нас на ферме захворали дети. Лекарство понадобилось немедленно, и мы не могли ждать до…

– Молчать! Меня не интересует ваша глупая болтовня! Мне наплевать, если ваши щенки подохнут! Что это за лекарство?

Брунек Матушек пристально посмотрел на солдат, стоявших в нескольких шагах от него, и быстро оценил ситуацию. Он чувствовал, что стоявший рядом с ним Бен от страха падает духом.

– От кашля, – спокойно ответил он. – Лекарство от кашля.

– Я тебе не верю! Что это? Водка? Крысиный яд? Какая разница! Дай-ка сюда!

Бен Якоби невольно захныкал. Второй солдат вскинул винтовку, готовясь выстрелить. Брунек протянул бутылку и сделал шаг вперед.

– Стоять на месте! – крикнул первый солдат. – Я не люблю, когда свиньи стоят рядом со мной. Бросай эту бутылку сюда.

Брунек быстро взглянул на Бена Якоби, затем спокойно сказал:

– Очень хорошо…

Рослый поляк вдруг подбросил бутылку вверх, надеясь, что его быстрый расчет окажется верным и та упадет позади солдат. Однако немцы, видя, что бутылка летит через них, подались назад и один из них ловко поймал ее. Бен Якоби снова захныкал, и Брунек качнулся от напряжения.

Солдат приблизил бутылку к лицу и, прищурив глаза, начал рассматривать ее в темноте.

– Лекарство от кашля? Что-то не похоже. Больше напоминает водку. Вы собираетесь устроить вечеринку?

– Прошу вас, – тихо сказал Брунек. – Это и в самом деле лекарство, а у нас больные дети, которым оно срочно нужно.

Немецкий солдат вытянул губы в зловещей улыбке, наклонился и поставил бутылку на большой плоский камень.

– Вот что я думаю о вашем лекарстве!

Они с ужасом смотрели, как солдат поднял ногу над бутылкой, когда сапог опустился на нее, Брунек бросился на Якоби, и оба повалились на землю. Ночную тишину разорвал взрыв.

Некоторое время они лежали неподвижно, затем с трудом поднялись и увидели в снегу перед собой кратер, окруженный короной из земли, камней и кусков окровавленной плоти. Якоби руками зажал рот и подался вперед, но Брунек поймал его и крепко держал.

– Ну что ж… – вздохнул капитан, подавив тошноту. Наша смесь действует.

Они стояли неподвижно, собираясь с силами и приходя в себя после шока. Оба не сводили глаз с большой ямы, в которой были видны следы крови и куски серой униформы.

– Поверить не могу, что столь небольшое количество нитроглицерина может натворить такое, – сказал Якоби.

– Подождите, и вы увидите, что оно сделает с мостом. А теперь пошли, заберем их мотоцикл. Очень скоро сюда прибудут нацисты. Уверен, что кто-то из них услышал взрыв.

Он завел мотор, аптекарь забрался в коляску и положил рюкзак себе на колени. Затем мотоцикл начал удаляться по снегу от кратера, на месте которого раньше стояли два немецких солдата.

 

Глава 7

Следующим утром Ян Шукальский брел по мокрому снегу, втянув голову в воротник пальто и выставив вперед одно плечо. Необычно густой снег валил под острым углом и швырял ему в лицо колючие иголки льда. Было нелегко выбраться из-под стеганого одеяла и уйти, не выпив густого кофе с цикорием и ячменем, приготовленного Катариной. Но его ждала работа, его ждал молодой немецкий солдат, которого отец Вайда собирался прислать…

На пути в больницу Шукальский перебирал в памяти события предыдущего вечера. После ужина к нему неожиданно заявилась Мария Душиньская с Максом Гартунгом, своим другом из Варшавы. Они захватили с собой бутылку настоящего французского вина и коробочку сливочных пирожных. Мария также принесла Александру маленький подарок. Наблюдая за тем, как его сын пытается засунуть руку в куклу из махровой ткани, сшитую Марией, Ян Шукальский смеялся до слез. Он благодарил Марию не столько за саму игрушку, сколько за то, что та подарила ему миг настоящего веселья…

– Это очень мило с вашей стороны, – сказал он Марии, жалея о том, что не приготовил ей рождественского подарка.

Пока Мария работала с ним в качестве ассистентки, оба поддерживали исключительно рабочие отношения.

В самом деле это был лишь третий визит Марии к нему домой. Катарина подала пирожные на блюде, а Ян снова наполнил фужеры вином. Максимилиан Гартунг уселся в кресле у камина, будто он был старым другом семьи, и развлекал всех шутками и забавными историями.

Однако, пока вечер медленно тянулся, бутылка вина опустела. Все пребывали в добродушном настроении, потом смех затих, и присутствующие уставились на огонь в камине. Долгое молчание нарушил Максимилиан. Он взглянул на две картины, висевшие над камином, и вдруг мрачным голосом произнес:

– Теперь душа моя воплотилась в родной стране, а ее душа живет в моем теле; моя родина и я – одно большое целое. Мое имя – миллионы, ибо я люблю, как миллионы, я чувствую их боль и страдания…

Мария и Катарина удивленными глазами уставились на Максимилиана, а Ян Шукальский, которому эти слова были до боли знакомы, продолжал смотреть на огонь. Затем он громко сказал:

– Конрад…

– Я вижу, доктор Шукальский, что вы знаете Мицкевича.

Ян наконец оторвал глаза от языков пламени.

– Я не только знаком с ним, пан Гартунг. Вы видите, что поэт занимает равное положение с Иисусом Христом. Как в моей жизни, так и на моем камине. «Мое имя миллионы, ибо я люблю, как миллионы…» Адам Мицкевич был самым великим поэтом на земле.

– Доктор Шукальский, я с этим не спорю. Я бы сказал, что он сегодня в Польше является верным символом патриотизма. И когда нашу прекрасную страну насилуют, кто может…

– Судя по вашему имени, пан Гартунг, мне казалось, что вы немец…

Но Макс не обиделся.

– Я немец по отцовской линии. Но что значит имя? Разве можно верно судить о преданности человека лишь по тому, как звучит его имя?

– Вы упоминали завод в Данциге.

– Совершенно верно. Но, когда им владел мой отец, Данциг был нейтральным городом; он был немного немецким, немного польским. – Гость сверкнул обезоруживающей улыбкой. – Пожалуйста, больше не называйте меня паном, зовите меня просто Максом.

Шукальский задумчиво кивнул. Трогательные слова Адама Мицкевича в устах этого незнакомца притупили присущую ему бдительность. Шукальский обычно придерживался официального общения и избегал близких отношений, но сказал Гартунгу:

– Я предпочел бы, чтобы вы звали меня просто Яном, – и сам удивился своим словам.

– Перед общим врагом мы больше не пан и доктор, не женщина и мужчина, а просто поляки. И ради Польши мы должны сплотиться. Я очень сожалею, Ян Шукальский, что мне завтра придется уехать из Зофии. Видите ли, у меня здесь друзья и… – он взял Марию за руку, – Мария здесь. Мне не хочется снова оставлять ее, но ничего не поделаешь.

– Возвращаетесь, дабы нацисты не испытывали нехватку в подшипниках? – резко спросил Ян.

Но Макс лишь робко улыбался.

– Это не очень хорошие подшипники.

Все рассмеялись, и, когда смех затих, Макс совершенно серьезно сказал:

– Мне не менее печально, чем вам, смотреть на то, что происходит с нашей страной. А теперь то же самое случилось и с Россией. Разве нельзя остановить этих нацистов?

Шукальский удивленно поднял брови. Он быстро взглянул на обеих женщин и сказал:

– Макс, вы говорите слишком откровенно. Думаю, за последние два года людей расстреливали и за более безобидные выражения.

Но Макс остался невозмутим.

– И кто же станет моим палачом? Вы?

– Макс, на партизан охотятся, откуда вы знаете, что мне можно доверять?

Он игриво улыбнулся.

– Любой, у кого дома над камином висит портрет Адама Мицкевича…

– Макс, я не шучу. Говорить так, как вы, как партизан, как революционер, опасно. В такие времена приходится соблюдать осторожность.

Макс пожал плечами.

– Осторожные люди не выигрывают войн. Я не боюсь сказать, что у меня есть много друзей, которые делают все возможное, чтобы сорвать планы нацистов. Даже здесь, в Зофии, могу спорить, есть движение Сопротивления.

Шукальский сидел, облокотившись на спинку стула, и настороженно разглядывал друга Марии. От этого разговора ему стало не по себе, за два года после начала блицкрига он не слышал столь взрывоопасных слов. Хотя в душе Ян был патриотом, тем не менее он верил, что рецепт выживания заключается в мирном сосуществовании с оккупационными силами. Сопротивление вело лишь к смерти. И хотя Яну очень хотелось бы видеть Польшу свободной от тирании, он не был готов платить столь высокую цену. Вздохнув, он сказал:

– Иногда я думаю, что лучше пусть здесь вспыхнет эпидемия, нежели такая война. По крайней мере, тогда можно хотя бы держать немцев подальше отсюда. А что касается евреев, насколько мне известно, они все заключены в гетто или выдворены из страны. – Говоря так, он пытался выбросить из головы картину Освенцима, которую отец Вайда нарисовал ему. – Здесь, в Зофии, нам нужен только мир.

Макс Гартунг продолжал смотреть на доктора своими стеклянными глазами, на его устах играла кривая усмешка. Подняв фужер, он произнес:

– Тогда выпьем за мир, доктор.

Подходя к ступеням больницы, Ян остановился и уставился на вход.

– За мир, – в один голос произнесли все, допивая оставшееся вино. И хотя разговор перешел на более безопасные и свободные темы, напряжение тем не менее витало в воздухе. Остаток вечера Яну не давала покоя леденящая мысль, которая вернулась и звучала в его сознании, пока он стоял на ступенях больницы: если нацистская угроза столь реальна, как считает Пиотр Вайда, и если наши худшие опасения оправдаются, тогда каковы шансы выжить у меня, калеки, или у моего малыша с короной нордических кудрей, если продолжать все в прежнем духе?

На каменных ступенях раздались шаги, и кто-то быстро прошел мимо него. Произнесенное торопливым шепотом «Доброе утро, доктор» заставило Яна покачать головой и с удивлением взглянуть на спешившего человека. Узнав стройную фигуру Лемана Брюкнера, лаборанта, Шукальский вытеснил мрачные думы из головы и стал торопливо подниматься по ступеням. Он с удовольствием обнаружил, что в это сырое утро батареи отопления работают и в больнице приятно тепло. Идя по коридору к своему кабинету, он встретил сестру, которая на ходу проинформировала его о состоянии больных. Проводив его до двери кабинета, сестра сказала:

– Мальчика с фермы, который потерял кисть руки, сегодня увез отец, разуверившись в нашей медицине. Отец считает, что сможет вылечить сына домашними средствами.

Шукальский улыбнулся, признавая свое поражение.

– Пройдет немало времени, пока крестьяне постигнут грамоту. Я знаю, что произойдет с этим мальчиком. На время он почувствует облегчение от семейной народной медицины, но это продлится недолго. Затем он вернется сюда и придется удалять уже всю руку.

Ян печально покачал головой.

– И еще одно, доктор. Совсем недавно приходил отец Вайда и привел нового пациента. Я разрешила ему подождать в вашем кабинете.

– Это хорошо, сестра. Благодарю вас.

Прежде чем войти, он немного помедлил, вспомнив об обещании, которое вчера дал священнику.

Ян Шукальский тихо вошел и закрыл за собой дверь. Молодой человек тут же вскочил.

– Доктор, извиняюсь за это вторжение. Отец Вайда говорил…

– Ничего, все в порядке. Пожалуйста, садитесь.

Оба смотрели друг на друга. Высокий доктор почему-то вдруг решил скрыть свою хромоту, подошел к столу и сел. Он удивился, заметив, как молод это мальчик. Священник уже говорил ему об этом, но в своем воображении Шукальский рисовал более коренастого парня, более жестокого и взрослого. Вместо этого он увидел круглое, чистое лицо, широкие вопрошающие глаза и невинно надутый рот.

Доктор немного расслабился. Это был не тот противник, к встрече с которым он готовился.

– Роттенфюрер СС Ганс Кеплер, – нервничая, представился молодой человек.

Шукальский безошибочно уловил неловкость молодого человека, от растерянности тот не знал, с чего начать. Поэтому Ян сказал:

– Позавчера у нас с отцом Вайдой вышел долгий разговор.

Кеплер кивнул. Шукальский еще мгновение рассматривал этого мальчика: светлые волосы были аккуратно причесаны, серая униформа безупречно отутюжена (как раз такая была на Гитлере, когда тот объявил войну Польше), «люгер» в кобуре, прикрепленной к ремню, и сверкающие черные сапоги. Прекрасный портрет. Только лицо не вписывалось в него. И эти тревожно бегающие глаза.

– Он говорил вам о лагере?

– Да, говорил, хотя я услышал кое-какие невероятные вещи…

– Все это правда! Все, доктор Шукальский… – Кеплер присел на край стула. – Знаю, я предал рейх и запятнал честь своей семьи, но это стало мне невыносимо. Некоторые… большинство, думаю, довольны тем, что творят в этом лагере. Жестокости, садизм… я не в силах вынести это. Я терпел это целый год и тогда… и тогда…

– Вам предоставили двухнедельное увольнение.

– Врач в лагере сказал, что мне нужен отдых. Мне снятся кошмары. Я кричу во сне. И я не могу есть, внутри меня засела тошнота.

Первые слова молодой человек произносил непрерывным потоком, путался, запинался, как это бывает на исповеди, но, чем больше он говорил, тем легче ему становилось.

– Уверен, что вы этому не верите. Никто не хочет верить. Сначала даже я не поверил. Но затем, шесть месяцев назад, пришел указ прямо от… – Кеплер вдруг осекся и посмотрел на дверь.

– Все в порядке, – спокойно сказал Шукальский. – Нас никто не слышит, можете говорить, ничего не боясь.

Кеплер облизал губы и продолжил уже спокойнее.

– Шесть месяцев назад сам Гиммлер приказал коменданту лагеря Гессу построить газовые камеры, печи и приступить к широкомасштабному уничтожению людей. Моя обязанность заключается в том, чтобы заверить новоприбывших, раздетых догола и подгоняемых, словно стадо животных, что их никто не обидит, что им надлежит лишь принять душ, пройти дезинфекцию, после чего они получат новую одежду. Старики стояли и хныкали, дети плакали, беспомощных мужчин охватил гнев, невинные молодые женщины… О боже!

Вдруг Ганс спрятал лицо в руках. Пальцы скользили по потному лбу, к горлу подступала привычная едкая желчь, сердце сильно стучало. Сквозь окутавший его туман он услышал тихий голос:

– Вам плохо?

С большим усилием Ганс Кеплер сел прямо и влажной рукой пригладил волосы.

– Да, – прошептал он. – Это проходит. Это всегда проходит.

– Если это облегчит ваши страдания, – тихо произнес Шукальский, – я вам действительно верю.

Кеплер кивнул.

– Скажите мне, – сказал Ян, тщательно подбирая слова, – имеются ли другие подобные лагеря?

– Конечно, Аушвиц не единственный. Имеется план. – Кеплер настороженно взглянул на дверь и снова понизил голос. – Прежде чем я отправился в Аушвиц, мне вручили брошюру под названием «Недочеловек», в которой славян называют «пережитками человечества». В гитлеровской шкале «недочеловеков» славяне стоят лишь на одну ступеньку выше цыган и евреев, и им отводится роль рабов для немецких господ.

– Да поможет нам Бог, – пробормотал Шукальский.

– Они намерены сделать поляков нацией рабов. Доктор, не только евреев, а всех. Они также собираются избавиться от бесполезных людей: калек, слабоумных, стариков, детей… Вы даже представить не можете, что творится в Аушвице. Вы знаете, сколько стоит жизнь заключенного? Охране велено не расстреливать их, потому что каждый патрон стоит рейху три пфеннига. Три пфеннига, доктор! Поэтому мы их убиваем газом. Их привозят поездами, многие умирают в дороге, ибо не один день они стоят на ногах, словно скот, без пищи и воды. А тех, кто подойдет для рабского труда, отбирает лагерный врач. Беременных женщин с детьми безжалостно отправляют в газовые камеры, потому что они проявили себя борцами и постоянно причиняют охране неприятности. Семьи разбиваются, мужей отделяют от жен и говорят, что они снова встретятся по ту сторону душевой. – Пока Кеплер говорил, его голос становился все тише и тише, будто сама жизнь покидала его. – Доктор, мы убиваем людей газом тысячами, каждый день. Сначала использовался угарный газ из выхлопных труб дизельных грузовиков. Но он оказался неэффективным, к тому же требовалось слишком много времени, чтобы завести двигатель. Заключенными набивали камеру так плотно, что они умирали стоя. Мы снаружи слышали их плач и крики о пощаде. Иногда они кричали больше часа, затем умолкали. И тогда мы открывали двери…

– Капрал Кеплер!

– Но затем перешли на газ «циклон В», который вам должен быть известен под названием синильной кислоты. Вы видели, как убивают при помощи этой кислоты?

– Капрал, я вас прошу!

– Да, вы можете заткнуть мне рот, и тогда я замолчу. Но как мне отключить мозги? Как отключить память? Доктор, я наполовину поляк. Я родился здесь и тем не менее помогаю немцам уничтожать людей той же нации, что и моя мать. Я не могу вернуться туда! От одной мысли об этом мне становится плохо. Я собирался вступить в ряды польского Сопротивления, но кто мне поверит? Все безнадежно…

– Разве нельзя попросить о переводе в другое место? – Тогда меня отправят на Восточный фронт.

– Значит, вы хотите, чтобы я нашел повод отсрочить ваше возвращение в лагерь.

– Если это невозможно, тогда дайте мне побольше снотворного, чтобы можно было уснуть навсегда. Не беспокойтесь, доктор, жителей вашего города не тронут.

– Не знаю, удастся ли мне придумать что-нибудь правдоподобное. Если сказать немцам, что вы чем-то заболели, они захотят перевести вас в одну из своих больниц. С любой болезнью, кроме заразной. Только в последнем случае удалось бы оставить вас здесь.

– Что это за болезнь?

– Пока ничего не могу сказать. Все болезни можно проверить при помощи анализа крови, и мы никак не сможем их обмануть.

– Значит, надежды нет?

Шукальский долго смотрел в большие голубые глаза Кеплера и чувствовал, что не в силах ни на что решиться.

– Дайте мне день-два поразмыслить над этим. Возможно, я что-то придумаю.

Когда Кеплер встал, Шукальский добавил:

– Капрал, думаю, будет лучше, если вы наденете гражданскую одежду. Вам разрешается ходить без униформы во время увольнения?

– Да, дома у бабушки найдется другая одежда. Я надену ее, прежде чем прийти к вам в следующий раз. Доктор, через два дня?

Больница Зофии была небольшой, но хорошо оборудованной. Она обслуживала город, прилегающие к ним фермы и деревни общим населением тридцать тысяч человек. Ян Шукальский стал ее главным врачом в 1936 году, тогда ему было двадцать пять лет. Позади остались два года административной и исследовательской работы в больнице Кракова. Он заполнил вакансию, которая возникла после того, как в возрасте восьмидесяти трех лет умер прежний главный врач.

Средний медицинский персонал любил работать под руководством Шукальского. Он быт известен своей справедливостью, состраданием и врачебным профессионализмом. Хотя Ян был, возможно, слишком строг и нелюдим, чтобы завести близких друзей, он тем не менее отличался добрым сердцем и безграничной щедростью. Доктор всегда был профессионально уравновешенным и беспристрастным, поэтому никто не обратил внимания на то, что именно этим утром он необычно встревожен. То есть никто, кроме его ассистента. Делая обход вместе с ним, Мария Душиньская остро чувствовала его взвинченное состояние. Так что она не удивилась, когда после осмотра он пригласил ее в свой кабинет. Заперев дверь, чтобы их никто не потревожил, Ян предупредил ее, что следует быть осторожными и соблюдать полную секретность.

– Мария, никто из других врачей, ни одна медсестра, ни ваш друг Макс, никто не должен знать о том, что я вам сейчас скажу.

Она удивилась серьезности его тона и даже отнеслась к его словам скептически, но, услышав всю историю Кеплера и узнав о сложной задаче найти мнимую болезнь, Мария поняла причину его озабоченности. Она почти час слушала, ее лицо менялось, постепенно бледнея, и наконец стало совсем белым.

После короткого молчания главный врач наклонился над столом и внимательно посмотрел на нее.

– Если не удастся найти для Кеплера неопровержимую болезнь, тогда я ничего не стану предпринимать. Пожалуйста, подумайте об этом, Мария. Я вам доверяю, и мне понадобится ваша помощь.

Она задумчиво смотрела на него, ее красивое лицо напряглось.

– Найдется множество болезней, которыми можно заразиться в такой степени, что освободят от военной службы, но любую из них, какая приходит мне на ум, можно проверить с помощью лабораторного анализа.

– Я тоже так подумал.

Встав, Мария почувствовала, как потряс ее невероятный рассказ главного врача. У нее подкашивались ноги, и, чтобы устоять, ей пришлось ухватиться за край стола. Она посмотрела на бесстрастное лицо Шукальского и поняла, что даже спустя целый год совместной работы он оставался для нее загадкой.

– Конечно, я сделаю все, чтобы помочь вам, – сказала она.

И все же сосредоточиться никак не удавалось. Это был последний вечер вместе с Максом, уезжавшим утренним поездом, так что пока оба завершали ужин в «Белом Орле», дилемма Ганса Кеплера отошла на второй план. Как это бывает всегда, когда хочется растянуть время и заставить его длиться вечно, этот вечер пролетел гораздо быстрее, чем прежние вечера, и закончился в постели Марии последними страстными объятиями. Сегодня они повторяли старые обещания, давали новые, однако война раз уже разбила их надежды, и впредь ничего радужного не предвиделось. Мария не могла спать так спокойно, как он. Она лежала в объятиях Макса, глядя в темный потолок, вспоминая дни, которые оба провели в университете Варшавы, и думая о нежных словах, которые он сегодня говорил.

Проблема Ганса Кеплера начала потихоньку вторгаться в ее сознание. Однако задача казалась неразрешимой. Как им обмануть немцев, контролировавших лаборатории? Как выдать мнимую болезнь за серьезную и остаться безнаказанными? Что же им предпринять… Вдруг ее осенило.

– Тиф, – громко произнесла она и, услышав в ночной тишине свой голос, зажала рукой рот, чтобы заглушить уже вылетевшее слово.

– Что? – пробормотал Макс спросонья. – Что ты сказала?

– Ну, я… – Ее глаза забегали. – Я сказала «тиф». Должно быть, мне приснился больной, которого я видела сегодня. Я как раз засыпала… извини. Я тебя разбудила?

Макс открыл один глаз, и в темноте она разглядела его игривую улыбку.

– Неужели ты думала, что я могу спать, лежа рядом с тобой?

Он притянул Марию к себе и крепко поцеловал. Рука Макса, лежавшая на груди Марии, почувствовала, как быстро бьется ее сердце. Он подумал, что причина этого кроется в нем, но был прав лишь наполовину.

Эдмунд Долата был маленьким, худым человеком с лысеющей головой и округлыми плечами. Одно время он пользовался самой большой властью и влиянием в Зофии как мэр города. Однако сейчас он стал рядовым гражданином. Стоя перед знакомым письменным столом в своем кабинете, он со страхом ожидал прибытия коменданта. Это помещение когда-то было его личной меблированной квартирой в городской ратуше, но теперь оно стало кабинетом Дитера Шмидта.

Вся мебель куда-то исчезла, кроме стола и стоявшего за ним стула. Для посетителей стульев не оказалось. Фотографии и картины Долаты убрали, вместо них на стене за столом висела одна гигантская фотография Адольфа Гитлера, обрамленная по обе стороны большими нацистскими флагами красного цвета.

Долата вытащил носовой платок и вытер вспотевшую голову. Он не имел ни малейшего представления, почему его вызвал Шмидт. Долату, как и многих других горожан, перед рассветом разбудил приглушенный далекий взрыв. Бывший мэр вздрогнул и уронил носовой платок, когда неожиданно вошел Шмидт, хлопая себя по бедру стеком.

– Долата, я вас уже раньше предупреждал, – без предисловий начал комендант. – Я говорил вам, когда приехал в этот жалкий городишко, что не потерплю никакого сопротивления. Я требую лишь сотрудничества, и что я получаю взамен?

Долата широко раскрыл глаза.

– Мины! – рявкнул Шмидт. – Поля за городом заминированы!

У Долаты отвисла челюсть.

– Я не пони…

– Сегодня утром взорвалась мина и двое моих солдат погибли!

– О боже…

– Долата, как вы думаете, кто их там заложил?

– О, герр гауптштурмфюрер, вы же не думаете, что это сделал кто-то из жителей Зофии. Где же им взять мины? И даже если бы они могли их достать, то ничего подобного не сделали бы. Уверяю вас!

– Вы лжете! Долата, ваши люди заплатят за это.

– Пожалуйста, герр…

– Что вы мне посоветуете делать? – Губы Шмидта искривились в презрительной ухмылке.

Эдмунд Долата судорожно искал выход. Если Дитер Шмидт говорит правду, то мину мог заложить лишь тот, кто твердо решил любой ценой сражаться с нацистами. И прежний мэр представил, кто это мог быть.

– Долата, есть только один способ, как расплатиться за такую подрывную работу. Дать вашим людям почувствовать, что значит – наступить на противопехотную мину.

– Подождите, пожалуйста… – Напуганный маленький человек думал о людях, нашедших убежище в пещере. На мгновение ему в голову пришла мысль пожертвовать двадцатью шестью жизнями ради спасения тысяч жителей Зофии. Тут Долата сообразил, как с ними поступит Шмидт, если он сейчас скажет ему, что уже некоторое время знает об их существовании, и тут же отказался от мысли о том, чтобы выдать их.

– Что вы собираетесь делать, герр гауптштурмфюрер?

– Я хочу, чтобы вы вместе с вашим советом собрали горожан на северо-восточной окраине города. Долата, приведите туда всех. Детей тоже. Я заставлю их прогуляться по этому полю.

– Но зачем?

Шмидт угодливо улыбнулся.

– Вы можете предложить что-то получше, как выяснить, не остались ли там другие мины? Слушайте внимательно! Я хочу, чтобы это поле протоптали до последнего дюйма, вы слышите меня? Если там остались другие мины, то на них подорвутся те, кто их туда заложил!

– Но, герр гауптштурмфюрер…

– К полудню, Долата! Все мужчины, женщины и дети этого города к полудню должны быть на том поле. А вы, герр Burgermeister, пойдете впереди.

Мария рассталась с Максом рано утром на железнодорожной станции. Он пообещал вернуться через несколько месяцев и время от времени писать ей. Макс с печальным выражением лица сел в поезд, идущий в Люблин и, когда состав тронулся, продолжал смотреть на застывшую на платформе Марию. Она еще немного постояла, глядя на опустевшие рельсы, пока исчез дым от ушедшего поезда, и решительно пошла назад по снегу. Приближаясь к больнице, она вспомнила мысль, которая ей ночью пришла в голову, и доктор Мария Душиньская почувствовала, как у нее снова быстро забилось сердце. Тиф.

Она прибавила шаг и едва удержалась от того, чтобы не перейти на бег. Ей надо было повидаться с Шукальским.

Эта идея казалась заумной, риск был огромен, но могло получиться. Это могло получиться…

 

Глава 8

Мария пришла в больницу к началу обхода. Быстро накинув белый халат и присоединившись к Шукальскому на первом этаже у стеллажа с историями болезни, она даже не дала ему сказать «доброе утро». Ян испугался, когда Мария схватила его за руку и, сдерживая волнение, выпалила:

– Я должна кое-что сказать. Можно поговорить об этом прямо сейчас в вашем кабинете?

Оба вошли в кабинет, она закрыла дверь и неожиданно произнесла:

– Тиф!

Он вопрошающе посмотрел на нее.

– Что?

– Тиф, – задыхаясь, повторила она.

– Что вы имеете в виду, какой-то пациент заболел…

– Нет-нет, Ян. Ваш солдат. Он может заболеть тифом. Таким образом, он будет избавлен от необходимости возвращаться в лагерь. Тиф, Ян!

Он растерялся и некоторое время раздумывал, потом медленно сказал:

– Что ж, они вряд ли захотят, чтобы солдат вернулся в лагерь, если обнаружится, что у него такая заразная и смертельно опасная болезнь, как тиф. Но диагноз можно перепроверить анализом Вейля-Феликса. Вряд ли удастся придумать эту болезнь там, где ее нет.

Мария загадочно улыбнулась.

– Ян, можно вас спросить? Разве два года назад вы не говорили мне, что проводите эксперименты с вакциной тифа, произведенной от бактерии протеуса?

– Да, – задумчиво ответил он. – Говорил.

– Чем закончился тот эксперимент?

– Эта вакцина оказалась бесполезной против тифа.

– Ян, но какой еще результат она дала?

– Какой еще? – Шукальский нахмурился. – Ну, вакцина исказила результат анализа Вейля-Феликса… – Он осекся и удивленно взглянул на нее. – Мария, – произнес он взволнованным голосом. – Полученная мною экспериментально, вакцина спутала анализ Вейля-Феликса и показала ложный положительный результат!

– Вы докладывали о результатах этого эксперимента? Сейчас доктор заговорил быстро.

– Нет, я об этом никому не говорил. Мне показался незначительным тот факт, что при помощи бесполезной вакцины я случайно открыл нечто, давшее положительный результат при исследовании опасной болезни. – Он криво усмехнулся. – И к тому же тогда в Польшу вторглись немцы. Мое исследование на этом закончилось. Мария, это просто невероятно!

– Ян, и еще одно, – торопливо продолжала она. – Верно ли я все понимаю? Если мы произведем эту вакцину, используя бактерию протеуса и введем ее пациенту, то через неделю-две анализ крови покажет, что у него тиф, хотя на самом деле он тифом не болен. Это верно?

– Psiakrew! – пробормотал он, отвернулся от нее и пригладил волосы рукой. – Да, это верно!

– Больше никто не знает, что такое можно проделать? Ян? Шукальский тяжело опустился на стул и положил руки на стол.

– Нет. Больше никто не знает, что такое можно проделать. Если только случайно такое же открытие не было сделано еще где-нибудь, в чем я сомневаюсь. Но вы забыли об одной вещи.

Мария сидела напротив него, сцепив пальцы рук.

– Какой?

– Подобное никогда не испытывалось на человеке. Все мои результаты основаны на лабораторном изучении животных.

– У вас есть повод думать, что на людях могут получиться другие результаты?

– Нет. Я почти уверен, что реакция антигена-антитела получится та же самая. Я просто не считал нужным проводить испытание на людях после того, как анализы показали, что мне не удалось найти искомую вакцину.

– Ян, думаю, вам следует попробовать.

Он провел руками по лицу.

– Боже, какая хорошая идея. Мария, вы меня уже соблазнили.

– Тогда возьмитесь за нее. В этом наша единственная надежда, если вакцина из протеуса даст ложный положительный результат, как вы говорите.

– Она точно даст такой результат. Если честно, – он хитро улыбнулся, – в то время, помнится, я очень расстроился, что получился ложный положительный результат.

– Когда вернется этот солдат?

– Завтра утром.

Мария кивнула, теперь явно успокоившись. Сейчас надо было подумать о других вещах.

– Ян, этому солдату можно доверять? Откуда вы знаете, что он не шпион, посланный специально, чтобы у Дитера Шмидта возник повод уничтожить нас?

– Знаете, я то же самое говорил отцу Вайде, когда он мне впервые рассказал об этом мальчике. Но если бы вы посмотрели на него, Мария, и услышали, как он рассказывает о том, что видел… – Ян встал со стула, подошел к камину и прислонился к нему. – В любом случае следует попытаться. Конечно, есть все основания надеяться, что это получится. Только…

– Что?

– Мне будет нелегко снова отделить нужную бактерию. Я потерял все образцы, когда нацисты два года назад разграбили больницу. Они разбили все пробирки, в которых хранились образцы, чтобы не дать мне, как они выразились, отравить систему водоснабжения.

– Какой штамм протеуса это был?

– Х-19.

– Как вы отделите его?

– Как и прежде, культивируя его из урины человека, раньше переболевшего тифом. Протеус по не совсем понятным причинам живет в урине больных тифом, но не заражает этой болезнью. Так что наш план должен заключаться в том, чтобы ввести Кеплеру вакцину из протеуса, не заразив его тифом.

– У нас есть больной тифом на молочной ферме недалеко отсюда.

– Да, я знаю о нем. Сегодня мы пошлем кого-нибудь туда взять пробу урины этого человека. Если повезет, то в нем обнаружится протеус.

– Можно послать Лемана Брюкнера, в лаборатории сегодня мало работы. Он в этом не увидит ничего необычного. Все можно подать так, будто речь идет о рядовом анализе.

Шукальский кивнул.

– Раз вы этим занялись, попросите его взять также пробу крови. Нам лучше убедиться, что этот человек действительно болен тифом. Тем временем я подготовлю бульонную разводку и студень из водорослей, чтобы дать возможность этим культурам прорасти.

Она встала и сделала несколько шагов в сторону двери, но вдруг остановилась и, обернувшись, сказала:

– Ян, допустим, вы вспомните, как изготовили ту вакцину и мы введем ее Кеплеру.

– Да?

– А что если она не сработает?

Леман Брюкнер вернулся после полудня с пробами урины и крови пожилого работника молочной фермы и доложил, что старик серьезно болен.

– Сегодня вечером я схожу взглянуть на него, – сказал Шукальский, готовя пробы к обычному анализу. – Думаю, шансов у него мало. Тиф почти всегда на сто процентов смертелен для любого, кому перевалило за шестьдесят. Обязательно смените одежду и распорядитесь, чтобы ее тщательно продезинфицировали.

– Доктор, я об этом позабочусь, – ответил Брюкнер.

Брюкнер был худым молодым человеком с узким лицом и проницательными глазами. Он с презрением отнесся к поручению взять кровь и урину у польского крестьянина. Брюкнер родился в Польше, но его родители были чистокровными немцами, и он относил себя к высшему классу Зофии.

– Ах да, Леман, я займусь образцом мочи, а вы будьте любезны отправить эту кровь в варшавский центр по заразным болезням с просьбой провести анализ Вейля-Феликса.

– Хорошо, доктор.

Лаборант повернулся на каблуках и вышел. Шукальский был доволен, что ему прислали столь молодого и опытного лаборанта, хотя он иногда удивлялся, почему Брюкнера не призвали на военную службу.

Через некоторое время после того, как закрылась лаборатория и Шукальский убедился, что Брюкнер не вернется, он пригласил к себе Марию. Она стояла рядом, пока он засевал пробу урины в подготовленную им бульонную разводку, а также в студень из водорослей, лежавший на подносе. Затем он поместил обе культуры в инкубатор.

– Мы поставим инкубатор на тридцать семь градусов по Цельсию. К завтрашнему дню у нас должно появиться достаточно бактериальных новообразований, и тогда можно будет определить, есть ли среди них протеус.

После ужина Ян Шукальский отправился на своем «шевроле» 1929 года к дому Пиотра Вайды – небольшому коттеджу, расположенному недалеко от церковного кладбища. Обычно дверь открывала его служанка, но сейчас ее отворил сам священник.

– Ян, – тихо произнес он.

– Пиотр, я еду на ферму Вилков; старик умирает. Поедете со мной? Мне надо поговорить с вами о… той проблеме.

– Да-да. Вилки. Я так или иначе собирался туда, чтобы причастить старика. Помню, вы на днях говорили, что это тиф. Подождите, я соберу вещи.

Шукальский стоял в дверях, пока отец Вайда собирал все необходимое для соборования, а через пару минут оба уже сидели в машине.

– Ян, я рад, что вы приехали, – сказал священник. Машина стала чихать, завелась и тронулась с места. – Сегодня у нас скверный день.

– Я слышал о происшествии на поле.

– Вам с Марией повезло, вы могли заниматься своими делами в больнице и не ходить на это поле. По крайней мере Шмидт еще не сошел с ума, чтобы подвергнуть смертельному риску жизни оставшихся в городе двух врачей.

– Нацисты тоже болеют.

– Мне пришлось вместе с Долатой идти впереди толпы, брести по снегу и думать, что следующий шаг станет последним. Должно быть, я раз сто призывал на помощь святую Деву Марию, пока не пересек это поле.

Шукальский кивнул с мрачным выражением лица.

– И мин там не оказалось.

– Ни одной. Тот, кто взорвал этих двоих солдат, не оставил никаких следов. Так никто и не знает, как это произошло.

– Бойцы Сопротивления, – сказал Ян. – Они с каждым днем становятся все смелее.

– Ян, кто они? Где они скрываются?

Доктор покачал головой и сжал руль так, что костяшки его пальцев побелели.

– Не знаю, Пиотр, жаль, что не знаю, иначе я бы сказал им, что они поступают неправильно. Так им не победить, они только взбесят нацистов.

Остаток пути оба молчали. В этот сумеречный час местность казалась холодной и таинственной, будто их окружал какой-то странный планетарный ландшафт с похожими на скелеты деревьями, волнообразными заснеженными холмами, мелькающими тенями. К тому времени, когда доктор остановился у дома фермы Вилков, оба не проронили ни слова.

Жилище Вилков с соломенной крышей и стенами из соломы и известняка, стояло у края длинного узкого участка пахотной земли и ничем не отличалось от других ферм этого края Польши. В скромном доме, где пахло тмином и земляные полы были посыпаны мелким белым песком, в одной комнате и на верхнем этаже обитали семь человек.

Когда-то Вилки считались уважаемыми фермерами – здоровья и сил им было не занимать. Они жили от даров земли и продавали излишки, чтобы купить кое-какие предметы роскоши. Но затем началась война, в сентябре 1939 года нацисты захватили все имущество Вилков, низведя их и других таких же фермеров до крепостных на земле, которой те владели поколениями. Теперь нацисты требовали твердую квоту с каждого урожая и увозили все, что производили Вилки, обрекая их на нищенское существование.

Священника и врача отвели в дальний конец тесной комнаты. Самодельный алтарь стоял над камином, перед золотисто-голубой статуэткой Святой Девы горели свечи. В темном углу на голой земле лежал старик Вилк. Под ним было всего одно одеяло.

Доктор Шукальский первым встал на колени, а остальные члены семьи – сын Вадек со своей женой и четверо детей – с раскрытыми ртами глазели на него. Ян тут же встал и отошел.

– Отец, мое искусство здесь бессильно, дальнейшее в ваших руках.

Пиотр кивнул и тихо попросил семью подождать наверху. Затем он приступил к последнему ритуалу. Он нанес старику святой елей на веки, нос, рот, уши, руки, ноги и прошептал:

– Отпущаеши ныне, Господи, раба твоего, – и перекрестился.

Когда он встал, Вадек Вилк, будто по сигналу спустился вниз. Из соломенных постелей над головой раздался плач. Видя слезы в глазах рослого парня, Ян Шукальский собрался с духом, чтобы твердо сказать ему все. Он объяснил по возможности в простых словах этому необразованному человеку, что болезнь, забравшая его отца, может унести и его семью.

– Причиной болезни стал микроб, – сказал он, – переносимый вшами. Все постельные принадлежности и одежду покойного, а также остальных обитателей этого дома следует немедленно продезинфицировать. – Возьмите бочку, пан Вилк, и просверлите дырки в ее дне. Положите в нее всю одежду и накройте бочку крышкой. Затем поставьте бочку на бак с кипящей водой. Парьте одежду целый час. Вам понятно?

Крестьянин безмолвно кивнул, по его толстому лицу катились слезы. Ян оглядел комнату. Конечно, часов здесь не было. Какой толк фермеру смотреть на часы, если достаточно восхода и заката солнца?

– Пан Вилк, парьте одежду очень долго. Вы должны убить всех вшей. Проверьте свои волосы и волосы детей. Если хотите спастись от болезни, унесшей вашего отца, вы должны соблюдать чистоту. Вам понятно?

Тот снова кивнул.

Ян выразил свои соболезнования и заверил фермера, что сразу приедет, если заболеет еще кто-то из них.

Выполнив свои обязанности, священник и врач шли по хрустевшему снегу к старому «шевроле». Они забрались в машину, и, пока разогревался двигатель, отец Вайда спросил:

– Нам не грозит эпидемия?

– Нет. Вилки изолированы. Зимой никто не придет и не выйдет из этой фермы. Отсюда болезнь не распространится. Обязательно пропарьте или прокипятите рясу, которую вы носите, и тщательно продезинфицируйте содержимое сумки.

– А как остальные члены семьи?

Ян представил тощих детей: впалые глаза, отсутствующие взгляды.

– Скорее всего, они заболеют тифом. Если повезет, то они умрут от него.

– Ян!

Шукальский последний раз взглянул на маленький домик, мирно стоявший в лунном свете. Он думал об Аушвице.

На обратном пути врач посвятил друга в план по спасению Кеплера. Священник обрадовался такой возможности, но Ян охладил его.

– Я занимался этими экспериментами два года назад и чисто случайно обнаружил ложный положительный результат. Я не уверен, удастся ли реконструировать прошлый эксперимент. К тому же я проводил его не на людях. Так что понятия не имею, что получится.

– Но… если у вас получится, то под воздействием этой ложной вакцины анализ крови покажет, будто Кеплер болен тифом, хотя фактически он останется здоровым?

– Надеюсь, что после того, как мы введем Кеплеру безвредный протеус, то через неделю в его крови произойдет реакция и анализ Вейля-Феликса в контролируемой немцами лаборатории покажет, будто он болен тифом. Таким образом, Пиотр, сами немцы официально освободят Кеплера от службы.

– Да это ведь…

– Сейчас я даже не знаю, найдется ли у нас протеус. Все зависит от того, что удастся вырастить из урины старика.

Шукальский высадил священника у его дома и, вернувшись в больницу, прямиком направился к своему кабинету. Он быстро переоделся, убрал одежду, которая была на нем во время визита на ферму Вилка, в мешок для стирки, наглухо завязал его и передал санитару, велев тому продезинфицировать ее отдельно от другой одежды. Затем он снова вышел в зимнюю ночь. На полпути к дому он резко остановился и оглядел тускло освещенную улицу. К нему приближался немецкий солдат с винтовкой на плече и дышал на замерзшие руки. Перемещаясь в силу профессиональных обязанностей по городу в самые разные часы суток, Шукальский привык к этим солдатам и через два года почти не обращал на них внимания. Остановиться его побудило нечто совсем другое.

Он не мог вспомнить, что сказал священник, и это не давало ему покоя. Он не сомневался, что это важно.

Нацистский солдат узнал главного врача больницы и вежливо кивнул. Шукальский, почти не обращая на него внимания, развернулся и пошел в обратном направлении. Ему пока еще не хотелось возвращаться домой.

Он гулял с полчаса, но так ничего и не вспомнил. Он оказался перед одним из двух кинотеатров в этом городе. Поскольку комендантский час еще не наступил, в кинотеатре ярко горел свет и демонстрировали фильмы. Ян посмотрел на цветную афишу. «Biala Sniegowica i Siedem Karzelkow». Он невольно улыбнулся. Это был старый фильм. Он видел его три года назад в Кракове, простояв два часа в очереди за билетом. Здесь его показывали в рождественские праздники, жителям города это доставило большую радость. Ян Шукальский достал один злотый и купил билет.

К его удивлению, в кинотеатре свободных мест почти не осталось. Жители Зофии выкроили один-два часа, чтобы обрести прибежище и радость в этом теплом, темном кинотеатре и послушать язык, который они не понимали. Ян опустился на деревянное сиденье у прохода и уставился на экран. Была уже середина фильма, но это не имело никакого значения. Он пришел сюда подумать, заставить свою непослушную память раскрыть не дававшую ему покоя мысль, которая дразнила его. Он посмотрел на яркие вспышки алого, пурпурного, желтого и ярко-голубого цветов и снова, как и три года назад, подивился гению, мастерству и магии американца по имени Уолт Дисней. И когда через несколько минут семь гномов один за другим возвращались в свой домик с песней, слова, сказанные отцом Вайдой совсем недавно, снова воскресли в его памяти. «Нам не грозит эпидемия?» Глаза Шукальского стали круглыми. Нам не грозит эпидемия?

Он смотрел на экран, но больше не видел ни польских субтитров, ни ярких красок и не слышал веселой музыки. Вместо этого перед его глазами возникла ферма Вилков, которую болезнь милостиво спасла от нацистов. Он сказал, что им повезло. Лучше заболеть тифом, чем стать рабами рейха. И он представил Ганса Кеплера. Анализы немецких лабораторий обеспечат его отсрочкой от службы. Ян Шукальский вдруг почувствовал безудержную дрожь во всем теле.

– Вот мост, который, пожалуй, следует уничтожить, – сказал Брунек Матушек, указывая палкой на грубую карту, которую сам начертил на земле. Четыре человека уставились на нее: Мойше Бромберг, Антек Возняк, Давид Риш и Леокадия Чеховска.

– Этот мост через Вислу находится на главной железнодорожной ветке из Кракова в Люблин. Если мы засечем поезд с боеприпасами, который идет из Кракова и не разгружается в Зофии, или поезд, который загружается на складе боеприпасов и направляется дальше на север, тогда станет ясно, что его конечной точкой является Люблин. Такой поезд пересечет реку вот здесь.

Давид Риш напряженно смотрел на карту, представляя местность этого района. Он ее хорошо знал. За последний год Давид, разъезжавший на своей рабочей лошади, стал главным разведчиком группы. Он также разбирался в поездах.

– Кому-то надо будет вести наблюдение за складом Зофии и выбрать для нас цель. Давид?

Молодой человек поднял голову.

– Капитан, вы мне приказываете?

Брунек терпеливо покачал головой.

– Давид, я никому не приказываю. Я не берусь командовать ни вами, ни кем-либо другим. Это план, в котором обязаны участвовать все, иначе ничего не получится.

– Я буду вести наблюдение за складом, – ответил Давид. Он снова уставился на карту, сожалея, что не чувствует расположения к этому крепкому поляку. Верность делу сионизма не оставляла в сердце Давида места для дружбы с этим капитаном-неевреем. Но молодому человеку пришлось согласиться, что Брунек все же сумел вдохнуть в группу жизнь, чего ему самому никак не удавалось вот уже длительное время. Давид жаждал деятельности. Ему не терпелось как можно скорее увидеть плоды борьбы, он хотел, чтобы сопротивление немедленно добилось успеха. На длительное планирование у него не хватало терпения.

– Если мы спустим такой поезд с рельсов, – продолжал Брунек, – тогда у нас появится оружие и боеприпасы на тысячу человек.

– Но стрелять из него будет некому, – угрюмо добавил Давид.

Теперь заговорил Мойше.

– Сперва самое главное, Давид. Сначала оружие, тогда, возможно, появится и армия.

Давид сердито смотрел на свои руки. Его охватило нетерпение. Ему нужна была армия, и прямо сейчас. И он знал, как ее собрать.

– К несчастью, – услышал он голос Брунека, – мы не сможем это отрепетировать. Придется воспользоваться этим единственным шансом, поскольку сомнительно, что представится еще один. Так вот, если смотреть на мост, который находится прямо здесь, – указал он палкой, – прямо под Сандомежем, поезд ждет здесь, пока солдаты переходят мост и проверяют, не заложена ли взрывчатка и не совершена ли иная диверсионная работа. На поезде, а также в паровозе и в служебном вагоне находятся вооруженные люди, так что все подходы к стоящему поезду тщательно просматриваются. За исключением одного.

Четыре человека подняли головы. Брунек улыбнулся.

– Я говорил, что знаю, как сделаться невидимым. Я приближусь к поезду с той стороны, за которой немцы не следят.

– Я подберусь к поезду снизу.

 

Глава 9

Ян Шукальский прибыл в больницу в шесть часов утра. Он решил отложить текущую работу и проверить, что происходит в инкубаторе лаборатории. Ян включил лампы дневного света, затем подошел к инкубатору, открыл дверцу и вытащил пробирку с культурой бактерий. Он поднес ее к свету, содержимое было совсем мутным. «Хорошо, – не без удовольствия подумал доктор. – Все же наблюдается рост бактерий. А теперь будем надеяться, что старик все-таки не страдал хроническим простатитом».

Он осторожно вытащил пробку, понюхал содержимое и чуть улыбнулся, почувствовав слабый запах аммиака, являющегося продуктом разложения метаболизма протеуса.

Ян вернул пробирку в инкубатор, убрал чашку Петри, содержавшую питательную среду из студня водорослей, поднял крышку и осмотрел поверхность ровной, похожей на желатин среды. Несколько небольших колоний бактерий росли на той полосе, куда их днем раньше засеяли. Эти колонии напоминали маленькие светлые бусинки, наполовину погрузившиеся в карамельного цвета сверкающую поверхность студня из водорослей. Сначала ему пришла в голову мысль, что все эти колонии похожи на кишечную палочку или стафилококк. Подняв чашку к свету и наклоняя ее вперед и назад, он пытался рассмотреть отражение света на поверхности чашки.

За небольшими исключениями все колонии были похожи друг на друга. Вполне возможно, что почти вся культура представляла собой протеус. Оболочки не появилось, и если культура представляет протеус, то это неспособный к самопроизвольному движению штамм. А Х-19 был как раз неподвижным штаммом. Доктор поставил чашку в инкубатор.

Несколько минут спустя Ян вернулся в свой кабинет и застал ожидавшего его Ганса Кеплера.

– Доброе утро, – сказал Шукальский. Он провел рукой над батареей отопления и не почувствовал тепла.

Кеплер стоял у окна в свитере рыбака, толстой шерстяной куртке, темных брюках и вертел в руках вязаный колпак с помпоном. Он резко обернулся и спросил:

– Доктор, вы сможете мне помочь?

Шукальский немного помедлил и сел. Он заметил, что в бледном утреннем свете и без униформы Ганс Кеплер кажется таким беззащитным.

– Пожалуйста, садитесь, герр ротен… – он осекся и откашлялся, – пан Кеплер. Да, я постараюсь помочь вам.

Молодой человек уставился на врача.

– Пожалуйста, садитесь, – повторил Шукальский. – Так вот, должен сказать вам прямо, что никаких гарантий нет. И, что еще важнее, я должен еще раз подчеркнуть, что надо соблюдать полную секретность. То, что я предприму, в высшей степени рискованно для нас обоих. Одно слово об этом, и…

– Я никому не скажу, клянусь.

– Кто из ваших родных живет здесь, в Зофии?

– Я остановился у бабушки.

– Она не должна об этом знать.

– Я понял.

– Итак, пан Кеплер, вот что я предлагаю. Я отправлю рапорт в немецкое учреждение общественного здравоохранения, в котором будет говориться, что вы очень больны и что эта болезнь, возможно, тиф.

– Тиф! Но как можно…

– Я введу вам вакцину, влияющую на иммунную систему таким образом, что через семь дней в крови обнаружится фактор, который покажет ложный положительный результат, то есть тиф. Анализ вашей крови проведут в немецкой лаборатории. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Думаю, что да, доктор. Но как удастся их одурачить? Разве они не могут проверить как раз ту вакцину, которую вы собираетесь мне ввести?

Ян Шукальский покачал головой и достал из кармана пачку сигарет. Предложив одну Кеплеру, он зажег спичку и сказал:

– У меня есть основания полагать, что я единственный, кто знает, как можно устроить такой ложный положительный результат. Вакцина, о которой я говорил, является моим собственным изобретением.

– Понимаю…

– Но эта вакцина не испытывалась на человеке, и я точно не знаю, что случится, когда это произойдет. Вакцина, которую я сам должен приготовить, очень похожа на ту, какую используют для предотвращения брюшного тифа, только в ней другой штамм бактерий. Я опробовал ее на животных, но очень маленьких, таких, как морские свинки, но я ни разу не вводил вакцину крупному животному. Так вот, самое меньшее зло может заключаться в том, что вакцина не окажет желаемого действия, а самое большое зло – в том, что может возникнуть какой-нибудь тип аллергии и вы умрете после инъекции.

– Понимаю… – снова пробормотал Кеплер, и его лицо застыло в раздумье. – Если я правильно понимаю, доктор, то мне нечего терять. Если ничего не получится, тогда я вернусь к тому, с чего начал. Если я умру от вакцины, тогда… – Он пожал плечами. – Тогда я избавлюсь от лишних хлопот. Когда мы сможем приступить?

– Вакцину еще надо приготовить. Надеюсь получить ее через шесть дней. На сколько дней у вас увольнение? Две недели? Тогда у нас есть время. Приходите через четыре дня, и я дам вам знать, как у меня продвигаются дела.

Кеплер надел шерстяной вязаный колпак на голову, пожал руку Шукальского и твердым голосом произнес:

– Доктор, не знаю, как вас благодарить.

Голова Кеплера была так занята своими мыслями, что он почти не обратил внимания на юную девушку, которая прошла мимо него по обледенелым ступенькам, ведущим к входу в больницу. Он тут же остановился и обернулся.

– Привет! – сказал он.

Анна Крашиньская оглянулась и, увидев, что он машет рукой, вернулась, спустилась вниз и оказалась рядом с ним. Ее хорошенькое крестьянское личико озадаченно нахмурилось. Затем она узнала его и тут же просветлела.

– Да это же вы!

Кеплер широко улыбнулся девушке, любуясь ее милым лицом, мягкими рыжими волосами, которые ниспадали ей на плечи и завивались на кончиках. Он всюду узнал бы ее, эти большие карие глаза и тонкие изогнутые брови. Она была на голову ниже его.

– Разве вы не узнали меня?

– Без униформы не узнала, – нерешительно сказала Анна, пытаясь улыбнуться. – В самом деле я рада, что столкнулась с вами. Хотелось поблагодарить вас за шоколад и колбасу, которые вы предложили мне в поезде. Для моей семьи это было настоящее угощение. Боюсь, что рождественский ужин без этого вышел бы совсем пресным.

– Я счастлив, что смог порадовать вас, – Кеплер продолжал улыбаться ей, чувствуя себя гораздо свободнее, чем раньше. – Не хотите ли сегодня вечером поужинать вместе со мной? – выпалил он. – Дома у моей бабушки?

– О… – Она отступила на шаг. – Я думаю, что…

– Пожалуйста, забудьте о том, что я солдат рейха. Знаю, это нелегко, но я в увольнении и сейчас всего лишь простой гражданин Зофии. Как-никак я здесь родился.

– Обычно я всю неделю ужинаю в больнице.

– Соглашайтесь. Я встречу вас после работы. В котором часу?

– Правда, я не знаю…

– В котором часу? – спросил он более мягким голосом.

– В восемь часов.

– Значит, на этих же ступенях.

– Хорошо, – согласилась она, наклонив голову. – Думаю, мы все-таки старые друзья.

– За старую дружбу, – сказал он, приподнимая свой колпак, будто произнося тост. – До вечера. Пока.

Мария Душиньская прибыла в больницу чуть позже и нашла Шукальского в его кабинете. Он облокотился о стол и сложил пальцы так, что они напоминали шпиль церкви.

– Входя в больницу, я видела, как вышел этот немецкий парень, – сказала она. – Наверное, вы ему все объяснили.

– Да, и еще рассказал о возможных последствиях. Похоже, он воспринял все очень правильно. Если учесть, на что он идет и какое наказание его подстерегает в гестапо, думаю, он все отлично понимает. Наверно, Ганс Кеплер сильный духом человек.

– Но вам он не нравится.

Шукальский удивленно посмотрел на свою ассистентку, пораженный тем, что она сделала столь точное наблюдение.

– Нет, не нравится. Разве это заметно?

Она кивнула.

– Я удивилась бы, если бы он вам понравился. После всего того, в чем он замешан, мне он тоже не нравится. Но мы должны помочь ему.

– Мария, не поймите меня превратно. Я помогаю не Кеплеру. Я помогаю полякам, которых он мог бы убить, вернувшись в Освенцим. Пошли, время делать обход.

Оба врача завершили привычные больничные обязанности к десяти часам и пошли в лабораторию, где Леман Брюкнер корпел над утренними лабораторными образцами. Он пожелал им обоим доброго утра обычным сухим, безразличным голосом и продолжал работать с реактивами и пробирками.

Доктор Душиньская изучила агаровую пластинку в инкубаторе и сразу убедилась, что плотные круглые и полукруглые колонии на краю пластинки являются бациллами протеуса.

Взяв у нее пластинку, Шукальский зажег бунзеновскую горелку на лабораторном столе. Затем он достал новую агаровую пластинку из холодильника и положил ее на стол рядом с горелкой. Взяв тонкую проволочку для размазывания и нагрев ее крохотный круглый кончик до желтого цвета, он дал ему остыть, понимая, что любые остаточные бактерии на палочке теперь уничтожены. После этого Шукальский открыл чашку Петри с бактериями и осторожно коснулся палочкой того места, которое, как им с Марией казалось, было покрыто бациллами протеуса. Затем он провел по новой агаровой пластинке иглой для посева микроорганизмов. Удовлетворенный результатом, он закрыл чашку Петри и поставил ее в инкубатор.

– Наверно, появился очень важный пациент, раз вы оба здесь выполняете лабораторную работу?

Они оба взглянули на Лемана Брюкнера.

– Никакого важного пациента нет, Брюкнер, – беспечно откликнулся Шукальский, вдруг осознав, как неосторожно они поступили. – Просто научное любопытство. – Он включил улыбку. – Вы же знаете, что врачи за народ.

Худое лицо Брюкнера осталось бесстрастным, и он продолжил работу.

Повернувшись к лаборанту спиной, чтобы тот не видел, чем она занята, доктор Душиньская размазала образец бактерий по центру предметного стекла и провела его сквозь пламя бунзеновской горелки, чтобы сгустить их. Пока она работала, Шукальский подошел к Брюкнеру, взглянул на то, что делает лаборант, и некоторое время беседовал с ним о больном, анализами которого занимался Брюкнер.

Мария поместила предметное стекло под микроскоп. Она взглянула через окуляр, отрегулировала сначала осветительное зеркало и, наконец, фокус. Когда микробы отчетливо возникли в поле зрения, на ее лице появились признаки волнения.

– Доктор Шукальский, – сказала она, едва сдерживая волнение, – пожалуйста, вы не посмотрите на это?

– Да, конечно.

Когда он заглянул в окуляр и увидел красные, слегка изогнутые, похожие на стержни организмы, у него дрогнуло сердце.

– Они явно похожи на то, что мы ожидали, – пробормотал он.

Оба врача некоторое время приводили в порядок место, где работали, затем поместили образцы в инкубатор, распрощались с Брюкнером и покинули лабораторию. Оба пришли в кабинет Шукальского и не промолвили ни слова, пока за ними не закрылась дверь.

Ян откашлялся и сказал:

– Боюсь, мое любопытство взяло верх над здравым смыслом. Отныне нам придется вести себя предельно осмотрительно.

Мария кивнула, и в комнате наступила тишина, пока оба раздумывали над достигнутыми результатами. Шукальский догадался, что семена, которые в его сознании заронил отец Вайда, прорастали всю ночь и теперь захватили весь его мозг. И, как бы он ни старался избавиться от фантастической идеи, она лишь еще больше цеплялась за его сознание: «Эпидемия тифа».

– Ян, – Мария отошла от окна и посмотрела ему прямо в глаза, – мне в голову пришла идея.

– Да?

– С Кеплером у нас может получиться. Возможно, вполне возможно, что у вас получится убедить нацистов в том, что он заболел тифом. А немцы таковы, что не захотят иметь с ним ничего общего, если действительно поверят в это. И у меня возникла мысль…

– Продолжайте.

– Она возникла сегодня рано утром, пока я шла в больницу. Я подумала, как легко можно спасти Кеплера. А затем я спросила себя: «Нельзя ли других спасти таким же образом?»

Шукальский не мог скрыть своего изумления.

– Других!

– Понимаю, это звучит фантастично, но что если привить других жителей Зофии и получить из Варшавы подтверждение положительных результатов? Мы вполне можем устроить целую эпидемию.

– Мария…

– Ян, конечно, это сумасшедшая мысль, и я все утро раздумывала, стоит ли вас беспокоить. Только подумайте. Если вакцина сработает на Кеплере, тогда она может помочь и другим.

– Ради бога, Мария, как раз об этом я и думаю со вчерашнего вечера!

Он в равной степени испытывал и облегчение, и волнение. Облегчение от того, что Мария решила рассказать об этом, и волнение от того, что эта невероятная идея, облаченная в слова, вдруг показалась пугающе вероятной.

– Почему бы вакцине не сработать? – продолжил доктор. – Если мы получим достаточное количество положительных результатов, сто или триста – столько, сколько нам нужно, – немцы сами объявят этот край пораженной инфекцией зоной. Мария, а разве это не может отпугнуть их? – Жуткая картина Освенцима вспыхнула в его воображении. – Мария, вы же знаете, как привередливы немцы, как они избалованы и более цивилизованы, чем мы, поляки. Как раса они не подвергались тифу столь часто, как мы, поэтому врожденный иммунитет у них слабее. Так что если они заражаются этой болезнью, то переносят ее тяжелее, да и смертность выше.

Пока он говорил, Мария невольно обнаружила в Шукальском сторону, которая ей до сих пор была неведома. Этот человек оказался эмоциональным, он легко загорелся, воображая будущее.

– Вы сами знаете, что в данное время нацисты на русском фронте столкнулись почти с такой же ситуацией, что и Наполеон. Линии снабжения войск растянуты. Все живут скученно в бункерах. Солдаты ходят в грязной одежде, и, знаете, они, весьма вероятно, на Украине обзавелись вшами. При наличии грязи и вшей не хватает лишь микроба тифа, который, если они им заразятся, приведет к столь же ужасной эпидемии, как и та, что косила армию Наполеона. Из-за этого в вермахте до смерти боятся угрозы тифа. Мария, они не смогут выдержать эту болезнь.

Он обошел стол, явно сдерживая эмоции, и тихо сказал:

– Тиф для нас ужасная болезнь, но для немцев она равнозначна катастрофе. Если в каком-то районе будет объявлена эпидемия, там введут карантин, они начнут избегать его как огня.

Она уже хотела было сказать: «Я знаю», но не смогла произнести этих слов.

– Нацисты будут избегать нас, словно чумных, не в переносном, а в буквальном смысле, и те, кто находятся здесь, скорее всего, покинут эти места – по крайней мере большинство из них. Они перепугаются, особенно после того, как их лаборатории в Варшаве подтвердят предполагаемые выводы. Даже продовольствие они не захотят вывозить отсюда. Наши фермеры перестанут страдать от нацистского грабежа, доведшего их почти до голодного существования.

Оба напряженно глядели друг на друга, ее ледяные голубые глаза не отпускали взгляд его темных, неспокойных глаз. Это мгновение затянулось. Шукальский тихо сказал:

– Возможно, мы просто мечтаем. Несколько микробов на диапозитиве – и мы спасаем от нацистов весь город. Мы пока даже не знаем, удастся ли выработать вакцину или как она подействует на человека. К тому же говорить о тотальной эпидемии просто сумасшествие. На бумаге все может казаться правдоподобным, но в действительности… Как сделать так, чтобы жители всего города выглядели больными? И как сохранить это в тайне? Всем придется быть в курсе дела. А если немцы произведут осмотр, что они найдут, кроме обычных, здоровых… – Он тяжело вздохнул. – Похоже, я увлекся… этой…

– Необходимостью бороться за свою страну, – тихо сказала она.

– Мария, ваш друг Гартунг был прав. Мы все же должны сражаться так, как каждый из нас это умеет лучше всего. Мы ведем себя как овцы. Я хочу жить. И я хочу, чтобы моя жена и сын жили. Со времен оккупации я думал лишь о том, как уцелеть, даже если это означает жить так, как того хочется нацистам. Возможно, этого уже недостаточно.

Он приподнял рукав и взглянул на часы.

– Сейчас я схожу к отцу Вайде. Мы сможем встретиться в лаборатории сегодня вечером?

Ян пришел к священнику домой, и теперь оба брели по снегу к костелу, где Жаба, церковный смотритель, зажигал небольшой медник в ризнице. Жаба, не помнивший ни своей фамилии, ни даже возраста, был невзрачным, неуклюжим подобием своего имени. Говорившее на ломаном карпатском польском и разившее перегаром водки, это покинутое существо пятнадцать лет назад явилось к задней двери костела, опасаясь, что больше не переживет еще одну суровую зиму. Как раз в то время Пиотр Вайда нуждался в могильщике и взял этого уродливого человечка, над которым потешались дети, обеспечил его едой, несколькими злотыми и крышей под навесом в тени контрфорса костела. За истекшие пятнадцать лет старик Жаба платил священнику тем, что на каждом шагу проявлял собачью преданность и трудился за нескольких человек. От него до сих пор отдавало перегаром водки.

– Спасибо, Жаба, – сказал священник.

Он ждал, пока служитель выйдет из помещения, и только тогда обратился к врачу. Шукальский сел и жестом дал Пиотру знать, что он предпочел бы немного подождать, прежде чем начать разговор. Поэтому отец Вайда сказал:

– Мой друг, я предложил бы вам вина, но мальчики, прислуживающие в алтаре, снова прихватили его с собой. Если кто-то из нас забывает надежно запереть вино для причастия, эти чертенята в обличье ангелов обязательно стащат его. Я думаю, что они даже не успевают донести это вино до дома. Прошлым летом Жаба нашел пустую бутылку на тыквенном поле пани Ковальской.

Доктор вежливо посмеялся. Он эту историю уже слышал. Через несколько минут он поднялся, подошел к двери, ведущей к алтарю, и внимательно осмотрел церковь. Кругом царили холод и крайне угнетающая тишина.

– Мы должны соблюдать осторожность.

– На Жабу можно положиться.

– Нет, Пиотр, на этот раз речь идет совсем о другом. Я должен сообщить вам новость, и, поскольку вам сразу захочется отреагировать на нее, пожалуйста, наберитесь терпения и выслушайте меня до конца. Не забудьте, что пока это лишь идея.

При тусклом свете ризницы, среди дымки от медника, источавшего аромат священного ладана, Ян Шукальский кратко изложил свою идею о возможности расширить проведенный на Кеплере эксперимент и сделать все так, чтобы сложилось впечатление, будто вспыхнула эпидемия. Когда врач закончил, священник молча уставился на свои огромные руки, взгляд его затуманенных глаз был обращен внутрь, большая голова наклонилась чуть вперед. Через некоторое время он заговорил:

– Это очень опасно, Ян.

– Я знаю.

– И вы все же хотите попытаться?

– Пока не знаю. Все зависит от того, к каким результатам приведет эксперимент на Кеплере. Я пришел сюда лишь потому, что мне хочется кое-что узнать от вас. Я должен это знать еще до того, как приступлю к изучению нашего фантастического плана.

– И что именно?

– Вы поможете нам?

– Ах, Ян… – Отец Вайда решительно уперся руками в колени и встал во весь свой могучий рост. – Ян, я не могу. Это слишком… слишком…

– Что, Пиотр?

– У вас из этого ничего не получится.

– Я не утверждаю, что получится. Сейчас, Пиотр, я хочу знать лишь одно: вы поможете нам?

Священник запустил руки глубоко в карманы длинной черной рясы. Шукальский видел, как его широкие плечи от нерешительности то поднимаются, то опускаются, и слышал его учащенное дыхание.

– Пиотр, вы не хуже меня знаете, что грядет. Калеки, священники, цыгане и все недочеловеки. А что ждет моего маленького Алекса? «Lebensborn», если нам повезет! А мою добрую жену? Газовые камеры Освенцима? А этих ваших озорных мальчишек, прислуживающих в алтаре? Как с ними позабавятся гестаповцы? А несчастный Жаба? Вчера вечером, Пиотр, я говорил вам, что семье Вилков повезло, ибо болезнь отпугнет от них нацистов. Лучше болеть тифом, чем терпеть пытки, свидетелем которых стал Кеплер, или разделить судьбу того цыгана! Если мой эксперимент на Кеплере удастся, то он может получиться и на другом человеке. На многих других. До тех пор, пока не сумеем убедить нацистов в том, что мы тоже заражены тифом, и они отстанут от нас!

Шукальский сделал шаг к священнику.

– Пиотр, – осторожно начал он, – сейчас у нас с Марией в лаборатории больницы выделяется эта бактерия, и вечером мы собираемся подготовить эту культуру.

– Ян, из этого ничего не получится! – сказал Вайда и обернулся.

– Почему? В Польше есть другие города, в которых из-за тифа объявлен карантин. Только там настоящий тиф. Мне приказано отсылать все пробы крови потенциальных больных тифом в Центральную лабораторию Варшавы, контролируемую немцами. После того как я отправлю им несколько…

– Нет, Ян.

– Почему нет?

– Потому что наш долг – сохранить людям этого города жизнь. Мы с вами ответственны за спасение Зофии. Можно пойти на риск с Кеплером, ибо, если мы потерпим неудачу и Дитер Шмидт все обнаружит, тогда остается надежда, что он накажет только нас. Но ради всего святого, Ян, если мы вовлечем в это весь город и потерпим неудачу, тогда город погибнет!

Доктор посмотрел на могучего священника и задумчиво сказал:

– А какая, по-вашему, судьба ждет город, когда нацисты здесь приступят к завершающему этапу?

Отец Вайда отшатнулся, будто его ударили по лицу.

– Ян, не знаю, что и ответить.

– Пиотр, вот что я вам скажу. Если благодаря моей вакцине Кеплеру дадут увольнение по болезни, то я собираюсь расширить эксперимент и вакцинировать других. Я точно знаю, что нацисты не тронут всех остальных, если из-за болезни оставят в покое Кеплера. А ради такого стоит рискнуть. Отец, вы говорите о судьбах, но что бы вы предпочли? Ждать, пока нацисты нас зарежут, словно баранов, или пойти на вероятный риск быть схваченным и подвергнуться казни за собственные действия?

Их окутала гнетущая атмосфера, она опускалась медленно, словно пелена Дня Страшного суда, и вытеснила из помещения все, кроме того ответа, который еще не прозвучал. Когда отец Вайда взглянул на своего друга, в его глазах стояли слезы.

– Ян, если вы пойдете на это, я вам помогу. Но вы не должны вмешивать в это других. Другого священника, Жабу, мою служанку, они все должны оставаться в полном неведении. Только мы с вами обязаны отвечать за все последствия.

– Я готов к этому.

– Что вам понадобится от меня?

– Две вещи, отец. Если мой эксперимент на Кеплере увенчается успехом, нам понадобится тайное место, где можно оборудовать небольшую лабораторию, поскольку больница не самое безопасное место. Отец, пока подумайте об этом, с ответом можно подождать еще несколько дней.

Пиотр кивнул.

– А вторая?

– Мне нужен килограмм телятины. Мясо мне понадобится сегодня к восьми часам вечера.

– Телятина?

– Я потом все объясню.

* * *

Матушек взглянул на своих друзей и сказал:

– Этот план заключается вот в чем.

Группа собралась вокруг него, двадцать обитателей пещеры, физически способных участвовать в боевом задании. Давид Риш стоял рядом с высоким поляком и чувствовал, как напрягается от волнения. Он посмотрел поверх собравшихся в сторону Леокадии Чеховской и снова невольно задумался о ней. За три дня, которые девушка пробыла в пещере, она почти не разговаривала и держалась в стороне от всех. Как она сошлась со странствующими Брунеком и Антеком, никто не мог объяснить, а поскольку она держала свои мысли при себе, Давиду она стала казаться интригующей тайной. Но когда его мысли отвлеклись от текущих дел, он резко напомнил себе, что она не еврейка, к тому же на семь лет старше его, у нее есть муж, который где-то сражается на стороне немецкой армии. Но даже при этом, отведя глаза от ее до боли красивого лица, Давид мог лишь с трудом сосредоточиться.

– У нас хватает оружия как раз на всех, – тихо говорил Брунек, – как для женщин, так и для мужчин. Все должны участвовать в этом, если мы хотим добиться успеха. – Затем он поднял странный аппарат. – Вот это такая же походная фляга, как и те, которые будут наполнены нитроглицерином, изготовленным у моста. Вы видите, что к ней подведены шнур и зажим для ноги велосипедиста. Я буду находиться под поездом и подсоединю зажим к оси вагона. Я также постараюсь поместить одну флягу под паровозом.

– Вы взорветесь, как только поезд тронется с места. Он всегда сначала делает рывок, а вы окажетесь прямо под ним.

– Да, Мойше. Я знаю это. Вот почему я должен подсоединить эти фляги после того, как поезд начнет движение.

Между стартовым рывком и набором скорости существует короткая пауза. Во время этой паузы поезд начинает плавное движение, почти скользит, и вот тогда-то я и прикреплю емкости с нитроглицерином. Когда поезд наберет скорость, они начнут покачиваться на осях колес, словно маятники, а при резкой остановке они взметнутся вверх и ударятся о днища вагонов. И тогда… бум!

– Почему поезд должен резко остановиться?

– Я подхожу к этому. Но сегодня вечером мы должны кое-что сделать в первую очередь. Мойше и ты, Антек, и еще несколько человек вместе со мной пойдут к мосту. Мы проделаем кое-какую предварительную работу. Сначала придется вырезать секцию железнодорожной шпалы примерно на том месте, где будет стоять паровоз до того, как переехать через мост. Мы выроем яму и опустим в нее эту бочку для горючего.

Названные Матушеком люди повернули головы в сторону большой железной бочки и с подозрением стали разглядывать ее.

– Затем мы прикроем это место шпалой. Вы видите, что крышка снимается и человек легко спрячется в бочке. Мне придется посидеть в ней до тех пор, пока поезд после осмотра моста не поедет дальше, а когда он будет медленно проезжать надо мной, я прикреплю фляги с нитроглицерином к осям колес.

– А когда произойдет резкая остановка?

– В день операции мы также выроем яму под шпалой метрах в пятидесяти от другого конца моста и положим в нее небольшую флягу с нитроглицерином, вытащим клин из шпалы, чтобы обеспечить вполне достаточную вибрацию рельсов, и емкость взорвется. Поезд со скрежетом остановится, и от этого взорвутся другие фляги. Мост рухнет, и поезд свалится в Вислу. Молю Бога, чтобы лед оказался достаточно толстым и не все утонуло. Если мы не ошибемся в выборе поезда, у нас будет достаточно оружия и боеприпасов, чтобы вооружить целую армию.

Давид посмотрел на Авраама, своего молодого впечатлительного друга, и кивнул ему. Авраам Фогель, который большую часть своей двадцатилетней жизни трудился ради того, чтобы стать концертным скрипачом, явно не вписывался в эту группу решительных людей. Он был робким, тихим юношей с большими задумчивыми глазами и улыбкой мечтателя. Но Давид Риш знал, что таится в сердце Авраама. Они были близки, как родные братья, и Авраам делился своими сокровенными мыслями с Давидом. Авраам также мечтал об армии, выступающей против нацистов. И его мечтания были не менее абстрактными, чем мечтания Давида. Оба знали, что пройдет время и они остановят один из мрачных поездов и наберут армию из его пленников. Но сначала им необходимо оружие. Брунек Матушек продолжал объяснять:

– Сегодня утром я в лесу разговаривал с Эдмундом Долатой. Он напуган тем, что произошло в поле, но согласился раздобыть для нас пять повозок на конной тяге и прислать заслуживающих доверия людей, которые нам помогут. Нам только следует вовремя сообщить ему о своих потребностях. Эстер, думаю, эта работа как раз подойдет тебе.

Она состроила недовольную гримасу.

– Я бы лучше взорвала поезд.

– Эстер… – начал Мойше, но она жестом прервала его.

– Вам придется хорошо поработать, чтобы немцы не сбежали. Если кто-то из вас боится стрелять или не знает, как это делается…

Брунек оглядел присутствующих. Все молчали.

– Мы беремся за опасное дело, – серьезно сказал он. – Не могу гарантировать, что после этого все останутся живыми. По всей Польше такие группы, как наша, не дают нацистам покоя. Войска вермахта направляются на Восточный фронт, а господами над нами продолжают оставаться нацисты.

– Это ненадолго, – пробормотала Леокадия, и Давид увидел при тусклом свете, что в ее глазах горит огонь.

 

Глава 10

К тому времени, когда отец Вайда прибыл в лабораторию, врачи Шукальский и Душиньская уже занимались чисткой и стерилизацией стеклянной посуды, собираясь изготовить вакцину.

– Я принес то, что вы просили, – сообщил священник, осторожно оглядываясь кругом.

– Спасибо, спасибо, отец. Не беспокойтесь. Мы совершенно одни. После шести часов в лаборатории никого не остается. Леман Брюкнер, лаборант, ушел домой, так что она полностью в нашем распоряжении. Подойдите сюда и посмотрите, чем мы занимаемся.

Священник снял свой берет и пристроил его на вешалке. Он пошел следом за Яном к тому месту, где работала Мария.

– Добрый вечер, отец, – сказала она, лучезарно улыбаясь.

Доктор Душиньская. Доктор взял пакет, который принес священник, положил на стол и развернул.

– Отлично, отец. Я хотел бы, чтобы вы взяли это мясо и срезали с него весь жир и вот эти ткани, которые видны. – Он указал на волокнистые нити, соединявшие секции плоти. – Затем я попрошу вас пропустить этот кусок через мясорубку.

Отец Вайда удивленно смотрел на таинственную аппаратуру.

– Ян, для чего все это?

Мария, промывавшая у лабораторного умывальника пробирки и колбы, повернулась к священнику и все объяснила ему:

– Сегодня мы приготовим настой из телятины. Он станет основным ингредиентом культурной среды, на которой мы будем взращивать бактерию протеуса. Если мы все сделаем правильно, то завтра вечером сможем засеять эту среду, послезавтра собрать урожай и приготовить вакцину. – Она предложила отцу большой кухонный нож для разделки мяса. – Сейчас я стерилизую стеклянную посуду, марлю и ватные пробки для колб Колле, – пояснила она, подняв небольшую колбу в форме плоской груши с коротким горлышком.

Пока священник занимался телятиной, Шукальский внимательно изучал агаровую пластинку с питательной средой, которую они с Марией засеяли в начале дня.

– Просто поразительно, как быстро растут некоторые бактерии. Поэтому не приходится удивляться тому, что ряд болезней так быстро развивается… Думаю, нет сомнений, что у нас здесь растет протеус.

Он передал пластинку Марии. Она держала в руке чашку Петри и изучала посев на поверхности среды. Чистая культура плотных полушарий.

– Вы правы, Ян. Но… – Она подняла глаза. – А располагаем ли мы штаммом Х-19?

– Это будет известно после испытания вакцины на Кеплере по результатам анализа крови в Центральной лаборатории. Как бы то ни было, – доктор обратился к священнику, довольный тем, как аккуратно тот обращается с телятиной, – скажите мне, Пиотр, вы подумали о месте, где мы могли бы работать совершенно незаметно?

Отец Вайда положил нож и поднял голову.

– Мне пришло на ум лишь одно место, самое лучшее во всей Зофии.

– Великолепно! Где оно?

– Склеп под костелом.

Лицо Шукальского вытянулось.

– Я не…

– Позвольте мне кое-что объяснить, – сказал священник, улыбаясь. – Вам необходимо место, где можно работать в полной тайне. Действительно, во всей Зофии нет иного места, кроме этого.

– Но Жаба, мальчики, прислуживающие в алтаре… Вайда покачал головой.

– Жаба самый суеверный человек в Польше. За пятнадцать лет работы в костеле он ни разу не спускался в склеп. А однажды, когда я просил его пойти туда, после того как обнаружилось, что дождь просочился в фундамент, он отказался. Ян, это был первый и единственный раз, когда Жаба отказался выполнить мое приказание. А мальчики? Это место вызывает у них ужас. Там захоронены прежние священники; в склепе нашли покой бальзамированные трупы моих предшественников. Ян, это место – табу не по причине каких-либо правил или законов, а потому что люди преисполнены страхов и суеверий. Туда уже много лет никто не спускался и никто не спустится. Вы тоже постоянно ходите в церковь, доктор Душиньская. Так что ваше присутствие в церкви не покажется необычным. Нацисты ни о чем не догадаются. И даже если они что-то заподозрят, склеп хорошо замаскирован. Я думаю, мало кто знает о его существовании.

– Все же нам понадобится свет.

– Об этом я уже подумал. Из ризницы туда можно протянуть электрические провода. Поверьте мне, это самое безопасное место.

Ян Шукальский взглянул на Марию и, когда та пожала плечами, повторил ее жест.

– Пиотр, тогда все в порядке. Послушайте, в лабораторной кладовой есть старый инкубатор. Он лежит там под другими вещами так долго, что его отсутствие никто не заметит. Можно мы отнесем его в костел сегодня вечером и включим? Тогда к завтрашнему вечеру он будет готов к работе.

– Почему бы и нет? Не вижу никаких препятствий.

– Нам понадобится охлаждение, – сказала Мария.

– У меня есть лишний холодильник, – предложил священник. – Моя служанка будет рада избавиться от него.

– Отлично. Тогда мы сегодня вечером сможем перевезти его туда. На этот раз я доволен, что вы крепче меня.

Вайда печально улыбнулся.

– Для трудов Господних нужны широкие плечи. Шукальский рассмеялся и помог другу пропустить телятину через мясорубку.

– Если бы у нас сейчас нашлось немного капусты, можно было бы приготовить голубцы! – пошутил священник.

В помещении воцарилось молчание. Мария взяла мясо, поместила его в мензуру и добавила литр дистиллированной воды, затем размешала содержимое до консистенции жидкой кашицы. Закончив с этим, она вылила кашицу в большую коническую колбу Эрленмейера и закупорила ее резиновой пробкой.

Шукальский обратился к ней:

– Думаю, вам лучше отнести настой телятины домой и охладить его. Мне не хотелось бы вдаваться в объяснения с Брюкнером. Я хочу, чтобы и впредь все выглядело так, будто мы занимаемся рядовой больничной процедурой.

После того как стеклянную посуду убрали, Мария завернула колбу с настоем из телятины в наволочку и спрятала под пальто. Затем она вышла через центральную дверь. Доктор и отец Вайда осторожно вытащили инкубатор из кладовой. Его можно было переносить, передвигаясь медленным шагом, а костел находился в десяти кварталах от больницы. Им удалось преодолеть это расстояние незамеченными и войти в церковь через заднюю дверь, которая была за пределами видимости штаба Дитера Шмидта.

Скрип старых железных ворот у подножия крутой винтовой лестницы отозвался во всем здании, отдался эхом от сводчатых потолков и готических колонн. Запах пыли и тлена, ударивший Шукальскому в нос, когда оба начали спускаться по еще одной винтовой лестнице, вызывал ощущение, будто они возвращаются в прошлое. Каменные гробы с архаичными фигурами бывших прелатов Зофии, вырезанными на холодных мраморных крышках, также не вызывали приятных ощущений.

– Умерших священников в склепе уже давно не хоронят, – прошептал Вайда, понимая, что Яну не по себе. – Думаю, последний нашел здесь покой в тысяча восемьсот восемьдесят седьмом году. Конечно, сейчас их хоронят на кладбище вместе со всеми.

– Перестаньте жаловаться, – шепотом откликнулся Шукальский.

Отцу Вайде не понадобилось много времени, чтобы провести из ризницы в склеп электрические провода и спрятать их под коврами. Они подключили инкубатор к сети.

– Мы поставим термостат на тридцать семь с половиной градусов по Цельсию, – все еще шепотом говорил доктор.

В этом пустом склепе любой шаг отзывался многократным эхом. Они покинули склеп и очутились в костеле, затем прямиком отправились к дому священника и забрали маленький холодильник. Оба управились к часу ночи. Придя домой, Ян забрался в постель рядом со спавшей Катариной, укрылся до подбородка стеганым одеялом и порадовался, что плитки керамической печи, стоявшей в углу комнаты, накалены. Шукальский уставился в темный потолок, размышляя о том, как странно повернулась его жизнь.

– Родители не рассердятся на тебя? – спросил Ганс, обнимая Анну одной рукой.

– Они у меня понятливые. Я уже так давно никуда не хожу. Как ты знаешь, большинство молодых людей либо погибли, либо бежали из Польши. У меня был дружок, служивший в военно-воздушных силах. Через три недели после оккупации он обзавелся поддельным паспортом, новым именем, отрастил бороду и бежал через Румынию. Кто-то говорил, что сейчас он служит в британских военно-воздушных силах.

Оба стояли на тротуаре под одиноким уличным фонарем перед домом Анны. Время прошло слишком быстро. В восемь часов вечера они пришли домой к бабушке Ганса и с удовольствием отведали вкусного горячего шоколадного напитка и пирожных, которые являлись фирменным товаром ее магазинчика. Молодые люди смеялись, разговаривали, после полуночи вышли на заснеженную морозную улицу. Ганс бережно обнимал Анну, а она думала, как продлить хоть чуточку это мгновение.

Анна Крашиньская знала о Гансе Кеплере столько, сколько он пожелал ей рассказать. Ганс был членом ваффен-СС, его призвали, он служил где-то в районе Освенцима. Вот и все. О том, что Кеплер предал рейх, мучился угрызениями совести, тайно замышлял кое-что вместе с главным врачом больницы, он не обмолвился ни словом.

Лицо Анны было таким круглым и невинным, что ничто в этом мире не могло бы заставить Ганса открыть ей суровую правду своей жизни.

– Бабушке ты понравилась, – сообщил он, глядя в нежные, как у лани, глаза.

– У тебя очень милая бабушка. Это так трогательно, что она зовет тебя Ганси.

Кеплер рассмеялся. Он обнимал Анну Крашиньскую, стоя под мягко падавшим снегом, благодаря Яну Шукальскому грядущее казалось радостнее, и молодой человек, наполовину немец, наполовину поляк, смотрел на жизнь с таким оптимизмом, какого не ощущал уже очень давно.

– Мне бы хотелось познакомить тебя со своей семьей, но… – тихо произнесла она.

– Я знаю, Анна. Ничего страшного. Что ты могла бы сказать им? Только правду, что я эсэсовец. Они тут же придут в ужас и, скорее всего, запретят тебе встречаться со мной.

Анна улыбнулась так открыто, так нежно, что у него быстрее забилось сердце.

– Знаешь, – сказала она, не глядя на него, – мне даже думать не хочется, что твое увольнение может закончиться. Из моей жизни исчезло так много людей. Война унесла их всех. И если мой отец не был бы так стар, он бы попросился в польскую армию и, скорее всего, погиб бы, как и все другие. Ганс, у меня нет будущего, я живу сегодняшним днем. Пожалуй, так лучше.

– Ничего, – пробормотал он, наклонив голову так, что его щека коснулась ее волос. – Раз сегодняшний день кончился, пора подумать о завтрашнем.

– О завтрашнем… – прошептала она. – Только четыре дня назад мы встретились в поезде, и я испугалась тебя. А сейчас только посмотреть на нас!

Ганс еще крепче обнял ее за плечи. Он удивлялся чуду, произошедшему с ним, он не верил тому, что нашел Анну. Он не знал, как долго это продлится и будет ли он достоин ее.

– Завтра в кинотеатре пойдет веселый фильм, в котором играют Флип и Флап. Сходим?

– Обязательно, – ответила она, хихикая. – Я так давно смотрела кино. Мне бы очень хотелось пойти.

– Завтра вечером?

– Завтра не смогу. Но послезавтра я свободна. Было бы так здорово. Ганс…

– Да?

– Кое-что не дает мне покоя весь вечер. Может быть, мне не следует спрашивать, но все же очень хочется знать…

– О чем?

– Так странно, что немецкий солдат общается с нами. Обычно нацисты нас ни во что не ставят. Меня раздирает любопытство…

– Анна, я ведь родился в Зофии. Я поляк больше чем наполовину.

– Я не это собиралась сказать. Мне хотелось узнать… как к этому относятся твои товарищи. У других солдат ведь должно быть свое мнение.

При ярком свете фонаря лицо Ганса потемнело, и он представил своих «товарищей» по лагерю. Трое из них, чтобы скоротать скучный день, выбрали наугад одного заключенного, еврея с бритой головой в унизительной полосатой «пижаме», завязали обшлага и пояс его брюк и запустили в них крысу. Смотря на мучения заключенного, оба истерично хохотали. Или еще один, Гельмут Шнейдер, оказался настоящим садистом. Он использовал заключенного в качестве мишени. Поставив на голову несчастного бутылку, он велел ему стоять смирно, а сам с расстояния пятидесяти ярдов, как Вильгельм Телль, стрелял по бутылке. Заключенный, старик, умер от остановки сердца и испортил Гельмуту все удовольствие. Вот какие у Кеплера были товарищи.

– Анна, на мне гражданская одежда. Думаю, те, кто из них служат в этом городе, не знают, что я солдат. А если они спросят, я предъявлю свои документы.

– Знаешь, – тихо сказала она, – ты не похож на других. Ты почему-то не похож на них.

Он чуть наклонил голову, их губы почти касались.

– Анна, ты тоже не такая. Послезавтра вечером мы пойдем в кино. Я хочу еще раз посмеяться вместе с тобой, как это было сегодня. Договорились?

Она едва заметно кивнула в знак согласия. Ганс резко отпустил ее, повернулся и пошел прочь. Анна стояла некоторое время, несмотря на комендантский час, и глядела Гансу вслед, пока тот не растворился в ледяной ночи.

В восемь часов следующего вечера в лабораторию пришли Шукальский и отец Вайда, доктор Душиньская уже приступила к работе. Она принесла настой телятины из своего холодильника и поставила его на бунзеновскую горелку, чтобы согреть и довести до кипения. По указанию доктора священник достал из кладовой стеклянную посуду и поместил ее в дезинфекционную установку. После этого Ян тщательно отмерил ингредиенты, предназначенные для превращения настоя телятины в желатинообразный студень, на котором будет взращена бактерия протеуса. Тогда будет легче собрать ее урожай.

Пептон, десять граммов; хлористый натрий, пять граммов; порошок студня из водорослей, восемнадцать граммов. Шукальский отмерял и засыпал эти ингредиенты в двухлитровую колбу. Мария продолжала помешивать настой, который начинал закипать.

– Ему надо кипеть сорок пять минут, – говорил доктор, – затем бульон можно вылить в колбу с химикатами и все перемешать.

Это он объяснял отцу Вайде, который наблюдал за происходившим.

– Ян, как вы думаете, что сделал бы с нами Дитер Шмидт, если бы обнаружил, чем мы занимаемся? – спросил священник.

– Мы бы первым делом рассказали ему, что готовим вакцину от брюшного тифа. Однако через несколько часов было бы труднее объяснить, для чего нам понадобились бактерии протеуса. А что он сделал бы с нами…

Мария спросила через плечо:

– Инкубатор работает?

– Да, мы подготовили его вчера вечером. И холодильник тоже. – Шукальский невольно улыбнулся. – Мария, вы придете в восторг от новой лаборатории.

Когда зазвонил таймер, сигнализируя, что сорок пять минут истекли, Мария выключила горелку. Доктор накрыл большую воронку слоем салфеток, вставил ее в колбу с химикатами и держал, пока Мария выливала в нее горячую жидкость.

– Колбы Колле готовы, – сообщил отец Вайда, которому поручили следить за стерилизацией.

– Хорошо. Расставьте их в четыре ряда, и мы разольем по ним бульон. Не забудьте, что нам сегодня вечером еще раз придется провести стерилизацию, прежде чем засеять бактерии.

Наблюдая, как прозрачная жидкость выливается в колбы, отец Вайда сказал:

– Вы думаете, нас ждет казнь, если обнаружится, что мы их дурачим?

Шукальский не отрывал глаз от жидкости.

– Отец, мы должны молиться, чтобы все закончилось только этим. Всего несколько недель назад к нам для лечения привезли женщину, она страдала от недоедания и воздействия перемен погоды. И ей, как и тому бедняге цыгану, было о чем рассказать. И вот что она поведала. С месяц назад в ее деревню пришли нацисты. Пиотр, это недалеко отсюда. Как ты догадываешься, они собрали всех евреев на городской площади. Нацисты загнали всех здоровых мужчин в грузовик и уехали. Куда – одному богу известно. Когда грузовик, сопровождаемый криками и плачем женщин, моливших о пощаде, скрылся из виду, нацисты забрали их всех и сбросили в городской колодец, всего двадцать семь человек. Затем они начали засыпать колодец гравием, пока те, которые держались над водой, не были погребены живыми под землей. Мой друг, думаю, нет сомнений в том, как с нами поступят нацисты, если обнаружат что-нибудь. Можно лишь гадать о виде казни, какой они предпочтут.

Мария оторвалась от своей работы, и Ян заметил, как побелело ее лицо. Он подумал: «Теперь мы тоже участвуем в войне».

– Через час мы должны засеять среду, – сказала Мария, – и завтра в это же время вакцина будет готова.

Шукальский задумчиво посмотрел на свою ассистентку. Когда дело касалось лабораторной работы и подготовки, которую она получила в Государственном институте гигиены в Варшаве, он признавал компетентность своей сотрудницы.

Ян взял из инкубатора накрытую чашку Петри и взглянул на нее.

– Я раньше слышал о бактериологической войне, но должен признаться, что мне как-то не по себе, если подумать, будто наши жизни и в самом деле зависят от микробов в этом сосуде. Если эксперимент на Кеплере не удастся…

Мария убавила температуру и выпустила пар. Колбы Колле убрали из дезинфекционной установки и поставили на стол, чтобы дать студню охладиться и затвердеть. Затем Мария взяла стерильную пипетку и, пока Шукальский подносил пламя к верху каждой колбы, она опустила один кубик эмульсии протеуса в желатинообразную среду, и та расплылась по поверхности. Когда все колбы были закупорены, отец Вайда поместил их в картонную коробку, чтобы перенести в инкубатор, стоявший в подземном склепе костела.

– Обязательно проследите, чтобы температура была установлена на тридцать семь с половиной градусов, – предупредила Мария, – и храните колбы при этой температуре всю ночь и завтрашний день. Завтра вечером вам снова придется доставить их сюда.

– Это страшно рискованное дело, – заключил священник, прижимая к себе коробку, будто в ней лежала драгоценная священная реликвия.

– Иного пути нет, – ответил Ян. – К сожалению, нам в той лаборатории понадобится оборудование. До завтра, Пиотр.

Когда он ушел, врачи остались, чтобы прибрать лабораторию. Они бросили все оставшиеся бактерии протеуса в чашку Петри, а первоначальную бульонную культуру – в большую глиняную банку для отбросов, стоявшую под одной из раковин. Затем оба вышли из больницы.

С того места на лестничной площадке, откуда открывался вид на дверь в лабораторию, Леман Брюкнер, присев в тени, наблюдал, как три заговорщика покидают больницу.

Любопытство привело Лемана Брюкнера в лабораторию спустя пять минут после того, как врачи и священник ушли. Леман Брюкнер запер лабораторию и, спускаясь по лестнице к выходу из больницы, вдруг услышал голоса. Он затаился и начал подслушивать. К сожалению, голоса звучали приглушенно и слов нельзя было разобрать. Хотя в том, что врачи трудились в лаборатории после окончания рабочего дня, не было ничего необычного, однако присутствие священника показалось странным и особенно то обстоятельство, что тот покинул больницу, унося с собой какую-то коробку.

Брюкнер осторожно вошел в лабораторию и подождал немного, прежде чем включить свет. Он внимательно оглядел помещение.

Все было чисто и в полном порядке. Не осталось никаких следов, по которым можно было бы догадаться о том, чем они тут занимались. Подняв крышку большой глиняной банки, он заметил выброшенное блюдце Петри и пробирку. Блюдце было закрыто и невредимое лежало поверх разбитого стекла. Он осторожно достал блюдце и при свете начал наклонять его то туда, то сюда, изучая рыхлую поверхность студня и удивляясь тому, что к нему не прикреплена этикетка.

Брюкнер знал простой способ, как выявить, что это. Он зажег бунзеновскую горелку, поднес пламя к палочке для размазывания материала и, найдя остатки бактерии протеуса на студне, засеял ее на свежую питательную пластинку. Затем он пометил крышку: «Л.Б. 29 декабря 1941 г.» и задвинул пластинку в глубь инкубатора.

Он выключил свет, убедился, что хорошо запер дверь, и решил через день-два взглянуть на эту пластинку.

 

Глава 11

Давид ехал впереди на лошади, а Брунек следовал сразу за ним на немецком мотоцикле. Далеко позади них пешком шли вдоль реки восемнадцать мужчин и женщин, все были вооружены. Один из шедших – Антек Возняк – нес химикаты, которые у моста предстояло смешать, чтобы получить взрывчатую смесь.

Стоял пронизывающе холодный день, пятый после Рождества, над замерзшей рекой со свистом проносился жестокий ветер. Все они шли добровольно, полные убеждения, что единственный выход – это действовать.

Давид повернулся лицом к суровому ветру. Он был полон решимости бороться. Когда удастся заполучить оружие из этого поезда, группа сможет многое. Накануне вечером они даже завели разговор о том, как уничтожить важный для нацистов склад. Без него Зофия для немцев теряла всякое значение.

Однако для осуществления такого плана необходима артиллерия и люди, так как склад занимал большую площадь и усиленно охранялся. Давид еще раз предложил остановить один из жутких поездов, идущих в Аушвиц, и набрать бойцов из заключенных. И снова Брунек и Мойше отговори вал и Давида от столь безрассудной идеи:

– Где мы скроем столько людей? Как их прокормить и позаботиться обо всех?

Но Давид оставался непреклонен. Он знал, что настанет время и им придется заняться этими поездами, чтобы набрать бойцов. А они с Авраамом будут готовы.

Наконец отряд подошел к мосту, соединявшему обе стороны реки. Кругом стояли припорошенные снегом сосны с повисшими низко над землей ветвями. Партизаны разместились по заранее обозначенным местам. Давид, Брунек и Антек расставили всех перед началом операции, подбодрили их, и вскоре над Вислой снова воцарилась тишина. Двадцать вооруженных людей, стоявших наготове в лесу, были незаметны.

Пять повозок и лошадей также были скрыты и замаскированы на берегу реки. Эдмунд Долата снова выполнил их просьбы. Восьми мужчинам, которым удалось незаметно выскользнуть из Зофии, надо было перевезти груз поезда в заранее подготовленный тайник недалеко от пещеры. Это были надежные, заслуживающие доверия люди, решительно принявшиеся за порученное дело.

Чуть ранее Давид Риш добрался на лошади до города Дуброва и наблюдал за погрузкой поезда. Затем он быстро прискакал к пещере и сообщил, что видел два товарных вагона, груженных винтовками, пулеметами и боеприпасами, и еще один вагон, забитый гранатометами и минометами. Все это, а также вагоны-платформы с танками предназначались для русского фронта. Около пятидесяти солдат охраняли поезд. Затем Давид известил Долату, тот раздобыл повозки и сумел незаметно для Дитера Шмидта доставить их к реке.

Сейчас эта горстка бойцов Сопротивления с надеждой и опасением всматривалась в падающий снег.

Леокадия Чеховска, убрав перехваченные густые волосы под вязаную шапку, держала палец на спусковом крючке винтовки и терпеливо ждала на своей позиции у подъема к рельсам. В двадцати метрах она видела Авраама Фогеля, молодого скрипача, рассеянно державшего винтовку у ноги. Леокадия невольно улыбнулась. Этот парень не солдат, всегда мечтает, говорит, как поэт, будто витает где-то на грани действительности. Однако он был храбр, и это вызывало восхищение. Все же он не освоился со своим положением, но то же самое можно было сказать и об остальных членах группы. Они показались бы смешными, если бы их не подстерегала смертельная опасность.

Именно по этой причине боец движения Сопротивления Леокадия Чеховска безгранично гордилась своими товарищами. Вот Эстер Бромберг в мужской шинели до пят застыла в сугробе и поеживалась. Казалось, что стоит только этой крохотной женщине поднять винтовку, как она опрокинется. Старик Бен Якоби играл солдата и подчинялся приказам Брунека, отдавая честь, а теперь стоял среди сосен с трясущимися коленками. Леокадия уважала, жалела и любила их всех, восхищалась тем, что они с такими небольшими силами рвались в бой.

С тех пор, как ее мужа забрали в вермахт, молодая женщина из Торуни принимала активное участие в подполье, подвергаясь такому же риску, как и ее соотечественники, и был полна решимости не дать нацистам совсем поработить страну. Она никогда не теряла надежду, что муж еще жив, хранила в своем сердце, словно знамя, память о нем и его любви, черпая в этом силы. Леокадия сражалась в польском Сопротивлении уже почти два года. Она перемещалась из одного края в другой, участвовала в боях. В некоторых местах она присоединялась к организованным группам польской армии – летчикам, морякам, пехотинцам и кавалеристам, сохранившим подвижность, боеспособность и наносившим противнику ощутимые удары. В других местах она встречала группы вроде этой, состоявшие из разных гражданских лиц, старых и молодых, не подготовленных к боевым условиям, но движимым той же самой горячей любовью к родине и ненавистью к нацистам.

Поднялся ветер, вдали раздался вой одинокого волка и эхом пронесся среди деревьев. Видно, температура падала, и все признаки говорили о том, что близится снежная буря. А вдоль железнодорожной линии тем не менее царил тот же безмятежный покой.

Леокадия взглянула на ту сторону железной дороги и увидела метрах в тридцати от себя Давида Риша. Его темные пылавшие глаза, как это часто бывало, следили за ней, и сердитая гримаса исказила его красивое лицо. Давид смотрел на нее пристально и загадочно, вынуждая Леокадию снова думать о нем. За пять дней ее пребывания в пещере они мало говорили друг с другом, но она часто ловила на себе его взгляд. Леокадия догадывалась о буре, бушевавшей в его душе; про себя она могла сказать то же самое. Молодая женщина думала, что понимает Давида, быть может, лучше, чем кто-либо другой, и она также чувствовала, что он знает это. Но Давид Риш был сердитым молодым человеком, не доверявшим неевреям. Возможно, в другое время при других обстоятельствах она могла бы полюбить такого человека…

Она постаралась отогнать подобные мысли. Ни одному мужчине эта женщина не позволяла приблизиться к себе. Не было времени, не осталось места для любви и нежности, по крайней мере сейчас, когда идет война и льется кровь. Брунек и Антек были добры к ней, защищали ее, делились с ней едой и с первого дня поняли, что Леокадия недоступна для мужчин, так что оба научились воспринимать ее как любого другого бойца. Именно такое отношение устраивало ее, пока не закончится война и муж не вернется к ней.

Леокадия отвернулась от Давида и продолжала следить за железной дорогой.

Матушек, потевший от страха и напряжения, старался не двигаться в тесном пространстве бочки. Ему приходилось все время напоминать себе о трех флягах нитроглицерина, которые он согревал на своем теле. Он понимал, если сделать резкое движение, то все погибнет, на рельсах тут же появится огромная дыра, а от него останется лишь маленькое облачко пара. Ожидание казалось бесконечным, но наконец послышалось размеренное дыхание приближавшегося поезда.

Паровоз и двадцать вагонов с грохотом остановились как раз перед мостом, и партизаны увидели, что паровоз встал как раз над Брунеком Матушеком. Слыша, как нацисты, хрустя сапогами по снегу, приближаются к мосту, Брунек осторожно приподнял крышку бочки, толкнул ее вверх и сдвинул в сторону. Он осмотрел дно паровоза. С этого угла массивные штоки толкателей и огневая коробка казались ему странными. Он осмотрел огромную ось колес, надеясь, что к ней удастся прикрепить пружинную клемму. Нацисты не спеша шли через мост, все тщательно осматривая в поисках следов саботажа.

Прошло десять долгих минут, солдаты дали машинисту сигнал, что можно тронуться в путь. Машинист подал поезд назад так, чтобы сомкнуть места соединений, затем двинул его вперед. Матушек ждал, когда рванувшие вперед вагоны перейдут в плавное движение. Быстрым и ловким движением он в последний миг успел подсоединить взрывчатку к паровозу. Следующую флягу он подсоединил к большому вагону-платформе, груженному тяжелой артиллерией, а последнюю флягу прикрепил к вагону, который находился ближе к концу поезда. Казалось, что его руки работают легко, пока тяжелая техника грохотала над его головой. Как только последняя фляга была прикреплена, он снова нырнул в бочку и задвинул над собой крышку. Присев в темной бочке, Матушек ждал, а с его лица градом лил пот.

Окутывая девственную природу клубами дыма, локомотив с пыхтением пересек мост и оказался на другой стороне. Через несколько секунд, показавшихся вечностью, громадные колеса паровоза достигли незакрепленного рельса, под которым была зарыта фляга с нитроглицерином и раскачали чувствительную к ударам жидкость до точки взрыва. Сначала взорвалась фляга под рельсом, через секунду взорвался паровоз, затем два вагона. Мощный фейерверк на короткое время озарил зимний пейзаж, посыпались искры, поднялись облака дыма, куски металла взлетели к небу. Затем в двух местах рухнул мост, и его центральная часть, потерявшая опору, опасно накренилась.

Спустя секунду мост не выдержал и вместе с вагонами рухнул в реку. Звук ломавшегося льда наполнил лес оглушительным ревом, поезд наполовину погрузился в воду, и все снова затихло.

Партизаны выскочили из-за деревьев и начали стрелять по всему, что двигалось, уничтожая солдат, которые пытались спастись. Спустя десять минут все нацисты были убиты.

Брунек руководил спуском к реке, отдавая приказы своим товарищам. Те бросились вниз по заснеженным берегам и побежали к плававшим льдинам. Брунек остановился, выпустил осветительную ракету, давая сигнал Долате выводить повозки из укрытия. Следующие минуты пролетели быстро, все грузили ящики с оружием и боеприпасами в повозки.

Лошади становились на дыбы, брыкались и от страха выкатывали глаза. Партизаны спотыкались и пытались удержаться на льду, многие из них промокли в ледяной воде. Все это время неистовый ветер поднимал снежную бурю и гневно носился над рекой.

Когда вагоны разгрузили и из обломков извлекли уцелевшее оружие, Долата дал сигнал уходить. С поразительной четкостью люди, пришедшие на помощь из Зофии, быстро повели лошадей назад к берегу реки и направились к месту назначения.

Остальные партизаны согласно плану рассеялись, и каждый своей дорогой начал пробираться к пещере, а Брунек Матушек и Антек Возняк сели на мотоцикл. Давид Риш, промокший насквозь и посиневший от холода, схватил Леокадию и потащил прочь от реки.

Он быстро повел ее к тому месту, где привязал свою лошадь. Не говоря ни слова, она забралась на лошадь позади Давида и обняла его, когда кобыла пустилась галопом.

Спустя короткое время снежная метель переросла в пургу и вскоре замела следы уходивших партизан.

 

Глава 12

Окончательный этап приготовления вакцины начался в девять часов вечера. Мария прибыла первой и уже вешала пальто, когда вошел отец Вайда, неся картонную коробку с колбами Колле.

– На этот раз было нелегко, – сказал он, чуть запыхавшись, и положил коробку на стол. – Пока я шел сюда, меня два раза чуть не задержали. Сегодня у Сандомежа взорвали мост, когда через него шел поезд, и Дитер Шмидт совсем взбесился. Его люди рыщут кругом, всех допрашивают и многих увели в нацистский штаб. У меня ушло почти полчаса, чтобы добраться до больницы. – Он снял шляпу и пригладил руками волосы. – Доктор Душиньская, меня дважды чуть не поймали.

Мария задумчиво кивнула.

– Люди Дитера останавливали меня несколько раз, пока я шла сюда из дома. Этот взрыв – самая смелая операция, какую до сих пор осуществило подполье. – Вздрогнув, она потерла руки. – Если партизаны и дальше будут действовать в таком духе, они добьются того, что нацисты казнят всех жителей Зофии.

– К счастью, – сказал Вайда, подходя к двери, – этот мост находится вне нашей территории, иначе он, думаю, уже казнил бы за это весь город.

В этот момент распахнулась дверь и быстро вошел совсем бледный Ян Шукальский. Мария и Пиотр молча уставились на него. Доктор Шукальский медленно снял пальто, стряхнул с него снежинки и машинально водрузил на вешалку у двери. Он пригладил волосы, глубоко вздохнул и повернулся к своим друзьям.

– Они убили собаку. Это произошло час назад. Маленькая Дьяпа…

– Ян, – произнес священник, шагнув к нему.

Но Шукальский жестом руки приказал ему молчать.

– Я ходил домой обедать и собирался вернуться в больницу. Двое из солдат Дитера Шмидта встретили меня на ступеньках моего дома. Катарина прощалась со мной у двери, и Александр был рядом с ней. Солдаты встали передо мной и спросили, куда я иду. Я не успел ответить, как один схватил меня за руку. В этот момент откуда-то выскочила маленькая Дьяпа и бросилась ему в ноги. Он… – Доктор провел ладонями по лицу. – Солдат достал оружие и выстрелил в собаку. Какой ужас! Я был ошарашен и просто застыл на месте. Александр расплакался, а второй солдат смеялся. Тот, кто убил собаку, отшвырнул ее ногой, второй… он спросил меня, не плачет ли Александр потому, что они только что убили его брата. Это все произошло, словно в кошмаре.

– Ян, сядьте, успокойтесь.

Отец Вайда выпрямился и серьезно посмотрел на Марию. При искусственном дневном свете ее лицо было очень бледным, странные тени легли на глазницы и щеки. На нем была печать ужаса.

– Шмидт знает, что мы что-то затеваем! – прошептала Мария. – Дитер Шмидт знает!

– Нет, он не знает, – тут же ответил священник, пытаясь побороть собственный страх. – Ему хочется, чтобы мы думали, будто он знает. Но оглянитесь вокруг, доктор, оглянитесь вокруг себя!

Мария покрутила затекшей шеей и удивленно посмотрела на искривленные, извивающиеся кольца лабораторного аппарата, которые переплетались, словно кружева, в игре света и теней. Однако он ей показался незнакомым, помещение приобрело какой-то зловещий, почти угрожающий вид.

– Мы одни, – прошептал священник. – Нас никто не потревожит. Если бы Шмидт что-то пронюхал, он уже был бы здесь и не без удовольствия уничтожил бы нашу лабораторию, а нас увел бы в особый подвал. Доктор, мы все еще в безопасности. Но долго так не может продолжаться.

Ян сложил руки и сжимал их до тех пор, пока не побелели пальцы.

– Должен признаться, что у меня возникали сомнения насчет эпидемии и в том, что нам удастся провернуть все это. Но теперь я считаю, что у нас нет иного выбора. Честно говоря, я начинаю подумывать, что следовало давным-давно заняться этим.

Все трое посмотрели друг на друга и кивнули в знак согласия. Мария спросила:

– Кто эти люди? Ян, кто в Зофии участвует в Сопротивлении?

– Не знаю. Они тщательно скрываются. Вряд ли их штаб находится в этом городе, но я этого не знаю.

Священник сказал глухим голосом:

– Ян, возможно, нам следует помочь им. Шукальский удивленно взглянул на своего друга.

– Что?

– Ян, они сражаются, рискуют своими жизнями и кое-чего добиваются. Быть может, для нас тоже наступила пора начать борьбу с фашистами так, как мы это умеем.

Доктор раздумывал над его словами, затем покачал головой.

– Пиотр, вряд ли это самый лучший путь. Да, они кое-чего достигают, но это лишь временный успех. В конце концов они потеряют столько же своих людей, сколько убивают нацистов. Наш путь лучше, Пиотр. Мы втроем пассивным сопротивлением добьемся успеха. Мы спасем много жизней и не прольем ни капли крови.

– Он прав, – согласилась Мария. – Взрыв мостов может на время задержать нацистов, но не остановить их. Наш путь должен быть лучше.

Отец Вайда смиренно кивнул.

Оба врача принялись за работу, и, пока текли минуты, отец Вайда внимательно наблюдал за улицей. По тротуару парами с винтовками на плечах разгуливали солдаты. Он взглянул на обоих врачей, занятых работой и подумал: «Их борьба не менее смелая и опасная, чем борьба тех, кто ведет ее на Висле. Они правы: единственный путь победить нацистов – перехитрить их».

– Все уже почти готово? – тихо спросил он. Ян кивнул. Отец Вайда покачал своей большой головой. – Ян, я все еще не понимаю, как вы думаете проделать все это. Невозможно разыграть эпидемию. Кто-то обязательно проболтается.

– Кто? Из нас троих уж точно никто не проболтается. Кеплер тоже ничего не скажет, он рискует не меньше нас. Кто проболтается?

– Кто-то из тех, кому вы сделаете прививку!

Ян Шукальский хитро улыбнулся.

– Мой друг, вы меня недооцениваете. Я не собираюсь больше никого посвящать в нашу тайну.

Брови священника взмыли вверх.

– Как вы тогда предполагаете привить тысячу людей, не сказав им, что вы делаете?

– Как ни удивительно, это самая легкая часть. А вот над тем, что случится потом, надо будет поломать голову. Пиотр, на ваш вопрос могу ответить, что мы с Марией преподнесем вакцинацию как протеиновую терапию любому, кто придет в больницу хоть с малейшим симптомом тифа. Я хочу сказать, что любой, кто придет к нам с недугом, простудой, лихорадкой, болью в спине или в ногах получит укол в рамках протеинового лечения – пациенты будут по крайней мере так считать.

– А почему именно эти люди?

– Чтобы позднее, когда пробы крови уйдут в Центральную лабораторию Варшавы, я смог доказать, что пациенты с самого начала пришли ко мне с симптомами тифа. Вы следите за моей мыслью? Допустим, ко мне придет человек, и пожалуется на головную боль. Я сообщу, что у него тиф, и сделаю укол, заявив, что это протеиновая терапия. Через семь дней я возьму у него обычную пробу крови, которую отправлю в Центральную лабораторию. Так вот, если наша вакцина сработает, лабораторный анализ крови этого человека будет положительным, а это означает, что он болен тифом. Хотя пациент сам ни о чем не догадается, специалисты в Варшаве внесут его в список больных тифом. А я с помощью своих записей смогу доказать, что он явился ко мне с симптомами этой болезни.

Отец Вайда в раздумье наморщил лоб.

– Но ведь в самом деле у него никакого тифа не будет.

– Нет, но анализ крови покажет, что тиф у него есть. А когда наберется достаточное количество таких результатов, сами немцы объявят в этом районе карантин. Они не заявятся сюда проводить расследование, ибо страшно боятся этой болезни, да к тому же их собственные лаборатории предоставят убедительные доказательства, что здесь и в самом деле разразилась эпидемия. Я также намерен заполнить по возможности больше свидетельств о смерти от тифа.

– А как же Дитер Шмидт?

Улыбка исчезла с лица Шукальского, и он нахмурился.

– Он может доставить нам неприятности. Нам придется сыграть на его личном страхе перед этой болезнью. Если Дитер Шмидт столь привередлив, каким мне кажется, то вряд ли он заглянет в изолятор больницы, чтобы проверить достоверность моих докладов. Думаю, он не станет инспектировать фермы и деревни, на которые сами немецкие власти распространят карантин. Видите, Пиотр, эти выводы сделает не Мария и не я, а немецкое учреждение здравоохранения. С какой стати он станет сомневаться в них?

– Но он не увидит ни одного больного человека.

– Он не станет искать больных. Они будут находиться либо в больнице, либо дома. Или он по крайней мере так подумает.

Священник посмотрел в лица обоих врачей. Он понял, что этот план начинает приобретать конкретные очертания в рациональном мозгу Шукальского.

– Ян, мы надеемся, что партизаны, взорвавшие мост, не предпримут какой-нибудь отчаянный шаг и не натравят на нас всех нацистов, дислоцированных в Польше. Тогда нас уничтожат раньше, чем мы сможем приступить к намеченному.

Доктор криво усмехнулся.

– Вот поэтому-то нам и следует поторопиться. Нам не только придется уложиться в предельный срок, но и опередить своих соотечественников.

Отец Вайда снова покачал головой.

– И все это зависит от успеха лабораторного анализа крови Кеплера, – сказал он, забрал оборудование и собрался уходить.

– Исключительно от этого, – согласился Шукальский. – Если анализ крови Кеплера даст отрицательный результат, тогда от этой идеи придется отказаться.

– Ради успеха этого дела я сегодня проведу специальную литургию. Думаю, мы можем призвать на помощь руку Всевышнего.

– Пиотр, пока вы будете этим заниматься, попросите Кеплера завтра утром прийти к нам на встречу в склепе костела.

Им осталось только разлить всю вакцину по аккуратным маленьким пузырькам и упаковать их для хранения в холодильнике склепа.

Оставаясь верным своему научному складу ума, Шукальский прикрепил к крышке картонной коробки ярлык.

Протеус фактор

Номер партии: I

Объем: 1000 кубических сантиметров

Дата: 30 декабря 1941 года.

Нескрываемое презрение читалось на лице гестаповца, который остановил Ганса и Анну и спросил, куда они направляются. Он потребовал у них документы и только удостоившись в ранге и статусе Кеплера без особого удовольствия подчинился протоколу и разрешил им идти дальше. Пока оба шли по улице, Кеплер вел себя раскованно и беззаботно.

– Они не могут понять, как ты можешь быть вместе со мной, – печально сказала Анна. – Они считают, что ты унизил себя.

Ганс натянуто улыбнулся и взял ее руку в перчатке.

– Им такое и в голову не пришло, kochana Анна! Они просто завидуют, вот и все. Они не могут понять, кто я такой, раз гуляю с самой красивой девушкой в городе!

Анна покраснела.

– Ты очень мил, Ганс Кеплер.

– Ты об этом сообщила своим родителям?

– Я им почти ничего не сказала, и они у меня ничего не спрашивали. Родители даже не спросили, почему я не представила тебя им. В такие времена они, видно, обо всем догадываются.

Несмотря на то что улицы патрулировало необычно большое количество нацистов, вечер выдался очаровательным, воздух был холодным и прозрачным, словно стекло, на темно-фиолетовом небе начали высыпать звезды. Ганс брел по снегу и держал Анну за руку. Ему отчаянно хотелось продлить это мгновение, но что-то не давало ему покоя.

– Анна, мы должны смотреть действительности в лицо. Через семь дней кончится мое увольнение, а продлить его никак не удастся. Я также не могу сказать, когда вернусь в Зофию и вернусь ли вообще. Когда идет война, кто знает…

– Мне не хочется, чтобы ты говорил об этом. Не сегодня. Ты обещал, что сегодня вечером мы будем смеяться.

Он посмотрел на нее и почувствовал, как сердце затрепетало в груди. В нее было так легко влюбиться, но то, что нельзя поделиться с ней своими тайнами, было трудно вынести. Только после того, как Ганс убедил себя, что ей так будет лучше, он сумел удержаться от порыва довериться ей, рассказать обо всем.

Они брели по улице в сторону кинотеатра.

– Там очередь! – сказала Анна, воскликнув от досады.

– На Флипа и Флапа всегда бывают очереди.

Они пристроились к концу очереди и вместе с ней медленно продвигались вперед, купили билеты и заняли места недалеко от экрана. Сегодня показывали немой фильм, поэтому шарманщик расчехлил свой инструмент, готовясь устроить музыкальное сопровождение. Пока оба смотрели, как зрители заполняют места, устраиваются возле стен и садятся в проходах, Ганс Кеплер наклонился к Анне и прошептал:

– В «Белом Орле» завтра вечером устраивается вечеринка, посвященная наступлению Нового года. Комендантский час будет отменен. Пойдешь со мной?

Анна энергично закивала.

Кеплер смотрел на экран, откинувшись на спинку сиденья, перед его глазами мелькали субтитры и имена участвующих в фильме актеров. Он старался отогнать тяжелые мысли: он думал об истекавшем двухнедельном увольнении, таинственной инъекции, которую Шукальский собирался ему сделать, и что будет после нее…

Как раз в то мгновение, когда казалось, что у него больше не хватит сил выдержать и ему захотелось вскочить и бежать из этого переполненного кинотеатра, на экране возникли первые кадры. Ганс невольно засмеялся вместе с остальными зрителями, едва увидев толстяка и тощего в котелках и почувствовал, как тяжелые думы куда-то исчезают. Остальную часть вечера он провел в забавном мире стройного, беззаботного Лорела, достойного любви, и его толстого приятеля Харди, страдающего расстройством пищеварения.

Ровно в восемь часов следующего утра Ганс Кеплер поднимался по средневековым ступеням костела Святого Амброжа. Не зная, куда точно идти, он тихо вошел в костел, снял шерстяную шапку и преклонил колени перед дальним алтарем. Затем он стал ждать.

Кеплер услышал приближение тихих шагов и вскоре увидел, как из тени появился отец Вайда.

– Доброе утро, – дружелюбно произнес священник, будто это был самый обычный день.

– Доброе утро, отец. Я хотел спросить вас.

– Да?

– Как вы думаете, я всегда буду нервничать, приходя в церковь?

Лицо Вайды приняло жалкое выражение, и он сказал успокаивающим голосом:

– Сын мой, когда вы со временем примиритесь с собой, вы примиритесь и с Богом. А теперь пойдем.

Отец Вайда открыл маленькие ворота в конце костела, и Ганс оказался посреди громадной, богато украшенной резной работой апсиды.

– Конечно, это место разграбили, – шепотом говорил священник, идя впереди мимо ступенек алтаря к потайной двери, скрытой в тени. – Когда два года назад пришли нацисты, они опустошили костел, забрав большую часть золота и ценных предметов. Но иконы Святого Амброжа, которые вы видите в полиптихе, настоящие и были впервые поставлены здесь в тысяча четыреста седьмом году. Вот мы и пришли.

Он достал ключ из кармана рясы и вставил его в железный замок двери, ведущей в склеп. На этот раз дверь плавно и бесшумно отворилась. Когда они впервые пришли сюда с Шукальским, неся инкубатор, все было иначе. С тех пор дверь смазали. Он затворил дверь за собой и запер ее.

– Сейчас будьте осторожны, – прошептал он, – эти ступени, протоптанные веками, очень скользкие.

Они спускались медленно в подземное помещение, которое находилось прямо под алтарем, и Кеплер почувствовал, что его зрение напрягается в тусклом свете. Наконец они спустились, и Кеплер сморщил нос, почувствовав неприятный запах. Этот запах был острым и липким, как влажная почва, в нем чувствовался еще и оттенок чего-то прогорклого. Кеплер представил, будто они дышат тем же воздухом, что и средневековые священники, которые хоронили здесь своих усопших. Он увидел, что в одном углу у маленького столика работают врачи.

– Не волнуйтесь, Кеплер, – успокаивал его Шукальский, догадавшись, что пугающая обстановка вселила неуверенность в молодого человека. – Мы выбрали именно это место не из-за вас, а потому, что мы, возможно, несколько расширим свой эксперимент. – Доктор очаровательно улыбнулся. – Поверьте мне, все это делается не только ради вас. Если бы дело обстояло так, мы рискнули бы заняться этим в больнице.

– Расширите эксперимент? – Кеплер широко раскрыл глаза и смотрел в одну точку.

– Да, мы распространим его на других. Если мы сможем спасти вас от нацистов, то почему нельзя спасти и других людей?

Хотя Шукальский говорил шепотом, его голос загадочно резонировал в этом склепе.

– Присаживайтесь, пожалуйста, – сказал Ян, кивнув в сторону одного из складных стульев, составлявших спартанскую меблировку. – Мы приготовили вакцину, о которой я вам говорил, но мне хотелось бы кое-что обсудить с вами, прежде чем сделать инъекцию.

– Вы говорили, что инъекция связана с риском.

– Да, такое не исключено. Я полагаю, что может произойти следующее: в месте инъекции станет болеть рука, и день-два у вас может быть небольшая лихорадка. Ничего серьезного. По крайней мере, мы надеемся именно на такое. Но, как я ранее говорил, самое серьезное осложнение, какое только можно представить, заключается в том, что ваше тело отреагирует совершенно неожиданно и все закончится фатально. Это заранее нельзя предвидеть.

– Вы правы, доктор, это привело бы к серьезным осложнениям. Но тогда я по крайней мере избавился бы от необходимости возвращаться в этот лагерь.

Эти слова не вызвали улыбку у Шукальского, и он угрюмо сказал:

– Тогда нас всех могут казнить. Дитеру Шмидту ничто не доставило бы такого удовольствия, как свалить вину за смерть эсэсовца на нас.

– Доктор, каковы ваши планы на тот случай, если вакцина создаст видимость, будто я болен тифом?

– Кеплер, если у нас получится, тогда мы сделаем все, чтобы и другие в этом крае заболели мнимым тифом. Тогда создастся впечатление, будто вспыхнула эпидемия. Мы надеемся на карантин.

Кеплер кивнул. Он взглянул на Марию Душиньскую. Ее лицо было бледным, как у призрака. Казалось, что она только что явилась из саркофага. Лицо священника хранило суровое выражение.

– Это интересная мысль. Карантин. Но обмануть нацистов? – Ганс покачал головой. – Может, их можно водить за нос неделю или даже месяц. Но в конце концов они доберутся до истины, и тогда всех в этом городе расстреляют. Доктор, Зофия важна для нацистов, но ее жители не имеют для них никакого значения.

– Нам, как и вам, придется попробовать, – тихо сказал Ян. – У нас не должно быть сомнений в том, что вы окажете нам полное содействие, если мы решимся взяться за этот план. Нам понадобится ваша помощь.

– Разумеется, я вам помогу. Я сделаю все, что вы скажете.

– Тогда давайте продолжим работу. А теперь не забудьте, Кеплер, через пять-шесть дней я свяжусь с немецкими властями и сообщу им, что есть подозрения, будто вы больны тифом. Через семь дней я возьму у вас кровь и пошлю ее в Центральную лабораторию в Варшаве, которой заведуют немцы. Если они сообщат, что результат анализа Вейля-Феликса положительный, тогда подтвердится диагноз тифа. Если ответ будет отрицательным, тогда мне придется предположить, что бактерия протеуса либо не содержит штамма Х-19, либо она на людях дает иную реакцию, чем та, которую я наблюдал при эксперименте с морскими свинками. Во избежание любых подозрений вам следует знать, каковы симптомы тифа, тогда вы сможете притворяться со знанием дела, и у нас будут основания положить вас в больницу, словно вы и действительно заболели этой болезнью. Шукальский отвернулся и сказал Марии:

– Объясните ему, пожалуйста, что такое тиф и каковы ожидаемые симптомы.

Затем он повернулся к столу, открыл первый пузырек с вакциной, набрал шприцем один кубик, поднял шприц иголкой вверх и выдавил поршнем воздух.

Кеплер снял пальто и, закатав рукав, обнажил предплечье. Врач продезинфицировал кожу смоченным спиртом ватным тампоном, затем ввел вакцину глубоко в мышцу. Кеплер чуть поморщился.

– Вот и все, – сказал Шукальский, вытаскивая иголку и массируя место укола ватным тампоном. – Мы сделали первый шаг.

– Доктор Душиньская, вы собирались объяснить…

– Ах, да. – Она резко подняла голову и отвела глаза от шприца. – Типичный случай тифа начинается неожиданно с ощущения то вспыхивающего, то угасающего озноба, после чего следует лихорадка. Лихорадка довольно быстро обостряется, температура повышается от тридцати восьми с половиной до сорока с половиной градусов. Лихорадка сопровождается головной болью, головокружением, болью в мышцах и бессонницей. Вам придется разыграть эти симптомы, и тогда мы положим вас в больницу, возможно, к завтрашнему дню. Вы сообщите бабушке, что заболеваете, тогда она вызовет врача. Если можете, некоторое время подержите на голове горячее полотенце, затем пожалуйтесь на плохое самочувствие. Таким образом, когда бабушка коснется вашего лба, а она это обязательно сделает, ей покажется, что вы горите.

– Это надо сделать сегодня вечером?

Оба врача согласно кивнули.

– Постараюсь. Я иду в «Белый Орел» на новогодние танцы.

– Тем лучше. Начните жаловаться всем, с кем встретитесь. – Шукальский откашлялся, и этот звук эхом отдался среди древних стен. – Хотелось бы внести ясность еще в один вопрос. Если анализ Вейля-Феликса окажется отрицательным, мы просто меняем диагноз на грипп, и дальше вы сами решаете, как поступить. До истечения вашего увольнения нам не останется времени, чтобы испытать новую вакцину.

– Доктор, тогда я сегодня вечером повеселюсь на славу. Завтра Новый год, и, возможно, для меня начнется новая жизнь. Я достойно проведу этот вечер. – Он выдавил жалкое подобие улыбки. – Уже канун Нового года, и я иду на свидание с одной из ваших медсестер.

Шукальский, опиравшийся на стол, вздрогнул от испуга.

– Что? Кто она?

– Анна Крашиньская.

– Вы ведь не…

– Нет, доктор, я ей ничего не говорил. Поверьте мне, я не хуже вас понимаю, как важно сохранить тайну. – Ганс опустил рукав и снова надел пальто. – Завтра я дам о себе знать.

Повернувшись, чтобы уйти, роттенфюрер СС Ганс Кеплер помедлил и при тусклом свете средневекового склепа взглянул на Пиотра Вайду. Словно играя роль в какой-то странной пьесе, молодой эсэсовец торжественно произнес:

– Отец, помолитесь за меня…

 

Глава 13

Все трудились молча и без устали, пряча оружие, захваченное с поезда. Складом служили небольшие проемы и ниши в гигантской пещере. Любое пространство из известняка загружали оружием, боеприпасами и обкладывали стеной из камней и обломков. Кладка была сделана так тщательно, что только при внимательном осмотре можно было обнаружить потайные пространства позади стен. Затем партизаны отдыхали в теплой центральной пещере. Старики, остававшиеся в пещере, приготовили отличное тушеное мясо, которое проголодавшиеся люди теперь жадно поглощали.

– Я не могу поверить в это! – сказал Мойше, тяжело вздохнув. – Нам это удалось. И мы остались целыми и невредимыми!

Эстер энергично закивала и указала своей ложкой поверх костра.

– За это мы должны сказать спасибо Брунеку. Без него мы даже не попытались бы взяться за столь трудное дело.

– У нас больше тысячи единиц оружия всех типов, – подвел итог Антек, коркой хлеба подбирая остатки еды в своей миске. – Хватит на целую армию.

– На армию из двадцати человек, – прозвучал мрачный голос. – Все посмотрели на Давида. Он не прикоснулся к еде. Мойше Бромберг хотел было что-то сказать, но Давид продолжил: – Теперь пора умножить наши силы! Если у немцев за спиной будет сражаться армия, а впереди русские, то мы разобьем их! Мы сможем выдворить их из Польши! А наша армия будет расти. Мы начнем добывать все больше оружия и привлечем на свою сторону еще больше людей.

Мойше покачал головой.

– Давид, из этого ничего не выйдет. Нацисты убедили евреев, которых везут в поездах, что им предоставят новую работу и новые жилища. Думаешь, они с радостью покинут поезда и последуют за тобой?

– Но если мы откроем им глаза? – Голос Давида становился громче. Вены на его шее набухли. – Они поверят нам, они поверят евреям. Мы расскажем, что их ждет в Аушвице, и все покинут поезда, чтобы вместе с нами взяться за оружие!

– Вы правы, – согласился Брунек Матушек спокойным голосом. – Нам нужна армия. Но не такая, о которой вы говорите. Нам надо собрать остатки польской армии и организовать бойцов. Они разбросаны по всей стране, они скрываются и оказывают сопротивление. Вот что нам нужно. А затем нам следует заняться систематическим уничтожением опорных пунктов нацистов, как тот склад оружия за пределами Зофии.

– Значит, нам нужно нанести еще один сильный удар и поскорее, – опережая Давида, сказал Антек. – Так мы заставим нацистов думать, что против них действует многочисленная и сильная группа. Вы видели минометы в этих ящиках? Это отличное оружие для обстрела склада. Еще один мощный удар, после чего мы покинем эту пещеру, и, прежде чем они доберутся до нас, мы найдем убежище в горах.

Брунек задумчиво кивнул.

– Вместо большой армии, друзья мои, лучше располагать несколькими небольшими, укомплектованными из профессионалов подрывными группами, которые будут наносить быстрые и мощные удары, затем исчезать, прежде чем немцы смогут выйти на их след. Так сражаются на севере, вокруг Варшавы. Только так можно эффективно бороться с нацистами.

Заговорил Давид:

– В таком случае все в порядке, вы можете использовать людей с тех поездов. Они с удовольствием будут выполнять ваши приказы. Раздайте им оружие и скажите, что надо делать. Сформируйте из них небольшие группы с командиром во главе каждой. Они будут сражаться, если узнают, куда их везут нацисты.

Мойше печально покачал головой.

– Они не поверят тебе, Давид. Немцы умеют так красиво врать. Эти люди спокойно и мирно поднимаются в эти поезда. Не думаю, что тебе удастся убедить их взяться за оружие.

Восемнадцатилетний юноша оглядел присутствующих. Сначала он взглянул на Авраама и увидел, что на его лице отражаются те же страсти, и, наконец, на красивую Леокадию. Ее глаза, напоминавшие шлифованный малахит, напряженно вглядывались в костер. И Давид подумал: «Она понимает, что я чувствую, и согласна со мной».

Брунек, раздосадованный отчаянием в голосе юноши, тихо сказал:

– Мы знаем, что евреи не боятся сражаться. Но нам нужна сильная группа хорошо подготовленных людей. Вы предлагаете разношерстную, неорганизованную…

Давид вскочил на ноги.

– Вы ошибаетесь, – напряженным голосом ответил он. – Вы все ошибаетесь.

Давид повернулся и направился к выходу, подхватив свою куртку из овечьей кожи.

– Давид! – позвал Мойше, вставая.

Но Брунек положил руку на плечо мясника и покачал головой.

– Мой друг, вы тоже когда-то были молоды. Вы забыли об огне, который пылал в вашем сердце? Он хороший боец. А храбрости у него хватит на сто человек. Пусть Давид подумает. Он вернется. Мойше, не спорьте с ним. Нам следует держаться вместе.

Когда юноша прошел через небольшую щель в скале, Леокадия импульсивно встала и последовала за ним. Сидевшие у костра посмотрели ей вслед и ничего не сказали. Они все понимали, что это необычное время.

Давид натянул свою куртку, надел перчатки и пошел по узкой заснеженной тропинке. Два невидимых часовых, следивших за пещерой из тайного наблюдательного пункта, заметили, что Леокадия догнала Давида и пошла рядом с ним. Когда оба достигли вершины, Давид остановился и оглядел чистый снежный ландшафт. Царившая кругом безмятежность казалась нереальной. Леокадия тихо спросила:

– Куда ты идешь?

– Когда я работал на ферме отца, – ответил он, – и мне хотелось подумать, я брал кобылу и уезжал на природу.

– Ты хочешь побыть один?

Давид заглянул в ее зеленые глаза цвета весеннего мха, подумал немного и ответил:

– Нет.

Не говоря ни слова, они пошли в лес, подошли к кобыле, щипавшей клочок выбившейся травы, забрались на нее точно так же, как у моста, и направились в глубь леса.

Леман Брюкнер торопливо шел по слякотной улице, опустив плечи. Он поднял воротник пальто до самых ушей, а руки в перчатках засунул глубоко в карманы. Брюкнер не любил холода. Он останавливался каждые несколько метров, чтобы потопать ногами и ускорить обращение крови. Подойдя к двухэтажному кирпичному дому, в котором у него была двухкомнатная квартира над магазином тканей, узколицый лаборант заметил по следам на снегу, что его сосед уже прибыл домой. Войдя через дверь в маленький холл, он также с раздражением заметил, что Сергей снова оставил следы снега до самого верхнего этажа. Леман сердито топал ногами по маленькому коврику у двери и тихо ругал своего безмозглого и ленивого сожителя. Поднимаясь по лестнице, Брюкнер разозлился еще сильнее, когда заметил, что дверь в квартиру широко распахнута.

– Все промерзло! – пробормотал он, входя в крохотную жилую комнату, и громко захлопнул дверь.

– Моя задница целый день мерзнет в этой лаборатории, еще не хватало, чтобы то же самое ждало меня дома! – стиснув зубы, произнес он.

Не снимая пальто, Леман Брюкнер опустил свое тощее тело на диван, затем сердито и капризно посмотрел на горевший камин.

– Леман, ты дома? – раздался голос из соседней комнаты, служившей кухней и столовой.

Брюкнер не откликнулся. Вскоре в дверях появился крепкий молодой человек, обнаженный до пояса. Это был здоровый парень с широкими плечами, хорошо развитой мускулатурой и тяжелой квадратной челюстью. Он говорил на польском с каким-то непонятным акцентом.

– Леман?

– Ты свинья, – проворчал его друг, не поднимая головы. – Такой глупой свиньи, как ты, я еще не встречал. Psiakrew! Я сдираю кожу с пальцев, чтобы содержать эту квартиру в чистоте, а ты заходишь сюда с мокрыми ногами и даже не закрываешь за собой дверь, чтобы в этой открытой для сквозняков дыре сохранилось тепло. Ты же знаешь, что я плохо переношу холод.

– Леман, Леман. – Сергей подошел к дивану, оставаясь совершенно невозмутимым. – Когда я пришел, в комнате было так тепло, что пришлось открыть дверь, чтобы впустить немного свежего воздуха. Будет тебе, все ведь не так плохо, правда? – Он опустил большую хорошо развитую руку на плечо Брюкнера и нежно погладил его. – А теперь расскажи, как прошел твой день?

Брюкнер облокотился на подушку.

– Так же дерьмово, как всегда, вот как он прошел. Какая это вонючая, забытая богом, неблагодарная работа! Сергей, меня тошнит от этой лаборатории. Я отдал бы все, чтобы выбраться из нее.

– Но бывают же дни, когда ты любишь эту лабораторию.

– Да, это сумасшедшие дни. Но эти врачи действуют мне на нервы. Кто знает, что они задумали! Кто может раскусить их?

– Что случилось?

– Вроде ничего особенного. Пару дней назад я застал их обоих в тот момент, когда те что-то делали в лаборатории, а после их ухода я решил все проверить. Черт, из того, как они вели себя, можно было подумать, что они занимаются чем-то секретным.

– Что же это было?

– Ничего. Они занимаются бесполезным выращиванием бактерии протеуса. Кто знает, для чего она им понадобилась! Черт с ними. Плевать на них.

– Давай я приготовлю тебе выпить. Леман Брюкнер продолжал дуться.

– Для меня должно найтись кое-что получше. Я должен как-то выйти из этого положения.

– Такие разговоры пугают меня, и ты это знаешь. Вот, – Сергей передал другу стакан с водкой и сел на диван рядом с ним.

Брюкнер проворчал и отпил глоток.

– Сегодня я достал свиные отбивные, – сказал Сергей, ища волшебные слова, которые привели бы друга в чувство. – Свежие отбивные. Мне удалось легко стащить их. Никто меня не заметил. И у нас остались еще три картофелины. Леман, помоги мне приготовить ужин, и ты получишь удовольствие. А после этого я сделаю тебе массаж, ведь тебе так нравится массаж.

Брюкнер ничего не сказал, только отпил еще глоток. Его беспокоило совсем другое, помимо раздражающего поведения врачей. Но он не смел открыться своему товарищу. Леман Брюкнер хранил секрет. В действительности он являлся членом СД, разведслужбы СС, и настоящей целью его пребывание в Зофии была не работа в лаборатории, а разведка. Его направили сюда через несколько месяцев после начала блицкрига, когда движение Сопротивления в Польше начало поднимать голову. Перед Брюкнером стояла задача выйти на след партизан и сообщить о них местному командиру нацистов Дитеру Шмидту.

К несчастью, Брюкнер как разведчик за истекшие полтора года мало чем мог похвастаться по одной простой причине: он не умел заводить друзей. Он знал, что хороший разведчик должен располагать к себе тех, за кем ему надлежит следить. Он должен был завоевать у них доверие и со временем выведать их секреты. Однако выбор Брюкнера для осуществления этой цели оказался неудачным. Хотя он отличался образованием и острым умом, дававшим ему возможность работать в качестве тайного агента разведки, ему для успеха не хватало нужных человеческих качеств. В душе он кипел от сознания этого и не слушал воркование Сергея, а думал о своих недостатках, которые уже никак нельзя было исправить.

Подрывная деятельность в этом крае явно была делом рук тайной группы Сопротивления. Они должны быть где-то поблизости, не исключено, что их штаб располагается в самой Зофии. Но как проникнуть в их ряды? Как завоевать их доверие и выведать их секреты? Начальники Лемана давили на него, требуя найти партизан и передать их в руки Шмидта.

Леман сердито уставился на свой напиток. Все дело в том, что ему до сих пор не удалось раздобыть никакой информации относительно подрывной деятельности Сопротивления в Зофии. И если он в ближайшее время ничего не добьется, то может оказаться в немилости у высшего командования.

Леман думал о врачах и о священнике, об их странных передвижениях и решил внимательнее присмотреться к ним.

Они преодолели довольно большое расстояние, время от времени останавливаясь, чтобы прислушаться, нет ли поблизости немецких разведчиков, достигли опушки леса и увидели перед собой огромное пространство заснеженных полей.

– Где мы? – шепотом спросила Леокадия.

Давид взглянул на чуть неровную поверхность заснеженных полей и пастбищ, которые в сумерках приобретали лавандовый оттенок.

– Мы недалеко от фермы моего отца, – тихо ответил он. – Его голос прозвучал мрачно и угрюмо. – Я возвращался сюда несколько раз с тех пор, как ферму сожгли дотла. Здесь ничего не осталось, кроме обветшалого старого амбара, который нацисты не стали трогать. Дом, конечно, не уцелел.

Давид внимательно смотрел на снежное одеяло, которое тянулось до самого горизонта, внимательно разглядывая разбросанные точки фермерских зданий. Из труб некоторых взвивались спирали дыма – на этих фермах все еще жили, потому что немцам нужен был урожай.

– Немцы утверждают, что нет никаких еврейских фермеров, что мы все портные и ювелиры. Но мой отец был фермером. Он любил землю. Он любил животных. Он экономил каждую копейку и посылал мне деньги в Краковский университет. Я собирался заняться математикой.

Чуть надавив на бока лошади пятками, Давид заставил кобылу двинуться вперед. Они быстро проехали заснеженные поля, шум копыт лошади заглушал выпавший снег. Леокадия крепко держалась за юношу и внимательно искала глазами, нет ли поблизости немецких патрулей. Через несколько минут оба незаметно добрались до развалин фермы Риша. Давид соскочил с лошади и помог Леокадии спрыгнуть на землю, обняв ее руками за узкую талию.

– Я хочу взглянуть.

Она понимающе кивнула. Сумерки быстро переходили в фиолетовую ночь, и оба молча брели по снегу. Они некоторое время постояли, не говоря ни слова, у почерневшего фундамента дома. Давид опустил голову и сжал кулаки. Леокадия внимательно следила за ним и всем сердцем сочувствовала ему. Их окутала ночь, превратив зимний пейзаж в фантастическое зрелище с заснеженными деревьями и хрустальными звездами. Оба подошли к кобыле, взглянули друг на друга и почувствовали, как на них надвигается тишина. Лошадь фыркнула и начала бить копытом, животному стало холодно и неспокойно. Подняв руку, Давид ласково погладил широкие бока лошади и что-то пробормотал на идиш.

– Что ты сказал? – спросила Леокадия.

– Я сказал, что не заставлю ее ехать назад. Нам придется остаться здесь. Хотя бы на некоторое время.

– Хорошо.

Взяв вожжи, Давид повел лошадь к ветхому амбару, в котором со свистом гулял жестокий ветер, врывавшийся через сломанные доски. Внутри он нашел немного заплесневелого сена и несколько джутовых мешков в одном углу.

– Мы можем укрыться здесь, а лошадь пока поест. Здесь даже найдется кое-что для разведения костра…

Какое-то белое существо мигом вынырнуло из-под сена и проскочило у мимо них.

– Что это? – прошептала напуганная Леокадия. Давид смотрел вслед этому существу, затем расплылся в улыбке.

– Утка! Нет, не утка. Целый ужин!

Спустя мгновение он сорвался с места и побежал за птицей, рисуя сумасшедший зигзагообразный узор на снегу. Леокадия смеялась, видя, как Давид высоко подпрыгивает и ныряет, поднимая снежную пыль. Когда Давид перевернулся и сел, на его лице светилась улыбка – он схватил утку за шею.

– У нас будет ужин! – воскликнул он.

– Дай ее мне! – Леокадия взяла у него придушенную утку и вытащила нож из чехла, висевшего у нее на поясе. – Разведи огонь. А я займусь остальным.

Давид без труда вырыл ямку в полу амбара, обложил ее камнями, которые достал из-под снега. Затем он сорвал несколько досок с одной стены амбара, расщепил их и поднес спичку к самым сухим щепкам. Выложив дно ямки небольшими камешками и подбрасывая на них сено и палки, Давид развел вполне приличный костер.

Поражаясь тому, как прекрасно Леокадия управилась с уткой, Давид пронзил птицу длинной прямой палкой и закрепил ее над огнем.

– Скоро будем есть, – проговорил он. Затем повернулся к ней и улыбнулся. – Ты так здорово все сделала.

– Когда началась война, я была городской барышней, – сказала она, садясь рядом с ним на джутовый мешок. – Но за последние два года я научилась делать такие вещи, о каких раньше и не думала.

Давид уставился на нее. Он был готов задать ей тысячу вопросов, но промолчал.

Леокадия улыбалась почти робко.

– Но это дается нелегко. Женщине всегда трудно.

– Что придает тебе силы? – тихо спросил он.

– Надежда, что я когда-нибудь найду своего мужа. Я уверена, что его отправили на Восточный фронт. Туда отправляют всех призывников. А там… – она тяжело вздохнула. – Да, кто знает, что там с ним может случиться.

– Это произошло два года назад?

– Да.

Давид возился с палкой, поворачивая утку и мешая угли, чтобы прибавить огня. Затем он снова посмотрел на Леокадию.

– Ты ведь знаешь, что придает мне силы, правда?

– Да, – прошептала она.

– Знаешь, Леокадия, – сказал он, безрадостно рассмеявшись, – война – странная штука. В самом деле, я не был сионистом до того, как она началась. Но затем я увидел, что немцы делают с моим народом, и это изменило меня. Авраам и я, понимаешь, мы не всегда были такими, как сейчас.

– Я это понимаю.

– На самом деле я борюсь не с неевреями, хотя именно так считают Брунек и остальные. Если честно, то я только защищаю свой народ. Это понятно?

Она пожала плечами.

– В конце концов, это то же самое. Неважно, что движет нами, мы все просто сражаемся. Мною движут другие соображения, но средства у нас одни и те же. А сейчас это самое главное.

– Наверно, это так.

– Знаешь, это случилось первый раз.

Он хмуро посмотрел на нее.

– Что случилось первый раз?

– Ты первый раз назвал меня по имени.

Давид долго и удивленно смотрел ей в глаза.

Затем почти нехотя сказал:

– Это было нетрудно. У тебя такое красивое имя.

– Давид, мы должны сочувствовать друг другу.

Он уставился на свои руки, его лицо исказилось от сомнений. Когда он заговорил, слова ему давались почти через силу.

– Леокадия, в моем сердце не осталось места сочувствию. И я знаю, что в твоем тоже. В некотором смысле мы похожи. Мы живем лишь для одного – чтобы сражаться.

– Да, я знаю.

Он посмотрел на нее, в его глазах читалось полное смятение.

– Ты ведь знаешь, почему я должен остановить эти страшные поезда, правда?

– Да.

– На одном из таких поездов увезли моих родителей. Я не смог спасти их, но я могу спасти других.

– Я знаю.

Глядя на юношу, молодая женщина вдруг почувствовала, что она на семь лет старше его, и еще она подумала: «Мы из столь разных миров…»

Когда молчание стало невыносимым, Давид поднялся и оглядел амбар.

– Нам придется соорудить пару коек. Ты можешь взять джутовые мешки и спать у огня. Я устроюсь в углу, там осталось достаточно сена…

Леокадия вдруг вскочила на ноги, встала рядом с ним и покачала головой.

– Что случилось?

– Я хочу спать с тобой.

На его лице снова появилось выражение крайнего замешательства, когда она обняла его за шею и прильнула губами к его устам. Он нежно отозвался, обняв ее, и стал неистово целовать. И вдруг борьба обрела иной смысл.

 

Глава 14

Кеплера беспокоила рука, когда он вечером встретил Анну у ее дома. Ровно в девять часов он стоял на нижней ступеньке, дышал на руки, согревая их, и время от времени потирал больное место ниже плеча. Дверь открылась, теплый свет упал на снег, и показался силуэт Анны. Кеплер тут же забыл о болячке и широко улыбнулся.

– Как ты красива, – сказал он, наблюдая, как она осторожно спускается по обледеневшим ступеням.

Поравнявшись с ним, Анна, задыхаясь, сказала:

– Я так боялась, что танцы сегодня отменят из-за того, что вчера взорвали мост…

Он пожал плечами.

– Это ведь произошло вне территории Шмидта, но могу спорить, что у Сандомежа сегодня не будет никаких вечеринок! Пошли, moja kochana, забудем о мостах и бомбах!

Они побрели по заснеженной улице. Пока оба приближались к гостинице «Белый Орел», со стороны Вислы подул холодный, влажный ветер, и Анна инстинктивно взяла своего спутника за руку и прижалась к нему, ища тепла. Когда Кеплер почувствовал это, у него вырвался короткий невольный стон.

– Ганс, что случилось?

– Ничего. У меня болит рука. Наверно, ушиб ее. – Он ободряюще улыбнулся.

Однако, пока они шли по темным морозным улочкам, Кеплер вскоре с досадой почувствовал, что боль в руке усиливается и вдобавок начала еще болеть голова.

В восемнадцатом веке «Белый Орел» был резиденцией польского графа; гостиница стояла за чертой города, на собственной земле. Летом ее окружали сочные зеленые лужайки, теперь же двухэтажное здание со всех сторон занесло снегом. С одной стороны были конюшни и выстланный гравием участок, который сейчас заняли повозки, дрожки, лошади, велосипеды и несколько автомобилей.

Пока молодые люди шли по выложенной каменной плиткой дорожке к парадному входу гостиницы, они слышали веселые мелодии и топот танцующих. Во всех окнах горел яркий свет, а из двух труб к ночному небу вились клубы дыма. Ветер, дувший со стороны реки, разносил смесь ароматов тушеной капусты, жареной свинины и горячего пирога с тыквой.

В большом зале, служившем и рестораном, и танцевальной площадкой, не осталось свободных мест. Продираясь через толпу, Кеплер умудрился подтянуть два стула к столику, за которым уже расположились трое гостей. Он опустился на свой стул еще до того, как Анна успела снять пальто.

Сейчас его голову разрывала ужасная боль.

– Ганс? – Прохладные пальцы коснулись его руки. – Ганс?

Он поднял голову и увидел озабоченное лицо Анны.

– Со мной все в порядке, – громко сказал он, стараясь перекричать оркестр из пяти человек. Толпа веселых людей шумно отплясывала польку.

– Ты уверен в этом? Ты покраснел.

– Мне просто надо выпить немного водки, – непринужденно сказал он.

Когда Кеплер, оберегая больную руку, изловчился стащить пальто, рядом оказался официант с подносом, заставленным оловянными кружками. Ганс дал ему деньги и получил две кружки с водкой и острым медовым напитком. Напиток обязательно поможет. Он должен помочь. Сегодня ведь особый вечер, заполненный весельем и музыкой, когда можно будет заключить Анну в свои объятия. Когда еще появится такой случай? Если бы только рука не болела так сильно. И усиливающаяся головная боль. Что это все означало?..

Музыка громко отдавалась в его ушах. Казалось, что жара в помещении растет с каждым тактом. Ганс постоянно хватался рукой за высокий воротник своего свитера. Толпа орала и шумела, предаваясь безумному веселью. И молодые, и старые забыли о свастиках, висевших над каждой дверью. Гансу Кеплеру хотелось быть среди них. Кружиться в танце с Анной и слышать, как она смеется. Поцеловать ее в первый раз. Но он не мог. Кроме боли в руке и головной боли он почувствовал сильную слабость. Пот лил с него градом.

– Ганс, что случилось? – Анна наблюдала за ним полными тревоги глазами. – Ты плохо выглядишь.

– Должно быть, я простудился, прихватил грипп или еще что-то.

Она наклонилась и опытной рукой пощупала его лоб.

– У тебя действительно температура. Небольшая – один-два градуса выше нормы. Хочешь, уйдем отсюда?

– Нет-нет. Мне хорошо, правда. Просто немного побаливает голова. Еще немного выпью, и станет совсем хорошо.

Когда официант снова оказался рядом, Ганс взял еще две порции водки и залпом опустошил всю кружку. Но когда оркестр заиграл знакомую мазурку и Кеплер встал, чтобы повести Анну танцевать, у него к горлу подступила тошнота.

«Боже мой, – с ужасом подумал он. – Неужели они сделали мне инъекцию тифа!»

Он упал на стул, Анна вытирала ему лицо надушенным носовым платком. Она что-то говорила, но он ее не слышал. «Нет, Шукальский не мог такое сделать со мной. Правда! Да это же сумасшествие! Зачем ему убивать меня?»

Хотя Анна говорила, наклонившись к его уху, он слышал голос Шукальского. «Самое серьезное осложнение, какое можно представить заключается в том, что ваше тело отреагирует совершенно неожиданно, и все закончится фатально».

– Анна… – Кеплер услышал собственный голос. – Ты не возражаешь, если мы уйдем? Мне действительно что-то плохо.

Она тут же надела пальто, помогла Гансу одеться, взяла его за руку, и они зигзагами начали пробираться сквозь толпу. Когда оба вышли из гостиницы на зимний воздух, Кеплеру стало немного легче.

– Ты не против, если мы пойдем прямо к моей бабушке? Мне надо прилечь…

Они торопливо возвращались по тем же улицам, по которым пришли сюда. Их остановил лишь один патрульный солдат, бросил взгляд на их документы и, поверив рассказу Анны, что Ганс пьян, отпустил их. Когда они подошли к маленькой булочной бабушки, Кеплер еле держался на ногах. Он испытывал слабость главным образом из-за охватившего его страха, что его и в самом деле заразили тифом.

Бабушка Ганса встретила их у дверей в поношенном халате, ее волосы были заплетены в длинные серебристые косы. Она вместе с Анной провела Ганса в жилую комнату к узкой раскладушке. Ганс лег и опустил отяжелевшую руку на свой лоб.

– Сходите через улицу к пану Домбровскому, – бабушка обратилась к Анне, пока та помогала Гансу снять пальто. – У него есть телефон, и в его окне горит свет.

Анне удалось связаться с доктором Шукальским; он оказался в больнице и совершал вечерний обход. Врач сразу прибыл, он дал обеим женщинам знак покинуть комнату, затем сел на край постели и испытующе посмотрел на Кеплера.

Через некоторое время он сказал:

– Вы действительно чувствуете себя плохо? Может быть, вы лишь притворяетесь?

– Поверьте мне, доктор, я умираю.

– Покажите мне руку.

Место укола покраснело, опухло и стало крайне чувствительным.

– Реакция оказалась сильнее, чем я ожидал.

– Доктор, я чувствую себя ужасно.

– Кеплер, это может быть хорошим знаком. – Шукальский посмотрел в сторону кухни и понизил голос. – Это может означать, что мы получим сильную реакцию антител. Мне как раз этого и надо. Сегодня вечером я положу вас в больницу и сообщу Анне и вашей бабушке, что имеются все признаки тифа.

Кеплер поднял голову и почти сердито посмотрел в глаза Шукальски.

– Доктор, у меня тиф?

Ян задумался над этим вопросом. Его темные глаза и красивое лицо обрели привычную отстраненность профессионального врача, так что Кеплер никак не мог догадаться, о чем тот думает, затем сдержанно сказал:

– Нет, у вас нет тифа. В больнице я дам вам лекарство, которое снимет неприятные ощущения.

Снова воспользовались телефоном Домбровского и вызвали единственную карету «скорой помощи», которую тянула одна лошадь. Шукальский как можно спокойнее сообщил бабушке Кеплера «плохие новости».

Леман и Сергей лежали в одной постели. От горячей еды, водки и ванны оба разомлели. Ночную тишину нарушало лишь ровное шипение газовой горелки. Жара стояла гнетущая, но обоим обнаженным мужчинам она казалась приятной.

Сергей некоторое время смотрел на темный потолок и вспоминал удивительную цепь событий, приведшую его к этому мгновению, затем поднялся с постели и ушел на кухню. Там вот-вот должен был закипеть сосуд с водой. Он на короткое время опустил в воду бутылку с растительным маслом. Вернувшись, он протянул Леману стакан с водкой, тот выпил ее до дна и почувствовал, как приятный огонь пополз к его животу. Сергей положил руку на ягодицу Брюкнера и дал тому сигнал перевернуться. Смочив руки небольшим количеством масла, Сергей принялся массировать спину Брюкнера.

– Мне повезло, что я нашел тебя, – бормотал Леман, уткнувшись в подушку. – Раньше жизнь была такой отчаянно скучной. Интереснее, когда у тебя есть личный раб. – Он хихикнул. – Даже если ты мерзкий дезертир.

– Ты не должен так говорить, даже в шутку.

– Почему нет? Ведь это правда. И если бы мне захотелось, – он щелкнул пальцами, – я мог бы передать тебя в руки гестапо. Сергей, как ты думаешь, что бы они сделали с тобой? Ты же знаешь, что вермахт не оставляет русских пленных живыми. Их либо расстреливают, либо бросают среди снегов умирать с голоду, как собак.

– А что бы они сделали с тобой? Ты помог мне прятаться. Ты даже устроил меня на работу в ресторане, говоря всем, что я поляк, бежавший из Украины.

– Что правда, то правда. Но я не отдам тебя гестапо, Сергей, пока ты хорошо относишься ко мне. Помассируй плечи. Вот так, как здорово! И пока ты умудряешься воровать такую вкусную еду. Пока мы заботимся друг о друге, kochany Сергей, у нас будет славная жизнь. Но если только со мной что-нибудь случится…

Мускулистые руки заиграли, когда начали массировать чуть сильнее. Брюкнеру не надо было договаривать. Сергей прекрасно знал, каковы у него шансы выжить, если он потеряет Лемана. И не то чтобы у них были счастливые любовные отношения – с таким холодным и расчетливым человеком, как Леман, это было исключено, – но ему по крайней мере была обеспечена безопасность и надежное укрытие. Это гораздо лучше концентрационного лагеря или медленной смерти среди снегов.

Когда оба издалека услышали полуночный звон церковных колоколов, Сергей мечтательно вздохнул и пробормотал:

– Счастливого Нового года, moj kochany.

Кеплера уложили на койку в дальнем конце палаты для мужчин. Шукальский подошел к нему, неся две белые таблетки и стакан воды. Ударившись в панику и почти бредя, Кеплер подозрительно уставился на таблетки. Его лицо блестело от пота.

– Это яд?

– Да, – ответил врач. – Через пятнадцать минут вы умрете. Боже упаси, парень, это не яд, это таблетки аспирина. Выпейте их и доверьтесь мне.

Молодой человек взял таблетки и сразу проглотил их.

– Хотя в следующие двадцать четыре часа наступит облегчение, – говорил врач тихим голосом заговорщика, – я хочу, чтобы вы притворились совсем больным, когда подойдет какая-либо из сестер проверить вас или дать лекарство. – Половину коек заполнили спящие больные, другую половину аккуратно застелили в ожидании новых. Сестры, дежурившей ночью, сейчас не было на месте. Шукальский тем не менее говорил почти шепотом. – Послезавтра я положу вам на живот и грудь лекарство, после которого у вас появится сыпь. Для тифа характерна сыпь, и мы должны продолжать эту игру по возможности правдоподобнее хотя бы только ради медсестер. Предупреждаю вас, что в больнице могут быть люди, связанные с Дитером Шмидтом. Мне самому придется доложить ему о вашем заболевании, поскольку оно относится к разряду заразных, хотя сейчас речь идет всего лишь о неподтвержденном случае. Так что нам в этот момент придется вести себя очень осторожно. Вы меня поняли? – Кеплер кивнул. Врач наклонился к нему чуть ближе и прошептал: – Если случится так, что Дитер Шмидт или кто-то из его людей окажется рядом с вами, не дайте им запугать себя. Вполне возможно, что они будут бояться вас не меньше, чем вы их, если учесть их отвращение к болезням. Просто делайте вид, будто ничего не произошло.

– Обещаю, – шепнул Кеплер и вскоре уснул.

На следующее утро Давид и Леокадия проснулись в объятиях друг друга. Так они отметили Новый год. Не говоря ни слова, оба быстро собрались и при слабом утреннем рассвете направились к реке.

В нескольких километрах к югу от пещеры Давид остановил кобылу в безопасном густом лесу, привязал ее и повел Леокадию за собой. Они оказались у железной дороги и затаились совсем рядом с ней. Когда она хотела было заговорить, он дал рукой знак молчать. Затем стал прислушиваться. Вскоре они услышали, как с шипением приближается поезд. Давид вытянулся на снегу, и Леокадия поступила точно так же, не понимая, зачем он привел ее сюда.

Через минуту у поворота показался длинный поезд для перевозки скота. Многие вагоны были запечатаны, но остальные были открыты, и сквозь щели стало видно, что в них везут. Вместо скота этот поезд вез людей, и вагоны были ими набиты так плотно, что сквозь щели торчали руки. К открытому месту изредка прижималось лицо, чтобы глотнуть воздух. И пока этот мрачный поезд с грохотом медленно тянулся перед их глазами, Давид и Леокадия слышали пронзительные крики, истеричный плач, стоны обреченных.

Оба ждали и смотрели, как роковые вагоны проезжают мимо, и продолжали лежать в снегу долго после того, как поезд исчез. Когда прошло довольно много времени, Леокадия тихо сказала:

– Давид, нам пора. Там начнут беспокоиться о нас. Но он не шевельнулся.

– Вот где наша армия, – произнес он сквозь стиснутые зубы. – Эти поезда обязательно надо остановить. Я это сделаю, даже если мне придется действовать в одиночку.

В течение следующих двух дней доктор Шукальский старался уделять новому пациенту не больше внимания, чем другим, чтобы не вызвать подозрений, но труднее всего было притворяться, когда приходилось разговаривать с бабушкой Кеплера. Охваченная страшной тревогой, пани Левандовская корившая себя за это несчастье, закрыла маленькую булочную и постоянно находилась в опустевшем помещении для посетителей за пределами палаты. Хотя врач говорил бабушке, что ее присутствие мальчику ничем не поможет, что дела у того идут так хорошо, как этого можно ожидать, он не сумел уговорить старушку пойти домой. Так хотелось рассказать ей обо всем, но Шукальский не осмелился пойти на такой риск.

Новую головную боль создала Анна Крашиньская. Она расстроилась из-за болезни Кеплера не меньше, чем бабушка, но в силу своей профессии могла свободно подойти к его койке. Хотя Анна была определена в женскую палату этажом выше, она при любой возможности спускалась вниз проверить, как у него идут дела. И это представляло опасность, поскольку Анна и раньше занималась лечением тифа. Сам Кеплер нашел выход из этой ситуации, сказав, что чувствует себя так плохо и ему трудно выдерживать ее визиты, да и сама мысль о том, что она видит его в столь плачевном состоянии, ему невыносима. Хотя Анне это давалось нелегко, она тем не менее согласилась уважать его пожелания.

Случилось так, что Дитер Шмидт доставил им меньше всего тревог. Гестаповец с безразличием воспринял доклад Шукальского о тифе на ферме Вилков. К этому второму случаю он отнесся точно так же. То обстоятельство, что возможной жертвой болезни стал капрал ваффен, не интересовал его. Дитер Шмидт беспокоился о том, чтобы Ян Шукальский изолировал этих больных и позаботился о карантине. Комендант был озабочен участниками движения Сопротивления, действовавших на его территории.

Вечером на четвертый день пребывания Кеплера в больнице Шукальский и Душиньская принесли бутылку с трихлоруксусной кислотой и плоскими ватными концами аппликаторов нанесли на грудь, живот и плечи Кеплера маленькие точки. На следующее утро главная сестра доложила о появлении сыпи у больного, а Шукальский доложил об этом Дитеру Шмидту, добавив, что вероятность тифа почти подтвердилась. То же самое доктор сообщил пани Левандовской и Анне Крашиньской, которая за последние пять дней прямо осунулась.

С самого утра Нового года, семь дней назад, Кеплер чувствовал себя отлично, но ему все время приходилось быть начеку и притворяться больным. Перед другими сестрами и бабушкой все получалось хорошо, но требовались неимоверные усилия, чтобы сыграть эту роль перед Анной. Она была так мила и желанна, не раз он ей говорил, что думает о ней, как сильно любит ее. Пока она, тревожась, сидела рядом с его койкой, ему страшно хотелось обнять ее и рассказать всю правду. Но Кеплер только стонал время от времени и слушал ее. Он слабо улыбнулся, когда Анна принесла цветы, поблагодарил ее за вкусный шоколад, который ей удалось купить, хотя ему и пришлось сказать, будто он чувствует себя так плохо, что не может есть. Затем она ушла, ее глаза застилали слезы, лицо выражало страх, она боялась, что он может не вылечиться от этой ужасной болезни. А когда ее не было рядом, Ганс Кеплер утыкался в подушку и плакал.

На седьмое утро, как раз в тот день, когда Кеплеру надо было возвращаться в Аушвиц, Шукальский взял у него пробу крови.

Пробу упаковали и почтой отправили в находившуюся в ведении немцев Государственную лабораторию в Варшаве. А 9 января 1942 года на имя Шукальского пришла телеграмма. Когда он вскрыл конверт и прочитал результаты анализов, на его лице не осталось ни кровинки. Три слова сорвались с его уст: «Святой Иисус на распятии…»

 

Глава 15

Мария Душиньская несла под мышкой аккуратный сверток, в котором лежало бежевое шерстяное платье, рождественский подарок. Она быстро шла по узкой улочке к ателье старой женщины, которая время от времени шила для нее одежду. Мостовая была покрыта слоем льда, который, несмотря на чистое голубое небо, не растаял. Улочка вела прямо к городской площади, которую ей предстояло перейти, чтобы попасть в стоявший на противоположной стороне дом швеи. Мария вышла из тенистой узкой улочки и уже сделала несколько шагов по открытому пространству, как увидела людей, столпившихся перед городской площадью. Заметив только что возведенные виселицы, она резко остановилась.

Из соседней двери вдруг появился немецкий солдат и начал замахиваться на нее оружием.

– Mach schnell, – прорычал он, давая понять, что она должна идти дальше.

– Но что…

– Идите туда, к остальным!

Не веря своим глазам, Мария с открытым ртом уставилась на автомат «Эрма».

– Schnell! – гаркнул нацист, подходя ближе, будто собираясь подтолкнуть ее оружием. – Идите туда! Быстрей!

Мария, спотыкаясь, пошла вперед и вдруг почувствовала во рту вкус страха, она почти не замечала, что таким же образом других людей подгоняли к месту, где стояли виселицы. Около сорока эсэсовцев сгоняли вчетверо большее количество жителей Зофии. И когда она приблизилась к краю толпы, преследуемая солдатом, она увидела то, для чего сюда пригнали людей.

На маленьком, окруженном гестаповцами пространстве, стояли двое мужчин и одна женщина со связанными за спиной руками. На их лицах застыло угрюмое выражение, будто они не верили в происходящее. На шее молодой женщины, одетой лишь в тонкую блузку и короткую юбку, была табличка с надписью на немецком и польском языках: «Мы партизаны. Мы воровали бензин и еду у армии рейха».

Лицо женщины ничего не выражало, казалось, что с него, словно с белой доски, стерли все эмоции. Она стояла перед толпой как загипнотизированная.

Старший из двух, мужчина лет тридцати, выглядел изможденным, его трясущийся подбородок скрывала неряшливая борода. Он полным ужаса взором уставился на виселицы, скрепленные большой перекладиной, с которой свисали три петли. Но младший мужчина, безбородый, лет двадцати умолял капитана охранников пощадить женщину.

Мария, которой стало плохо, слышала, как его трогательная мольба плывет над головами странно притихшей толпы.

– Пожалуйста, она ничего не украла! Она не сделала ничего плохого! Только мы с ним во всем виноваты! Она не виновата. Она не знала, чем мы занимаемся. Пожалуйста, ради всего святого, у нас дома остались дети!

– Молчать! – раздался голос с возвышения у виселицы.

Все повернулись в сторону этого голоса. Гауптштурмфюрер гестапо СС Дитер Шмидт стоял перед толпой, широко расставив ноги, словно одержавший победу Цезарь, и ритмично постукивал себя по бедру стеком. Даже со своего места доктор Душиньская видела злорадство в его глазах, недобрый огонь, который угрожающе тлел подобно двум крохотным кратерам вулкана. Его квадратное грубое лицо застыло в гневе, хотя уголки губ выдавали тайное удовольствие. Пока он говорил, зазубренный шрам, разрезавший левую щеку пополам, неестественно пылал.

– Эти люди партизаны! Это грязные, отвратительные, зараженные вшами свиньи, которые будут казнены за преступления против рейха!

Мария чувствовала, как паралич, начиная от ног, дюйм за дюймом завладевает ее телом и медленно превращает его в камень. Солдату, стоявшему позади, не надо было побуждать ее смотреть, как это приходилось делать с другими. Она никак не могла оторвать взгляд от назревавшей трагедии. Окутавшее толпу столь глубокое безмолвие, какого не бывало даже в церкви, наводило ужас.

Дитер Шмидт продолжал:

– Это должно стать примером для любого, кто задумал покушаться на рейх. И если вы по глупости думаете, что, раз вы невиновны, такого с вами никогда не случится, то помните: можно активно не участвовать в совершении преступления, но, не предпринимая ничего для его предотвращения, вы будете считаться столь же виновным, как и преступник. Вы разжирели и стали самодовольными. Этому пришел конец. Самодовольство порождает беспечность. Рейх проявил слишком большую снисходительность. Если отныне кто-то совершит против нас преступление, вместе с ним будут казнены и его соседи.

Толпа не издала ни звука, казалось, будто она затаила дыхание. Шмидт жестом приказал охранникам подвести пленников. Женщина и самый молодой мужчина шли, будто оцепенев, с застывшими от удивления лицами. Мужчина постарше был так ошарашен, что его пришлось взять за руки и тащить. Под каждой жертвой находился люк, однако длины веревки хватало лишь на то, чтобы подставка виселицы опустилась самую малость, после чего повешенный задохнется, но его тело останется на виду.

Мария смотрела, как Шмидт, видно, растягивая время, не спеша надел петли на шеи пленников. Единственной жертвой, избавленной от последующего зрелища, оказался старший мужчина – под ним первым открылся люк. Оставшихся двоих заставили наблюдать за его агонией. Затем повесили второго мужчину и, наконец, молодую женщину.

Ян Шукальский недоверчиво смотрел на телеграмму, когда услышал, что кто-то робко скребется в дверь. Он поднял глаза, нахмурился, наклонил голову, чтобы прислушаться, затем снова взглянул на телеграмму. В дверь снова поскребли. На этот раз он заметил, что та чуть приоткрылась, затем еще чуть, будто ветер пытался проникнуть в кабинет. Подгоняемый любопытством, он поднялся из-за стола и открыл дверь. На пороге стояла Мария Душиньская. Ян обрадовался ей. Но не заметил странного выражения ее лица и необычной, почти машинальной походки, когда она входила в комнату. Только протягивая ей телеграмму, он наконец обратил внимание на ее лицо – оно словно принадлежало другому человеку. Шукальский остановился.

– Мария, что случилось?

Мария открыла рот, и ему показалось, что она прошептала:

– Ян…

– Мария!

Он взял Марию за руку и повел к стулу, но та продолжала стоять, уставясь на него отсутствующим взглядом.

– Что стряслось, Мария? – Ян Шукальский не мог поверить, что человек без кровинки на лице все еще подает признаки жизни. – Что случилось?

– Какой ужас, Ян, – вздохнула она, ее хрупкие плечи подрагивали. – Дитер Шмидт. Он…

– Расскажите мне, что произошло. – Ян взял ее за руку, его голос стал настойчивым. – Расскажи все.

– Он только что повесил трех человек.

– Что?!

– На городской площади. Прямо между костелом и городской площадью. Двоих мужчин и женщину. Он повесил их!

– О боже… – Шукальский отвернулся от нее.

– Он утверждал, что это партизаны. Что они украли у рейха бензин и еду. Дитер Шмидт также сказал, что отныне он казнит любого, кто живет по соседству с партизаном!

Ян обернулся и протянул ей телеграмму.

Мария сдержала слезы и взглянула на желтый листок бумаги. Осторожно, словно боясь обжечься, она взяла телеграмму и, прежде чем прочесть, уставилась на нее. У нее так тряслись руки, что ей потребовалось время, чтобы успокоиться. Когда Мария дошла до последнего слова, она дала волю слезам.

– Ах, Ян, – тихо прошептала она. – Анализ положительный… Он положительный!

– Вот какова судьба бесполезного эксперимента, от которого я отказался два года назад, – спокойно заговорил Ян. – А теперь оказалось, что он может спасти не одну жизнь.

Мария подняла голову, на ее красивом лице появились красные пятна, губы дрожали, глаза стали по-детски трогательными. Она смогла прошептать лишь одно слово:

– Положительный…

– Старик Вилк так и не узнает, как он нам помог. Это штамм Х-19, Мария. И, если чуть повезет и мы проявим большую настойчивость, думаю, нам в 1942 году удастся провернуть самую широкую эпидемию тифа.

Доктор Шукальский рассказал Кеплеру последнюю новость, предупредив молодого человека, чтобы тот сдерживал свою радость, изображал подавленное состояние, и спокойно добавил:

– Кеплер, мы подошли к следующей стадии. Я сообщу Шмидту, что у вас бесспорный тиф и вы непригодны для службы до полного выздоровления.

Молодой человек согласно кивнул, радуясь, что девять дней ожидания закончились и эксперимент удался.

– А моя бабушка?

– Я сказал ей, что анализы подтвердили мой диагноз. Конечно, она этому не рада, но я уверил ее, что у вас есть надежда побороть болезнь.

– А Анна?

– Анна – медсестра. Она знает, на что можно надеяться.

– Доктор, что вы будете делать сейчас?

– Надо справиться с некоторыми трудностями. Кеплер, если говорить откровенно, я даже не надеялся дойти до этой стадии. Мне казалось, что я принимаю желаемое за действительное. Но мы своего добились, а теперь должны приступить к делу. Сначала вы полежите еще некоторое время. Нам с доктором Душиньской и отцом Вайдой придется найти способ, как распространить нашу «эпидемию».

Пока Ян Шукальский говорил, отец Вайда внимательно слушал его. Они находились здесь, внизу, уже час и почти привыкли к затхлому воздуху. Но священника что-то беспокоило. Ему очень не хотелось говорить об этом, но он понимал, что молчать нельзя.

– Мы не можем вернуть этого мальчика в руки нацистов.

Священник не удивился, когда Шукальский сказал:

– Да, я уже думал об этом.

– Ян, мы с вами знаем, что, если он покинет Зофию, выйдет из-под нашего контроля, нас точно разоблачат. Быть может, он им ничего не расскажет. Возможно, он будет хранить этот секрет. Но мы оба знаем, что Кеплера мучают кошмары и он разговаривает во сне. Представьте, что он вернется в Аушвиц или туда, куда его пошлют…

Ян кивнул.

– Пиотр, я уже говорил, что подумал об этом. Если мы хотим осуществить наш план, то ему нельзя дать уехать из Зофии. Ни за что! – Он колебался мгновение, затем его голос окреп и зазвучал твердо. – Теперь, когда я понял, что моя вакцина может спасти жителей Зофии от нацистских лагерей смерти, меня ничто не остановит.

Ян Шукальский стоял перед образом Святой Девы, глядевшей вниз из ниши между камином и окном. Пока примитивная, суеверная часть мозга обращалась за помощью к Божьей Матери, его рациональная, прагматичная часть искала утешения в писаниях и интеллекте героя страны Адама Мицкевича. Слова поэта заполнили его сознание и подействовали так, как никакая обычная молитва не могла подействовать. «Теперь моя душа воплотилась в мою страну…»

Доктор взглянул на двух человек, сидевших за столом напротив. Его сердце переполнилось благодарностью к ним. В столь поздний час им не без труда удалось прийти сюда. С этими людьми его объединяет чувство товарищества, особые узы, которые странным образом сблизили его с ним и больше, чем с кем-либо за всю жизнь. Шукальский понял, что даже Катарина, его нежная и идеальная жена, которую он всегда преданно любил, не входила в этот круг. Ян начал думать, что он сильно недооценивал свою ассистентку. Впервые за год, в течение которого они работали вместе, он не только восторгался ею, но и чувствовал, что никогда не захочет расстаться с ней.

– Давайте улетим… – пробормотал Шукальский больше себе, нежели своим гостям. – Слава богу, у нас еще есть крылья, чтобы вернуться. Улетим, и никогда больше не станем летать ниже…

– Что вы сказали?

Он улыбнулся отцу Вайде.

– Я цитировал Мицкевича. Он сумел передать точными словами то, о чем я думаю.

– Я скажу вам, о чем я думаю, – проговорил священник, глядя на часы. – Никак не пойму, где этот мальчик.

Пиотр немного заволновался. Это плохой признак. Уж когда-когда, но сегодня ночью, собравшись осуществить свой план, они должны полностью владеть эмоциями. Однако доктор сочувствовал священнику. Предстояло дело, которое никому из них не доставит удовольствия.

– Вы правильно решили, – спокойно заключил он. Но Вайда не расслышал его слова. Он смотрел на изображение Мадонны.

Точно в полночь раздался долгожданный стук в дверь. Открыв дверь, Шукальский тихо сказал:

– Входите. Ганс. Вы пришли вовремя.

Молодой человек проскользнул внутрь. Он надел свитер и широкие штаны, а в руках вертел знакомый вязаный колпак с помпоном.

– Вас заметили? – тихо спросил Шукальский.

Кеплер отрицательно покачал головой и оглядел помещение. Он почувствовал напряженную атмосферу, и ему стало не по себе.

Его глаза задержались на умывальнике, стоявшем в углу, на фарфоровом кувшине и такой же раковине, на аккуратной стопке белых полотенец и нескольких туалетных принадлежностях врача. Среди всего этого оказалась одна новая вещь – на раковине лежала широко раскрытая опасная бритва, ее лезвие сверкало. Пока Кеплер смотрел на нее, доктор Душиньская встала и подошла к двери. Она закрыла ее на засов, обернулась и прислонилась к ней.

Кеплер быстро взглянул на Шукальского.

– Что случилось? – спросил он.

Как всегда, лицо врача ничего не выражало, по нему ни о чем нельзя было догадаться. Его голос звучал бесстрастно. Так ведет себя профессионал.

– Ганс, – сказал он, – садитесь, пожалуйста.

– Что случилось? Что не так? Вы говорили, что анализы дали положительный результат…

– Да, это так. Но есть еще кое-что… – Шукальский вздохнул. – Ганс, нас в этой комнате четверо, только мы знаем об эксперименте, и только мы вчетвером знаем, что он удался. Теперь у нас появилась надежда заставить нацистов поверить, что здесь, в Зофии, разразилась эпидемия тифа и, возможно, даже в окружающих город деревнях. Если у нас получится, немецкие власти сами объявят, что этот край охвачен эпидемией, и весь военный транспорт пойдет по другому маршруту. Если нам повезет, даже военный персонал, уже размещенный здесь, сократят до минимума. Теперь в наших силах вырвать тысячи жизней из рук нацистов.

Кеплер краем глаза заметил какое-то движение. Он обернулся и увидел, что отец Вайда встал у маленького умывальника. Кеплер снова взглянул на раковину и открытую бритву. По неведомой причине он начал дрожать.

– Ганс, – продолжал Шукальский монотонным голосом, – Дитер Шмидт проинформировал меня, что вам надлежит явиться к вашим командирам, как только вы поправитесь.

– Только не это…

– Кеплер, я больше ничем не могу вам помочь.

– Но я не вернусь! Клянусь, я не вернусь!

Шукальский покачал головой.

– Теперь у вас гораздо меньше шансов сбежать, чем две недели назад. Теперь вы попали в поле зрения Шмидта, он будет спрашивать о вас, интересоваться вашим здоровьем, чтобы можно было доложить об этом вышестоящему начальству. Убежать сейчас будет трудно, практически невозможно.

– Но я попытаюсь!

– Ганс, думаю, что вы не понимаете сложившейся ситуации. Мы не можем пойти на риск и выпустить вас из Зофии. Разве это непонятно? Сейчас на карту поставлены тысячи жизней. Нам нельзя рисковать и позволить вам говорить.

– Но я не буду говорить!

Кеплер огляделся на застывшие лица и вдруг почувствовал странную слабость в коленях. Он упал на пол и зацепился за стол.

– Отпустите меня… – прошептал он.

– Кеплер, мы пытались помочь вам, – угрюмо сказал Шукальский. – Но теперь вы вернулись к тому, с чего начинали. Только на этот раз… вы знаете слишком много. От вашей жизни зависят тысячи жизней.

Отец Вайда с застывшим в полной решимости лицом взял бритву, доктор Душиньская загораживала дверь спиной. Ян спокойно произнес:

– Кеплер, мы втроем уже все обсудили. Лучше пожертвовать одной жизнью, чем тысячами. Мы пришли к единому решению и выполним его. Ради безопасности нашего плана, Кеплер, вам придется умереть…

 

Глава 16

Давид сидел, обхватив лицо руками. Стоявшие вокруг костра услышали, что он пробормотал:

– Я убью этого мерзкого палача!

Мойше посмотрел на юношу озабоченным взглядом, затем тихо сказал:

– Давид, тебе не следовало ходить в Зофию, и уж ни в коем случае днем.

Давид вскинул голову, его глаза сверкали, по щекам текли слезы.

– А почему нет?! – воскликнул он. – Вы ожидали, что я пойду туда после того, как вы мне разрешите?

– Это было опасно…

– Мойше, это всегда опасно! Мне надоело сидеть и ничего не делать в то время, как каждый день убивают все больше и больше людей! – Голос Давида стал пронзительным и эхом отдавался среди стен пещеры. – Мойше, это были невинные люди! Они совершили такой мелкий проступок. Украли еду, боже милостивый! Было видно, что их пытали. Скорее всего, этим занимался Шмидт, стараясь выбить из них информацию о нас. Разве тебе непонятно? Разве вам всем непонятно?

– Мне понятно, – раздался спокойный голос.

Давид посмотрел на нежное лицо Авраама и едва сдержался, чтобы не заплакать. «Да, – угрюмо подумал он, – мой друг, ты понимаешь. И Леокадия тоже. Но все остальные…» Давид сердито и с упреком посмотрел на окружавших его людей.

– Как вы можете вот так сидеть и допускать, чтобы такое происходило?

Матушек тяжело вздохнул.

– Давид прав. Нам надо действовать.

Но Антек, польский солдат, который редко говорил, возразил:

– Брунек, я не согласен. Думаю, нам надо рассредоточиться и на время затаиться в горах.

Капитан посмотрел на него, затем повернулся к Мойше.

– А вы как думаете? Мясник устало пожал плечами.

– Когда мы с Эстер впервые обнаружили эту пещеру, то думали лишь о том, как спрятаться. Мы хотели спастись. Мы не были бойцами. Но… – он покачал головой, – возможно, Давид прав. Пока мы на что-то способны, нам следует наносить нацистам чувствительные и быстрые удары. Беспокоить нацистов от случая к случаю – значит оказывать пассивное сопротивление, и это не выход из положения.

Давид фыркнул.

– Нет никакого пассивного сопротивления!

Брунек взглянул на Антека.

– Если мы и рассредоточимся, – сказал капитан, – то только после того, как сделаем Зофию неуютным для нацистов местом. Мы взорвем важный для них склад.

Антек посмотрел на своего командира, и в его глазах на секунду мелькнуло сомнение, затем он согласно кивнул:

– Будем сражаться.

– Но у нас так мало народу… – начал Мойше.

– Либо мы будем сражаться таким составом, – сказал Брунек, – либо наберем подкрепление.

– Откуда? – спросил кто-то. Немного подумав, капитан ответил:

– Мойше, а как насчет Зофии? Кто там может нам помочь?

– Это бесполезно, Брунек. Связующим звеном между нами и городом был Эдмунд Долата. Он там пользовался влиянием, но теперь за ним постоянно следят люди Дитера Шмидта. Он не сумеет нам помочь.

– Но найдется ведь еще кто-то? Разве нет человека, кого люди уважают и послушаются? Может быть, какой-нибудь священник?

Теперь заговорил Бен Якоби.

– Я знаком с отцом Вайдой уже много лет. Брунек, он пацифист. Я его знаю. Он заботится лишь о том, чтобы его люди пережили эту войну. Он точно посоветует нам отказаться от сопротивления.

– Разве нет известных юристов или врачей? Горожане часто следуют советам…

– Ян Шукальский, – сказал Мойше, – тоже не будет сражаться. Он очень занят спасением жизней и, думаю, забыл, что значит сражаться. Этот врач ничем не отличается от священника. Он будет соглашаться с нацистами так долго, как это необходимо для спасения жителей города.

– Разве не осталось никого, кто готов сражаться? Вы говорите о городе трусов!

– Нет, Брунек. Обитатели города не трусы, они просто считают, что лучше вести себя тихо и жить, нежели поднимать шум и оказаться на виселице. Мой друг, иногда я думаю, что мы с Эстер, если бы нам позволили остаться в Зофии, согласились бы со священником и врачом. Я иногда думаю… – Мойше взглянул на худое, усталое лицо жены, которое казалось неестественно бледным при свете костра. – Я иногда думаю, как бы мы поступили, если бы все еще жили в Зофии. Брунек, мы, возможно, не стали бы сражаться. Ведь кажется, что так легко соглашаться с нацистами, лишь бы не попасть в беду.

– Беду! – вскрикнул Давид. – Сегодня повесили неповинных людей, и вы это называете бедой?

– Не надо! – сказал Брунек, подняв руки. – Давайте не будем ссориться! Хорошо, мы остались одни. Зофия нам не поможет.

Он поерзал на своем табурете и пристально оглядел обитателей пещеры. Те сидели на холодном полу пещеры, прижавшись друг к другу, пили напиток из цикория, чтобы согреться, и пытались найти утешение в тепле от костра. Все, кроме одного бойца. Леокадия Чеховска расположилась на обнаженной породе и с отстраненным, холодным выражением лица чистила свою винтовку.

– Очень хорошо, – сказал Антек. – Если хотите уничтожить склад боеприпасов нацистов, то нам помогут другие группы Сопротивления.

Брунек согласился с этим. Остальным он объяснил:

– По пути сюда мы на севере встречали небольшие группы таких же изолированных бойцов Сопротивления, как мы. Одна группа действует недалеко отсюда, к востоку от Сандомежа и к югу от Люблина. Нам следует связаться с ними и узнать, как они могут нам помочь.

– А что потом? – спросил Мойше. – Как мы с этим справимся? Склад боеприпасов по величине равен небольшому городу и усиленно охраняется. Мы даже не сможем приблизиться к нему. Конечно, понадобится большая изобретательность, чем при взрыве моста.

– Мой друг, вы совершенно правы. Для такого боевого задания, боюсь, нам понадобится остроумный план…

– Итак, сегодня мы сделали инъекции вакцины всего десяти пациентам, – сказал доктор Шукальский Марии, пока оба шли из амбулатории по тускло освещенному коридору к кабинету.

– Да. Я старалась делать их только тому, кто жаловался на вероятные симптомы тифа.

– Я поступил так же. – Ян оглянулся через плечо, убедился, что в коридоре никого нет, и продолжал: – Сначала нам надо действовать осторожно и дать эпидемии разрастись точно так же, как если бы она была настоящей. Несколько больных тут, несколько больных там, причем их количество будет расти с каждым месяцем до самой весны. Летом и осенью количество больных начнет уменьшаться, затем, к зиме, станет снова расти.

– Знаете, Ян, – тихо сказала Мария, – до сегодняшнего дня я не понимала, что мы взялись за дело, которое придется продолжать до самого конца войны.

– Если она когда-нибудь закончится.

– Или до тех пор, пока нашу хитрость не раскроют.

– Думаю, мы будем в достаточной безопасности до тех пор, пока сможем сохранить ее в тайне. Если мы сообщим пациентам, что они заболели тифом и инъекция представляет собой лишь протеиновую терапию, то у них не будет информации, которая сможет пригодиться тем, кто что-то заподозрит. Например, Дитер Шмидт. Все его пытки не заставят этих пациентов сказать что-либо, кроме того, что они однажды болели тифом и им помогла инъекция протеина. К тому же с какой стати Дитер начнет спрашивать? Ведь кругом будет достаточное количество настоящих больных тифом, так что наша вакцина плавно впишется в ситуацию.

Оба подошли к двери кабинета и остановились. Мария огляделась и тихо сказала:

– Завтра, когда начнем обход, надо будет сделать инъекцию вакцины любому, кто неизлечимо болен. В больнице пять человек умирают от рака, а еще три лежат дома и умрут в течение месяца.

Шукальский кивнул.

– Согласен. Хорошо бы получить при этом положительный результат анализа Вейля-Феликса. Я хочу, чтобы все выглядело так, будто причина большинства смертных исходов – тиф. Чем больше людей мы «заразим», тем быстрее немцы объявят этот район зоной эпидемии.

По иронии судьбы, одну стену кабинета Дитера Шмидта украшала роспись побед Польши с портретом маршала Пилсудского, героя Польши, воевавшего с большевиками. Огромный красный нацистский флаг со свастикой выше человеческого роста закрывал большую часть портрета, но по краям все еще можно было разглядеть описание прежних успехов Польши.

Гауптштурмфюрер сидел за столом, держа в руке чашку с остывающим кофе, и дочитывал последний из утренних рапортов. Он не смог добыть ничего нового о тайном Сопротивлении. Совсем ничего. Даже его секретные агенты, многих из которых он внедрил в разные учреждения Зофии, не могли напасть на след Сопротивления.

«Эти люди хитры, – с презрением подумал он. – Но я хитрее. Их дни сочтены». Он издал короткий, самодовольный смешок, который походил на лай.

Досаду Дитера вызывала еще одна неприятность – каждый день поступали доклады о вероятных заболеваниях тифом. Но число заболеваний пока не достигло такого количества, чтобы вызвать беспокойство. Но все же от тифа умер хозяин фермы Вилков, затем молодой эсэсовец из ваффен-СС, приехавший сюда в увольнение. Дитер Шмидт решил предупредить Шукальского, что если болезнь примет угрожающие размеры, то его призовут к ответственности. Затем он положил рапорты в нижний ящик стола и убрал чашку и блюдце.

Вот так ему нравилось – когда стол чист, на нем стоит лишь лампа, телефон, экземпляр «Майн Кампф» и «Люгер Р.08». Именно таким он однажды увидел стол Гиммлера и считал, что так этот предмет мебели смотрится здорово. Как-никак человек, кому нечего скрывать, оставляет все на столе, его дела у всех на виду. Но когда стол чист, его дела скрыты, он хранит тайны и поэтому обладает властью.

Шмидт также задумал приподнять этот стол, всего на дюйм-два, и стул тоже, так что хотя посетитель не замечал, что комендант смотрит сверху вниз из-за стола, как высоко восседающий судья, психологический эффект получался тот же. А Дитер Шмидт любил пользоваться тонкими психологическими хитростями, чтобы придать больше веса своей персоне, например, с помощью пятен крови на паркете перед столом.

В дверь осторожно постучали, и вошел адъютант в униформе, щелкнул каблуками и выбросил руку в партийном салюте. Он сообщил своему шефу, что в этот час ему велено напомнить гаупт-штурмфюреру о посетителе, ожидавшем в передней. Шмидт посмотрел на часы и кивнул в знак одобрения. Адъютант был феноменально пунктуален. И у него была безупречная память. Шмидт отметил про себя, что того следует наградить. Посетителем был пожилой мужчина, который пришел в нацистский штаб три часа назад с каким-то прошением. Адъютанту велели заставить ждать посетителя три часа и время от времени сообщать тому, что комендант примет его в любую минуту.

Шмидт был твердо уверен, что время является его самым ценным оружием. В штабе гестапо в Берлине он узнал, что самый коварный и эффективный инструмент, который можно применить в отношении упрямого заключенного, – заставить того ждать мучительно долго.

Шмидт никогда не приглашал сразу в кабинет тех, кого вызывали на допрос. Он заставлял людей сидеть в прихожей, ждать и гадать, причем им твердили, что их вот-вот примут. Он обнаружил, что если мариновать тех некоторое время и дать им помучиться сомнениями и тревогами, то они доходят до нужной кондиции.

– Я приму его сейчас, спасибо.

Высохший старик с прядью седых волос вошел шаркающей походкой вместе с адъютантом и робко приблизился к столу. Когда он опустил глаза и заметил пятна крови на полу, у него округлились глаза.

Сначала Шмидт не смотрел на посетителя и, казалось, тщательно изучал свои хорошо ухоженные ногти.

Затем он оглядел манжеты своей униформы; если бы те хоть чуть потрепались, он заказал бы новую униформу. Когда прошло достаточно времени, он поднял глаза на поляка.

– Что вы хотите? – спокойно спросил он на немецком. Шмидт удивился и оказался недоволен тем, что ответ последовал на столь же естественном и четком немецком. Он старался прибегать к еще одному тактическому приему – заставлять жертву спотыкаться и заикаться на языке, с которым тот был не очень знаком. Но этот хитрый старый поляк говорил на немецком, как на родном.

– Я пришел просить разрешения, герр гауптман, на поездку…

– Герр гауптштурмфюрер, – поправил Дитер таившим угрозу тоном.

– Да, герр гауптштурмфюрер. Я пришел просить разрешение на поездку в Варшаву в следующем месяце.

– С какой целью?

Фетровая шляпа в руках старика, которая три часа назад выглядела прилично, сейчас превратилась в берет. Шишковатые пальцы с коричневыми пятнами мяли фетр, словно это было тесто.

– Мне предстоит получить награду…

– За научную работу!

– Да, да, герр гауптштурмфюрер! – Он достал из кармана потрепанный конверт и аккуратно положил его на стол.

Дитер Шмидт холодно посмотрел на него. Старик тут же подошел, открыл конверт и разложил на столе несколько открыток и дипломов.

– Я профессор Корзонковский, – быстро заговорил он. – Я раньше преподавал химию в гимназии, и в следующем месяце мне в Варшаве должны вручить награду. Я бы хотел попросить у вас разрешение на поездку.

– Награда?

– За отличное преподавание. – Профессор покраснел. – Многие из моих учеников добились успеха, став докторами, профессорами, инженерами и… ну… – Он раскраснелся еще больше. – Академическое сообщество хотело бы оказать мне честь в Варшаве. Ради этого я работаю всю свою жизнь, ради такого достижения. Наконец-то я получил признание… – Голос Корзонковского осекся под взглядом холодных глаз Шмидта.

– Понимаю. – Шмидт ритмично барабанил пальцами по столу, не спуская пристального взгляда со старика. В это мгновение он напоминал стального робота, производившего расчеты в уме. Наконец он сказал: – Не вижу препятствий для вашей поездки. Вас будут поздравлять.

Плечи Корзонковского опустились, будто из него вышел весь воздух.

– Спасибо, герр гауптштурмфюрер, – выдохнул он.

– Вы прожили весьма плодотворную жизнь. Я дам вам разрешение на поездку. – Шмидт встал, продолжая смотреть на старика без тени улыбки на лице. – Такое следует отметить. Вы очень одаренный человек, передающий знания, чтобы принести пользу вашей стране. Это действительно заслуживает награды. – Рука Шмидта опустилась на верхний ящик и чуть выдвинула его. – Скажите мне, профессор, вы любите шоколад?

Старик очень удивился, он совсем растерялся.

– Как вы сказали? Да-да, я люблю шоколад.

– Его ведь так трудно достать, правда? Хотите плитку? – Рука Шмидта достала картонную коробку, обернутую яркой бумагой. – Он из Голландии. Молочный шоколад с миндалем.

Лицо старика расплылось в улыбке.

– Как вы любезны, герр гауптштурмфюрер!

– А теперь закройте глаза и откройте рот. Вы скажете, понравился ли вам шоколад.

Старый профессор стоял перед комендантом гестапо, опустив руки по швам, и открыл рот, как птенец, которому в клюв вот-вот положат червяка. Дитер Шмидт спокойно взял «Люгер Р.08», направил дуло в рот старика и вышиб тому мозги.

Она застала Шукальского сидящим за столом, он держал в руке лист бумаги.

– Мария, у нас плохие новости. Два дня назад доктора Заянчковского забрали в гестапо.

– Не может быть! – Она опустилась на стул с бамбуковой спинкой и сложила руки на коленях. В резком послеполуденном свете она заметила, что Ян выглядел старше своих тридцати лет.

– Они увезли его ночью, – сказал он, – и члены его семьи с тех пор ничего не слышали о нем. Да они и не надеются услышать.

Пожилой человек, непритязательный и скромный в жизни, Людвиг Заянчковский жил в маленькой деревушке почти у самой развилки рек Висла и Сан. Он отвечал за разрозненные деревни в долине Вислы и выполнял свой долг с любовью профессионала почти тридцать лет. Теперь он находился в руках гестапо.

– Но почему? – Мария знала доктора Заянчковского как коллегу по профессии; она не раз работала с ним в хирургическом отделении и в его районе.

– Почему? – переспросил Шукальский. – В гестапо утверждают, что он пытался собрать и распространить информацию о концентрационных лагерях.

– Ян, он занимался этим?

– Не знаю. Людвиг всегда говорил откровенно. Думаю, что если он узнал об Аушвице и Треблинке, то поднял шум. Бедный старый глупец!

– И что теперь?

– Не знаю. Человек, принесший мне это известие, говорит, будто слышал, как гестаповец сказал Людвигу, что если его так интересуют концентрационные лагеря, то у него появится возможность отправиться туда и самому все увидеть.

– О боже мой…

– Полагаю, вы слышали о старом профессоре Корзонковском. Он когда-то преподавал химию в гимназии. Видно, он вчера отправился к Шмидту с просьбой разрешить ему съездить в Варшаву.

– И?

– Он не вернулся.

– Ян! Такое впечатление, будто Дитер Шмидт подталкивает нас к восстанию, чтобы у него был повод уничтожить всех.

Шукальский угрюмо покачал головой.

– Ян, и еще одно. Как раз этого я не понимаю. Дитер Шмидт ненавидит вас больше, чем всех других, но не трогает. Почему он не арестовал вас, не унизил, не казнил? Вы же знаете, как ему того хотелось бы.

– Думаю, это объясняется тем, что я ему нужен. – У Шукальского вырвался сухой смешок. – Это довольно интересный парадокс. Он жаждет устранить меня, и тем не менее я ему здесь нужен.

– Как это понять?

– Все просто: я тот врач, который всегда под рукой. Возможно, Шмидт животное, но он не так глуп, чтобы лишить себя и свою маленькую армию медицинской помощи. Во всей округе, Мария, мы с вами представляем единственную доступную медицинскую помощь, если не считать военных врачей.

– Значит, он не представляет для вас угрозы.

– К сожалению, это не так. Если воспользоваться уродливым мышлением Шмидта, то можно сказать, что я та собака, которая сторожит двор. Быть может, жалкая и нелюбимая собака, но такая, от которой домочадцы по крайней мере могут чувствовать себя в безопасности. Однако, – Шукальский поднял один палец, – стоит лишь раз укусить хозяина, как тот тут же избавится от нее. Кажется, Шмидт даже надеется, что я однажды совершу оплошность и тогда он сможет затянуть на моей шее петлю. Рядом со мной будут стоять моя жена и сын.

Мария вздрогнула и, к удивлению Яна, взяла его руку и посмотрела ему прямо в глаза.

– Все это какой-то кошмар, – тихо сказала она. – И нет возможности остановить его.

– Согласен, но есть способ облегчить нашу участь, и как раз этим мы и займемся. Распространим эпидемию. Однако сейчас нам придется довольствоваться другим.

– Что это?

– Надо прикрыть территорию Заянчковского. Это большой край, где разрозненно живут много людей, в горах и у гор имеются обжитые места. Им потребуется медицинский уход.

– Ян, нам не удастся охватить всю территорию.

– Надо будет попробовать. И в то же время применить протеиновую терапию.

Она приподняла брови.

– Вы хотите распространить эпидемию так далеко? Шукальский криво усмехнулся.

– А почему бы и нет? Вполне разумно допустить, что болезнь дойдет и до тех мест. По-моему, чем шире территория карантина, тем лучше.

– Конечно, вы правы. Теперь самый раз заняться этим, пока зима еще в разгаре. Чиновники, отвечающие за общественное здравоохранение, поверят нам еще больше, если мы распространим эпидемию зимой, когда заразные болезни путешествуют быстрее всего.

– Хотелось бы думать, что нам удастся извлечь пользу из ареста доктора Заянчковского. Если бы его не забрали, нам не подвернулась бы возможность расширить масштабы эпидемии. Теперь же мы именно так и поступим. Легче перенести его арест, если думать, что он помог осуществить наш план.

Оба какое-то время сидели молча, наблюдая за частичками пыли, которые плавали в проникавших через окно золотистых лучах солнца, и позволили себе такую роскошь, как держаться за руки. Вдруг Ян отпустил ее руку и нарушил молчание.

– Мне придется идти, – мрачно сказал он. – Надо посетить территорию Заянчковского и сделать все, что я смогу.

Мария уставилась на него своими большими ледяными глазами, уже догадываясь, что он скажет дальше.

– Зофия и больница останутся на вашем попечении, пока я буду отсутствовать. Может быть, два-три дня, самое большое неделю. Тем временем я сделаю инъекции по возможности большему количеству людей. Затем через семь или десять дней вернусь туда и возьму пробы крови для анализа Вейля-Феликса. Занимаясь этим, я сделаю еще ряд инъекций вакцины. При таких темпах, думаю, к концу месяца у нас будет около тысячи подтвержденных случаев заболевания тифом.

– Это очень рискованная операция, Ян, вы понимаете?

– Конечно, – тихо произнес он.

Гауптштурмфюрер СС Дитер Шмидт гордо ехал по Зофии, расположившись на заднем сиденье «мерседеса» с открытым верхом. Мало кто знал, что он родился в бедной семье из Мюнхена. Как это ни смешно, он был сыном мясника. Воспитанный в католической вере, Шмидт с радостью отказался от идеалов детских лет, когда его призвали на военную службу. После назначения в СС он легко принял новое учение рейхсфюрера Гиммлера. Хотя Дитер Шмидт мог проследить свою родословную до требуемого 1750 года и доказать, что в расовом отношении он чистый немец, тем не менее этот эсэсовец стыдился своего происхождения.

Он любил кататься в элегантной штабной машине. Пока она в сопровождении двух мотоциклистов ехала по извилистым улицам, Дитер Шмидт был глубоко удовлетворен своим внешним видом и реакцией пешеходов, которые останавливались и смотрели, как мимо них проезжает хозяин.

– Остановите вон там, – резко приказал он шоферу, указывая стеком в сторону костела. – Я уже давно не наносил визита святому отцу.

Шофер расплылся в улыбке и остановил машину у ступенек костела Святого Амброжа. Шмидт поднялся по ступенькам и подождал наверху, пока два капрала, сопровождавшие его машину на мотоциклах, откроют перед ним дверь. Не снимая фуражки, он вошел. Только два крестьянина молились, стоя на коленях, церковь казалась большой, гулкой и покинутой. Шмидт оглядел символы, которые стал презирать: ритуальные предметы церковной службы, четки, святые дары. Этот костел отдавал католическим поповством. Он напоминал ему о страхах перед исповедью, проклятиях проповедника с кафедры, священников в рясах и всесилии церкви. Он терпел присутствие в Зофии костела и священников исключительно по одной причине: они помогали держать людей в рабском подчинении и невежестве.

Через некоторое время под сводчатым проходом показалась черная фигура отца Вайды. Короткий и плотный, Дитер Шмидт не выносил огромного и мускулистого священника.

– Добрый день, герр гауптштурмфюрер, – поздоровался отец Вайда на отличном немецком. – Чему обязан такой чести?

Дитер Шмидт ненавидел священника почти так же, как и Яна Шукальского. Этот человек был скользким. Несмотря на все свое католическое невежество, он не был лишен хитрости.

– Я давно не навещал вас, Вайда, и подумал, что это обстоятельство могло вызвать у вас беспокойство.

– Я действительно беспокоюсь за вас, герр гауптштурмфюрер. Я беспокоюсь о вашей душе. Вы пришли исповедаться?

Брови Шмидта взмыли вверх, и зазубренный шрам на его щеке на мгновение вспыхнул. Дай он волю своему гневу, и священник будет праздновать победу, но Шмидту было нелегко сдержаться.

– Вы, священники, все время любите говорить покровительственным тоном, – спокойно ответил он. – Почему вы всегда думаете о человеке с самой худшей стороны? Почему вы смотрите на человека и думаете, что он грешен? Разве не по-христиански считать, что он соткан только из добра? Вайда, вы должны больше верить человечеству.

Дитер прошел мимо священника и неторопливо направился к центральному проходу нефа. Топот его сапог, изредка сопровождаемый постукиванием стека по бедру, глухо отдавался на каменном полу. Подойдя к алтарю, он повернулся к Вайде. Священник наконец отреагировал едва заметной улыбкой.

– Нам просто известны слабости человека. Как и то обстоятельство, что никто не безгрешен, герр гауптштурмфюрер, нам всем предстоит дать ответ высшей силе.

Губа Шмидта искривилась в презрительной собачьей ухмылке.

– Как вы думаете, насколько силен будет ваш Бог, если я прикажу вас прямо сейчас расстрелять?

– Если вы прикажете расстрелять меня, герр гауптштурмфюрер, кто же уговорит жителей Зофии вести себя смирно, как овцы?

Ухмылка перешла в холодную улыбку.

– Вайда, мы понимаем друг друга, и это хорошо. Кормите их священными облатками и затуманивайте им мозги ладаном. Тогда жителям Зофии не придет в голову восстать против рейха. Хотя… – Он задумчиво несколько раз стукнул стеком себя по бедру. – Я уверен, Вайда, что, если бы в этом городе появились намеки на сопротивление, вы первым узнали бы о них, разве не так? Католики во всем признаются своим священникам. В этих кабинках, где вы сидите наподобие полубогов, молодые женщины шепотом признаются вам в самых тайных сексуальных желаниях, мужья и жены признаются в прелюбодеянии, партизаны рассказывают о планах восстания. А услышав о таких намерениях, Вайда, я не сомневаюсь, вы передали бы эту информацию мне. Я правильно понимаю?

– Герр гауптштурмфюрер, не мне нарушать тайну исповеди. Я дал клятву при посвящении в духовный сан, что никогда не раскрою то, что мне говорят прихожане во время исповеди.

Шмидт рассмеялся, его смех напомнил резкий крик дикого гуся.

– Вайда, было бы любопытно посмотреть, как вы сдержите эту клятву во время пыток. Священник, вы столь же уклончивы, сколь упрямы, но я не обижаюсь на вас. Проповедуйте смирение, и я позволю вам пожить еще какое-то время.

В тени послышались шаркающие шаги, и оба мужчины увидели фигуру в капюшоне – из-за колонн появился брат Михаль, францисканский монах, приехавший сюда днем раньше. Он нес кадильницу к алтарю.

– Кто это? – спросил Шмидт, дав знак двум охранникам, стоявшим в глубине церкви, задержать монаха.

– Это францисканец, о котором я сообщал вам в своем докладе. Его монастырь у границы Чехии был уничтожен, и он пришел сюда в поисках убежища.

– Ах да, тот глухонемой.

Три гестаповца внимательно разглядывали согбенное тело брата Михаля. От страха у того плечи подались вперед. Тень от капюшона сутаны скрывала верхнюю часть его лица. Нижнюю часть скрывала борода.

– Вайда, у вас есть этот тип, да еще и гробовщик, получается настоящий паноптикум.

Капралы, прижавшие дула своих автоматов к дрожавшему телу монаха, расхохотались.

– От него есть какая-нибудь польза?

– Да. Он умеет красиво писать. Он умеет реставрировать картины. Костел остро нуждается в…

– Вайда, я слишком ценю свое время, чтобы болтать о ваших уродливых любимцах. Не забудьте то, что я говорил о партизанах, а когда сегодня будете ложиться спать, вспомните о моем предупреждении. Гм, конечно, если только у вас не обнаружится еще один любимец, которого вы возьмете к себе в постель.

Капралы снова рассмеялись и следом за своим командиром пошли к выходу. Отец Вайда и брат Михаль смотрели им вслед, и, когда большая дубовая дверь открылась и захлопнулась за ними, оба переглянулись.

В следующие четыре дня на Марию Душиньскую легли все заботы о больнице. Обход больных, неотложные операции, прием родов и продолжение инъекций протеуса требовали столько времени и сил, что ей не оставалось времени подумать о собственном одиночестве и досадовать по поводу того, что с Рождества она ничего не слышала о Максе Гартунге. Тяжелее всего было переносить вечера. Она лежала в холодной постели и слышала, как шуршит снег, падая на оконные стекла. В такие мгновения она думала о нем, а с каждым днем отсутствия Яна и молчания Макса на сердце у нее становилось все тоскливее.

Пока не было Шукальского, Мария брала пробы крови у всех, кому они с самого начала делали инъекции, упаковывала их и отправляла в Варшаву. Через два дня она узнает, даст ли анализ Вейля-Феликса положительный результат.

Ян Шукальский вернулся на пятое утро усталым и осунувшимся. Он позаботился о медицинской практике Заянчковского, работал почти без перерыва днем и ночью, накладывая швы на рваные раны, вправляя переломы, раздавая лекарства и делая инъекции протеуса. Он даже обнаружил несколько случаев настоящего заболевания тифом, что было обычным явлением для этого времени года, и отправил пробы крови в лабораторию, которой заведовали немцы. Он сделал двести тридцать инъекций в обширном крае в двадцати километрах к северу и собирался еще раз применить вакцину, когда вернется туда через неделю, чтобы взять пробы крови.

Мария за это время сделала сто двадцать инъекций и отправила кровь в лабораторию. Когда прибудут результаты, они с Шукальским решат, что предпринять дальше.

– Сергей, я просто не понимаю, что происходит. Правда, я ничего не понимаю, – вдруг заговорил Леман Брюкнер.

– Ты снова за старое? – Мускулистый русский приправил специями варившуюся в котелке капусту, вытер со лба пот и осевшие на него капли пара. – Может, тебе все это померещилось?

– Нет, не померещилось! – крикнул Леман из жилой комнаты. Он сидел в мягком кресле перед камином, положив ноги на табуретку и держа в руке стакан с водкой. Его узкое лицо нахмурилось. Это беспокоило его уже несколько дней. – Говорю тебе, из лаборатории исчезает стеклянная посуда.

– Кому она нужна?

– Не знаю, но оба врача снова долго работали в лаборатории. Знаешь, они работали допоздна, после того как я ушел. Но, когда я потом все проверил, мне не удалось найти ничего такого, из чего можно было бы выяснить, чем они занимались.

– Что ж, Леман, они ведь врачи.

– Конечно, они врачи. Но для этой цели они взяли на работу лаборанта. Я должен заниматься такой работой. Что ж, они могут заниматься этим изредка, но не так часто! Говорю тебе, Сергей, происходит что-то непонятное.

Сергей накрыл котелок крышкой и вытер руки полотенцем. Подойдя к двери, он сказал:

– Ты слишком много беспокоишься. Ты слишком серьезно относишься к своей работе. Почему бы тебе не забыть о ней после возвращения домой?

– Сергей, это не так просто. Совсем непросто.

«Да, это нелегко, – подумал Брюкнер, когда его друг вернулся на кухню, чтобы нарезать солонину. – Ты ведь ни о чем не догадываешься. Ты не знаешь о рапортах, которые я должен писать Дитеру Шмидту. Ты просто не знаешь, в какой опасной ситуации я оказался. Я же не могу пойти к нему и сказать, что из лаборатории исчезло несколько пробирок и колб. Он рассмеется мне прямо в лицо. Он поиздевается надо мной. Он и так издевается».

Леман поднес стакан к губам и откинул голову. Он почувствовал, как водка, обжигая горло, устремилась внутрь. Дитер Шмидт никогда не упускал случая напомнить Брюкнеру, что за полтора года его работы тайным агентом тот так и не вышел на след группы Сопротивления, действующей в этом крае. И по этой причине Шмидт считал его презренным субъектом.

И Брюкнер никак не мог забыть об украденных из лаборатории материалах. Быть может, они смогут дать ему ключ к чему-то. А может, все это не имело никакого значения. Но если это что-то значило и выводило на нечто более важное, нежели кража небольшого количества бензина, тогда этим стоит заняться. И тогда он покажет Шмидту.

Для ушей Сергея он громко сказал:

– Пожалуй, я кое-что проверю.

Наконец из Центральной лаборатории Варшавы пришли результаты анализов крови первых пациентов. Они оказались положительными. Всех, кому делали инъекции, внесли в список. Неделю спустя Шукальский снова уехал в отдаленные районы.

 

Глава 17

Авраам Фогель стоял на берегу в нескольких сотнях метрах от пещеры, вдруг он заметил, как на противоположной стороне замерзшего русла среди деревьев показались две фигуры. Даже с этого расстояния он видел, что оба одеты в потрепанную коричневую униформу польской армии, шапок на них не было. Авраам наблюдал, как те, спотыкаясь и поддерживая друг друга, хромали вдоль берега. Внезапный снегопад стал набирать силу, и юный еврей поежился под теплым пальто и шапкой из овечьей шерсти.

Приняв необдуманное решение, он поднял руку над головой и крикнул:

– Эй! Вы, там!

Солдаты тут же спрятались за дерево, неловко схватились за винтовки и прицелились.

– Не стреляйте! – крикнул Авраам, осторожно спускаясь с берега на лед. Через падавший снег он заметил, что ни один из этих солдат не способен твердо держать винтовку в руках. – Я друг!

Солдаты молчали и продолжали целиться. У одного было бледное лицо и синие губы, он прижался к дереву, ища опоры.

Авраам осторожно шел по толстому льду, вытянув руки, чтобы удержать равновесие. В теплом пальто, шерстяной шапке и толстых перчатках он напоминал медведя, тяжело передвигавшегося на задних ногах.

– Я друг! Не стреляйте!

После короткой паузы один из солдат откликнулся:

– Тогда бросай свое оружие!

На ремне у Авраама висела кобура с пистолетом. Он немного подумал, затем решил поступить так, как ему велели. Стоя посреди замерзшей реки, он расстегнул ремень и медленно опустил его на лед.

– А теперь иди сюда! – крикнул опустившийся на колени солдат.

Авраам пошел к солдатам, для равновесия вытянув руки. Когда он приблизился к ним на расстояние нескольких метров и начал тяжело подниматься по берегу реки, тот солдат, который говорил последним, вышел из-за дерева. Он осмотрел Авраама с ног до головы, затем опустил винтовку.

– Кто ты? – спросил он на польском диалекте, распространенном на севере страны.

– Меня зовут Авраам Фогель.

Солдат не скрывал своего удивления.

– Еврей? С оружием?

Авраам пропустил его слова мимо ушей и смотрел на второго солдата, который лежал с закрытыми глазами, прислонившись к дереву.

– Вашему другу плохо.

– Это правда. Мы со Станом уже давно ничего не ели.

– Откуда вы?

Солдат настороженно вглядывался в молодого еврея.

– Как раз об этом я хотел тебя спросить. Насколько я понимаю, ты скрываешься.

– У нас недалеко отсюда лагерь.

– Партизаны?

– Мы можем накормить вас и предоставить теплое укрытие.

Солдат еще некоторое время изучал худое лицо Авраама, затем перебросил винтовку через плечо и протянул руку.

– Кажик Сковронь, лейтенант польской армии.

Они пожали друг другу руки.

– Станислав Понятовский, – с трудом поднимаясь на ноги, сказал другой солдат: – Авраам Фогель, мы рады, что встретили тебя. Сам Бог услышал наши молитвы.

Кажик широко улыбнулся и поддержал своего товарища.

– Богу не откажешь в чувстве юмора. Два католика молят его о помощи, а он посылает им еврея!

Авраам повел их через замерзшую реку, остановился, чтобы забрать свой пистолет, и привел обоих в пещеру. Помогая Станиславу протиснуться через узкий проход, Кажик от удивления сделал большие глаза.

– Но… мы совсем недавно проходили мимо этой скалы! Здесь не было никакого прохода! Знаю, мы стояли на другой стороне реки, но все же… – Его голос оборвался, когда он увидел людей вокруг костра. Затем его взгляд остановился на котелке Эстер Бромберг с жарким из кислой капусты, и он облизнул губы.

– Идите сюда! – пригласил Мойше, вскакивая на ноги. – Садитесь и ешьте!

Брунек Матушек бросился помочь Станиславу, а Эстер тут же подала им еду. Двое замерзших и голодных солдат пришли в себя от кружившего голову аромата тмина, укропа, капусты и сели лишь после того, как уже начали набивать себе рты.

– Картошка, – пробормотал Станислав, – когда мы последний раз ели картошку…

Пока они ели, Авраам рассказал остальным, как он нашел их и кто они.

– Мы сражались к северо-востоку отсюда, – сказал Кажик, набив полный рот. Он провел рукавом по губам. – После начала блицкрига там у нас осталась маленькая группа. Мы сражались все это время, но в конце концов нас почти всех перестреляли. Спаслись только мы со Станом и еще один товарищ, которого нам пришлось оставить недалеко отсюда. Он ранен. Мы построили ему убежище и отправились в путь, надеясь найти кого-нибудь. Нам говорили, что здесь поблизости есть фермы.

– Есть, – ответил Брунек, – но подходить к ним небезопасно. Нацисты очень часто патрулируют этот район. Зофия, ближайший городок, имеет для них важное значение.

– Скажите нам, где остался ваш друг, – сказал Мойше. – Мы пошлем кого-нибудь за ним.

Кажик перестал глотать еду и опустил свою миску.

– Не думаю, что смогу рассказать вам, как найти его. Мы со Станом сделали ему навес, после чего замаскировали его. Вы не увидите навес, если я даже опишу его. Не думаю, что смогу рассказать вам, как туда добраться. Я запомнил ориентиры – дерево и скалу. Вот по ним мы и найдем его. Но мы оставили ему корку хлеба и последнюю каплю водки. Я отдал ему свой шарф и перчатки. Наверно, если здесь так много нацистов, как вы говорите, то нам следует дождаться наступления ночи и привести его сюда.

– Ночь уже почти наступила, – сказал Брунек. – Скоро мы отправимся за ним.

В пещере все умолкли, пока оба солдата доедали суп. Они поднесли миски к губам и осушили их до последней капли, затем вытерли рты тыльной стороной ладоней. Прислушиваясь к треску горевших в огне поленьев и чувствуя, как ночной холод проникает в пещеру, Брунек не спускал глаз с незнакомцев. Он обратил внимание на неровную стрижку, щеки, обросшие щетиной, потертую и оборванную униформу, обернутые в тряпки ноги, обутые в прогнившие сапоги. Оба походили на сотни других солдат, которых ему довелось видеть. Вот до чего довели великую армию Польши. Он отвернулся.

– Куда вы шли? – спросил Мойше, предложив им напиток из цикория.

– Мы шли к румынской границе.

Мойше покачал головой.

– Это слишком далеко. И кругом полно немцев.

Кажик устало посмотрел на Стана.

– Мой друг, куда же мы теперь пойдем? – пробормотал он.

Заговорил Брунек.

– Можете оставаться с нами столько времени, сколько вам захочется. Мы борцы Сопротивления и сделали эту пещеру своим домом. Мы воруем еду. Иногда какой-нибудь храбрый житель из Зофии приносит нам немного поесть. Еды нам хватит на три месяца.

– Да благословит вас Господь, – прошептал Станислав.

Кажик протянул руки к огню и, время от времени потирая их, спокойно оглядывал пещеру. Когда он заметил Леокадию и задержал на ней взгляд, раздался голос Брунека:

– Мы все здесь бойцы, женщины тоже. С ними надо обращаться как с товарищами.

Кажик улыбнулся Брунеку и сказал:

– Я понимаю.

– Нам пригодятся опытные солдаты, – продолжил капитан. – Говорите, вы служили в пехоте? Тогда вы умеете обращаться с оружием.

Кажик приподнял брови.

– У вас здесь есть оружие?

– Минометы и гранатометы. Надо научить людей обращаться с ними.

– Мы в вашем распоряжении.

– Хорошо! – Брунек хлопнул себя по коленям и встал, загораживая всю пещеру. Он улыбнулся новым товарищам. – Вам понадобится одежда. А эти сапоги! – Он вопросительно взглянул на Эстер. – У нас ведь найдется что-нибудь…

– Посмотрим. Если они пойдут с нами, то им придется одеться получше, чем сейчас!

Кажик тоже встал и серьезно посмотрел на Брунека.

– Вы хорошие люди. Мы будем сражаться рядом с вами и умрем, если понадобится.

Капитан опустил тяжелую руку на плечо пехотинца.

– Добро пожаловать к нам. А теперь давайте приведем вашего друга. Сколько людей вам понадобится?

Кажик пожал плечами.

– Будет лучше, если я пойду один. Я могу идти быстро и в случае необходимости скроюсь. Если кто-то будет меня сопровождать, то мне придется идти медленнее, к тому же двоих гораздо легче заметить, чем одного.

– Очень хорошо. Ему нужна медицинская помощь? Врача у нас нет, но Бен аптекарь, и у него найдется кое-что для оказания первой помощи.

– У него поверхностная рана, капитан, но он потерял много крови. К тому же ему нужна еда. – Кажик умолк и посмотрел на Станислава. – Я скоро вернусь, – тихо добавил он. – Отдохни. Ты это заслужил.

И он вышел из пещеры.

Дитер Шмидт расхаживал перед тремя солдатами, кривя лицо в уродливой сердитой гримасе и хлопая себя стеком по бедру.

Двое из них были в немецкой униформе, третий, стоявший в середине, – в изодранной польской униформе.

Наконец Шмидт остановился.

– Свинья! – вдруг закричал он. – Ты называешь себя поляком, а я называю тебя свиньей!

Кажик устремил свой взор на точку над головой Шмидта. Комендант гестапо смотрел на него с презрительной усмешкой.

– Отлично, – довольно пробормотал он. – Затем он бросил взгляд на нацистских солдат, которые гордо вытянулись перед ним. – Действительно, вы можете поздравить себя. Такая добыча!

Он растянул свои бескровные губы в улыбке.

– Еще раз назови свое имя, свинья!

– Кажик Сковронь, – пробормотал лейтенант, все еще не глядя в лицо Шмидта.

Комендант откинул голову и разразился пронзительным сумасшедшим хохотом.

– Кажик Сковронь! Какое варварское имя! Как оно тебе подходит!

Хохот оборвался так же быстро, как и начался, стек поднялся и опустился на живот Кажика.

– Очень хорошо, польский солдат. Раз твое имя Кажик, значит, отныне я так тебя и буду называть.

Наконец пехотинец опустил голову и широко улыбнулся. Кажик Сковронь, настоящее имя которого было Адольф Гасткоф, а подлинное имя Станислава было Рудольф Флигель, начал смеяться вместе со своим командиром.

Шмидт подал двум нацистам сигнал удалиться, сказав:

– Вы заслуживаете похвалу за отличную игру.

– Спасибо, герр гауптштурмфюрер, – ответили те и удалились.

Шмидт обратил внимание на своего разведчика.

– Просто поверить не могу, что все так хорошо обернется. Мы отлично выбрали время.

– Оба ваших человека здорово сыграли свои роли. Герр гауптштурмфюрер, вы мудро поступили, арестовав меня в лесу. – Кажик, он же Адольф, потрогал бок, куда ткнул его солдат. – Если честно, то все было сделано так хорошо, что не верится.

– Я знаю, что это была правильная мысль. Мне пришло в голову, что один из партизан может пойти за тобой следом, и, если бы тот заметил, что ты идешь прямиком в город, у него возникли бы подозрения. Если партизан видел, что произошло, то подумал, что тебя и в самом деле задержали, и тогда он ничего не заподозрил.

– Герр гауптштурмфюрер, но меня никто не видел. Я убедился в этом. Вернувшись, я расскажу им, что нашел своего раненого друга мертвым и мне пришлось похоронить его.

– Отлично. – Дитер Шмидт обошел стол и уселся позади него. – Сейчас ты пойдешь обратно и вместе с Рудольфом Флигелем вольешься в эту группу. Завоюйте их доверие! Примите участие в их подрывной работе. Оставайтесь с ними до тех пор, пока я не приму решение окружить их.

– Почему бы не арестовать их всех прямо сейчас?

Дитер Шмидт задумчиво покачал головой.

– Я уверен, что эти люди связаны с другими группами. Я хочу, чтобы вы оба оставались с ними и узнали как можно больше. Мне нужны не только они. Надо узнать, кто еще действует в этом районе, откуда они получают приказы, связаны ли они с Варшавой, помогает ли им кто-либо из Зофии? Я хочу узнать об этом как можно больше. А если мы добьемся успеха, твердо обещаю – нас всех ждут высокие награды. Держите меня в курсе дела о каждом их шаге.

– Jawohl, герр гауптштурмфюрер! – сказал Кажик Сковронь. Он отдал нацистский салют и ушел.

 

Глава 18

Пока к исходу зимы над юго-восточной частью Польши свирепствовал грозный ветер, в Зофии происходили знаменательные события.

Люди из пещеры хотя и были ограничены в своих действиях из-за сильных снегопадов, все же постепенно разрабатывали план нападения на склад боеприпасов. Каждый участвовал в планировании с полной отдачей. Они установили контакт с другой группой, действовавшей на севере, и тайные курьеры сумели держать с ней постоянную связь. Была определена предварительная дата для основного удара. Все в пещере каждый день готовились к нему.

Два новых товарища, Кажик и Станислав, восстановив силы, оказали большую помощь, их военная подготовка и опыт в обращении с оружием стали бесценным даром для этих сугубо невоенных людей.

В это же время Ян Шукальский взял под свою опеку еще шесть деревень и населенных пунктов и использовал весь запас первой партии вакцины. Таким образом появилась еще тысяча случаев мнимого заболевания тифом. Вторую партию вакцины изготовили в склепе костела, так как оба врача больше не решались пользоваться лабораторией больницы и теперь собирали ингредиенты для третьей партии. Ян надеялся, что к концу весны будет еще около пяти тысяч мнимых больных тифом в Зофии и окружающих деревнях.

Как они и ожидали. Центральная лаборатория Варшавы приняла соответствующее решение. Интерес к происходившему быстро рос по мере того, как пробы крови, поступавшие из Зофии, давали положительные результаты. Отвечавшие за анализы врачи были потрясены высокими показателями, что свидетельствовало о чрезвычайно серьезном положении. Начальник лаборатории, некий Фриц Мюллер, сухо прокомментировал это своим коллегам:

– При таком темпе заболеваемости нам нечего беспокоиться об окончательном решении проблемы в Зофии. За нас эту работу проделает тиф!

Но инфекционная болезнь беспокоила их гораздо больше по иной причине.

– К черту поляков, – заключил начальник, изучая последние результаты анализов. – Если эти поляки такие грязные, то заслужили смерть. Но Зофия и окружающий ее район является местом сосредоточения наших войск, и многие из личного состава, кого направляют на Восточный фронт, получают там обмундирование. Мы рискуем тем, что они могут принести с собой тиф на фронт, и тогда помимо смертельно опасной русской зимы придется сражаться еще и с заразной болезнью!

В Центральной лаборатории, подвластной немцам, было решено, что это место, где так быстро распространяется крайне заразная болезнь, должно быть объявлено «Seuchengebiet» – пораженным инфекцией районом.

Начальник лаборатории тут же отправил телеграмму в Краков:

«РЕКОМЕНДУЮ СЧИТАТЬ ЗОФИЮ И ОКРУЖАЮЩИЙ РАЙОН В РАДИУСЕ ДВАДЦАТИ КИЛОМЕТРОВ ЗОНОЙ РАСПРОСТРАНЕНИЯ ЭПИДЕМИИ ТИФА. ПРЕДЛАГАЮ ИЗБРАТЬ ЛЮБЛИН НОВЫМ МАРШРУТОМ ДЛЯ ПЕРЕДВИЖЕНИЯ ВОЙСК И СОКРАТИТЬ ВСЕ ГАРНИЗОНЫ, ДИСЛОЦИРОВАННЫЕ В ЭТОМ РАЙОНЕ, ДО ДВАДЦАТИ ПРОЦЕНТОВ ОТ НЫНЕШНЕГО КОЛИЧЕСТВА ИХ ЛИЧНОГО СОСТАВА».

Рейхспротектор Ганс Франк сам подписал приказ военному коменданту Зофии сократить количество солдат и перевести личный состав, превышавший эту норму, в Краков. Продукция земледелия и молочных ферм больше не подлежала вывозу из этого района, а должна была оставаться в обозначенной местности, и все контакты с гражданским населением предписывалось свести к абсолютному минимуму.

Дитер Шмидт побледнел, читая этот приказ.

В этом районе вводится карантин! И надо отдать около восьмидесяти процентов своих людей! Как он должен, по их мнению, контролировать этот город и сохранить полную команду на складе вооружения? И как долго все это продолжится? Зофия была слишком важна, жизненно важна, чтобы ее можно было долго держать под карантином. Приближалось весеннее наступление, всю зиму на склад доставлялось горючее и артиллерия, чтобы можно было начать движение после того, как растает снег. А теперь что делать? А как быть с ценной информацией, которую он собирал о партизанах? Чего ожидает от него верховное командование? Но комендант Зофии столкнулся еще с одним обстоятельством, которое беспокоило его ничуть не меньше. Дитер Шмидт никогда в жизни не подвергался опасности заразиться тифом.

Прошло уже более двух месяцев, как умер Ганс Кеплер, и Анна Крашиньская все еще оплакивала его. В эти кошмарные времена войны и нацистской оккупации люди не выказывали эмоции и скрывали свои чувства. Но Анна неосторожно раскрылась перед Гансом и после нескольких дней знакомства влюбилась в него. Они об этом не говорили, однако Анна не сомневалась, что он испытывает к ней те же чувства.

Но сейчас, ощущая одиночество и печаль, Анна стала дважды в день, вечером и утром, ходить в костел Святого Амброжа, где преклоняла колени перед Мадонной, зажигала маленькую свечку, читала молитву за упокой души единственного человека, которого она полюбила. Анна поклялась Святой Деве, что в предстоящие годы она никогда снова не полюбит мужчину так, как она любила Ганса Кеплера.

Однако в последнее время, когда Анна спокойно опускалась на колени перед Богоматерью и произносила молитву, ей становилось тревожно. Несколько раз она вдруг отрывала глаза от четок и быстро оглядывалась, но убеждалась, что рядом никого нет. И все же это чувство оставалось: это неопределенное, вызывающее дрожь ощущение, будто кто-то наблюдает за ней. Сегодня у нее снова возникло такое ощущение. Анна стояла на коленях, перебирала пальцами бусы четок и, находясь совсем одна в часовне Святой Девы, шептала:

– Богородица Дева, радуйся, благодатная Мария, Господь с тобой…

Тогда все и началось. Медленно, жутко. Из теней, окружавших ее, незаметно подкрадывался туман, окутывал колонны и постепенно поглощал ее. Ей пришлось прекратить чтение молитвы. Там кто-то был. Сегодня она ощущала это сильнее, чем вчера. Анна уставилась на свои четки. За многие годы четки, когда-то принадлежавшие ее бабушке, стали блестящими. Четки были сделаны из импортного перламутра, а звенья между бусами – из чистого серебра.

Анна подняла глаза.

Какая-то тень метнулась и слилась с чернильной темнотой, но Анне удалось заметить, как сверкнули коричневая ряса, опущенный и закрывший лицо капюшон, скрещенные руки. Анна снова уставилась на свои четки и боязливо продолжила молиться:

– Да святится имя Твое. Твое царство придет. Твоя воля осуществится на земле так…

Она снова застыла. Он был здесь, наблюдал за ней. Это был тот чудной монах, глухонемой, печальная история жизни которого была известна каждому прихожанину, как ему хватило смелости в такую суровую зиму бежать от нацистов из уничтоженного монастыря и просить помощи и убежища у отца Вайды.

Но почему он шпионит за ней? Анна обернулась второй раз, и, к ее великому удивлению, монах не стал скрываться. Он стоял неподвижно, будто подвешенный в туманном свете свечей, такой таинственный, точно средневековый призрак, и смотрел на нее из-под низко опущенного капюшона. Она с удивлением уставилась на это явление, напоминавшее призрак из древнего прошлого. Казалось, Анна ждала целую вечность, и, когда монах шагнул к ней, она вскочила на ноги.

– Что тебе угодно? – прошептала она, сжимая четки, словно те служили ей зашитой.

Этот человек ничего не отвечал, а просто приближался, почти скользил к ней. Она стояла прикованная к месту, готовая закричать, как вдруг немой монах поднял руки к голове и отбросил капюшон.

Не веря своим глазам, Анна широко раскрыла рот. Это лицо изменилось до неузнаваемости. Оно исхудало и стало бледным, выросла борода, волосы были коротко острижены с тонзурой на самой макушке. Но она знала, что глаза, эти пугающие голубые цвета василька среди лета глаза, она видела раньше.

Воцарилось молчание, длившееся, казалось, целую вечность. Глухонемой монах печально смотрел на нее. Анна Крашиньская наконец обрела голос и прошептала:

– Ганс…

Ян Шукальский не на шутку испугался, когда в его кабинет резко вошел гауптштурмфюрер Дитер Шмидт. Этот человек ворвался во главе свиты прихвостней с автоматами «Эрма» в руках. Глаза гауптштурмфюрера гневно сверкали, и доктор встал.

– Герр гауптштурм…

– Заткнитесь! Садитесь и слушайте, что я вам скажу! Доктор, который никогда не видел, чтобы Шмидт давал волю своим эмоциям, сел в полном недоумении. Без всякого вступления комендант гестапо передал ему новость, полученную из Кракова.

– Если бы вы мне не были нужны для предотвращения расползания этой эпидемии, – произнес он сквозь стиснутые зубы, – я бы приказал расстрелять вас на месте за то, что вы дали такому произойти!

Пока нацист говорил, напряжение у Шукальского спало. Он никогда не видел страха на лице гауптштурмфюрера. На такое зрелище стоило посмотреть.

– Шукальский, я буду считать вас лично ответственным за любое нарушение моих ограничений. Все поезда, которые обычно идут через этот город, опечатают, и они здесь не будут останавливаться. Станция будет закрыта.

Он бросил на стол военную карту и, не снимая перчаток, рукой указал на красный круг.

– Большая часть транспорта будет объезжать этот район. Некоторым поездам придется ехать через город. Но они не остановятся. Все, что производят фермы, не должно покинуть этот район.

Ян Шукальский, не веря своим глазам, смотрел на карту. Зофию очертил круг радиусом в двадцать километров. Круг был красного цвета, а это означало, что он столь же надежен, как крепостная стена. И Дитер Шмидт ему фактически говорил, что город надлежит оставить неприкосновенным.

– Я размещу посты на всех дорогах, ведущих из города. Посты получат приказ стрелять в каждого, кто попытается покинуть город без моего особого разрешения.

Шукальский уронил руки на колени. Он пытался скрыть свое волнение.

– Вы отвечаете за размещение всех необходимых предупреждений и информацию о том, что должно делать население, чтобы избавиться от заразных вшей. Это понятно?

– Да, – спокойно ответил доктор.

Дитер Шмидт закончил свою речь, выпрямился и свирепо взглянул на поляка.

– Шукальский, вам не следовало доводить дело до этого.

– Да, герр гауптштурмфюрер.

Оба не сводили глаз друг с друга, затем главный врач больницы тихо спросил:

– Скажите, герр гауптштурмфюрер, вы или кто-либо из ваших людей раньше болели тифом?

Шмидт невольно отступил на шаг.

– Вы, должно быть, шутите! Шукальский, это ведь заболевание свиней! Только свинья может схватить тиф! В Германии уже более двадцати семи лет не было эпидемии тифа!

– Как жаль. Герр гауптштурмфюрер, я не имею в виду отсутствие тифа в Германии. Жаль, что ни вы и никто из ваших людей не болели этой болезнью. Ведь это означает, что у вас и вашего штаба нет иммунитета. Герр гауптштурмфюрер, данный штамм тифа, похоже, очень заразный. Несколько больных уже умерли. Те, кто никогда не подвергались этой болезни, могут вполне не выжить, если подхватят ее. Думаю, герр гауптштурмфюрер, мне следует предупредить вас о том, что в настоящий момент в больнице уже лежат двадцать два больных с острым тифом и по крайней мере семь из них, видно, не удастся спасти.

– Что?! – Шмидт отступил еще на один шаг. – Вы хотите сказать, что у меня есть риск заболеть тифом!

Четыре вооруженных человека, сопровождавших коменданта, настороженно переглянулись.

– Вполне вероятно, что вы в безопасности, герр гауптштурмфюрер, но я бы ответил утвердительно: да, риск есть. Обязательно пропарьте всю одежду, когда вернетесь в штаб. Утром я первым делом пришлю вам экземпляры по санитарной профилактике. Вам следует как можно меньше вступать в контакт с гражданскими лицами, чтобы не подвергать опасности ни себя, ни своих людей. И прежде всего, герр гауптштурмфюрер, избегайте мест скопления людей.

У Дитера Шмидта мурашки побежали по коже, и он с побелевшим лицом обратился к своим людям:

– Вы слышали? Вы поняли? – Те энергично закивали. Шукальскому он сказал: – Завтра утром жду от вас сообщений.

– Я все сделаю как положено, герр гауптштурмфюрер. Клятва обязывает меня лечить всех – и друзей, и врагов.

Оба лежали на постели бабушки Ганса и смотрели в потолок. Анна положила голову на согнутую руку молодого человека. В доме стояла тишина, бабушка уехала в Эссен к семье. Оба молчали уже долгое время с тех пор, как Кеплер поведал ей длинную и запутанную историю своей жизни, не скрывая ничего, даже Аушвиц. Он рассказал о своей исповеди Вайде, о первой встрече с Яном Шукальским и о решении, которое они приняли. Он рассказал о плане инсценировать его смерть, о том, как кремировали тело больного, умершего от воспаления легких, и отправили пепел в Эссен для торжественных похорон по военному церемониалу. Описал свое превращение в монаха усилиями Вайды и доктора. Он не скрыл от нее и тайную деятельность врачей в лаборатории в склепе, цель которой – спасти Зофию от окончательного решения. С болью вспоминал, как он каждый день следил за ней в костеле.

Он решился открыться ей лишь после того, как они займутся любовью, поскольку боялся, что она отвергнет его, узнав о нем правду. А теперь он испытывал чувство вины перед Анной.

Однако Анна молчала, потому что была потрясена, но было еще кое-что, не дававшее ей сейчас говорить.

Он выкурил три сигареты, они не шевельнулись, не вздохнули, ничем не нарушили тишину. Гансу Кеплеру стало не по себе. Его голос тихо прозвучал в ночной тишине:

– Сейчас ты меня, наверно, презираешь?

Анна продолжала молчать и смотреть в потолок. Но поняв, что он сказал, она быстро привстала, опершись на локоть, и взглянула на него.

– Что? – шепотом спросила она, не веря своим ушам. – Ганс! Не говори так! Я тебя совсем не презираю!

Он повернулся и внимательно посмотрел на нее при тусклом свете. Теперь она выглядела более красивой, чем прежде. Молодой человек был уверен, что не видел столь идеальной красоты.

– Ты имеешь в виду свое прошлое, – тихо сказала она, – и думаешь, что я презираю тебя за это.

Он молча кивнул. Анна безрадостно усмехнулась.

– Но это ведь нелепо. Ганс, самое главное, что ты ушел оттуда и что тебе хватило порядочности рассказать обо всем. Moj kochany, я презираю тех, кто там остался и терпит все это. Даже… получает удовольствие.

– Анна… – прошептал он, погладив ее по щеке. – Ах, Анна…

– Ганс, я люблю тебя, – прошептала она, при слабом свете из другой комнаты было видно, как слезы навернулись ей на глаза. – Ничто не может уничтожить мою любовь, moj kochany. Сказать правду, я люблю тебя еще больше за то, что тебе хватило смелости избавиться от этого кошмара. Ты ведь рискуешь жизнью, чтобы спасти этот город… О, Ганс.

Анна порывисто опустила голову и прижалась к его устам. Ганс притянул ее к себе, чувствуя, как в нем снова забушевала страсть. Он дрожал от восторга, держа ее в своих объятиях. Но стоило ей попытаться отстраниться от него, как он отпустил ее. Сейчас для него было столь же важно поговорить, сколь слиться с ней.

– Ты так долго молчала, – прошептал он.

Она дотронулась кончиком пальца до его губ и покачала головой.

– Я молчала по другой причине, moj kochany Ганс. Я думала о том, что ты мне рассказал. О том лагере.

– Не надо…

– Дай мне сказать. Ганс, я об этом ничего не знала. Представить не могла, что творятся такие дела. И все же я верю, что ты рассказал правду. Как странно. Я тебе верю и в то же время не верю. Разве такое возможно?

– Анна, когда я был в Аушвице, то в одно и то же время верил и не верил своим глазам. Я знаю, что ты чувствуешь.

– Но… – на ее хорошеньком личике появилась гримаса. – Я не понимаю что это ты говорил про «окончательное решение». Что это такое? И… к чему оно?

Кеплер отвернулся и уставился на тумбочку, где когда-то стояли личные вещи бабушки. Он достал сигареты. Закурив и выпустив дым, он сказал:

– Что такое «окончательное решение»? Я знаю только ту часть, которая касалась меня. Концентрационные лагеря.

Он затянулся сигаретой, выдохнул дым, обдумывая свои слова.

– Перед вторжением в Польшу нацисты выдворили из Германии большую часть евреев. Ты знала об этом?

– Я слышала разное. Главным образом от евреев, прибывавших в Зофию.

– Нацисты не могли терпеть, что в рейхе живут евреи, и методично, со знанием дела избавлялись от них. Многие евреи уехали в Америку или Англию. Но большинство отправились сюда, в Польшу, и в Россию. Все евреи Германии втиснулись в нашу маленькую страну. Так вот, по мере осуществления этого плана и включения новых территорий в состав Германии, таких как Восточная Польша, перед Гитлером все время возникала проблема, что делать с евреями.

Он затянулся еще несколько раз, затем погасил сигарету на маленькой тарелочке и продолжил серьезным голосом:

– В то время нацисты желали выдворить евреев из рейха. Гиммлер одно время даже носился с идеей найти для них убежище на Мадагаскаре, подобно резервации американских индейцев. В то время гестапо выдавало выездные визы, организовывало транспорт и в некоторых случаях даже оплачивало дорогу. Но потом, видишь, границы рейха расширялись и все больше евреев вдруг оказывалось посреди нации, не желавшей их. И поэтому возник вопрос, что делать с таким большим количеством нежелательных людей. Переселить их в другие страны было уже невозможно.

Даже при бледном свете Анна видела, что лицо Ганса совсем побелело.

– Гитлер собрал своих сторонников, чтобы найти решение этой проблемы. Тогда они придумали «окончательное решение». – Кеплер откинул голову назад и взглянул Анне прямо в глаза. – Они решили окончательно уничтожить их.

– Какой ужас, такое трудно даже вообразить, – тихо произнесла она.

– СС поручили осуществить этот план. В самом же деле, moja kochana Анна, СС считало это не долгом, а честью.

– Но сколько же евреев…

Теперь ему пришлось коснуться пальцем ее губ. При этом его лицо исказила кривая гримаса.

– Анна, сейчас уничтожают не только евреев, но любого, кого в рейхе считают недочеловеком. Поляки тоже входят в эту категорию.

– Они не посмеют уничтожить нас всех!

– Нет, нацисты не столь расточительны. Без евреев они могут обойтись. Поляков же можно использовать в качестве рабов. По крайней мере, до тех пор, пока мы не сдохнем.

Анна вдруг прислонилась к нему и заплакала, прижавшись лицом к его затылку. Он обнял ее худое дрожавшее тело и терпеливо ждал, пока она успокоится. Он страдал от того, что приходится рассказывать ей все это.

– У меня такое чувство, будто я очнулась от жуткого сна, – сказала она, отстраняясь от него и вытирая мокрое лицо. – Несчастные люди. И тебе пришлось быть свидетелем этого кошмара!

Ганс сощурил глаза. Нет, он еще не все рассказал ей. У него не хватало сил. О тех страшных медицинских экспериментах в Аушвице, которые проводили на заключенных. Они больше напоминали пытки, нежели научные эксперименты. И это излюбленное развлечение в офицерской столовой, когда еврейским девушкам делали уколы стрихнина и все забавлялись их мучительной смертью. Он скрыл от нее самые ужасные преступления, достаточно, что Анна поняла смысл происходящего.

– Теперь ты знаешь, моя дорогая Анна, – прошептал он. – Ты знаешь все. Извини меня за то, что я причинил тебе боль.

Вытирая слезы, она нежно смотрела на него. Какое чудо, что Ганс вернулся к ней живым.

– Позволь мне помочь тебе, – тихо и настойчиво сказала она. – Позволь мне помочь тебе и врачам.

Но он твердо сказал «нет».

– Врачи не должны узнать, что тебе известно, чем они занимаются. Я дал им клятву, но мне все равно пришлось «умереть», чтобы они могли без помех осуществить свой план. Как они поступят, узнав, что еще одному человеку стала известна их тайна? Боюсь, из опасений, что ты можешь выдать их замысел, они совсем прекратят начатое. Тайна, известная пятерым, уже не тайна, разве не так? И я не хочу лишить их ощущения безопасности. Особенно после того, что они для меня сделали.

Анна согласно кивнула и добавила:

– Но если тебе в самом деле понадобится что-либо из больницы или еще откуда-нибудь и я смогу тебе помочь, дай мне знать об этом.

Ганс не ответил. Тронутый милым, наивным выражением круглого лица Анны и нежностью ее голоса, он взял ее за плечи и притянул к себе.

Леман Брюкнер стоял подбоченясь посреди лаборатории. Он только что сделал тревожное открытие. Весьма тревожное. Вчера он пересчитал запас конических колб Эрленмейера. Сегодня одной не хватало. И ее нигде не было. Что ж, он не смог выйти на след группы движения Сопротивления в этом крае, но, если медицинский персонал в Зофии замешан в подрывной деятельности, Леман Брюкнер теперь как никогда преисполнился решимости выяснить, кто эти люди и что они затевают. Он вышел из лаборатории и направился к кабинету Яна Шукальского.

 

Глава 19

Введение карантина не помешало тем, кто нашел убежище в пещере, заниматься своим делом. По мере того, как приближался день полномасштабного нападения, они без устали работали над осуществлением своего плана. Все по очереди вели наблюдение за складом, каждый день сообщая о том, что туда доставляется все больше бензина и оружия для весеннего наступления. Несмотря на карантин, работа на складе не прекращалась, прибывали и уезжали поезда с личным составом нацистов, которые не забывали о мерах предосторожности против тифа.

– Все же, – сказал Брунек Матушек однажды вечером, – немцы не могут ничего вывести до тех пор, пока не закончится карантин. Одно дело привозить боеприпасы, и совсем другое – вывозить их. Не станут же немцы подвергать риску солдат на фронте, и так страдающих от болезней.

– Как долго продлится карантин? – спросил Кажик Сковронь.

– Это мы никак не узнаем. Но одно известно. Немцы, должно быть, задумали большое наступление против русских с началом весны. Вот почему они на складе накапливают столько горючего и вооружения. Мы должны действовать быстро. Как только будет снят карантин, все запасы тут же отправят на фронт и нам нечего будет взрывать.

Они целыми днями учились обращаться с захваченным немецким вооружением и надеялись, что со временем это пригодится. Вечерами они приводили в порядок свое пещерное жилище, пропаривали одежду и проверяли, не завелись ли у них вши. Хотя никто не заболел и даже не жаловался ни на что, Бену Якоби поручили каждый день всех опрашивать и следить за появлением первых симптомов тифа.

– Я понимаю, что мы идем на большой риск, – сказал Брунек, – но нам сейчас нельзя рассредоточиваться из-за страха перед этой болезнью. Мы останемся вместе, пока не возьмем этот склад. Затем можно будет разделиться.

Он стоял посреди пещеры и указывал на вычерченную на земле грубую карту.

– Вот примерный план товарного склада и расположение целей, которые нам предстоит поразить. Там есть две большие цистерны для хранения бензина, а ночью рядом паркуются два бензовоза. Обычно они стоят вот здесь, он рукой показал точку на карте. – В этом районе также хранятся бочки с несколькими тысячами галлонов бензина. Так вот, боеприпасы и артиллерийские снаряды хранятся в этих двух бункерах, почти целиком находящихся под землей. Думаю, из миномета прикрытие не пробить, но если удастся поразить входы из гранатометов, то все взорвется.

– Вот здесь, у ремонтных мастерских, стоят почти пятьдесят танков «Марк III», которые перевооружаются 50-миллиметровыми пушками. Наши цели ясны. Главное – взорвать боеприпасы и горючее.

Он выпрямился и оглядел присутствующих. В свете костра все выглядели напряженными.

– Мы осуществим это нападение, – продолжил он, – в предрассветные часы. Все, кроме часовых, будут спать. Мы установим минометы на расстоянии полукилометра и откроем огонь в пять часов. Расположиться надо двумя группами у главных ворот. Каждая группа будет вооружена минометами, гранатометами и автоматами. Заградительный огонь из минометов надо будет вести по казармам и складу бензина в течение пяти минут. В это время мы гранатометом взорвем ворота, а когда заградительный огонь прекратится, мы ворвемся внутрь, стреляя из гранатометов и автоматов. Бромберг будет командовать этой группой, направится к танкам и постарается поразить как можно большее их количество гранатометами, стреляя до полного расхода боеприпасов. Мойше?

Тот кивнул.

Брунек продолжал излагать план:

– Мы с Антеком поведем свою группу и займемся бункерами с боеприпасами. Кажик и Станислав возглавят группу, которая соединится с нашей, тогда мы ударим по хранилищам бензина и взорвем ремонтные мастерские. На осуществление всего этого отводится десять минут, затем наши минометы снова начнут стрелять по казармам и бункерам с боеприпасами. Два стрелка расположатся так, чтобы снять охрану со сторожевых башен и расстрелять прожекторы. Мы должны действовать быстро, нанести удар и отойти. Послезавтра к нам присоединятся еще сорок человек. Это надежные партизаны, которые будут сражаться вместе с нами, после чего исчезнут.

Брунек последний раз оглядел присутствующих.

– Удар мы нанесем через три дня.

Единственные два посетителя небольшого ресторана на окраине города сидели за маленьким столиком. Мария Душиньская подперла подбородок рукой и слушала Яна.

– Мы доложили ровно о четырех тысячах случаев заболевания, – спокойно говорил он, – а поскольку апрель на носу, нам лучше докладывать о снижении заболеваемости. Мария? – Он похлопал ее по руке. – Мария, вы слушаете?

Она сосредоточенно смотрела на него.

– Гм? Извините, Ян.

– Как бы то ни было, пора сократить количество заболевающих.

– Да, конечно.

Мария откинулась на спинку стула и опустила руки на колени. Она думала о Максе Гартунге. И о том, что до сих пор от него не было никаких известий.

Ресторан казался уютным уголком после напряженной работы в больнице. Он назывался просто «Restauracja» и управлялся семьей из края Свибодзин, которая готовила еду каждому посетителю. В воздухе витал густой табачный дым и запах лука, чеснока и тмина. Перед Яном и Марией стояли две оловянные кружки с темным пенистым пивом, столь популярным в Польше.

– Все еще нет вестей от него? – поинтересовался Шукальский.

Мария отрицательно покачала головой.

– Наверно, он занят.

Принесли главное блюдо – две тарелки сосисок с очень кислой капустой. Отведав еды, Мария сказала:

– Да, эпидемия приносит плоды. Как вы думаете, не из-за нее ли в последнее время не случилось ни одной партизанской вылазки?

Он покачал головой.

– Думаю, им помешала зима. Кто бы ни были эти партизаны, мы точно услышим о них теперь, когда пришла весна. Судя по длительному затишью, я думаю, они отметят наступление весны чем-то внушительным.

Мария задумчиво жевала.

– Ян, это пугает меня.

Он чуть приподнял плечи и ответил:

– Меня тоже. Я им не доверяю. Psiakrew, жаль, что я не знаю, кто они!

Мария оглядела ресторан.

– Поскольку наш карантин столь ненадежен, – сказала она почти шепотом, – заметное выступление партизан может испортить все и привлечь сюда сотни немцев. Ян, мы никому не нужны, для них важен лишь этот склад. Если партизаны решатся на крупную операцию, нацисты сотрут нас с лица земли с тифом или без него.

– Да, я думал об этом. Хорошо бы связаться с ними, дать им знать, что мы задумали.

– Уверена, они считают нас трусами потому, что мы не сражаемся вместе с ними.

– Трусы… – Шукальский сердито взглянул на кислую капусту.

– Ян, – произнесла она едва слышным голосом. Он поднял голову.

– Как, по-вашему, сколько мы сможем обманывать их?

– Наверно, до тех пор, пока немцы будут считать, что имеют дело с очень заразной болезнью.

– Вы уверены, что нет иных анализов крови, которые могут выявить тиф точнее, чем способ Вейля-Феликса?

– Мне они неизвестны.

– Может быть, имеются способы лечения тифа, о которых мы не слышали?

– Я о них ничего не знаю. Но скажу вам, что в прошлом году я действительно читал материалы о конференции, состоявшейся в Женеве. В них говорится, что в Швейцарии разработан новый пестицид, который сейчас именуется ДДТ.

– Я вроде слышала о нем.

– Он убивает платяную вошь и должен быть эффективен в борьбе с тифом.

– У нацистов есть ДДТ?

– Я уверен, что есть. Но сомневаюсь, что в таких количествах, которые можно применять в широких масштабах. Иначе они не испытывали бы такой страх перед нашей эпидемией.

– А что если они прикажут нам использовать ДДТ?

– Мария, думаю, мы займемся этой проблемой, если она возникнет.

Несмотря на страшно холодный вечер, гауптштурмфюрер СС Дитер Шмидт стоял совсем нагой перед зеркалом во весь рост. Лампа с тумбочки теперь находилась на полу и освещала его, словно прожектор, пока он, держа маленькое зеркальце в одной руке и расческу в другой, педантично обследовал волосы на лобке.

Эта процедура стала для Шмидта ритуальной с тех пор, как с начала эпидемии он начал два раза в день осматривать себя. Он не только принимал невыносимо горячие ванны два раза в день и менял одежду три раза в день, но и сбрил волосы на голове. Медленно проводя расческой по коротким курчавым волоскам, Шмидт со знанием дела изучал каждый подъем и впадину, затем он прочесал волосы под мышками и остался доволен тем, что прожил еще один день, успешно борясь с тифом.

Поставив лампу на тумбочку, Шмидт тщательно осмотрел матрас и пружины кровати, после чего застелил постель только что продезинфицированными простынями. Прежде чем лечь, он вошел в небольшую ванную, находившуюся рядом со спальней, чтобы проверить, как работает его импровизированный паровой стерилизатор.

Собственными руками он установил небольшую керамическую печь, растапливаемую на углях, и вывел трубу через стену. На ее небольшой ровной поверхности стоял котел, доверху наполненный водой, он постоянно кипел. Над котлом в потолке были вмонтированы крючки с деревянными вешалками, на которых висела красивая униформа, обернутая в ткань. Все это непрерывно обрабатывалось паром.

Прочитав составленный Шукальским список мер предосторожности, которые надо предпринимать против вшей, Шмидт добросовестно решил выполнить как можно больше указаний. Он не доверял собственное здоровье своим адъютантам. В одном Шмидт нисколько не сомневался: если случится, что он все же заразится тифом, шансов выжить почти не будет.

Адъютант, который приносил еду, также должен был соблюдать меры предосторожности. Он обрил голову и не снимал перчатки. Ему не разрешалось слишком углубляться в жилище своего командира. Хотя Дитер Шмидт отдал строгие указания своим людям строго соблюдать меры предосторожности и постоянно убеждался, что все подчиняются ему беспрекословно, он все же решил не допускать ни малейшего риска. Шмидт уже не ездил каждый день на «мерседесе» и не появлялся с неожиданными визитами в разных местах города вроде больницы или костела.

В Зофии и ее окрестностях тысячи людей страдали от этой ужасной болезни. Многие уже умерли, если верить ежедневным докладам врача, а среди них оказались и немцы. И во всем виновата эта свинья! Если эта свинья, Шукальский, был бы хоть мало-мальски компетентен, такая эпидемия никогда не разразилась бы. Из-за него Дитер Шмидт должен выполнять нелепые ритуалы.

Комендант гестапо был разъярен тем, что его довели до такой беспомощности. Вышестоящее руководство требовало от него избавиться от эпидемии и начать полномасштабную работу на складе боеприпасов и в ремонтных мастерских. Но как это сделать? Шукальский предпринимал все возможные меры.

Но все же Дитер Шмидт мог себя поздравить. Теперь он знал, кто эти партизаны и где они скрываются. Он также узнал через своих двоих шпионов, Кажика и Станислава, о плане взрыва склада. Шмидту был даже известен день и час этой операции. Он тешил себя надеждой, что проявит себя, уничтожив партизан.

Анна пошла к доктору Шукальскому, рассчитывая на откровенный разговор. Она боялась потерять Ганса. Игра в тиф имела для того большое значение, и он не допустит, чтобы возникли препятствия на пути спасения Зофии от «окончательного решения». Анна боялась, что, если они возникнут, Ганс скорее откажется от нее, чем станет подвергать риску осуществление этого плана. Кроме того, ей были невыносимы муки совести Ганса из-за того, что ему приходится обманывать священника, когда он исчезает по ночам и тайком пробирается к дому бабушки.

Сначала Анна вела себя крайне настороженно, сидя в кабинете главного врача и говоря с заминками и паузами. Но, к ее удивлению и облегчению, доктор быстро разобрался в ситуации и выразил сожаление, что Ганс раньше не рассказал о возникших проблемах. На следующую встречу в склепе костела Ян привел с собой гостью.

– Она нам пригодится, – объяснил Шукальский остальным, когда все уселись небольшим кругом посреди саркофагов. – Мы с Марией очень рисковали, вынося вещи из лаборатории. Анна сделает это более незаметно. Она также сможет вынести из больницы и многое другое. Я перевожу ее в палату для больных тифом. Это трудная задача – поддерживать ложные симптомы у этих больных так, чтобы медсестры думали, будто имеют дело с настоящим тифом. Если там будет находиться Анна, то у нас одной заботой станет меньше.

Голос доктора звучал тихо и убедительно.

– Ганс, надеюсь, что теперь вы прониклись к нам большим доверием. Сообщайте нам сразу о любых новых проблемах. Я прошу лишь об одном: когда снова пойдете к дому бабушки, обязательно скажите об этом отцу Вайде.

Анне не понадобилось включать свет в лаборатории, чтобы подойти к нужному шкафу. Она хорошо ориентировалась в темноте. Ей надо было лишь ощупью найти нужную полку. Взяв то, что она искала, Анна спрятала это под пальто, тихо прошла к двери лаборатории, чуть приоткрыла ее и торопливо направилась по коридору к выходу.

Леман Брюкнер, затаившийся на лестнице, встал и последовал за ней. Шел легкий апрельский дождь. Он остановился, поднял воротник и дал Анне возможность уйти вперед. Засунув руки в карманы своей теплой полушинели и почувствовав холодный металл «Вальтера», выданного ему СД, Брюкнер последовал за девушкой, осмотрительно соблюдая дистанцию в сто метров. Анна быстро шла, изредка оглядываясь через плечо. Улицы были мокрые, скользкие и пустынные. Она не заметила человека, который вдруг нырнул в тень. Анна пересекла городскую площадь и торопливо направилась в сторону костела. Девушка оглянулась на нацистский штаб, но не увидела охраны. В окнах горело лишь несколько огоньков. С тех самых пор, как три месяца назад началась эпидемия, оккупационные войска стали почти незаметными.

Леман Брюкнер, соблюдая дистанцию, не бросился за девушкой через городскую площадь, а спрятался в дверном проеме, чтобы высмотреть, куда та пойдет. Он удивился, видя, что она взбегает по каменным ступеням костела Святого Амброжа, открывает одну из массивных дверей и проскальзывает внутрь. Решив, что она зашла туда, чтобы зажечь свечку или поговорить со священником, Брюкнер продолжал стоять в тени и, закурив, ждал, когда девушка выйдет.

Однако, когда спустя некоторое время в его одежду стала проникать сырость, а ноги онемели от стояния на одном месте, Брюкнер решил заглянуть в костел и проверить, чем она там занимается. Он почти не сомневался в том, что она вышла из лаборатории, пряча что-то под пальто.

Он медленно отворил высокую дубовую дверь, вошел и спрятался за колонной. Кругом царила тишина, он напряг слух и, прищурившись, всматривался в неф. Если не считать нескольких мерцавших свечей и огромных букетов цветов, украшавших алтарь, Брюкнер не обнаружил никаких признаков жизни. Он осторожно скользнул в боковой проход, держа руку на рукоятке «Вальтера», и осторожно прошел в другой конец костела. На его верхней губе выступил пот, сердце застучало быстрее.

Он застыл в нескольких метрах от двери ризницы, вытянул шею и, прижимаясь всем телом к холодной каменной стене, начал прислушиваться. Тишина.

Дыша неглубоко и часто, Леман Брюкнер медленно приблизился к двери ризницы и встал вплотную к ней.

Он подался чуть вперед и заглянул внутрь. Никого. Крепко сжимая пистолет, он вошел в маленькое помещение, не обращая внимания на висевшую одежду, которая будто смотрела на него со стоячих вешалок, и подошел к другой двери. Та была приоткрыта, и внутри горел свет. Чуть подтолкнув ее носком, он смог осмотреться и заметил, что кабинет отца Вайды тоже пуст. На столе лежала книга, в меднике у стены горел огонь, рядом с книгой стоял стакан с вином, что свидетельствовало о том, что священник вот-вот вернется.

Леман Брюкнер вытер лоб и на цыпочках вернулся в ризницу. Пока он шел в темноте, его глаза случайно заметили крохотную точку света в полу рядом с ногой. Леман нагнулся, чтобы рассмотреть ее и увидел небольшое отверстие, в которое вставлена медная трубка, соединенная с небольшой раковиной в углу. Он встал на колени и прижался ухом к полу. До него долетели едва различимые голоса. Ничего не понимая, он сел. Эти звуки, как и загадочная медная трубка, видно, шли из какой-то потайной подземной комнаты. Но где она?

Он встал и начал прощупывать стены ризницы, надеясь обнаружить какую-то дверь, но ничего не нашел. Он вышел из маленького помещения и зашел за алтарь с тыльной стороны, осторожно продвигаясь вдоль стены полукруглой части костела. За высоким распятием он обнаружил дверь в углублении и толкнул ее – она вела к винтовой лестнице.

Брюкнер вытащил пистолет из кармана и стал медленно спускаться по лестнице.

Едкий земляной запах ударил в нос, а когда его рука время от времени касалась влажной и липкой растительности на каменной стене, он брезгливо отдергивал ее. Он осторожно спускался в темное пространство, не пропуская ни одной ступеньки и подумал, что слепые, должно быть, чувствуют себя так же. Вскоре усилия Брюкнера вознаградились – показался слабый свет. Послышался шепот, и он понял, что спустился почти до конца лестницы. Страшно потея и сдерживая желание помочиться, он наконец-то преодолел последнюю ступеньку и застыл от удивления.

Стоя под сводчатым потолком на последней ступеньке, Брюкнер увидел незамысловатую лабораторию, расположенную на длинном столе. Он взирал на каменные гробы, средневековые изображения усопших епископов, электрические лампочки, освещавшие мраморные гробницы и надгробные надписи, а также холодильник и взятый из больницы инкубатор. И все эти несообразности довершала невероятная сцена: монах в коричневой рясе обнимал медсестру и целовал ее в губы.

Он издал вздох, испугав брата Михаля и Анну, которые отстранились друг от друга и повернулись в сторону звука. Брюкнер вошел в помещение, держа пистолет наготове.

– Вы оба, стойте на месте, – ровным голосом скомандовал он.

Оглядывая помещение и узнав исчезнувшие из лаборатории предметы, Брюкнер прорычал:

– Что здесь происходит?

Ганс Кеплер включил самую обезоруживающую улыбку.

– Как видите, это склеп для захоронений. Здесь мы обрабатываем тела специальным препаратом.

– Я вижу… – Брюкнер протянул руку и взял со стола стеклянную колбу. – Черт возьми, это что такое? Чем вы тут занимаетесь?

Монах заговорил снова спокойным и безмятежным голосом.

– Я же сказал вам. Мы здесь проводим эксперименты в поисках средств для сохранения тел. Поглядите вокруг себя. Эти средневековые…

– Заткнитесь! Это какая-то вакцина. Точно не знаю, для чего она, но я лаборант и понимаю это, когда вижу перед собой пузырьки с вакциной.

Он разглядывал лица стоявшей перед ним парочки и хотел понять, как те оказались здесь. Вдруг ему все стало ясно: странная деятельность врачей, культура протеуса, которую он обнаружил, эпидемия тифа, от которой не пострадал никто из тех, кого он знал лично.

Он взглянул на монаха.

– Мы с вами раньше не встречались?

– Не думаю. Я беженец.

– Ну да… – Брюкнер на мгновение задумался, ища в своей памяти отрывки из рассказа о монахе, нашедшего приют в костеле Святого Амброжа. Он издал тонкий смешок. – Теперь вспомнил. Вы тот глухонемой.

Анна и Ганс переглянулись.

– Теперь я знаю, кто вы, – сказал Брюкнер, лицо которого исказил оскал, казавшийся улыбкой. – Вы тот эсэсовец, который шатался здесь во время Рождества. Тот, который умер от тифа. Так-так…

Он кивнул с невыразимо довольным выражением лица и отступил на шаг к лестнице.

– Это уж точно весьма интересно. Вот так эпидемия тифа! Как оригинально! Думаю, гауптштурмфюрер с большим удовольствием выслушает эту историю. Если бы вы знали, как он обожает тайны! Дезертировавший эсэсовец становится монахом. И ложная эпидемия тифа. Должен признаться, что наконец-то настал мой день.

Он указал пистолетом в сторону лестницы.

– Хватит! – рявкнул он. – А теперь пошли! Мы втроем немного прогуляемся по городской площади и по пути нанесем визит коменданту.

Бом… бом…

Во сне, свернувшись на матрасе подобно крабу, старик Жаба хлопнул себя по ушам и простонал. Ему приснился дурной сон.

Бом…

Ночную тишину разорвал звон огромных колоколов собора, словно призрачные куранты из ада сотрясали готический собор. Жаба снова простонал и раскрыл глаза. Оцепенев от выпитого, он моргнул несколько раз, пытаясь сосредоточить взгляд на низкой жестяной крыше своей крохотной лачуги и вспомнить, где он находится. Когда траурный перезвон колоколов наконец пробудил его насыщенное водкой сознание, старый служитель костела снова простонал и с трудом поднял свое уродливое тело. Надев брюки и набросив пальто, он пробормотал: «Ах уж эти дети! Я устрою им такую порку, что они об этом никогда не забудут. Разбудить целый город! Это им не сойдет с рук!» Он засунул босые ноги в жесткие старые ботинки и, не потрудившись завязать шнурки, шаркающей походкой вышел в ночь из своей жалкой лачуги.

Служитель костела вытянул шею, чтобы посмотреть, что происходит позади костела, прищурившись, взглянул на шпили, которые возвышались на фоне облачного неба. Колокола звонили не спеша, торжественно, в почтенном ритме, каким Жаба пользовался для заупокойной мессы.

– Psiakrew! – сердито пробормотал он, достал из своей лачуги керосиновый фонарь, зажег его спичкой и поспешил в костел так быстро, как позволяли его искривленные ноги.

Внутри казалось, что колокола звонят громче, их траурный звон эхом отдавался от каждой стены и возносился вверх, достигая высокого свода.

– Они разбудят весь город! – проворчал он, двигаясь, словно лягушка, по боковому проходу к передней части костела, где находилась колокольня. Свет от его фонаря отбрасывал таинственную тень на стены. Тень от уродливой фигуры Жабы плясала на сером камне, словно призрак в День Всех Святых.

– Они делают все это, чтобы мучить меня! Но на этот раз они зашли слишком далеко. Звонить в мои колокола в два часа ночи. Psiakrew! – бормотал разгневанный служитель.

Он доплелся до деревянной двери колокольни и обнаружил ее приоткрытой. Колокола продолжали размеренно звонить. «Ага! – подумал он с дьявольским злорадством. – Они все еще там! Я застал их на месте преступления, этих мерзавцев! Когда я разделаюсь с ними, они будут являться сюда только для того, чтобы исповедаться в своих грехах!»

Жаба потянул дверь на себя и просунул фонарь в лестничный проем. Он прислушался. Шагов не слышно. А колокола все звонили.

Продвигаясь боком и подтягивая хромую ногу, Жаба стал подниматься по древним ступеням, ведущим в колокольню. Он все время держал перед собой фонарь и наконец приблизился к верхней двери, она тоже оказалась чуть приоткрытой. Колокола теперь звонили настойчиво, неблагозвучно. Они раздражали слух, отдавались в его голове. Он не мог взять в толк, как эти проказники выносят подобный шум.

Жаба резко раскрыл вторую дверь и просунул голову в открывшееся пространство. Держа фонарь близко к лицу, он посмотрел на верхнюю часть колокольни, пытаясь разглядеть колокола. Но все было окутано мраком. Он не мог поверить своим глазам, но веревка от колоколов беспорядочно дергалась. Он огляделся. В этом крохотном помещении вряд ли мог поместиться еще один человек, спрятаться тоже было невозможно. И все же, как ни странно, здесь никого не оказалось. Кроме Жабы, на колокольне никого не было.

Ничего не понимая, он, сощурившись, смотрел на медленно дергавшуюся веревку, пытаясь понять, почему звонят колокола. Когда веревка начала опускаться перед его изумленным лицом, Жаба сжал руки в кулаки и протер глаза. Открыв их, он недоуменно смотрел на веревку, пока та, грациозно извиваясь, продолжала опускаться. Жаба издал пронзительный вопль, когда не поддающаяся описанию темная фигура возникла в поле его зрения, затем показалось распухшее фиолетовое лицо Лемана Брюкнера.

Дитер Шмидт выбрался из постели и, спотыкаясь, нащупал телефон.

– Was ist los? – проворчал он в трубку. – Что означает весь этот шум?

Он слушал, закрыв сонные глаза, пока дежурный офицер объяснял, что звонят колокола костела Святого Амброжа.

– Идиот, пошлите кого-нибудь, чтобы прекратить это! – крикнул Дитер Шмидт. – И кто бы это ни делал, пристрелите его!

Четверых солдат тут же отправили в костел. С оружием наготове они отворили двойную дубовую дверь, ворвались в костел и застыли, увидев Жабу, который прижался к стене и в беспамятстве что-то шептал. Солдаты подбежали к нему и стали задавать вопросы, но это ни к чему не привело. С искаженным от страха лицом старый кривобокий служитель лишь снова и снова бормотал непонятные слова. Поэтому солдаты быстро поднялись по лестнице, ведущей к колокольне, и наткнулись на поднимавшийся и опускавшийся труп Лемана Брюкнера. Одному из них хватило духа остановить его, после чего звон тут же прекратился. Они дали телу плавно опуститься на пол. Все четверо с отвращением поморщились. Глаза Брюкнера выскочили из орбит, как у гнилой рыбы, а его кожа обрела странный темно-фиолетовый оттенок. Солдаты отрезали веревку, пристегнувшую его к колоколам, и тело со стуком упало.

Четверо нацистов с оружием наготове с удивлением глядели на это тело и услышали, как кто-то торопливо поднимается наверх. Они повернулись и увидели, как в тесном помещении колокольни появился отец Вайда, застегивавший на ходу воротник рясы.

– Что тут происходит? – требовательно спросил он сперва на польском. Затем, увидев солдат, повторил вопрос на немецком. Он едва успел договорить, как его взгляд остановился на жутком лице Брюкнера. Отец Вайда, разглядев его, невольно отступил на шаг и машинально перекрестился.

– Езус Мария! – прошептал он. – Что это?

Один из эсэсовцев опустился на колени и поверхностно ощупал карманы Брюкнера. Он вытащил документы, свидетельствовавшие, что перед ними лаборант больницы, а в кармане полушинели мертвеца лежал клочок бумаги, на котором значились всего две строчки. Взглянув на записку, солдат, не говоря ни слова, передал ее священнику. Она была на немецком языке: «Я больше не могу жить, оставаясь тем, кто я есть. Да простит меня Господь».

Посмотрев на нацистов, отец Вайда сказал:

– Ничего не понимаю. Что здесь происходит? Кто это?

Четверо солдат пожали плечами и неловко переминались. Только священник мог смотреть на это ужасное подобие человеческого лица.

– По-видимому, – сказал командир группы солдат, – этот человек совершил самоубийство.

– Да, я вижу это. Но зачем? И кто он?

– Не знаю, отец, – ответил солдат.

Остальные трое переминались с ноги на ногу в узком пространстве. Это зрелище не доставляло удовольствия. Им хотелось поскорее выйти отсюда. В то время как в городе свирепствовала эпидемия, никому из них не хотелось находиться в такой близости от поляка.

– Но почему он выбрал для этого мою колокольню? – спросил Вайда, повысив голос.

Командир пожал плечами.

– Кажется, он был гомосексуалистом.

Отец Вайда еще раз посмотрел на это страшное лицо, оглядел тело и, наконец, сказал:

– Да, герр унтершарфюрер, пожалуй, вы правы. Я припоминаю этого человека…

Вайда удрученно покачал головой. Грубо нарушив церковный догмат, этот человек покончил жизнь самоубийством. Это исключало похоронный обряд.

– Пожалуйста, позаботьтесь о нем, – обратился он к сержанту. – Полагаю, это находится в ведении коменданта.

Сержант резко отдал приказ одному из своих подчиненных.

– Уберите это тело отсюда и подготовьте рапорт гауптштурмфюреру.

 

Глава 20

Весь день в пещеру с севера прибывали бойцы партизанской группы; некоторые по двое или по трое, многие в одиночку. Мойше Бромберг встречал их у входа, инструктировал и передавал дальше Бену Якоби, которому было поручено объяснить, что они добровольно вошли в зону карантина и должны докладывать ему немедленно, если почувствуют хотя бы один из перечисленных в списке симптомов. После этого прибывших направляли в соответствующие группы, снабжали оружием и командир группы объяснял, какие им надлежит выполнить задачи во время нападения. Все они были опытными бойцами и знали немецкую артиллерию.

Затем незадолго до полуночи Брунек собрал их вместе и осмотрел свое войско численностью в шестьдесят пять человек.

– Мы начнем выступление небольшими группами через час после полуночи. Встретимся в назначенном месте в четыре часа. Сигналом начала операции послужит первый выстрел миномета. А теперь отдохните немного, если сможете. Скоро выходит первая группа, затем через небольшие интервалы за ней последуют другие.

Вместе со всеми Кажик и Станислав взяли по гранатомету, сумку с гранатами, автоматы и придвинулись к выходу из пещеры, ибо им предстояло выходить среди первых. Прижавшись к низко изгибавшейся стене, они сидели недалеко от остальных членов группы.

Ночь тянулась мучительно долго. Немногие, кто смог, спали. Остальные смотрели в темноту, не зная, что их ожидает, и пребывали в страхе. Наконец Мойше Бромберг встал и сказал:

– Пора. Кажик и Станислав, пойдете первыми. Когда те встали и начали собирать свое снаряжение, Станислав резко поднялся и случайно ударился головой о низкий потолок.

– Verflucht! – прошептал он, потирая голову. Давид Риш, который лежал рядом, положив голову на связку гранат, настороженно взглянул в сторону Кажика и Станислава. Он наблюдал, как эти двое забирают свое снаряжение и исчезают через отверстие в пещере. После того как они ушли, Давид задумчиво взглянул на Авраама и тихо сказал:

– Пойдем следом за ними.

Они тут же встали на колени и быстро взяли свое оружие. Леокадия, которая должна была идти с ними, наблюдала из дальнего угла пещеры и недовольно поморщилась. Ведь их очередь уходить еще не подошла.

Давид и Авраам покинули пещеру раньше, чем кто-либо успел их заметить, и к тому времени, когда Леокадия встала и быстро вышла, их след простыл.

Авраам шел за Давидом. Его друг неожиданно остановился, обернулся и прошипел:

– Авраам, я думаю, тут что-то неладно!

Авраам пытался разглядеть лицо Давида в темноте, но ему это не удалось, луну скрыла туча.

– Что ты хочешь сказать?

– Только что в пещере я слышал, как Станислав выругался на немецком, когда ударился головой о потолок.

– Ну и что? Многие поляки говорят на немецком.

– Знаю. Но тут что-то не так. Скажи мне, Авраам, если бы ты ударил молотком по пальцу, на каком языке ты бы стал ругаться – на немецком или польском?

– Что ты собираешься делать?

– Идти за ними.

– Зачем? Они ведь идут к военному складу.

– Ты так думаешь?

Давид быстро обернулся и пошел по тропинке. Авраам следовал сразу за ним. В тот момент, когда они достигли вершины скалы, среди деревьев послышался далекий гул мотоцикла. Давид и Авраам переглянулись.

– Пошли, – прошептал Давид.

Им пришлось шагать довольно долго и не по той тропинке, по которой полагалось идти в сторону Зофии. Звук двигателя мотоцикла привел их в самую гущу леса, затем оба вышли к небольшой опушке. Выглянув из-за деревьев, Давид и Авраам увидели Кажика Сковроня, сидевшего на немецком мотоцикле. Он разогревал двигатель.

– Что будем делать? – шепотом спросил Авраам. Они припали низко к земле и опустили мешки с минами на снег, но держали винтовки наготове.

– Ну, сейчас-то вы заметили его, – раздался голос позади них.

Двое юношей обернулись и увидели, что Стан нацелил на них автомат «Эрма».

– Выключи мотор! – крикнул он Кажику на немецком. – У нас гости. Ну что, герои-партизаны, руки вверх!

– О боже… – простонал Авраам, бросая свою винтовку и поднимая руки.

– Вы вонючие ублюдки! – выпалил Давид, бросая свою винтовку и вскакивая. – Вы немцы! Шпионы!

– Какой ты умный, еврей. А теперь повернись кругом. Тебе придется немного покопать.

Станислав щелкнул затвором автомата и ткнул им Авраама. Спотыкаясь, тот встал и поплелся к опушке. Давид шел за ним с поднятыми руками.

– Ждать помощи от ваших друзей бесполезно, – сказал Кажик, слезая с мотоцикла и приближаясь к ним. – Сегодня им приготовили небольшой сюрприз. Они не услышат наших выстрелов, так что не надейтесь на их помощь. Очень жаль, вы ведь такие хорошие ребята, хотя и евреи.

– Вот здесь! – рявкнул Стан. – На колени. И начинайте копать.

– Что мы должны копать? – спросил Давид.

– Свою могилу, что же еще? Копайте!

Два немца приставили автоматы «Эрма», взятые из партизанских запасов, к головам юношей и наблюдали, как Давид и Авраам начали руками разгребать снег.

– Быстрей! – крикнул Кажик. – Не можем же мы торчать здесь всю ночь. А когда яма будет выкопана, вы снимете с себя одежду и опуститесь перед нами на колени. Вы почувствуете, как больно разгребать снег голыми руками. Чем быстрее вы будете копать, тем раньше избавитесь от всех неприятностей.

Сжав губы до бескровной полоски, Давид Риш отчаянно и сердито копал снег, а Авраам еле шевелился, будто во сне.

Они добрались до слоя замерзшей земли, когда Кажик сказал:

– Достаточно. Евреям ведь не нужна настоящая могила. Теперь раздевайтесь! Быстро!

Давид медленно поднялся, сердито глядя на немцев, а Авраам продолжал стоять на коленях и тщетно возился с пуговицами своего пальто. В следующее мгновение в ночи раздался одиночный выстрел и голова Станислава раскрылась, словно перезревшая дыня. Кажик Сковронь обернулся и получил две пули – в лицо и грудь. Он качнулся с растерянным выражением на лице и рухнул в снег.

На краю опушки стояла Леокадия, прижав к плечу дымящуюся винтовку.

Давид схватил Авраама и поднял своего ошеломленного друга на ноги.

– Я вас с трудом нашла, – сказала девушка, подбегая к ним. – Мне пришлось идти на звук их голосов.

Давид пошел прочь.

– Этот путь не ведет на склад, – сказала Леокадия, побежав за ним.

– Эти свиньи говорили, что наших людей сегодня ждет сюрприз, – сообщил Давид через плечо.

– О боже, ты ведь не думаешь…

– Могу спорить, они обо всем доложили Шмидту. А я почти убежден, что он не соизволит ждать нашего появления у склада.

Все трое, спотыкаясь и падая, бежали по темному лесу. Они были уже в двух километрах от пещеры.

На тропинке, ведущей к пещере, их встретила жуткая тишина. Осмотрев отвесную скалу, затем деревья и пытаясь уловить хоть малейший звук, Давид прошептал:

– Где часовые?

– Мне это не нравится, – шепотом откликнулась Леокадия.

Тишина в лесу казалась угрожающей, и они не могли избавиться от ощущения, будто тысяча невидимых глаз наблюдают за ними.

– Давид, – заговорила Леокадия, подходя близко к нему. – Что случилось?

Хмуро всматриваясь в темноту, молодой человек продолжал оглядываться. Заметив безжизненное тело в кустах, он опустился на одно колено. На него смотрело застывшее от страха лицо старика Бена Якоби, у того был раздроблен череп. Давид обхватил руками колено и, опустив голову, пробормотал:

– Baruch dayyan ha'emeth.

Леокадия и Авраам тоже опустились у мертвого тела, и все трое вдруг в испуге поняли, что найдут в пещере. Встав, Давид произнес сдавленным голосом:

– Рассредоточьтесь и прикройте меня. Я иду в пещеру.

Он полз медленно, тихо, стараясь не нарушить тишину. Когда под его ногой хрустнул сучок, он застыл и прислушался. Затем снова пополз вперед. Близ входа он остановился и дал сигнал – три длинных свистка. Ответа не последовало.

Он осторожно обогнул острый угол скалы и прижался к ней, дыша часто и прерывисто. Когда Давид подполз к самому входу, он на мгновение застыл и прислушался, затем, поддавшись порыву, бросился в пещеру со взведенным курком, готовый стрелять.

Костер погас, пещеру наполнил едкий дым, и Давид мог с трудом рассмотреть тела, разбросанные по земле. Он угрюмо ходил среди них и насчитал десять человек, разметанных словно мусор. Тело Эстер Бромберг изрешетили пули. У старой пани Дуда провалилась одна сторона лица. Маленькому мальчику по имени Ицек перерезали горло. И все остальные были мертвы. Все лежали в жалких позах, в каких их настигла бессмысленная смерть.

– О боже… – прошептал кто-то позади него. Леокадия осторожно передвигалась среди тел, останавливаясь у каждого и проверяя, не теплятся ли признаки жизни, затем встала рядом с Давидом.

– Одежда, – сказал он сдавленным голосом. – Перед смертью немцы заставили их раздеться.

На тлеющем костре Давид узнал пальто Брунека Матушека и Мойше Бромберга.

– Они не могли уйти слишком далеко, мы ведь здесь недолго, – сказал он.

– Оружие! – вдруг раздался резкий крик Леокадии. Давид поднял голову и увидел страх в ее глазах. Затем, не говоря ни слова, он обежал костер с догоравшей одеждой и направился вглубь пещеры. Авраам и девушка стояли на месте и прислушивались к царапанью и шороху, затем услышали голос Давида.

– Оно на месте!

Он вернулся, неся гранатомет.

– Похоже, Кажик и Станислав, или каковы бы ни были их настоящие имена, не знали о нашем тайнике оружия.

– Они видели лишь то оружие, которое мы собирались использовать при нападении на склад. Иначе люди Шмидта забрали бы все. – Леокадия взяла его за руку. – Что будем делать?

Он протянул гранатомет Аврааму. Тот молча взял его. Давид вернулся к тайнику. Снова раздался царапающий звук, и Давид вернулся с двумя сумками, полными реактивных снарядов.

– Мы постараемся догнать их, – сказал он тоном, не терпящим возражений.

Снова падал снег, опускаясь на спокойный белый ландшафт. Трое бойцов вышли в ледяную ночь. Они не чувствовали холодного воздуха и не замечали сугробов, в которых утопали их ноги. Все их внимание было приковано к тропе, удалявшейся от пещеры, тропе, протоптанной пятьюдесятью парами босых ног и бесчисленным количеством сапог. На тропе изредка видны были пятна свежей крови. Наконец они вышли к узкой сельской дороге, на которой в только что выпавшем мокром снегу отчетливо виднелись свежие отпечатки колес грузовиков.

– А теперь что? – прошептала Леокадия.

Давид взглянул на нее. В его глазах горел странный огонь, какого она раньше не замечала, и его голос прозвучал странно, когда он сказал:

– Вы оба ждите здесь. Я вернусь за вами.

Не успели они спросить его, как Давид побежал назад. Снег громко скрипел под его ботинками. Он бежал по широкому полю, не опасаясь, что его могут обнаружить, затем бросился в лес, размахивая руками, нагибая ветки. Вскоре, задыхаясь и боясь, как бы не упасть, он наткнулся на тела Кажика и Станислава. Давид пробежал мимо них, вскочил на мотоцикл и завел мотор, тот взревел, нарушив ночную тишину.

Через двадцать минут он выехал на дорогу и застал Леокадию и Авраама на том же месте, где оставил их.

– Садитесь! – рявкнул он. – Может, еще успеем спасти их! Если мы догоним те грузовики…

Давид дал полный газ, и не успели его друзья как следует усесться, как мотоцикл помчался вперед по дороге. Леокадия села позади него, обхватила его руками и, прячась от ветра, прижалась лицом к его спине. Авраам уселся в коляску и расположил гранатомет и гранаты на коленях. Мотоцикл на полной скорости несся по следу, оставленному колесами грузовиков. Когда они достигли окраин Зофии, начал пробиваться рассвет. Давид заглушил двигатель и остановился среди деревьев у темного склада. Шагая осторожно, он дал знак своим товарищам следовать за ним, взяв с собой лишь винтовки. Затем он исчез за деревьями.

Все трое крадучись шли по пустынным улицам. Передвигаясь зигзагами и часто скрываясь в дверных проемах, чтобы прислушаться, они пробирались к городской площади. Они предполагали, что эти грузовики направились к нацистскому штабу, именно здесь должны допрашивать пленных. Если все втроем окажутся у грузовиков в тот момент, когда начнут выводить захваченных людей, можно совершить неожиданное нападение и в суматохе помочь своим товарищам бежать.

Продвигаясь вдоль каменной стены костела Святого Амброжа, Давид и его спутники вздрогнули от неожиданной автоматной очереди, после которой раздались пронзительные крики и плач жертв.

Затаившись в тени костела, они с ужасом смотрели на происходившее. В центре городской площади, среди скамеек, тропинок и замерзших фонтанов лежали окровавленные тела их соотечественников, сваленные в зимнем парке, словно выброшенные куклы. Обнаженные тела застыли в покое. Напротив стояла цепь нацистских солдат, опустивших оружие, а перед ними, словно петух, расхаживал Дитер Шмидт. Давид, Авраам и Леокадия услышали, как в тишине раздался его голос:

– Давайте сюда Долату вместе с его советом! Скажите, что им предстоит очистить городскую площадь!

Давид сквозь жгучие слезы посмотрел на свои часы – шесть часов. Нападение на товарный склад планировали начать еще час назад, взорвав бункеры с боеприпасами. А эти несчастные нагие люди должны были уничтожать противника!

Не глядя друг на друга, не говоря ни слова, все трое отвернулись и начали выбираться из окутанной тенями Зофии. Они снова сели на мотоцикл и вернулись в лес.

Прошли три дня, затем еще один. Стало чуть теплее, моросил холодный весенний дождь. Трое уцелевших партизан вытаскивали из тайника оружие, которое нацистам не удалось обнаружить, и нашли для него новое место под небольшим каменным мостиком. Они забрали с собой то небольшое количество еды, которое осталось, и пару одеял.

Каждую ночь они прятались в новом убежище, не осмеливаясь задерживаться на одном месте. Они знали, для кого предназначено спрятанное оружие. Эти трое, сердцем и умом преданные одному делу, решили собрать армию.

Ночь перед запланированным нападением на поезд они провели под навесом, прижавшись друг к другу в поисках тепла, и слушали последние наставления Давида.

– Я видел, как по мосту через овраг не раз проезжали поезда. Если перед мостом на рельсы свалить дерево, им придется остановить поезд и выйти из него. Эти поезда охраняют всего около десяти солдат, двое обычно находятся в локомотиве, а остальные – в последнем вагоне. Когда поезд остановится, Леокадия выстрелит из гранатомета по последнему вагону. Авраам, это позволит нам с тобой запрыгнуть к машинисту локомотива. Ты будешь держать находящихся там людей под прицелом, а я открою товарные вагоны и освобожу пленников. Если все удастся, мы сколотим крепкую группу и двинемся к северу в горы. Создадим там опорный пункт – вот какова наша задача.

– Это все так легко? – спросила Леокадия.

– Это будет легко, если мы быстро подавим сопротивление охраны. Наш союзник – внезапное нападение.

После этого нам помогут пленники. У нас рядом припрятано достаточно оружия, чтобы снабдить пленников на тот случай, если придется отступать с боем.

На следующий день облака исчезли. Хороший день ранней весны, от солнца снег начал таять, и кругом потекли мелкие ручейки. Давид, Леокадия и Авраам заняли позиции у железной дороги и ждали. Вдали показались клубы дыма и черный силуэт огромного локомотива с десятью ведущими колесами, тянувшего закрытые товарные вагоны.

– Как мы узнаем, что этот поезд в самом деле везет людей, а не скот или груз? – спросил Авраам.

– Я узнаю, – мрачно ответил Давид. – Я узнаю… Увидев огромное дерево, которое лежало на рельсах, машинист затормозил. Давид с некоторым разочарованием заметил, что поезд остановился от дерева дальше, чем они рассчитывали.

– Проклятье! – прошипел он. – Теперь нам придется разделиться. Я побегу назад через лес и попытаюсь добраться до тендера. Боже, надеюсь, что Леокадии все еще удастся поразить последний вагон из гранатомета.

Пока Давид незаметно пробежал вдоль всего поезда, Леокадия выстрелила в двух охранников, которые вышли посмотреть, что случилось. Граната угодила в передние колеса вагона, сдвинув его с рельсов, но не ранила ни одного из солдат. Те скрылись за поездом. Давиду удалось захватить машиниста и кочегара, а Авраам разоружил двух охранников из локомотива, которых застал врасплох взрыв в последнем вагоне.

Авраам крепко держал обоих охранников, а Давид подал Леокадии сигнал продолжать стрельбу из гранатомета, чтобы отвлечь охрану из последнего вагона, пока он будет открывать двери.

Из вагонов неслись отчаянные крики. Давид сбивал рычаги замков прикладом автомата, открывал двери и бежал к следующему вагону.

– Давайте же! – пронзительно кричал он на ходу. – Выходите! Следуйте за мной! – Давид размахивал автоматом над головой. – Выходите! Вы сможете спастись!

Он подал Леокадии сигнал, чтобы та продолжала стрельбу, но она показала, что у нее закончились гранаты.

Давид открыл еще два вагона, затем быстро оглянулся через плечо. Он остановился и с ужасом смотрел на съежившихся в вагоне людей. Они сидели далеко от открытых дверей, эти оборванные, испуганные бледные существа тупо уставились на него.

– Выходите! – закричал он. – Выходите и спасайтесь! Немцы собираются казнить вас! Они вам лгут! Вас отправляют на верную смерть! Вы можете бороться! Вы сможете стать свободными!

Но они не шевельнулись, и Давид Риш, ошеломленный, не веря своим глазам, смотрел в пустые лица. Вдруг он услышал крик позади себя. Он обернулся и увидел, что Леокадию держит офицер СС, приставивший пистолет к ее виску. Офицер медленно приближался к Давиду, крепко держа девушку.

– Бросьте оружие, молодой человек, – ровным и спокойным голосом приказал немец. – И вы тоже, – сказал он Аврааму. – Бросайте свое оружие.

Давид от неожиданности окаменел и уставился на людей, сжавшихся в вагоне. Прислушиваясь к тишине окружавшего их леса, он понял, что происходит. Эсэсовский офицер снова заговорил терпеливым и строгим голосом:

– Положите свое оружие, мы не желаем убивать вас. Мы не варвары.

Когда офицер поравнялся с Давидом, тот увидел страх в глазах Леокадии.

– Эти люди, – продолжил немец, – умирали с голоду в варшавском гетто. Мы обещали им еду, убежище и полезную работу. С какой стати им покидать поезд?

Руки Давида безжизненно повисли, он услышал, что вдали убирают дерево с рельсов. А над ним безмолвные, застывшие с лицами призраков евреи, которых отправляли в Аушвиц, бесстрастно смотрели на него.

– Давид, – молила Леокадия. – Стреляй и спасайся! Не беспокойся обо мне. Спасай себя!

Юный еврей продолжал смотреть на людей в вагоне, отодвигавшихся от него как можно дальше. И он услышал собственный голос:

– Но вы же не понимаете…

– Я вас жду, – сказал офицер СС с нетерпением в голосе. – Мы и так вышли из графика. Мы не хотим убивать вас. Пожалуйста, бросьте оружие.

Среди деревьев показались солдаты, они приближались, нацелив оружие на Давида и Авраама. Один из них сказал:

– Какой вам смысл умирать в этом пустынном месте? Вы можете поехать с нами и помогать строить новый мир.

Давид молчал, в его ушах звучал далекий голос немца: «Какой вам смысл умирать в этом пустынном месте…»

Он вспомнил, как ужасно погибли Брунек Матушек, Мойше Бромберг и все, кто был в пещере. Перед его глазами предстал увиденный через бинокль лагерь Аушвица. Он думал о храбрости и доблести, о том, что он может выпутаться из этого положения, открыв огонь, и героически умереть. Давид снова взглянул на голодных людей с жалкими лицами, на свой народ, и почувствовал, как из его рук выскальзывает автомат.

– Отлично, – сказал офицер, отпуская Леокадию. Слыша, как в дальних вагонах захлопываются двери, Давид невольно пошел вперед и забрался в ближайший из них. Он помог Леокадии подняться в вагон и обнял ее. Авраам встал рядом с ними, обхватил голову руками, прижался к стене вагона и заплакал. Давид услышал, как дверь шумно захлопнулась, и все погрузилось во тьму. Поезд дернулся, затем медленно покатился вперед.

 

Глава 21

Стояла пронизывающе холодная апрельская ночь, проливные дожди обрушились на долину Вислы. Мужчины и женщины Зофии, особенно те, кому приходилось рыть могилу для пятидесяти двух партизан, взирали на скверную погоду в состоянии глубокой подавленности. Казнь потрясла всех, особенно когда пошли слухи о том, как храбро эти пятьдесят два человека сражались с нацистами. Наверно, действительно будет справедливо, если над Зофией больше никогда не взойдет солнце.

Из пяти человек, сидевших после полуночи в гостиной Долаты, у четырех было особенно тяжело на душе, ибо они лично знали партизан, снабжали их едой и даже помогли тем перевезти немецкое оружие со взорванного поезда.

– Нас должна была постигнуть та же участь, – сказал Эдмунд Долата, который жался к камину и никак не мог согреться. – Мы работали вместе с ними, помогали им, мы были такими же членами их группы.

Один из находившихся в тускло освещенной комнате понурил голову и сказал:

– Что ты хочешь сказать, Эдмунд? Что нам следовало умереть вместе с ними?

– Нет, Ержи. Я просто говорю, что они молчали, даже смотря в дула немецких автоматов. Каждого из них допрашивали, чтобы узнать, кто в Зофии помогал им, но они никого не выдали.

– А чего бы они добились, – спросил Ержи, поднимая голову, – если бы назвали нас? Это их не спасло бы от смерти.

– Не знаю, Ержи. – Долата отстранился от камина и начал ходить по комнате. – Но для меня это важно. Они не назвали наши имена.

В комнате наступила тишина, слышно было лишь, как в камине потрескивает огонь. Под аккомпанемент весеннего ненастья Зофия погрузилась в тревожный сон. Многие не могли вычеркнуть из памяти страшное зрелище на городской площади.

Долата вдруг остановился, посмотрел на своих гостей и задумчиво сказал:

– Я считаю, что мы остались в долгу перед ними.

Его товарищи переглянулись. При не очень ярком свете от камина трудно было рассмотреть выражение их лиц, но это настроение ощутили все пятеро: чувство вины от сознания того, что они ничего не сделали, чтобы помочь этим пятидесяти двум мужчинам и женщинам.

– Они были партизанами, – раздался хриплый голос Феликса Бронинского, начальника почтового отделения и бывшего члена городского совета. – Они знали, на что идут, и понимали, какие опасности их подстерегают.

– Да, – откликнулся Долата с горечью в голосе. – Мы тоже знали об этом. Вот почему они сражались с нацистами, а мы нет.

– Ты хочешь сказать, что мы трусы? Долата уставился на своих собеседников.

– Эдмунд, – сказал Ержи Крашиньский, – нельзя называть трусом того, кто хочет выжить. Я должен оберегать жену и дочь, я хочу, чтобы они уцелели.

Долата повысил голос.

– Те мужчины и женщины, которых убили на городской площади, пытались вернуть Польше свободу!

– Это невозможно. Нет такой силы, которая могла бы остановить нацистов.

– Ержи, – Эдмунд обошел диван, сел напротив Крашиньского и сложил руки на коленях. – Я не утверждаю, что бойцы движения Сопротивления думают, будто они могут выдворить нацистов из Польши. Но, psiakrew, они могут устроить им веселую жизнь! Те люди, которых Шмидт зверски убил, раньше были нашими соседями! Ты, бывало, ходил в аптеку Якоби за кремом от геморроя…

– Эдмунд…

– Выслушай меня! Эти несчастные мужчины и женщины лишь пытались осложнять жизнь нацистам до тех пор, пока крупные державы вступят в бой. Возможно, русские выстоят против вермахта. Может быть, они погонят немцев. Не исключено, что союзники придут сюда. Ладно, наше подполье не может нанести немцам поражение, но, Святая Дева, оно точно может замедлить их продвижение до тех пор, пока не подоспеет помощь!

Горькая правда его слов жалила каждого, и все тревожно переглянулись. Долата был прав. Движение Сопротивления не давало немцам развернуться, партизанские вылазки сдерживали силы нацистов.

– Эдмунд, – заговорил Людвиг Рутковский, начальник полиции Зофии, – зачем ты сегодня пригласил нас сюда?

Короткий лысый человек встал перед сидевшими товарищами, сделал глубокий вдох и серьезно сказал:

– Я хочу продолжить их борьбу.

Из четырех только один внешне не проявлял никаких эмоций. Феликс, Людвиг и Ержи вскочили на ноги и в один голос произнесли:

– Ты шутишь!

Долата спокойным голосом продолжил:

– Если нацистам суждено быть нашими господами, то жизнь для них не станет спокойной. Об этом мы можем позаботиться. Мы впятером пользуемся достаточным авторитетом и влиянием у людей, чтобы организовать новое, более эффективное подполье здесь, в Зофии.

– Но, Эдмунд, – раздался голос Людвига, – несмотря на эту казнь, дела в Зофии не так плохи благодаря тифу. С тех пор как был объявлен карантин, здесь осталось мало солдат, а Шмидта почти не видно. Еды у нас сейчас вполне достаточно, ибо немцы ее больше не увозят отсюда.

– Хорошо, но что будет после карантина? Мы все знаем, как отчаянно немцы нуждаются в этом складе боеприпасов и ремонтных мастерских. Когда карантин закончится, в Зофии появится такое количество немцев, какое нам и не снилось. Как ты думаешь, здесь тогда будет спокойно?

– Эпидемия тифа может продолжаться долго, – раздался спокойный голос пятого мужчины, который до сих пор молчал.

Долата ответил:

– Я верю, что врачи этого города как можно быстрее покончат с эпидемией.

Начальник полиции вдруг прорычал:

– Если Шукальскому хватит ума, он не станет препятствовать разрастанию эпидемии тифа, и тогда карантин не снимут до конца войны!

Ержи обернулся.

– Людвиг, как вы можете такое говорить! Дева Мария, желать такую болезнь собственному народу! И собственной семье. Какой ужас!

– Друзья, друзья! – Долата поднял руку. – Уверен, что Людвиг не это имел в виду. Сядьте и поговорим как разумные люди.

Ержи и Людвиг обменялись угрожающими взглядами, и все четверо снова сели. За час, который они провели в доме Долаты, только один из них не высказал своего мнения. Остальные выжидающе смотрели на него. Наконец Эдмунд Долата сказал:

– Ян, расскажи нам, что ты об этом думаешь. Доктор Шукальский положил руки на колени, у него вырвался тяжелый и тревожный вздох.

– Друзья мои, я молчал, но, пожалуйста, не подумайте, что меня это не волнует. Совсем наоборот. Это таким бременем ложится на мои плечи, что я не знаю, с чего начать.

– Просто скажите да или нет, – потребовал Людвиг. – Вы с нами или нет?

Видя назревающий конфликт, Долата резко встал и отошел от дивана. Он подошел к шкафу, стоявшему у темной стены, открыл его, достал пять рюмок и бутылку. Вернувшись, он поставил рюмки на маленький стол и наполнил их водкой.

– Сегодня холодный вечер, – тихо сказал он. – И, вполне возможно, он затянется.

Все пятеро осушили рюмки и поставили их на стол. Людвиг Рутковский сказал:

– Ян, вы тот человек, мнение которого мы уважаем. Откровенно говоря, в Зофии все уважают вас и ценят ваш здравый ум. Именно поэтому Эдмунд пригласил вас. Теперь вы слышали, что он сказал, и узнали наше мнение по этому вопросу. Мы хотим лишь понять, что вы об этом думаете.

Ян поднял печальные глаза и посмотрел на присутствующих. Когда он заговорил, его голос звучал мрачно:

– Людвиг, никто из вас не пережил такой ужас, как я, когда в то утро стало известно, что сделал Дитер Шмидт на городской площади. Я видел эти тела. И скажу вам как врач, я знаком со смертью так близко, как никто из вас. Я видел ее во всем разнообразии, от красивой и спокойной смерти до непристойной, к какой привела этих людей казнь. Смерть еще никогда меня не поражала так глубоко, как в то утро.

– Тогда вы хотите сражаться! – воскликнул Феликс Бронинский.

– Позвольте Яну договорить, – сказал Ержи Крашиньский, беря бутылку и снова наполняя рюмки.

Шукальский продолжил, осторожно подбирая слова:

– Да, Феликс, я хочу сражаться! Но должен вам сказать, что я не поддерживаю то, что вы предлагаете, и не намерен этим заниматься.

– Значит, вы не будете сражаться, – сердито сказал Людвиг.

– Я хочу сражаться, друзья мои, а если сказать прямо, то я этим занимаюсь прямо сейчас. Правда, я уже несколько месяцев сражаюсь с нацистами.

Четыре пары бровей удивленно взметнулись вверх.

Взяв свою рюмку, Ян встал со стула, подошел к огню и облокотился о каминную плиту. Над камином стояла алебастровая статуя Девы Марии. Продолжая говорить, Ян устремил свой взгляд на нее.

– С того момента, как я увидел эти тела на городской площади, я понял, что рано или поздно придется открыть свой секрет. Я знал это, потому что видел лица других жителей Зофии. Негодование, гнев, неожиданно возникшая жажда убивать. Дитер Шмидт своими выходками породил жажду мести в сердцах многих жителей города, жителей, которые, подобно вам, хотели мирно сосуществовать с нацистами.