Роман с призраком

Вуд Барбара

Грань между настоящим и прошлым может оказаться очень зыбкой. Один лишь шаг — и ты в объятиях призрака. Это, на первый взгляд, невероятное событие произошло с молодой американкой Андреа в современном Манчестере, где живет ее престарелая бабушка. Постигая историю своего старинного рода, Андреа оказывается захваченной любовным вихрем из прошлого, которому не в силах сопротивляться…

 

Этот роман является вымыслом.

Имена, места и события — плод воображения автора, и любое сходство с реальными лицами, событиями или местами — всего лишь случайное совпадение.

С безграничной любовью и восхищением я посвящаю эту книгу Наоми Пембертон, моей няне.

 

Глава 1

С домом на Джордж-стрит было что-то не так. Я это почувствовала сразу, как только вошла в него. По длинному полутемному коридору навстречу мне плавно скользила женщина, высокая, стройная и грациозная. На ней было старомодное платье до пят, а черные густые волосы аккуратно уложены в узел на макушке. Я не сводила с нее глаз, пока она приближалась с распростертыми объятиями, затем взглянула на тетю, которая пришла по садовой дорожке и сейчас стояла рядом со мной.

— Андреа, — сказала тетя, — встречай свою бабушку.

Я взглянула в сторону приближавшейся женщины и не поверила своим глазам. Длинное платье и густые волосы исчезли. Передо мной была маленькая сгорбившаяся женщина в простом домашнем платье и шерстяной кофте, ее седые волосы прикрывал льняной чепчик.

— Здравствуй, — услышала я свой голос.

Старушка взяла меня за руку и притянула к себе, чтобы поцеловать. Вдруг мне пришло в голову, что я, наверно, страшно устала. Полет из Лос-Анджелеса длился одиннадцать часов, затем перелет из Лондона в Манчестер. Смена временных поясов давала о себе знать. Все это вызвало подобие галлюцинации.

Мы обнялись и стали разглядывать друг друга в тускло освещенном коридоре. Сейчас нелегко точно припомнить, какой мне показалась бабушка в первое мгновение, поскольку накопившаяся усталость мешала сосредоточиться. Казалось, будто ее лицо не знает покоя — оно становилось то уродливым, то лучезарным. Никак не удавалось разглядеть ее черты, похоже, они быстро менялись, определить ее возраст было невозможно. Я знала, что ей восемьдесят три года, однако глаза ее излучали магнетическую энергию, поражающую своей жизненной силой. Следы былой красоты невольно вызывали ассоциации с розой, засушенной между страницами книги.

Затем мы направились по коридору, освещенному тусклой лампочкой, к гостиной. Мне померещилось, будто по углам собираются тени, они припадают к земле, наводя страх.

Лежа той ночью в холодной постели, я осознала, что почувствовала перемены, произошедшие в этом доме, в то мгновение, как стряхнула с плеч английскую сырость и вздрогнула от необычно морозного воздуха. Теперь я понимаю, что жуткий холод порождала не природа, а нечто совсем другое, потустороннее.

Казалось, дом смыкает свои стены и все вокруг окутывается мраком.

Почему я здесь? Возможно, чтобы укротить охватывавшую меня панику, вызванную необычным поворотом событий в моей жизни, и найти объяснение своему странному состоянию. Я пыталась убедить себя в том, что всему виной мой внезапный приезд в чужую страну; долгий перелет, недавние тревожные события в личной жизни. Кроме того, меня застал врасплох вызов, поступивший от нашей английской родни. И все же мне не удалось избавиться от ощущения, что сам этот дом ждал моего появления.

На адрес матери в Лос-Анджелесе пришло два письма. Первое было от моей бабушки, второе — от тети. В письмах сообщалось, что ее отец, мой дедушка, серьезно захворал, лежит в больнице города Уоррингтон и вряд ли долго протянет. Это известие очень опечалило мою мать. Она никак не могла поехать из-за плохого состояния здоровья. По этой причине с ней чуть не случилась истерика.

Она не виделась со своими родными двадцать пять лет. Тогда моя семья эмигрировала из Англии в Америку в поисках лучшей жизни. Мне было всего два года, моему брату — семь. Когда родители получили американское гражданство, мы тоже автоматически стали американцами. Нашим домом стал Лос-Анджелес, языком — американский английский, мы усвоили калифорнийский образ жизни. До получения этих писем я серьезно не думала об Англии. Никто из нас ни разу не оглядывался в прошлое.

В последние годы мать с отцом изредка поговаривали о том, что неплохо бы съездить «домой» повидаться с семьей, однако множество причин удерживало их до тех пор, пока не стало, видно, слишком поздно.

Письма пришли в весьма неудачное время, поскольку мать выздоравливала после операции на ноге и едва передвигалась на костылях, с которыми не сможет расстаться еще полтора месяца. И она опасалась, как бы за это время ее отец не умер. Я сначала удивилась, что она просит меня поехать в Англию и «представить» там американских родственников как раз в то время, когда мое присутствие необходимо здесь. Хотя казалось, что мать получила письма от моей тети и бабушки в самое неподходящее время, для меня они стали настоящим божьим даром. В то время я мучительно думала, как хорошо было бы на время убежать от самой себя.

После разрыва с Дугом я уехала из квартиры и уже подумывала, не устроить ли внеочередной отпуск, как позвонила мать и сообщила о письмах.

— Одна из нас должна поехать, — все время твердила она. — Твой брат не может, он в Австралии. Отцу нельзя оставить работу, да к тому же он не Таунсенд. Конечно, ехать следует мне, но я едва передвигаюсь. Андреа, ты должна навестить своего дедушку, пока есть время. Как-никак прошло двадцать пять лет. Ты там родилась. Вся твоя родня живет там.

С того момента события развивались столь стремительно, что теперь они почти улетучились из моей памяти. Я предупредила об отъезде биржевого маклера, на которого работала, достала паспорт из коробки с сувенирами, приобретенными во время поездки в Мексику, заказала место на самолете «Бритиш Эйрвейс» и обнаружила настойчивую потребность убежать от несчастья и горечи после прерванного романа.

Было странно лететь через Северный полюс, думать о том, что я оставляю, и не знать, что меня ждет. Я вспомнила чувство вины, угрызения совести, от которых мать чуть не ударилась в истерику. Она винила себя за то, что до этого не вернулась в Англию и отец умрет, так и не повидав свою дочь.

Я думала также о Дуге и тягостном разрыве с ним. Вот чем я объясняла свое растерянное состояние, пока, обуреваемая дурными предчувствиями, стояла на конечной остановке кольцевой дороги возле аэропорта Манчестера и не знала, правильно ли поступаю.

Мне говорили, что тетя Элси с мужем встретят меня здесь. И действительно, мы без труда нашли друг друга. Тетя Элси так напоминала мою мать, что я сразу узнала ее, и, видно, мое сходство с матерью помогло Элси легко высмотреть меня среди выходящих пассажиров. Теми же причинами объясняется мое сходство с этой приятной и жизнерадостной женщиной, от которой шел едва различимый аромат духов «Лаванда Ярдли».

Наша ветвь Таунсендов отличается особенной чертой, которая, как мне говорили, передалась нам от давно усопших предков, — маленькой вертикальной морщиной меж бровей как раз нал носом, «бороздой Таунсендов», придававшей нам дерзкий, сердитый вид. У меня эта черта присутствует с рождения, с самого детства, а сейчас она появилась на лице этой женщины, пробиравшейся сквозь толпу.

— Андреа! — воскликнула она, заключая меня в объятия, и отступила на шаг, не в силах сдержать слезы. — Как ты похожа на Рут! Вылитая мать! Смотри, Эд, разве это не Рут вернулась к нам?

Низенький мужчина застенчиво стоял в стороне. Он улыбнулся, пробормотал что-то, затем неловко взял мою руку.

— С возвращением домой, — вымолвил он.

Я дала вывести себя из шумного аэропорта в холодную ночь, столь холодную, что мое тело содрогнулось. Хотя стоял ноябрь, в Лос-Анджелесе было 29,5 градусов по Цельсию, а в английском Манчестере — 1 градус выше нуля.

Мой дядя Эдуард, француз по национальности, тут же направился к стоянке, а его жена и я с одним чемоданом в руке остались на тротуаре. Мы поглядывали друг на друга и жестами давали Эдуарду понять, что ему лучше поторопиться.

Сказать, что мне не было по себе, значило ничего не сказать. Я до сих пор не знала, каково это иметь семью, то есть людей, связанных кровными узами, если не считать собственных родителей и брата. Мне не приходилось испытывать любовь или привязанность к родственникам, и не привычна была мысль, что меня могут любить незнакомые люди. В моей жизни в счет принимались лишь друзья. Их выбирали по личным качествам и хранили им верность не потому, что так надо, а потому что так хотелось.

Однако сейчас вдруг незнакомые люди, говорившие на странном диалекте, должны были автоматически стать объектами моей любви всего лишь по причине кровного родства. Хотя я ничего не знала ни об этом мужчине и женщине, ни о тех, с кем мне скоро предстоит встретиться, от меня тем не менее ожидали проявления к ним любви и нежности без лишних вопросов. Для меня это было ново и непривычно.

— Как долетела, дорогая? — поинтересовалась женщина, так похожая на мою мать. Она говорила с невнятным ланкаширским акцентом, показавшимся мне смесью шотландского и валлийского, поэтому мне сначала было трудно понять, что она говорит.

— Полет прошел великолепно, — ответила я, расположившись на заднем сиденье «рено» дяди Эдуарда и чуть не прижимая колени к груди.

— Наверно, ты очень устала.

Я кивнула и отвела глаза. Ее сходство с моей матерью, со мной весьма тревожило меня — чужая женщина с нашим лицом. Мое внимание сосредоточилось на движении, поскольку машины ехали, если можно так сказать, не по той стороне улицы.

— Андреа, как мило, что ты приехала, ведь твоей матери совсем плохо. Как обрадуется дедушка, когда увидит тебя. Это все равно как бы наша Рут была здесь. Правда, Эд?

Я прикусила нижнюю губу. А как же здесь все-таки воспримут мое присутствие? Стараясь устроиться поудобнее на сиденье и прийти в себя, я готовилась к тому, что в гостях придется нелегко. Но какие трудности могут возникнуть на самом деле? Мы с мамой даже не говорили о том, как долго мне следует пробыть здесь. О продолжительности визита можно было только гадать: может быть, неделю или две. Этого времени вполне достаточно, чтобы восстановить прежние связи и оправиться после разрыва с Дугом, если только подобное возможно.

«С возвращением домой», — сказал в аэропорту дядя Эдуард. Я закрыла глаза. Мой настоящий дом остался в Лос-Анджелесе.

— Андреа.

Я вздрогнула.

— Андреа, посмотри.

В ее устах «посмотри» прозвучало как «досмотри». Она указала рукой в сторону окна.

— Знаешь, что это?

Я протерла кружочек в запотевшем стекле и взглянула на улицу. Рядом высилось похожее на чудовище почерневшее здание, в окнах которого то здесь, то там горели тусклые огни. По правде говоря, определить, что это за здание, было невозможно.

— Это центральная больница, — тихо пояснила она. — Вот здесь ты появилась на свет.

Я вытянула шею и снова взглянула в сторону этого здания. Оно уже осталось позади, и мимо окна мелькал ряд домов. Как странно, что женщина с невнятным акцентом, которая сидела в промерзшей коробочке, именуемой машиной, к тому же ехавшей не по той стороне дороги в восьми тысячах милях от моего дома, сообщила, что это мрачное и отталкивающее здание и есть место моего рождения.

В ответ на мою натянутую улыбку она тоже улыбнулась. Моя тетя старалась изо всех сил угодить мне. Большого желания ответить ей тем же у меня не было.

Над этим маленьким английским городком витало нечто похожее на смутную тревогу. Улицы выглядели холодными и безлюдными, на истертых булыжниках отражался свет викторианских фонарей. Проезжать через Уоррингтон было все равно что вернуться в прошлое.

— Ты должна простить меня, тетя Элси… но полет из Лос-Анджелеса длился одиннадцать часов, к тому же в аэропорту Хитроу пришлось ждать два часа…

— Ну да! — выпалила она. — Это называют нарушением биоритма. Ну и натерпелась же ты, должно быть, а я тут разыгрываю из себя гида. Ладно, сегодня больше нечего беспокоиться — тебе не станут докучать. Вечером никто не ждет тебя в гости, даже дедушка. Для визитов завтра времени будет предостаточно. Сейчас же тебе надо попить горячего чаю и лечь в постель. Ну вот, мы и приехали.

Дядя Эдуард резко остановил машину, и мы по инерции подались вперед. Мне пришлось еще раз протереть кружок на вспотевшем стекле и посмотреть в окно. Я увидела улицу, ничем не отличавшуюся от тех, по которым мы проехали. Вдоль улицы тянулся бесконечный ряд домов из красного кирпича с крохотными садиками.

— Где мы?

— Мы приехали к твоей бабушке, — пробурчала тетя, выбираясь из машины.

Я не без труда покинула машину и снова почувствовала, как мне в лицо ударил леденящий ночной воздух.

— Мы все подумали, что будет лучше, если ты погостишь у бабушки. Она ведь совсем одна, и общество ей не помешает. Уильям или я с удовольствием приняли бы тебя, к тому же тогда тебе было бы лучше, поскольку у нас есть центральное отопление, но твоя бабушка настояла на своем. Как только Рут позвонила и сказала, что ты едешь, она тут же привела в порядок переднюю спальню. Так что ты будешь жить здесь, дорогая.

— Да, тетя, конечно, — поддакнула я.

Я выпрямилась и посмотрела на дом. Это было высокое двухэтажное строение из грязного кирпича с выступавшим темным эркером. К этому темному, лишенному признаков жизни дому с двух сторон примыкали такие же строения, перед ним был запущенный сад. Под влиянием длительного полета, усталости, смятения и одиночества у меня мелькнула мысль попросить тетю, чтобы та отвезла меня к себе домой, где имелось центральное отопление. Но дядя Эдуард уже дошел до конца разбитой дорожки, подошел к двери и вставил ключ в замочную скважину.

Тетя Элси легко подтолкнула меня в спину.

— Идем, дорогая. Попьешь вкусного чаю и хорошо выспишься. Вот что тебе нужно. Тогда утром ты почувствуешь себя лучше.

— Надеюсь, — я устало вздохнула.

Окоченевшая, уставшая от напряжения и дурных предчувствий, голодная и с раскалывающейся от боли головой, я переступила порог дома.

В молодости бабушка, как я уже упоминала, была красавицей. Моя мама поразительно на нее похожа. Глядя в лицо бабушки, можно представить, какой станет моя мать через двадцать шесть лет. Вот эта своеобразная широкая переносица рода Добсонов — кое-кто называл ее «аристократической» — и необычные глаза с серой радужной оболочкой с черным ободком. Тонкие, изящно изогнутые брови, высокие скулы, впалые щеки, чуть заостренный подбородок. Хотя кожа отвисла и покрылась сеткой морщин, но даже сейчас при определенном освещении бабушка выглядела довольно мило.

Бабушка сразу очаровала меня. Я не отрывала взгляда от этой женщины, отдаленно напоминавшей меня. Ее серые глаза наполнились слезами, и она промолвила слабым голосом:

— Андреа…

Опираясь на трость, она неожиданно обняла меня за шею крепкой рукой и, прижавшись к моей щеке, пробормотала:

— Слава богу, что ты приехала. Слава богу…

Возможно, вот так я буду выглядеть через пятьдесят шесть лет. Как забавно сейчас оглянуться и ощутить, что в то мгновение, когда возникла эта мысль, я как будто шагнула в будущее.

Дом бабушки оказался невероятно маленьким. Строители, видно, не очень задумывались над тем, как лучше защитить их обитателей от английской зимы. Единственными источниками тепла были камины, имевшиеся в каждой комнате. Вследствие этого комнаты были небольшими и любая нежилая площадь, коридор или лестничная клетка, строились невероятно узкими и с низкими потолками. Это поразило меня. Я всегда воображала старые английские дома викторианской эпохи просторными и изящными. Вероятно, дома, в которых жили представители высшего общества, такими и были. Однако великий средний класс, порожденный английской индустриальной революцией, жил в более практичных домах меньшего размера, которые пользовались спросом. По этой причине жилище Таунсендов на Джордж-стрит являлось скорее правилом, нежели исключением, и представляло собой один из сотен тысяч типичных английских домов.

— Что скажешь о моем маленьком домике? — спросила бабушка, когда тетя Элси с дядей Эдом ушли и мы расположились в гостиной. Она намазывала маслом ломтики хлеба, сложенные на тарелке, стоявшей у нее на коленях.

Я оглядела комнату: очень старая и громоздкая мебель, прокопченные стены с отслаивающейся краской, выцветшие фотографии на источенном червями серванте, книги в переплетах из черной кожи с тисненными золотом названиями, тяжелые бархатные шторы. Это была крохотная, захламленная гостиная викторианской эпохи. Видимо, для моей бабушки время давно остановилось.

— Эта комната, должно быть, много чего повидала на своем веку, — ответила я.

— Да, так оно и есть. Твой дядя Уильям все время уговаривает меня переехать в муниципальную квартиру. Но не хочется быть на иждивении у правительства, как многие в сегодняшней Англии. У меня есть свой домик, и я постараюсь сохранить его. Дядя постоянно твердит, что надо установить центральное отопление. А мы шестьдесят два года обходились каминами, и, думаю, сейчас не следует ничего менять.

— Неужели этому дому уже столько лет?

Несмотря на то что горел газовый обогреватель, встроенный в камин, я все же чувствовала, как в комнату проникает холод и гуляет по моей спине.

— Боже, подумать только! Вот сколько я живу здесь! Шестьдесят два года. Когда я вышла замуж за твоего дедушку, он привел меня сюда.

— Сколько лет этому дому?

— Его построили в тысяча восемьсот восемьдесят втором году. Значит, ему почти сто лет.

— Он когда-нибудь перестраивался?

— Да, скорее всего. Нам провели электричество, ты сама видишь. — Бабушка кончиком ножа достала из лежавшей у нее на коленях банки большой кусок какого-то ярко-желтого вещества. Этот кусок густо и плавно расплылся по хлебу. Бабушка отправила его в рот и вытерла руки о кофту. — А наверху у нас появился туалет. Случилось так, что на этой улице мы остались последними, кто все еще ходил в туалет во дворе. Так что мы попросили провести водопровод. Но ему сейчас уже много лет, и с ним надо обращаться осторожно. У нас есть еще ванная.

Дрожа от сырости и холода, выползавших, казалось, из всех щелей, и в то же время чувствуя, как от газового пламени согреваются мое лицо и ноги, я вообразила допотопную ванную комнату и решила, что больше всего мне здесь будет не хватать уютной квартиры в Лос-Анджелесе. В то время, как я задумалась об особенностях своего временного жилища и из вежливости старалась проглотить немного сладкого чаю, приготовленного бабушкой, начало происходить нечто странное. В комнату ворвался сквозняк, вызвав у меня озноб. Бабушка, видно, не заметила этого, потянулась к старому портативному радиоприемнику, стоявшему на столе рядом с ней, и включила его. Мне показалось, будто я услышала ее голос:

— Пора послушать мою любимую музыкальную программу.

Но я не была уверена, что эти слова произнесла бабушка, ибо она сидела спиной ко мне и ее голос прозвучал невнятно. Когда из миниатюрного радиоприемника зазвучали протяжные звуки волынок, меня охватила безудержная дрожь, такая сильная, что я чуть не разлила чай и не уронила тарелку на пол.

Испугавшись, бабушка обернулась.

— Похоже, ты замерзла! — Она с трудом поднялась. — Виноват этот чертов английский холод. А на тебе ничего нет, кроме тонкой калифорнийской одежды.

Я хотела было что-то возразить, но мои зубы начали стучать, рот стал дергаться, и с этим невозможно было справиться. Бабушка забрала у меня тарелку и чашку, поставила их на стол, затем прошаркала к дивану и взяла сложенное одеяло. Накрыв меня этим одеялом и подобрав его, она ласково сказала:

— Я люблю вздремнуть днем и часто кутаюсь в это одеяло. Оно из хорошей шотландской шести и отлично согревает.

— Б-боже, — произнесла я, стуча зубами, — я такого не ожидала…

И дрожь усилилась.

Холод витал не в воздухе. Я чувствовала, откуда он идет, и могла бы сказать бабушке, что ее одеяло не поможет. Холод шел изнутри, ледяное дыхание поднималось из глубины тела и вырывалось наружу. Лицо начало гореть, кожа стала теплой и сухой. Но я все равно тряслась от ужасного холода, который не отпускал меня. Вдруг до моего слуха донеслись едва различимые звуки пианино, будто играли где-то далеко-далеко. В льющиеся из радио громкие завывания шотландских волынок вклинилась до боли знакомая мелодия. Я взглянула на радио, затем на бабушку, которая снова начала мазать лимонный джем на хлеб. Пианино не умолкало, волынки почти заглушали его. Невозможно было понять, где играют. Складывалось впечатление, будто эти звуки долетают одновременно со всех сторон.

Спустя мгновение я вспомнила эту мелодию — «К Элизе» Бетховена. По тому, как она звучала, играла неловкая, неумелая рука. Некоторые отрывки повторялись снова и снова, как на уроке музыки, затем наступали заминки и паузы, когда пианист встречал трудные ноты. Казалось, будто играет ребенок.

— Бабуля… — произнесла я.

Бабушка мазала хлеб джемом и подносила его ко рту. Она мурлыкала под звуки волынок.

И тут я заметила еще кое-что: часы на каминной полке перестали тикать. Все вокруг наполнилось громкими звуками волынок, и где-то в глубине, словно в сказке, чьи-то неловкие пальцы исполняли пьесу Бетховена.

— Бабуля… — произнесла я громче, — твои часы остановились.

Она подняла голову.

— Что?

— Эти часы. Они больше не тикают. Послушай.

Мы уставились на каминные часы. Они снова затикали.

Мои зубы застучали еще громче, и как бы я ни пыталась сказать еще что-то, из этого ничего не получилось. И вдруг дрожь прошла столь же неожиданно, как и началась. Тело обрело покой.

— Все в порядке, — сказала бабушка. — Часы не остановились. Ты просто не расслышала тиканья, его заглушили волынки.

— Или пианино.

Я плотнее укуталась одеялом и посмотрела на бабушку. Поразительно, как лицо может быть таким старым и тем не менее сохранить следы столь необыкновенной красоты.

— Пианино, — громко сказала я, — послушай.

Мы обе прислушались. Бабушка протянула руку и выключила радио. Слышалось лишь похожее на шепот тиканье часов.

— Здесь нет пианино.

— Но я слышала звуки пианино.

— Откуда они шли?

— Ну… — Я пожала плечами и оглядела тесную комнату.

— Может, это телевизор миссис Кларк. Такое случается в этих старых, примыкающих друг к другу домах. Она живет как раз по другую сторону той стены. Иногда по вечерам я слышу, что происходит за этой стеной.

— Нет, это не телевизор. Мне показалось, будто играют в соседней комнате. У миссис Кларк есть пианино?

— Я не знаю. Она в моих летах, и ее тоже мучает артрит.

— Бабуля, а кто живет напротив тебя?

— Тот дом пустует уже много месяцев. Кто в наше время станет покупать его, если можно даром получить муниципальную квартиру с центральным отоплением! Должна сказать, система социального обслуживания в Англии просто достойна сожаления. Пускать сюда всех этих пакистанцев…

— Мне действительно показалось, будто я слышу что-то… — мой голос осекся.

— Ты устала, девочка. — Бабушка погладила мое колено, успокаивая меня. — Тебе надо хорошо выспаться, и утром станет лучше. Андреа, я рада, что ты смогла приехать. Твоему дедушке будет приятно увидеть тебя.

— А что с дедушкой?

— Он стар, Андреа. Он прожил восемьдесят три года насыщенной, иногда трудной жизни. Все же это были хорошие годы. Мы вместе многое пережили.

Она посмотрела на меня, ее глаза наполнились слезами, губы задрожали.

— Я с ним прожила хорошую жизнь, это правда, и я вечно буду благодарна ему. Мало кому из женщин повезло так, как мне. Это уж точно! А все, что он пережил на войне… — Она печально покачала головой.

С этой стороной семейной истории я была знакома, так как часто слышала рассказы о том, что он испытал во время битвы за Британию, когда служил в Королевских военно-воздушных силах.

С минуту она пристально смотрела на меня, затем вокруг ее глаз появились веселые морщинки, стряхнувшие капли слез.

— Но он был не на этой войне! Я имею в виду Первую мировую войну. Великую войну! Твой дедушка служил в Королевских инженерных войсках. Его отправили в Месопотамию, вот как оно было.

Я удивленно смотрела на нее, потому что ничего об этом не слышала.

— Ты ведь не знала, да? По твоему лицу видно. Твоя мама рассказывала тебе о нас? Нет? Ну, знаешь… — Она посмотрела на свои скрюченные пальцы. — В известном смысле я могу понять ее. До того как мы с твоим дедушкой поженились, с Таунсендами произошла жуткая история.

— Жуткая?

Бабушка продолжала говорить так, будто не слышала моего вопроса.

— Наверное, твоя мама рассказывала тебе о своем детстве. О себе, Элси и Уильяме. Да, я вполне понимаю. Но ты должна кое-что знать и о своих бабушке и дедушке, правда, дорогая? Все же ты ведь одна из нас. Мы с твоим дедушкой всякое повидали, это точно. Знаешь… — она указала на меня пальцем —…ты знаешь, что в тот же день, когда мы в тысяча девятьсот пятнадцатом году поженились, его отправили за моря? Тебе известно, что после этого я два года не видела твоего дедушку, а домой он вернулся столь изменившимся, что стал мне чужим? На войну он ушел юношей, а вернулся мужчиной.

Я наблюдала за движением губ бабушки, пока она говорила на этом странном диалекте. Она произносила слово «любовь» как «кубов».

— Да, тогда он стал совершенно другим. И когда мы наконец легли на брачное ложе, через два года после свадьбы, не забудь, я тогда была девственницей, у меня возникло ощущение, будто рядом незнакомый мужчина.

У меня перехватило дыхание. Уставившись на пляшущие голубые языки пламени газового обогревателя, я пыталась мысленно представить бабушку молодой девушкой двадцати одного года от роду, которая с опаской ложится в постель с изменившимся мужем. Вспомнился наш последний вечер с Дугом, обидные слова, которые мы наговорили друг другу. Но когда перед моими глазами проплыло его приятное, улыбающееся лицо, я тут же отогнала воспоминания. С ним все покончено. Мы с Дугом расстались. Боль пройдет, все изгладится из памяти.

— Видно, в молодости не очень-то задумываешься о прошлом, верно? — спросила бабушка. Она потерла руки и протянула их к газовому обогревателю. — Знаю, я тоже не думала о прошлом, казалось, что буду жить вечно. В молодости меньше всего думаешь о смерти. У тебя еще нет прошлого, на которое приходится оглядываться, а до смерти так далеко, что кажется, будто она тебя обойдет. Но когда состаришься и смерть подойдет совсем близко, кроме прошлого, ничего не останется.

На мгновение она прикусила нижнюю губу и, будто вспомнив о чем-то, встала.

Я наблюдала, как она, держась за спинку кресла и опираясь на трость, пошаркала к серванту. Ее ноги искривились, спина сгорбилась. Она порылась в ящике и сказала:

— А вот это ты не видела.

Она передала мне очень старую фотографию. Я осторожно взяла ее кончиками пальцев и увидела на ней лицо поразительно красивой женщины. Портрет был покрыт выцветшей сепией.

— Кто это? — спросила я.

— Это мать твоего дедушки, — ответила бабушка, наклонившись близко к моему уху.

Невозможно было оторвать глаз от обаятельного лица.

— Его мать? Дедушка похож на нее? Сколько лет этой фотографии?

— Ну, я точно не скажу. Дай-ка подумать. Эта фотография появилась до того, как родился Роберт, твой дедушка, а ей было, пожалуй, двадцать, когда она его родила…

Меня притягивали эти грустные темные глаза, которые застилала бледно-коричневая дымка. Эта необыкновенно прелестная женщина с волосами, скромно убранными в узел, и камеей на шее, казалось, мило и печально улыбалась мне, будто без особого желания позируя художнику. Каким спокойным нравом, должно быть, обладала эта девушка. Я начала воображать, какой она была при жизни — робкой, грустной, сентиментальной красавицей.

— Может, это был тысяча восемьсот девяносто третий год, — сказала бабушка. — Разве она не красавица?

Я кивнула. Мать моего дедушки, моя прабабушка.

— Ее девичья фамилия была Адамс. Она жила на Марина-авеню, но ее семья родом из Уэльса, вроде из города Престатин.

— А отец дедушки? Ее муж? Как он выглядел? У тебя есть его фотография?

Ответа не последовало.

— Бабуля? — Я подняла голову. Ее лицо показалось суровым. — Разве у тебя нет фотографии моего прадедушки?

Она протянула руку и забрала фотографию, чтобы положить ее на место. Я краем глаза заметила, как печально покачала головой бабушка, глядя на фотографию.

Сев в кресло рядом со мной и вытянув ноги к обогревателю, она переменила тему разговора:

— Как прекрасно отмечали юбилей королевы…

 

Глава 2

В половине одиннадцатого у меня начали закрываться глаза. Я очнулась от легкого прикосновения к своему плечу и увидела, что бабушка уже убрала чашки и тарелки. Мне стало неловко.

— Я уснула? Извини, бабуля, не хотела оставить все это…

— Да что ты, ни за что не позволила бы тебе заниматься посудой, ведь ты моя гостья! Как это я могла продержать тебя допоздна после столь долгого путешествия! Марш в постель.

Она была права. Я действительно страшно устала и чувствовала себя обессиленной. Незнакомая обстановка утомляла, к тому же этот странный приступ озноба и звучавшая музыка…

Стоило только выйти из гостиной в коридор, как на меня снова нахлынуло странное ощущение таинственности этого дома, на этот раз оно показалось даже сильнее. Вокруг было нечто враждебное. Я не могла сдвинуться с места.

— Что случилось?

Бабушка встала рядом со мной.

— Мне просто… хотелось узнать, которая комната моя.

— Я подготовила для тебя ближнюю спальню. Эд уже принес в нее твой чемодан, а Элси положила горячую грелку под одеяло. Жаль, что там нет обогревателя. Видишь ли, этой спальней не пользуются уже много лет, с тех пор как наш Уильям женился и уехал отсюда. Думаю, с того времени прошло уже двадцать лет. Поднимайся наверх, дорогая.

Я начала осторожно взбираться по крутым ступеням, опираясь двумя руками о стены. Наверху была кромешная тьма и холод. Снова появился озноб, зубы стучали. Позади, несколькими ступенями ниже, бабушка с трудом взбиралась по лестнице. На верхней ступеньке я обхватила себя руками и пыталась найти выключатель на влажной стене. Наконец мне это удалось.

— Ты нашла выключатель? — дойдя до последней ступени, спросила запыхавшаяся бабушка.

— Я… не…

Она протянула руку, и тут же над головой загорелся свет. Я взглянула на стену. Моя рука ведь нашла тот же выключатель.

— Вот и все. Поворачивай направо, — сказала она, ловя воздух и опираясь о стену.

Наверху прямо перед лестницей находилась ванная, рядом с ней дверь — спальня бабушки. За углом чуть дальше по коридору была еще одна комната.

— Ну, если тебе ночью что-то понадобится, ты знаешь, куда идти, да? Если будешь пользоваться туалетом, не спускай воду, хорошо? И обязательно выключи свет. Будь умницей.

Потирая руки, я подошла к ближней спальне и толкнула дверь. Она со скрипом распахнулась, и передо мной разверзлась черная бездна. На внутренней стене я нащупала выключатель и включила свет.

Комната оказалась очаровательной. Хорошая двуспальная кровать с большими мягкими подушками и со стеганым одеялом веселых тонов. Потертый причудливый персидский ковер на полу. У одной стены расположился старинный платяной шкаф, одна его дверца осталась открытой, внутри была рейка с пустыми вешалками. Напротив находился мраморный камин, забитый досками. Над ним висело изысканно украшенное зеркало. Около кровати стоял маленький столик, на котором лежали обрамленная кружевами подставка и Библия в кожаном переплете.

Все казалось очень уютным, и мне стало немного неловко оттого, что я без всякого повода испугалась этой лестницы. Обернувшись, чтобы пожелать бабушке спокойной ночи, я обнаружила, что в коридоре никого нет. Стояла тишина, наверно, бабушка уже легла в постель.

Я вошла в свою комнату, закрыла дверь и ногой придвинула к ней валик. С этого момента нельзя было мешкать. Немного тепла от обогревателя, которое еще хранило мое тело, теперь улетучилось, и ледяной холод в комнате начала пронизывать меня. Онемевшие пальцы неловко возились с пряжками чемодана, холод пощипывал нос и подбородок. Если несколько часов назад на улице был один градус тепла, то какой же холод там должен стоять сейчас? Ведь этот древний, совсем не утепленный дом промерз насквозь!

Повесив джинсы и футболку в платяной шкаф, я надела пижаму и халат, подошла к окну и чуть раздвинула занавески.

За покрытым инеем стеклом стояла такая темная ночь, какую мне никогда не доводилось видеть. Не было ни луны, ни звезд, и только один старый фонарь на улице давал слабый свет. В домах напротив, похожих и примыкавших друг к другу, словно фигуры из игры «Монополия», было темно и тихо. Мощеная улица, у обочины которой стояли редкие машины, блестела под слоем росы.

Я отпустила занавески, выключила свет, затем вслепую бросилась в постель под горы одеял и накрылась с головой. Грелка была еще горячей, я прижала ее к животу и свернулась калачиком. Тишину нарушал только стук моих зубов. Сквозь совершенно звуконепроницаемую завесу слышно было собственное сердцебиение. Сон не шел, тело дрожало на комковатом матрасе. Должно быть, я пролежала с час, всматриваясь в темноту, думая о Дуге и пытаясь отогнать неприятное ощущение, вызванное этим домом. Наконец я погрузилась в сон.

Проснувшись в полной темноте, я ощутила страх, он начал подкрадываться еще во время сна и прервал его. Мои глаза напряженно всматривались в темноту, сильно забилось сердце и появилась тревога.

Пытаясь отогнать назойливые мысли, я силилась вспомнить, кто я, где я и чем тут занимаюсь. Но мой разум очутился в плену амнезии. Память погрузилась во мрак.

Пока я лежала, отчаянно стараясь вернуть память, мне удалось обнаружить, что же разбудило меня.

На мое тело опустилась громадная тяжесть. Неведомая сила, лишенная телесной формы, прижала меня к постели и чуть не задушила. Хотелось кричать, но я не смогла, перехватило дыхание. Ужас быстро перерос в панику, вот-вот могла начаться истерика. Я сопротивлялась давлению нечеловеческой силы, задыхалась и чувствовала, как каждый вдох ледяного воздуха обжигает легкие. Надо обязательно добраться до выключателя. Мысли путались. Меня парализовало? Как могла давить столь огромная тяжесть, а мне не удается коснуться ее?

Пытаясь во что бы то ни стало высвободить руку, я прерывисто дышала. Надо посмотреть, что происходит.

Вдруг моя рука высвободилась из-под одеял. Ухватившись за остов кровати, я что было мочи подтянулась и с большим усилием села. Но что-то все равно сдавливало мое тело, будто его настигла громадная сила притяжения, будто атмосфера сжималась и крушила все на своем пути. Я сопротивлялась, ловила воздух, старалась держать рот открытым, вытянула руки навстречу этой силе. Мне удалось отклониться от постели настолько, чтобы достать стену и повернуть выключатель. Как только вспыхнул свет, тяжесть свалилась с меня. Я часто и тяжело дышала, мне не хватало воздуха. Пижама промокла от пота, и тело так дрожало в холодном воздухе, что тряслась вся постель. Какое-то время я сидела, прижавшись к остову кровати, потирала руки, поднимала и опускала ноги, чтобы согреться.

Я не могла вспомнить, что именно разбудило меня. Плохой сон, холод или просто непривычная новая кровать. Или что-то еще… А, странная тяжесть. Неужели она мне померещилась? Может быть, это был сон?

Нет, все это произошло на самом деле. И мне стало не по себе. Накрывшись одеялами до подбородка, я обнаружила, что они очень тяжелые. Ну конечно же. Этим все объясняется! Дома я привыкла накрываться одним легким одеялом, и под тяжестью этих одеял мне почудилось, будто какое-то таинственное существо прижимает мое тело к постели.

Как загадочно это сумеречное состояние между сном и сознанием. Как чудно просыпаться, не зная, кто я и где я. Но сейчас при свете лампы все, конечно, прояснилось. Это был кошмарный сон. И он всего лишь показался более правдоподобным, чем другие сны. Даже сейчас, пока я сидела, не испытывая радости от теплой грелки, мое тело все еще подрагивало от угасавшего страха, который впервые нахлынул на меня в момент пробуждения.

Но все это плод воображения, причин для страха не было.

Протянув руку, чтобы выключить свет, я застыла и по непонятной причине повернула голову, чтобы взглянуть через плечо.

Зеркало над камином. Что с ним не так?

Я довольно долго пребывала в этом положении, хмуро смотря на зеркало и гадая, что заставило меня повернуться и взглянуть на него, не понимая, почему я не в силах оторвать глаз, будто тихий голос внутри запретил мне отводить взгляд от зеркала. Но почему? Это было обычное зеркало. Старое, возможно, антикварное, в тусклой позолоченной оправе. В нем не было ничего странного или необычного. Оно лишь отражало обстановку комнаты. Я заметила, что четче всего в нем отражался стоявший напротив платяной шкаф. Однако я смотрела как зачарованная, будто знала, что именно ищет мой взгляд, какая волшебная сила заключена в этом зеркале. Она была почти ощутима. Но я прогнала эту мысль, убрала руку с выключателя и нырнула под одеяла. От смены биоритма я устала больше, чем думала, больше, чем мне казалось.

Я натянуто улыбнулась, чтобы подбодрить себя. Горевший над головой свет успокоил меня, завтра все будет в порядке.

На следующее утро я проснулась и почувствовала, что жарят яичницу с беконом. Я поскорее умылась в ванной, надела свитер и джинсы, спустилась вниз и оказалась в приятной, теплой гостиной. Стол был уже накрыт. Хотя лившиеся в комнату через окно солнечные лучи рассеяли ночные страхи, мне все равно почему-то было не по себе. Сны, которые припоминались, были бессвязны и лишены смысла. Открыв глаза в освещенной солнцем спальне и почувствовав, что отдохнула и вхожу в обычную колею, я с отчаянием обнаружила, что дом по-прежнему держит меня в плену чар, вселявших тревогу. Когда же они отпустят меня?

— Бабуля, это единственная комната в доме, которой ты пользуешься? — спросила я, намазывая гренок маслом.

— Да, дорогая. Этой комнатой и своей спальней. Малой гостиной я не пользуюсь уже давно. Она не нужна. Ее не обогреешь, так что она служит чем-то вроде склада. Здесь проходит большая часть моего времени.

Я кивнула и огляделась. В комнате находился просевший диван, два мягких кресла, захламленный сервант, шкаф со старыми книгами и фарфором, этот маленький кухонный стол и два стула с прямыми спинками. На стенах висели портреты королевы, еще лежал старый календарь с видами Австралии, потертый несессер для рукоделия, стояла ваза с коричневыми гвоздиками и филигранная рамочка с групповым снимком детей Элси и Уильяма, моих кузенов. Это была уютная комната, к тому же довольно теплая. Мы завтракали, сидя у единственного окна с видом на двор. Хотя его не совсем можно было назвать задним двориком. Расстояние от этого окна до высокой стены в глубине составляло не больше десяти шагов. Можно было в буквальном смысле слова допрыгнуть с одного конца до другого. Все пространство было выложено неровным кирпичом. Не было ни травы, ни сада, просто вдоль стен тянулся кусок земли, из которого прорастали (или когда-то росли, ибо сейчас представляли подобие роз) кусты роз. Ворота в задней ограде вели к переулку, за которым виднелось большое поле.

— Бабуля, эти розы когда-нибудь цветут?

— Нет, дорогая. В саду ничто не цветет, по крайней мере за годы, которые я здесь живу. Кусты роз были здесь еще до того, как я поселилась в этом доме.

— Ты не пробовала ухаживать за ними?

Я поднесла чашку с чаем к губам и рассеянно смотрела на голые, бесплодные кусты.

— Сначала я ухаживала, но им вроде ничто не помогало. Думаю, эта почва им не годится. — Она неторопливо помешивала чай. — Знаешь, а ведь забавно, если подумать, что мы в этом саду никогда ничего не сажали. Мы даже не смогли завести ни кошку, ни собаку. Животные всегда убегали из этого дома. Здесь что-то с почвой. Твой дед всегда так говорил.

Я задумалась над этим, затем отогнала странное чувство, вызванное ее словами, и сказала:

— Сколько лет вы с дедушкой здесь живете одни?

— Последним отсюда выехал твой дядя Уильям. Должно быть, это случилось двадцать или больше лет назад. С тех пор мы с твоим дедушкой не пользуемся другими комнатами дома. Знаешь, здесь все еще сохранилась большая часть мебели, которая стояла в этом доме шестьдесят два года назад.

— Ты шутишь! Вот все это?

— Все без исключения. В том числе кровать, на которой ты спишь. Матрасы и все остальное. Все это привезли сюда примерно в тысяча восемьсот восемьдесят втором году.

— Бабуля, у тебя здесь много всего ценного.

— Да, Элси и Уильям уговаривают меня продать все это и переехать на квартиру. Но как я могу это сделать? С этим домом у меня связано столько воспоминаний! Я не могу покинуть его! Андреа, я стала его частью.

Я снова посмотрела в окно на ослепительно голубое небо и пыталась вообразить, что значит прожить в одном доме шестьдесят два года. Дольше всего мои родители и я с братом прожили в Санта-Монике в доме рядом с пляжем — десять лет, да и это нам показалось целой вечностью.

— Этот дом много чего повидал, Андреа, пойми меня правильно. Не обошлось и без трагедии.

Я взглянула на бабушку. Она отвела глаза.

— Это правда, но этот дом видел и счастливые дни. В каждой семье случается и то, и другое, разве не так?

Оставшаяся часть утра ушла на уборку стола и сетования бабушки насчет британской экономики. В час дня явились продрогшие Элси и Эд, за ними в комнату ворвался поток холодного воздуха. Их лица напоминали яблоки, пальцы на руках побелели и плохо слушались.

— Температура падает, — сообщила тетя Элси, устремляясь к газовому обогревателю. — Андреа, надеюсь, ты не замерзла.

— Со мной все в порядке. Когда в больницу пускают посетителей?

— После обеда, всего на один час. Для дедушки этого вполне достаточно. Мы не собираемся его утомлять. А вечером к нему пускают на полтора часа.

— Вы навещаете его и днем и вечером?

— Нет, дорогая. Вечером его навещает Уильям с женой. Мы можем навещать его днем, потому что Эд ушел на пенсию. По вечерам после ужина к нему ходят Уильям и Мэй. Дедушку надо навещать, и мы делаем это по очереди. Иногда после работы к нему приходит Кристина.

Я немного знала о Кристине. Она была на семь лет моложе меня и работала в машинописном бюро на заводе, который находился по соседству. Мои другие два кузена, Альберт и Энн, были детьми Элси. Энн переехала в Амстердам, а Альберт женился и жил недалеко от залива Моркам у Ирландского моря. Нам с мамой все эти годы сообщали о том, как идут дела в семье, а мама написала им, что я окончила колледж и Ричард уехал в Австралию. Я видела Кристину, Альберта и Энн только на фотографиях. Мне было известно, что Энн работала в студии художника, у Альберта и его молодой жены родилась девочка, у Кристины здесь, в Уоррингтоне, была своя квартира. К тому же они меня не интересовали. Прожив без родственников до сего дня, я не испытывала потребности устанавливать с ними связь. Как-никак я через несколько дней вернусь в Лос-Анджелес, и эти люди для меня останутся дальними родственниками.

— Мы с твоей мамой порезвились в свое время, — сказала Элси, стоя у огня. — Не понимаю, как только Уильям выносил нас. Мы были старше и командовали им. — Она громко рассмеялась. — Ах, как жаль, что наша Рут не приехала вместе с тобой. Но операции на ногах очень болезненны, ведь так? Андреа, я помогала маме нянчить тебя, когда ты была малышкой. Ты знаешь об этом? После твоего рождения она чем-то заболела, и ей пришлось лечь в больницу. И я занималась тобой. Ты мне была как родная дочь, ведь в то время у меня еще не было детей. Альберт родился в следующем году.

Она довольно долго предавалась воспоминаниям, пока не подошло время ехать в больницу.

Я оделась потеплее, радуясь шерстяной шапочке и варежкам, которые мне привезла Элси, и, собравшись с духом, готовилась выйти за порог дома.

— Дорогая, когда вернешься, тебя будет ждать ужин из вкусной рыбы, — пообещала бабушка и шаркающей походкой проводила нас к двери. — Андреа, я не поеду с тобой, потому что на улице очень холодно. Возможно, я поеду в воскресенье, если хватит сил. Дедушка обрадуется, увидев вас, правда?

Пока Элси и Эд бежали к машине, бабушка взяла меня за руку и тихо сказала:

— Он покажется тебе чужим, Андреа. Но не обращай внимания на это. Он такой же Таунсенд, как и ты. Никогда не забывай, что он дал жизнь твоей маме. Он твой дедушка, и ты ему сейчас нужна. Мы ему все нужны.

Не говоря ни слова, я кивнула и поспешила к машине.

Центральная больница Уоррингтона была тем самым зловещим комплексом зданий, который мне вчера вечером показывала Элси. Вот здесь я родилась, среди этих мрачных стен из красного кирпича. И спустя двадцать семь лет я снова здесь, чтобы навестить своего родственника.

Для «рено» дяди нашлось место. Мы вышли из машины, потопали ногами, чтобы разогнать кровь, и по влажной траве, росшей среди голых деревьев, направились к вращающимся дверям больницы. Специфический запах сразу ударил в нос. Он оказался ужасно едким, и мне стало дурно. Тетя Элси и дядя Эд, похоже, ничего не чувствовали. Они сняли верхнюю одежду и несли ее в руках. Я поступила так же, стараясь не придавать значения тошнотворному воздуху. Здесь жутко отдавало болезнями, застоявшейся уриной и гнилью. Сначала я не могла вынести эту вонь и пыталась дышать через рот. Мы с дядей Эдом прошли за тетей Элси по коридору и оказались в палате. Здесь меня постигло новое потрясение.

В большом сером помещении с голым деревянным полом и выкрашенными в белый цвет стенами, вдоль обеих стен стояли ряды из двадцати коек, в одном конце был умывальник, в другом — старомодный телевизор. На окнах висели занавески несочетающихся цветов, в углу лежала куча деревянных складных стульев. Из этой кучи дядя Эд достал три стула, разложил их и расставил вокруг первой от входа койки.

— Присаживайся, дорогая, — сказал он своим французско-ланкаширским говором, — поближе к дедушке.

Я медленно приблизилась к койке и стала разглядывать лицо спящего старика. Казалось, что дедушку положили для отпевания — он был таким опрятным, на покрывалах не было заметно ни одной складки. Я невольно потянулась к стулу. Тот скрипнул по деревянному полу, и скрип, как и наши шаги и голоса, эхом отдался в палате. Элси и Эд сели напротив меня по другую сторону койки, моя тетя пошарила в своей большой кожаной сумке и достала угощение для дедушки: пачку печенья, бутылку апельсинового напитка, мятные конфеты. При этом она разговаривала с лежавшим стариком так, будто тот отвечал, будто его глаза были открыты и он отдавал себе отчет в происходящем. Элси продолжала болтать об игре в регби с командой Манчестера, о лошадях, на которые мой дядя так часто делал ставки, о том, как по телевидению показали празднование юбилея королевы, о дочке нашего Альберта и как та подрастает. Дядя Эдуард улыбался, раскладывал угощения на маленьком шкафчике и повторял слова Элси.

Если бы грудь дедушки чуть не поднималась под одеялом, если бы в ногах койки не висела наполненная желтой жидкостью пластмассовая емкость, к которой была присоединена резиновая трубка, исчезавшая под одеялом и подсоединенная к телу старика, то лежавшего на постели можно было легко принять за покойника. Тело лежало совершенно неподвижно, будто из него ушла жизнь. В глаза бросалась странная бледность сухой старческой кожи.

Я искала в этом лице знакомые черты. В моем альбоме дома хранились фотографии, на которых дедушка был снят здоровым и крепким мужчиной с густыми черными волосами и грубоватым, но приятным лицом. А теперь, когда этот человек лежал рядом, я не могла уловить в нем родственных черт. Однако такая черта все же была. Она едва проглядывалась — на его гладком без морщин лице меж бровей прямо над переносицей пролегла эта борозда. Я почувствовала, как к горлу подступает комок.

— Наверно, ты удивляешься, почему мы разговариваем с ним, — вдруг сказала тетя Элси.

Моя голова дернулась. Я совсем забыла про тетю.

— Понимаешь, врач говорил нам, что человек слышит, даже когда спит. Эд, разве не так? Он сказал, что слух отключается последним, если человек угасает. И хотя кажется, что папа не реагирует, возможно, он все-таки нас слышит и радуется нашему присутствию. Поэтому я все время разговариваю с ним. Ведь мы больше ничем не можем помочь бедняге, разве не так?

После этих слов на лице тети появилось выражение, будто она ждала чего-то. Было понятно, чего она ждет.

Я снова взглянула на это старческое лицо, на провалившиеся щеки, на запавшие губы и на борозду меж бровей. Вот звено, которое нас связывало. Чуть наклонившись, я осторожно положила руку на одеяла и под ними нащупала тонкую костлявую руку.

— Привет, дед. Это я — Андреа.

Мои слова остались без ответа. Мы втроем наклонились к постели.

— Он услышал тебя, дорогая, — тихо сказала Элси. — Он знает, что ты здесь.

Я не спускала глаз с этого старческого лица, стараясь вообразить бравого солдата Королевских инженерных войск, который в 1915 году отправился в Месопотамию. Хотелось увидеть через одряхлевшую оболочку человека, который когда-то качал на коленях мою мать, почувствовать любовь к нему. Но ничего не обнаружила, как ни старалась. Этот умирающий старик оставался чужим, хотя мы и были тесно связаны кровными узами и он подарил мне эту маленькую ложбинку меж бровей.

Я взглянула на Элси и натянуто улыбнулась. И так будет со всеми моими родственниками. Как они могли ждать от меня любви, если ее не было?

Наконец час истек. Казалось, что ему не будет конца. Между тем пришли посетители к другим престарелым обитателям этой унылой палаты, их голоса эхом отдавались от влажных стен, их шаги нарушали тишину. Кругом носились санитарки и медсестры. Кто-то включил телевизор. Со стариком в соседней постели случился припадок кашля, он так надрывался, что зубные протезы выскочили у него изо рта.

Однако мой дедушка даже не шевельнулся. Где бы он ни витал, там, должно быть, гораздо лучше, чем здесь. Когда мы уходили, я старалась не выдать своего облегчения. Я была рада, что мне не надо будет навещать его вечером вместе с дядей Уильямом и его женой.

— Тебе здесь слишком холодно, дорогая, — сказала тетя Элси, когда мы спешили к машине. — Сейчас я это вижу. Ты нигде не бывала, кроме Калифорнии. Здесь тебе вряд ли может нравиться. Но ты мило поступила, что приехала. Твой дедушка долго не проживет, и тогда все закончится.

Видя, что в глазах тети собираются слезы, я коснулась ее руки.

— Ты правильно поступаешь, — сказала она надрывным голосом. Дядя Эд терпеливо придерживал открытую дверцу машины. — Деду очень хотелось бы, чтобы в последние дни его жизни рядом была Рут. Но ты похожа на свою мать. У тебя такая же улыбка. Ты выглядишь точно так же, как она, когда уезжала из Англии.

Я отвернулась и быстро забралась на неудобное заднее сиденье. Тетя Элси села рядом с дядей Эдом и сказала:

— Жаль, что твоя мать не могла погостить у нас задолго до того, как это произошло. Наверно, она сейчас чувствует себя виноватой.

— Да, она действительно чувствует себя виноватой.

— Конечно, это и понятно. Но время не стоит на месте, годы летят, и вдруг приходит осознание, что человек не вечен.

Я теребила варежки. Дядя Эд подал машину назад и повел ее по покрытой гравием дорожке к воротам больницы. Здесь на стене из красного кирпича гвоздями была прибита табличка: ЕХАТЬ ПРЕДЕЛЬНО МЕДЛЕННО.

Никогда раньше я не стояла рядом со смертью, никогда не видела трупа. Поэтому смерть для меня была чем-то смутным, почти философским понятием. Когда обитаешь среди пальм под вечно сияющим солнцем, когда тебе двадцать семь лет и ты меняешь мужчин как перчатки, когда живешь ради вечеринок, устраиваемых близ бассейна, и в субботу вечером ходишь на дискотеки, то мысль о собственной смерти в голову не приходит. Никогда не думаешь о том, что всему наступает конец, о прошлом или о тех, кто ушел из жизни.

Машина ехала не по той стороне дороги и тряслась, тетя Элси показывала места, которые мне в детстве были якобы знакомы, но в моем сердце не дрогнула ни одна струна. Я оказалась чужой среди чужих, а до настоящего дома было восемь тысяч миль.

Как только мы вошли через парадную дверь, меня охватило подавленное настроение, причиной которого явно стал этот дом. Однако я объяснила свое настроение впечатлением, которое оставил визит в больницу. Когда мы открыли дверь гостиной, нас встретил запах рыбы в тесте и жареной картошки. Бабушка хлопотала на маленькой кухне, которую именовала «буфетной», и готовила для нас обед. Время приближалось к половине третьего. Элси и Эд остались у нас на обед, оба накладывали себе полные тарелки сочной рыбы, жареный картофель и гороховое пюре. Мы приправили еду солью, перцем, уксусом и запивали все это сладким английским чаем.

— Как он сегодня? — спросила бабушка, кутая чайник в стеганый чехол.

— Хорошо, мама. Он отдыхал.

Бабушка удовлетворенно кивнула, затем осторожно села на стул с прямой спинкой.

— В больнице о нем хорошо заботятся. Ему там всегда тепло и много хорошей еды. Он обрадовался, увидев Андреа?

— Думаю, что да, — пробормотала Элси.

— Знаешь, дорогая, — сказала бабушка, обращаясь ко мне, — когда несколько недель тому назад твой дедушка заболел и его увезла скорая, мне хотелось лечь и умереть на месте. Возникло такое ощущение, будто мне отрезали одну руку. Да, точно такое. В первые дни я ужасно переживала. Но когда увидела, как уютно дедушке в больнице, как добры медсестры, я поняла, что там ему лучше. Поэтому я молила бога дать мне силы и сумела примириться с тем, что случилось. — Ее неподвижные серые глаза на мгновение задержались на мне. Затем она тихо промолвила: — Андреа, из больницы он уже никогда не вернется.

— Перестань, мама! — упрекнула ее Элси, вскакивая. — Как можно так говорить! Вот увидишь, он еще вернется домой.

— Элси, никто не живет вечно.

Моя тетя схватила пальто и воскликнула:

— Взгляни на часы! Эд, нам пора ехать.

Пока они одевались, готовясь к встрече с суровой погодой, я сидела за столом у окна, смотрела на поразительно голубое ноябрьское небо и понятия не имела, что мне делать. Я слышала, как бабушка проводила их к двери, придвинула к ней валик, задернула тяжелые шторы и вернулась в гостиную.

— Не печалься, дорогая. Знаю, нелегко видеть дедушку таким. У него спокойно на душе, не забывай об этом.

Я избегала взгляда бабушки, опасаясь, что она по моим глазам узнает правду. А правда заключалась в том, что я вообще не испытывала никаких чувств к своему дедушке, как, впрочем, и к остальным старикам в той палате. В уныние меня ввергла горькая действительность, осознание конца, который ожидает нас всех, осознание неизбежности, о которой я до сих пор серьезно не задумывалась.

Эти мысли привели к воспоминаниям о Дуге.

— Я знаю, чего тебе хочется! — весело сказала бабушка. Похоже, она смирилась с такой ужасной несправедливостью судьбы. — Тебе придутся по вкусу горячие лепешки. Я давно их не пекла, но у меня все для этого есть и могу на скорую руку прямо сейчас испечь одну сковородку. Ну как, хочешь вкусных жареных лепешек?

Пока она спешила на кухню, стуча палкой по полу, словно третьей ногой, я встала и попыталась отогнать мрачные мысли.

— Помочь тебе? — крикнула я ей в след.

— Боже упаси! Даже не входи сюда! Посиди у огня, будь умницей.

Расхаживая по маленькой комнате, я остановилась перед большим шкафом, стоявшим в углу, и посмотрела, что находилось за застекленными дверцами.

На полке стояло несколько книг. Одна меня заинтересовала — переплетенный черной кожей роман «Она» Райдера Хаггардра. На внутренней стороне обложки был экслибрис: «Наоми Добсон от Совета графства Чешир за отличную посещаемость и успеваемость. 31 июля 1909 года». Давным-давно, в средней школе, я читала эту книгу о приключениях путешественников викторианской эпохи в неисследованной Африке, нашедших бессмертную королеву. Дойдя до знакомого отрывка, я остановилась и прочитала его: «Смертных охватывает уныние и подавленность близ праха и тлена, венчающих жизненный путь».

Как верно сказано! Какой подавленной я была, стоя рядом с прахом, в который постепенно превращается мой дедушка, зная, что то же самое суждено и мне.

Кладя книгу на место, я вдруг почувствовала, как по телу пробежали мурашки.

Ужас охватил меня, и наступило оцепенение. Я безошибочно почувствовала, что воздух вокруг изменился, казалось, он пришел в движение, свет в комнате как будто потускнел. Однако в гостиной никаких перемен не произошло. И все же… как ни странно, она смотрелась совсем по-другому. Я взглянула на окно и не смогла вымолвить ни слова. Мальчик лет четырнадцати прижался лицом и руками к оконному стеклу и уставился на меня.

Я долю секунды глядела на него, и на мгновение мне померещилось, будто я его узнала, затем обрела голос и крикнула:

— Бабуля!

Мальчик стоял у окна и в упор смотрел на меня, его лицо выражало откровенное любопытство. У него были черные волосы и темные глаза. Похоже, его лоб наморщился и меж бровей пролегла борозда.

— Бабуля!

Я с трудом отошла от шкафа и направилась к кухне.

— Да, дорогая? — отозвалась бабушка.

— Бабуля, там какой-то…

Я взглянула на окно, но его уже не было.

— Что там, дорогая?

Бабушка подошла к двери, вытирая о фартук перепачканные мукой руки. Позади нее на сковородке шипело сало.

— Только что какой-то мальчик глядел в это окно.

— Что? Эти хулиганы!

Она взяла трость, нетвердо повернулась и, прихрамывая, вернулась на кухню. Я последовала за ней. Везде были заметны следы муки, рассыпанного изюма, тесто лежало под молочной бутылкой, которую она использовала вместо скалки. Мы прошли через кухню к черному ходу. Бабушка всю дорогу что-то сердито бормотала.

Повозившись с замком, она распахнула дверь, и на нас хлынул ледяной холод. Бабушка осторожно ступила на неровные кирпичи.

— Маленькие разбойники! Им точно нравится досаждать старикам. Вот почему у нас нет звонка. А то они стали бы звонить и тут же убегать. Так где же он?

Я оглядела крохотный дворик и поняла, что наши поиски окажутся тщетны.

— Наверно, он убежал через ворота, — запинаясь, сказала я.

— Что? Не может быть, этими воротами давно никто не пользуется. Посмотри сама, их не сдвинешь с места.

Дрожа от холода, я осмотрела петли и засов. Они проржавели, ворота было не открыть. Тогда я осмотрела короткие участки ограды, ломкие розовые кусты и влажную землю, проверяя, не перелез ли он через ограду. Затем встала на цыпочки, заглянула в маленький дворик миссис Кларк и увидела бесконечную цепочку двориков, оград и мрачные задние стены старых домов.

— Бабуля, что там позади?

— Дорожка, по которой больше никто не ходит. Дальше большое поле, Ньюфилдская пустошь, она тянется до самого канала. Эти негодники уже давно скрылись.

— Да…

Странно. Розовые кусты никто не помял, а через ограду нельзя было перелезть, не потревожив их. Я вздрогнула не от холода, а от неприятного ощущения, которое оставил этот случай.

— Идем в дом, дорогая. Забудь об этом. Просто какой-то местный парень решил пошутить.

Я последовала за ней в дом и заперла дверь черного хода. В гостиной дрожь не проходила. Ни чай, ни огонь, ни лепешки с маслом не могли избавить меня от жуткого ощущения, которое предшествовало появлению мальчика у окна. Не помогало и то обстоятельство, что мне показалось, будто я где-то раньше уже видела этого мальчика.

* * *

В шесть часов мы пили чай с горячим молоком, ели хлеб с маслом, после чего снова устроились у газового обогревателя. Я опустилась в кресло и хотела вздремнуть в жаркой комнате. Перелет все еще сказывался, наверно, это может продолжаться еще несколько дней. Одолевала невероятная усталость, хотелось лечь в постель. Но поскольку бабушке явно нравилось мое общество и ей надо было за кем-то ухаживать, я боролась со сном.

Некоторое время она говорила о том о сем, переходила к пакистанцам, хлынувшим в Англию, затем к добрым старым временам. Со своим странным ланкаширским говором она рассказывала о детстве моей матери, о том, как Уильям, Рут и Элси выросли в этом доме, как моя мать впервые привела моего отца в дом знакомить со всей семьей. Все это было очень интересно, большую часть я уже знала от матери, но бабушка почти нарочно избегала говорить о более далеком прошлом. Она возвращалась к тому времени, когда родился ее первый ребенок, затем казалось, что перед ней встает непреодолимая стена, к которой страшно приближаться. Через некоторое время она сказала:

— У меня где-то хранится коробка с фотографиями. Тебе надо обязательно посмотреть на них.

Я закрыла глаза, наслаждаясь тишиной и теплом гостиной, поглубже вжалась в жесткое кресло и мысленно старалась отгородиться от воспоминаний, ибо приехала сюда, чтобы все забыть. Я надеялась, что вскоре смогу вспоминать Дуга, не испытывая при этом боли.

— Вот они. — Бабушка нашла коробку в нижнем ящике серванта, снова села и положила ее себе на колени. — Здесь фотографии твоей мамы, Уильяма и Элси, когда они были молоды. — Она порылась в коробке. — Вот мы на пляже. Похоже, это было в тридцать пятом году. Тогда твоей маме было пятнадцать лет, Элси на год старше, значит, ей здесь шестнадцать, а Уильям еще совсем мальчик.

Я посмотрела на нечеткую фотографию, наклонилась и заглянула в коробку. Многие фотографии лежали одна на другой, некоторые я знала по коллекции матери. Все были черно-белыми с глянцевой поверхностью и относились примерно к тому же времени.

К самой стенки коробки прижалась фотография, которая была больше других и, судя по ее видимой части, гораздо старше. Пока бабушка говорила, я протянула руку и вытащила эту фотографию. Фотография действительно была старше остальных. Значительно старше. Она выцвела, побурела, по середине шла трещина, на ней были сняты трое детей, стоявших на крыльце дома. Я уставилась на эту фотографию. У меня сердце остановилось.

— Бабуля… — я услышала собственный голос.

Она посмотрела на фотографию, которую я держала в руке.

— Что это за фотография?

— Бабуля… кто это?

Комната начала плыть перед моими глазами.

— Дай-ка мне надеть очки. — Как только бабушка водрузила бифокальные очки на нос и смогла разглядеть лица троих детей, она недовольно поджала губы. — А-а-а, — мрачно протянула она. — Как раз та фотография. Андреа, на ней Таунсенды. Семья твоего дедушки. Это Гарриет, Виктор и Джон. Но ты ведь не хочешь быть… — Она протянула руку, чтобы забрать ее.

Но я не отдала фотографию, моя рука дрожала.

— Который… — Мне пришлось облизать губы. — Бабуля, кто из них есть кто?

— Что?

— Как зовут этих детей? Назови каждого по имени.

— Ну-ка, дай мне взглянуть. — Она наклонилась и постучала пальцем по каждому лицу. — Это Гарриет, это Виктор, а это Джон.

Этот мальчик в середине. Он стоял между девушкой с локонами и мальчиком поменьше ростом в матроске, тот, кого бабушка назвала Виктором.

Это был тот самый мальчик, который днем смотрел в окно.

 

Глава 3

— Этого не может быть! — сказала она. — Тебе просто померещилось!

— Нет, не померещилось. Бабуля, это тот самый мальчик, который заглядывал в окно.

— Мальчик, который похож…

— Бабушка, на нем была та же одежда. В то мгновение я об этом не думала, но его одежда не была современной. Он носил старомодную рубашку и брюки. Точнее, ту же одежду, которая видна на этой фотографии. Бабуля, мне не могло померещиться. Я видела его точно так же, как тебя сейчас.

Бабушка только качала головой.

— Андреа, это память играет с тобой злые шутки. Тут нет ничего удивительного, ты ведь только что побывала у своего дедушки…

— Какое это имеет отношение к тому, что я видела?

Я сжимала руки, чтобы унять дрожь. В глубине моей души зарождалось жуткое ощущение, предчувствие грядущих событий.

— Твой дедушка мальчиком был очень похож на Виктора. Ты вернулась из больницы в подавленном состоянии, я это видела. Тебе запомнилось лицо дедушки, возможно, ты стерла годы, и в твоем воображении он запечатлелся молодым. Затем тебе показалось, что ты увидела его за окном.

Спорить не хотелось, поскольку бабушка страшно растерялась. Но мне необходимо было найти ответ.

— Бабуля, — задумчиво начала я, — почему дедушка в молодости был похож на этого мальчика?

— Потому… — Она покусывала нижнюю губу, и ее лицо исказила тревога. — Потому что Виктор Таунсенд был отцом твоего дедушки.

Я снова уставилась на фотографию.

— Виктор Таунсенд был твоим прадедушкой.

Эти слова загипнотизировали меня. Юное, но уже красивое лицо моего прадедушки, с характерной ложбинкой меж бровей, придававшей ему дерзкий вид, вызывало смятение. Я оказалась в плену старой фотографии, точно так же, как прошлой ночью, когда какая-то сила притянула меня к зеркалу, висевшему над камином.

Трое детей позировали на ступеньке крыльца перед домом. У маленькой девочки лет пяти или шести было некрасивое лицо, хотя кто-то очень постарался разодеть ее в пух и прах. Детский передник, отделанный оборками, и ленты в волосах не скрывали, а, наоборот, подчеркивали ее невзрачную внешность. Другой мальчик был моложе Виктора, отличался более мягкими чертами лица и неуклюже стоял рядом с Виктором. Виктор Таунсенд был самым старшим и возвышался над остальными.

— Они сфотографированы перед своим старым домом в Лондоне, — пояснила бабушка тоном, который говорил, что эта тема ей не очень приятна. — Наверно, это было в тысяча восемьсот восьмидесятом году, незадолго до того, как они купили этот дом. Отец Виктора, твой прапрадедушка, работал в Лондоне в промышленной компании кем-то вроде начальника, и его направили в Уоррингтон открывать новый завод. Когда они приехали сюда, этот дом только построили. Они первыми вселились в него.

Я не отрывала глаз от лиц из прошлого.

— Я ничего не слышала о нем, о Викторе, — пробормотала я. — Мать ни разу не обмолвилась о своем дедушке.

— И не обмолвится.

В голосе бабушки вновь послышались суровые и мрачные нотки.

— Почему? Разве она не знала его? Если он приходился ей дедушкой, то она должна…

— Виктор Таунсенд давно исчез. — Бабушка уставилась на голубые языки пламени обогревателя. Пока она говорила, ее глаза оставались неподвижны. — Даже я и то не познакомилась с ним, а он был отцом моего мужа. Он исчез за день до того, как родился твой дедушка, и с тех пор о нем ничего не было слышно.

Меня зачаровало это лицо на фотографии. В неопределившихся чертах юности уже угадывались сила и характер, которые впоследствии будут отличать этого человека.

— Разве никто не знает, что с ним произошло?

— Всякое рассказывают. Кто-то говорил, будто он подался в моряки. Кто-то говорил, что он обзавелся новой семьей в Норфолке. Другие говорили…

Наконец я оторвала взгляд от фотографии.

— Продолжай. Что говорили другие?

Но бабушка сердито покачала головой.

— Я и так уже слишком много сказала. Позволь мне лишь заметить тебе, что Виктор Таунсенд был плохим и злым человеком, воплощением самого дьявола. Вот таков был Виктор Таунсенд. И когда он исчез, никто и слезинки не пролил.

Я еще раз взглянула на фотографию, но тут загулял холодный сквозняк и вернул меня в настоящее. Пришлось положить фотографию в коробку.

— Бабуля, еще есть какие-нибудь фотографии Таунсендов?

— Ну, есть целый альбом…

— Можно взглянуть на него?

Бабушка, ловко работая пальцами, упрятала фотографию на самое дно коробки, захлопнула крышку, словно опасаясь, как бы фотография не вырвалась заточения.

— Я не помню, где сейчас этот альбом. Последний раз я видела его много лет назад. Думаю, он где-то в доме.

— Это альбом Таунсендов?

Она кивнула.

— Бабуля, ты мне вчера показывала один портрет, портрет той молодой женщины. Ты говорила, что она моя прабабушка.

— Да. Это Дженнифер Таунсенд, бедняжка.

— Почему бедняжка? Что с ней случилось?

— Виктор Таунсенд дурно поступил с ней, вот почему. А теперь хватит об этом.

Я сильно нервничала, расхаживая по своей комнате. И убеждала себя в том, что пытаюсь согреться. Было легко все списать на переутомление, ведь этот визит и эмоционально, и физически измотал меня. Результатом усталости можно было запросто объяснить странные происшествия — появление мальчика у окна или ощущение удушья прошлой ночью. С точки зрения здравого смысла все это можно было допустить и объяснить. Однако сейчас меня беспокоили не эти происшествия, а нечто другое. То, что не могли рассеять никакая логика, разум или притворная беззаботность. В моем сознании крепло убеждение, что в этом доме что-то не так.

Хотя в предыдущий вечер после приезда сюда, а затем весь следующий день хотелось верить, что у меня просто разыгралось воображение, на этот раз сомнений не возникло. Что-то точно было не так. Именно по этой причине я и металась по комнате, мои нервы были взвинчены до предела.

Чуть раньше я, к своему отчаянию и огорчению, узнала, что у бабушки нет телефона. Мне неожиданно приспичило позвонить матери. Захотелось поговорить с ней и уже не терять связь со своим настоящим домом. К тому же эти люди были ее семьей, это были ее родные и прежде всего… это был ее дом. Я почувствовала себя отрезанной от всего мира. Меня охватило доселе неизведанное чувство одиночества в этом весьма неспокойном доме наедине со старухой.

Мысли о Дуге тоже не давали мне покоя. Я воспользовалась болезнью своего дедушки и просьбой бабушки приехать сюда как поводом, чтобы сбежать от Дуга и найти способ забыть его. Однако оказалось, что мои мысли регулярно возвращаются к нему. Самое странное заключалось в том, что я вспоминала все хорошее в наших отношениях и почти не думала о бурной размолвке в ту последнюю ночь, что помогло бы скорее забыть его. Но при всем старании, мне не удалось переключить свои мысли. Почему же я вдруг потеряла контроль над собой? Я испуганно обернулась.

— Андреа, дорогая, тебе не спится? — за дверью раздался усталый голос бабушки.

— Гм… У меня все в порядке… бабуля. — Я собралась было сделать шаг к двери, но остановилась. Конечно же, от моих хождений скрипел пол, и она точно услышала это. Бабуля, со мной все в порядке. Я просто упражняюсь. Ложись спать, пожалуйста.

— Принести тебе горячего молока? — спросила она нетвердым голосом.

Меня кольнуло чувство вины. Я представила, как она стоит за дверью и мерзнет в своей фланелевой ночной рубашке, стоя на кривых ногах и опираясь на трость.

— Нет, спасибо, бабуля. Я прямо сейчас ложусь спать.

— Дорогая, тебе хватает тепла? Тебе не нужна еще одна грелка?

— Нет, мне тепло.

— Ладно, смотри, чтобы валик лежал на месте, иначе не будет спасения от сквозняков. Тогда спокойной ночи, дорогая.

Слышно было, как она заковыляла по коридору к своей спальне, немного спустя заскрипели пружины кровати, и в доме снова наступила тишина. Без большой охоты я придвинула валик к двери, выключила свет, забралась в постель и через несколько секунд заснула.

Все началось так же, как прошлой ночью. Сначала мои глаза невольно раскрылись, и я тут же проснулась, не понимая, что стало причиной этого. Затем наступила краткая потеря памяти, и что-то начало жутко давить на мое тело.

— Только не это… — простонала я, ощущая тошноту. — Только… не снова.

Лежа неподвижно и стараясь не терять головы, я пыталась разобраться в этом ощущении, убедиться, действительно ли я не сплю или мне просто снится сон, узнать, не вызвала ли тяжесть одеял кошмар в моем переутомленном мозгу. Однако чем дольше я лежала, тем больше убеждалась, что не сплю, и насторожилась. После этого меня охватила тревога. Ведь это был не просто сон. Какая-то незримая сила действительно прижимала мое тело к матрацу, сдавливала грудь, отчего мне стало больно дышать.

Не желая поддаваться растущему страху, я пыталась сдержаться и вести себя как можно спокойнее. Дыша так медленно, как только могла, я набрала полные легкие холодного ночного воздуха и, застонав от боли, которую он мне причинил, обнаружила, что способна выдержать огромное давление, если лежать неподвижно. Мысли обгоняли мои чувства. Что все это значит? Даже выступавший от ужаса по всему телу пот не позволил мне вздрогнуть — столь велика была незримая тяжесть, опустившаяся на мое тело.

Вдруг я почувствовала, что в комнате снова произошла перемена. Сгустилась такая кромешная темнота, будто меня лишили зрения, здесь явно кто-то был. Я с большим трудом сглотнула. Где находилось это «кто-то», определить было невозможно. Казалось, будто неведомое надвигается на меня со всех сторон, пропитывало воздух, просачивалось сквозь стены, выползало из щелей в полу. Оно окружало меня, парило надо мной, наполняло всю комнату таинственным холодом, который принес не воздух, а нечто за его пределами, словно он шел с того света…

Справа от меня послышался шорох. Со страхом я осторожно повернула голову и, к своему ужасу, увидела, что дверца шкафа широко раскрылась.

Захотелось кричать что было мочи, но я не смогла. В легких не хватало воздуха, голосовые связки сомкнулись, и получилось беззвучное хныканье. Дверь в комнату была широко раскрыта. Из какого-то невидимого источника по другую сторону, возможно в коридоре, в комнату просачивался призрачный свет. Вдруг я заметила, что надо мной склонился Виктор Таунсенд.

Я издала пронзительный вопль.

— Андреа! Андреа!

Раздался едва слышный стук в дверь. Я наугад протянула руку и каким-то чудом нащупала выключатель.

— Андреа, с тобой все в порядке? — раздался голос бабушки.

Дверь была закрыта, и валик лежал на прежнем месте. У меня застучали зубы.

— Андреа… — Бабушка открыла дверь и заглянула в комнату. — Что стряслось… — Она разинула свой беззубый рот. — Боже ты мой! — воскликнула она. — Что с тобой случилось?

Бабушка, прихрамывая, вошла в комнату, ее спина сгорбилась, она опиралась на трость, редкие седые волосы торчали на голове.

— Ты бледна как смерть! Что с тобой?

Мне хватало сил лишь сидеть, обхватив себя руками, и стучать зубами.

— Ты вся промокла! — Она потрогала мой лоб. — У тебя лихорадка! Смотри, пот градом льет с тебя! Наверно, тебя мучил страшный кошмар.

— Ба… б… — выдавила я, но не смогла вымолвить ни слова.

— Как ты дрожишь! Пойдем, дорогая. Тебе надо сесть поближе к огню. Здесь ты больше не будешь спать. Я приготовлю для тебя маленький диванчик…

— Бабуля! — выдавила я.

— Что, дорогая?

— Я его видела! — мой голос прозвучал, будто приглушенный крик.

— Кого ты видела? О чем ты говоришь?

— Он был настоящий! Мне это не приснилось! Дверь была широко раскрыта, и он стоял как раз на том месте, где стоишь ты!

Лицо бабушки нахмурилось, она сняла стеганое одеяло с постели и укутала меня.

— Пойдем. Тебе приснился дурной сон, вот и все. Сейчас тебе больше всего нужна вишневая наливка. Ты сможешь спать у огня.

Не в состоянии сопротивляться, я позволила отвести себя вниз, в гостиную.

Усадив меня в мягкое кресло и прибавив огня, бабушка пробормотала:

— Ни за что не прощу себе, если ты заболеешь. Это я заставила тебя спать там — это не комната, а холодильник. Я совсем рехнулась, забыв, что только англичане способны спать в таком ужасном холоде. Отныне ты будешь спать в тепле, к которому ты привыкла.

Она захромала на кухню, а я откинула голову и уставилась в потолок.

Во рту было сухо, дрожь, сильнее прежней, продолжала бить меня.

Что это было и почему я не могу избавиться от этого? Причиной всему не только видение Виктора Таунсенда. Нет, здесь кроется еще что-то… какой-то особый, незримый ужас, заполнивший всю комнату, окутавший меня, словно смертоносное облако. Да, призрак Виктора Таунсенда напугал и встревожил меня, но было еще то другое существо…

Что-то зловещее… недоброе…

На каминной полке почти бесшумно тикали часы. Газовый обогреватель источал все больше тепла, оно окутывало меня. Я почувствовала, как мое тело расслабляется, и начала дремать.

Как же я узнала, что это Виктор Таунсенд? Мужчина, склонившийся надо мной, был не пятнадцатилетним мальчиком, а взрослым человеком. И тем не менее я интуитивно узнала в нем Виктора. Неужели память сыграла со мной злую шутку, как утверждала бабушка в тот день? Неужели в моем усталом мозгу возникали разные образы дедушки из того времени, когда он был еще молодым? Откуда тогда перед окном взялся мальчик, точная копия того, что был на фотографии? И почему я в своей комнате сразу узнала в нем Виктора?

Где-то в глубине моего сознания таился ответ, я чувствовала, что он просится на волю и дразнит меня. Но я слишком устала, чтобы напрягаться. Видно, все случившееся как-то связано с этим домом. Он лишал меня покоя. Похоже, появление Виктора служило мне знаком, сообщением, предостережением. Но предостережением от чего?

Вдруг рядом со мной возникла бабушка. Я подскочила.

— Он вредит тебе, — сказала она, передавая мне стакан, — этот английский холод. Я помню, что во время прошлой войны янки не могли выдержать его. Даже твой отец, а он был родом из Канады, не выносил этого холода. Понимаешь, это совсем особый холод, он проникает сквозь кожу и добирается до костей. Он по зубам одним англичанам. Вот, дорогая, вишневая наливка.

Я молча взяла стакан и отпила под ее материнским оком. Довольная тем, что я охотно принимаю ее лекарство, бабушка начала жаловаться на то, каких трудов ей стоило сделать из дивана весьма удобную постель. Она убрала диванные подушки, из серванта достала одеяла и распушила подушки. Я наблюдала за ней, пила настойку, мои мысли снова вернулись к тому, что произошло.

Страх улетучился, но осталось неуемное любопытство. Мой взор скользил по стенам, мебели этой захламленной комнаты, и я поймала себя на мысли, что, наверно, вся обстановка была точно такой же, когда он жил здесь. Затем вспомнилось грустное лицо Дженнифер, которая вчера вечером вызвала у меня такой интерес. Моя прабабушка. Как она это пережила? Она тоже лила слезы после исчезновения Виктора? А может, она обрадовалась тому, что избавилась от него?

Я следила за движениями пораженных артритом рук бабушки и подумала, что она должна знать о Таунсендах гораздо больше, чем желает говорить. И все же эта тема по неведомым мне причинам была ей неприятна. Почему? Она ничего не знала о своем свекре и слышала о его прегрешениях лишь от других. И что это за прегрешения, захотелось мне узнать после того, как я чуть повеселела: азартные игры, пьянство, сквернословие — все эти шокирующие непристойности викторианской эпохи? Неужели Виктор был таким плохим? Бабушка сама его никогда не видела, однако она, должно быть, многое слышала от моего дедушки. Да, бабушка была ходячим кладезем истории Таунсендов, и я решила копнуть поглубже.

— Вот так! Тебе будет хорошо и удобно, дорогая. Теперь мы чуть убавим огонь. Сейчас забирайся под одеяла и согрейся.

Еще не настало время черпать информацию из бабушкиных запасов. Не сейчас, когда я совсем измоталась, а бабушка посреди ночи плохо соображала. Наверно, лучше заняться этим завтра днем. Я заведу об этом речь и буду незаметно гнуть свое, пока не узнаю все, что происходило в этом доме.

— Тебе оставить свет? — Бабушка стояла в дверях, опираясь на трость. С того места, где я лежала, укутавшись одеялами до подбородка, казалось, что бабушка живет на этом свете не одну сотню лет. И все же она была поразительно красивой.

— Оставь, пожалуйста, — ответила я. — Я его выключу потом.

— Ты права. Ладно, спокойной ночи, дорогая. Спи крепко.

Бабушка закрыла дверь, и через минуту послышалось, как она поднимается по лестнице. Это длилось довольно долго, потом наверху раздались ее тяжелые шаги и стук трости. Затем над моей головой все стихло. Я лежала на спине, предчувствуя недоброе. Часы тикали, газовый обогреватель горел бесшумно. За тяжелыми шторами не слышен был шум ветра. Кругом царила гнетущая тишина.

Мой взор снова стал блуждать по потолку и остановился на стыке со стеной. Я какое-то время смотрела на это место и представила дверь в тот момент, когда увидела ее открытой. Но когда я включила свет, то обнаружила, что она плотно закрыта и валик стоит перед ней. Это могло означать лишь одно — дверь закрыли изнутри.

Я не отрывала глаз от места стыка стены с потолком. Эта стена отделяла меня от заброшенной маленькой гостиной. Однако на втором этаже эта стена разделяла две спальни. Я сейчас смотрела на потолок так, будто могла видеть, что происходит над ним, и подумала: «То существо, которое закрыло дверь моей спальни, все еще находится там, наверху».

Когда я проснулась, лучи солнца струились через окно и озаряли гостиную. С моего дивана были видны просветы ярко-голубого неба среди серых облаков. На кирпичной стене сидело несколько воробьев. Дверь на кухню была открыта, там хлопотала бабушка. Она что-то напевала без слов и гремела тарелками.

Как крепко я спала! Часы показывали почти полдень.

Бабушкина настойка мне помогла; я чувствовала себя отлично. Диван оказался очень удобным, в комнате было тепло, и, самое главное, ко мне не приходили «гости» с того света.

Эта мысль вызвала у меня улыбку. Странно, как мы смотрим на одни и те же вещи ночью и днем. Ночью все тени кажутся зловещими, все звуки — неземными. Но днем мы убеждаемся, сколь капризно наше воображение в ночное время. Солнце разогнало тени и страхи, вселило чувство уверенности. Сейчас вчерашнее «испытание» показалось мне довольно безобидным.

Однако сны я все-таки видела.

Пожелав бабушке доброго утра и заверив ее в том, что чувствую себя хорошо и прекрасно выспалась, я поднялась наверх в спальню, где, без страха и, немного устыдившись своего поведения ночью, распаковала туалетные принадлежности, повседневную одежду и направилась в холодную ванную.

Да, я видела сны. В них не было ничего определенного, разрозненные сцены, отдельные приглушенные фразы, смутные лица, то возникавшие, то исчезавшие. Вокруг ходили люди, смотрели на меня сверху вниз, перешептывались. А за ними на крохотном пианино кто-то играл «К Элизе». Но это ведь сны, одни сны.

Спустившись вниз, я чувствовала себя заново родившейся, готовой встретить день. Бабушка поставила на стол горячие, намазанные маслом лепешки и большой чайник. Я заняла свое место и начала жадно есть.

— Когда я сегодня утром вошла сюда, — сказала бабушка, улыбаясь, — тебя было из пушки не разбудить, так крепко ты спала.

— Спасибо тебе, бабуля, за заботу.

— Значит, тебе кошмары не снились?

Подумалось о смутных снах, но сейчас не могла припомнить, что именно я видела.

— Нет, кошмаров больше не видела.

— Сегодня я больше не буду заниматься едой, дорогая, потому что ты вечером поедешь к дяде Уильяму и тетя Мэй приготовит тебе отличный ужин. Дядя Уильям хочет снова увидеть тебя, это точно.

Как странно это прозвучало: он хочет снова увидеть меня, но для меня ведь это первый раз.

— Тебе понравится тетя Мэй. Она родом из Уэльса и хороший человек. Не думаю, что ты помнишь ее, ведь тебе было всего два года, когда ты уехала в Америку. Она очень дружила с твоей мамой. Они всюду ходили вместе. Она уж точно припасла для тебя не один рассказ!

Это напомнило мне кое о чем. Беря новую лепешку и намазывая ее лимонным мармеладом, я незаметно изучала лицо бабушки. Сегодня утром она выглядела моложе, хорошо отдохнувшей. Она явно была в приподнятом настроении. Я не знала, уместно ли сейчас напоминать разговор…

— Кстати, о рассказах, бабушка, — начала я, не глядя на нее, — ты можешь мне еще что-нибудь рассказать о Таунсендах?

— Особо не о чем рассказывать. Они происходят из хорошей лондонской семьи. Кажется, недалеко от Шотландии живет другая ветвь Таунсендов.

— Я хотела, чтобы ты мне рассказала о моем прадеде Викторе Таунсенде.

Она поставила чашку и уставилась на лежавшие на ее дне чайные листья. Казалось, что ее щеки впали, будто она принимала важное решение. Наконец бабушка задумчиво сказала:

— Видишь, Андреа, есть вещи, о которых лучше не вспоминать. Тебе вряд ли надо знать, что происходило в этом доме, ибо порядочным людям об этом не следует говорить. Я знаю об этом, и твой дедушка тоже знает, но детям мы ничего не рассказывали. Элси и Рут не знают о тех днях. И тебе тоже не следует знать.

— Ты хочешь сказать, что кое-кто из Таунсендов плохо вел себя?

Взгляд бабушки стал мрачнее.

— Дело гораздо серьезнее. Я знаю, ты думаешь, что я пуританская старуха из викторианской эпохи и грехи сегодняшнего дня легко приводят меня в шок. Что ж, пусть так. Я именно такая. Думаю, что я настоящая христианка, и меня шокирует то, что сегодня происходит в мире. Но времена меняются, правда, и кое с чем приходится мириться. Например, что молодые люди, не вступая в брак, спят вместе, и все, что связано с наркотиками. Андреа, однако есть вещи, которые неприятны в любое время, да, ужасные, отвратительные вещи. Как раз такие вещи и происходили с Таунсендами в этом доме.

Бабушкин тон опечалил меня, но я тем не менее гнула свое:

— Бабуля, я хочу знать.

— Зачем?

— Потому… — я подыскивала слова. Почему я не могла сменить тему и выбросить это из головы, как она того желала? Почему я испытываю потребность знать? — Потому что они такие же члены моей семьи, как и ты с дедушкой, как Элси и Уильям. Я желаю знать о всех вас и о тех, кто жил в прошлом. Я проделала такой далекий путь и не хочу возвращаться домой с пустыми руками.

— А как же тогда Добсоны? Дай-ка я расскажу тебе о своей ветви семьи.

— Об этом тоже, бабуля. О всех. Особенно о Таунсендах.

— Я не могу…

— Бабушка, у меня нет прошлого, — сказала я. — Двадцать пять лет я прожила в Калифорнии, и все. Все на этом кончается, как в кинофильме. Разве у меня есть еще что-нибудь?

Она печально смотрела на меня.

— Если у меня есть прошлое, то я хочу знать о нем все — и плохое, и хорошее. Я имею право знать.

Сидя за маленьким столиком, мы смотрели друг на друга сквозь годы, и я услышала, как сказанное мною эхом отдалось в моем сознании. О чем это я говорю? Что заставило меня вот так выпалить все это? Раньше у меня такого намерения не было. Родословная меня прежде никогда не интересовала. До сего дня меня не интересовали даже живые родственники, что и говорить о мертвых. С чего это вдруг? Почему сейчас, а не раньше? И почему мне так отчаянно захотелось узнать о них?

Глубоко в моем сознании засела мысль, что во всем виноват этот дом.

— Да, у тебя есть право, дорогая. Только…

По ее лицу было ясно видно, о чем она думает: бабушке не хотелось ворошить прошлое, ей были неприятны события тех дней, но она понимала, что я имею право все знать, однако хотела уберечь меня.

Наконец, глубоко вздохнув, она сказала:

— Пусть будет по-твоему, дорогая. Я расскажу о том, что ты хочешь узнать.

Мы встали и пересели поближе к огню. Ей нужно было время и силы подумать, поэтому я терпеливо ждала и молчала.

— То, о чем я знаю, — наконец прозвучал усталый голос, — мне рассказал Роберт, твой дедушка. Когда я шестьдесят два года назад вышла за него замуж, он жил один в этом доме. Роберт был единственным из Таунсендов, кто жил здесь с тысяча восемьсот восьмидесятого года. Так что видишь, я не знала его семью, никого из его семьи. И даже твой дедушка не знал их, поскольку они все либо исчезли, либо поумирали еще в то время, когда он был совсем маленьким. Роберта вырастила в этом доме его бабушка, и до того, как он стал служить в Королевских инженерных войсках, она умерла. Я не знала ее. Так вот именно она, бабушка Роберта, рассказала ему о Таунсендах. А он рассказал мне. И вот что он рассказал.

Бабушка, похоже, собиралась с духом.

— Его отец, Виктор Таунсенд, был презренным человеком. Поговаривали, что он пристрастился к черной магии и напрямую заключал сделки с самим дьяволом. Судя по тому, что он творил, люди вполне могли говорить правду. Андреа, об этом я тебе не буду рассказывать, ибо ничто на этой земле не заставит меня говорить об ужасных делах, которые этот человек… этот дьявол творил. Но я тебе вот что скажу: пока Виктор Таунсенд был жив, он превратил этот дом в кромешный ад для всех.

 

Глава 4

— Да, то были горестные времена. Их было трое, я имею в виду детей. Виктор был старше Джона и Гарриет. Как раз в тысяча восемьсот восьмидесятом году мистер Таунсенд привез семью из Лондона сюда, на Джордж-стрит. А он, дедушка Роберта, был хорошим человеком. Всегда ходил в церковь и был строгим отцом. В Уоррингтоне его очень уважали. Как он мог породить такого, как Виктор…

Бабушка горестно покачала головой. Я старалась не торопить ее, но мне хотелось узнать побольше.

— Бабуля, чем занимался Виктор?

Она словно через силу подняла голову.

— Занимался?

— Да. Я хотела спросить, чем он зарабатывал себе на жизнь.

— А… — Бабушка коснулась рукой своего лба. — Дай вспомнить. Точно не знаю. Собственно, я, пожалуй, ничего об этом не знала. Наверно, твой дедушка знает, но он мне об этом вроде ничего не говорил. А вот Джон, младший брат, думаю, работал на сталелитейном заводе кем-то вроде клерка.

— Он тоже был женат?

Бабушка растерянно посмотрела на меня.

— Что ты имеешь в виду под словом «тоже»? Конечно, Джон был женат. Он был женат на Дженнифер, на той, чью фотографию я тебе показывала…

— А я-то подумала, что она была женой Виктора!

— Да нет же, Андреа. Нет. Дженнифер была замужем за Джоном. Виктор так и не женился.

— Но ты говорила, что она мне приходится прабабушкой.

— Андреа. — Голос бабушки стал мрачным. — Дженнифер вышла замуж за Джона Таунсенда и переехала в этот дом. Но однажды вечером, как это сказать… — Она опустила глаза. — Виктор вернулся домой в очередном припадке ярости и он… ну, он набросился на бедную Дженнифер и… изнасиловал ее.

Я четко услышала тиканье часов. Похоже, они что-то шептали. Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я снова взглянула на бабушку, но когда это произошло, у меня появилось некоторое сочувствие к тому, как она переживала случившееся.

— Вот видишь, Андреа. — тихо сказала она, — твой дедушка был зачат в результате изнасилования.

— Бабуля…

— А вот Джон, муж Дженнифер и брат Виктора, не мог вынести это, узнав, что та беременна, и бросил ее. Оба брата исчезли, Дженнифер одна родила и воспитала ребенка. Она больше никогда не видела и не слышала о братьях. Бабушка этого ребенка, мать Виктора и Джона, вырастила его и, судя по тому, что я узнала от твоего дедушки, она была чуть с приветом. Ты понимаешь, что я имею в виду.

— А что случилось с его сестрой Гарриет? И с Дженнифер?

— Ну, я не знаю, что случилось с Гарриет, хотя и припоминаю нечто весьма необычное или таинственное об обстоятельствах ее смерти. Дженнифер умерла до того, как твой дедушка узнал, что она его мать. Говорят, у нее сердце не выдержало.

— Понимаю…

— Это еще не все. Ты ведь не понимаешь, что произошла страшная трагедия, отнюдь нет!

Страстный голос бабушки напугал меня. Теперь ее глаза ожили. Она говорила, жестикулируя.

— Ты не знаешь, как это терзало твоего дедушку. Он мучился всю жизнь, узнав, что из себя представлял его настоящий отец. Его страдания не прекращались ни на минуту! Маленьким мальчиком он жил в этом доме с прикованной к постели старой миссис Таунсенд, но когда достаточно подрос и понял, что случилось, у него в душе остался шрам на всю жизнь. Твоему дедушке пришлось жить с этой тяжелой ношей и стыдиться своего отца, зная, каким жестоким человеком тот был. Над твоим дедушкой на всю жизнь нависла эта страшная тень. В его памяти не сохранилось ничего радостного, его никто не любил до того, как он встретил меня. Андреа, я слышала, как он вскрикивал во сне, видя кошмары, сидел в том кресле и плакал, словно ребенок, зная, чья кровь течет в его жилах.

Глаза бабушки наполнились слезами. Губы дрожали.

— Ты можешь сказать — подумаешь, ведь все было так давно! Знаешь, что думает твой дедушка? Он думает, что Виктор Таунсенд был безумным! Он все время жил в страхе, как бы дурная кровь не проявилась в его детях! Когда я забеременела Элси, твой дедушка был сам не свой. Он страшился, как бы дурная кровь Виктора не дала о себе знать. Потом родилась твоя мать. Затем Уильям. И с ними ничего такого не случилось. Тогда твоему дедушке пришла в голову мысль, что дурная кровь все же может проявиться в его внуках. Он боялся, что Виктор может дать о себе знать в любом из вас — в Альберте, Энн, Кристине, в тебе или Ричарде. Вот где настоящая трагедия, Андреа, — вот что прошлое сделало с твоим дедушкой. Все эти годы только я одна ведала об этом. А теперь и ты знаешь. И мне жаль, что ты это знаешь!

Бабушка расплакалась. Мне стало совсем плохо.

— Представь ужас твоего дедушки, — продолжила она, когда он узнал об обстоятельствах своего рождения. Что он родился в результате садистского изнасилования. Однажды он мне говорил, что его матери, вероятно, было противно смотреть на него, поскольку он напоминал ей о скотском поступке Виктора. Возможно, она именно поэтому умерла, когда он был еще ребенком. Может, ей было невыносимо смотреть на него.

— Бабуля…

— Да, Виктор Таунсенд был порочным человеком! Он истязал всех в этом доме! Вот почему я не люблю смотреть на его фотографию или даже произносить его имя. Мне так же, как и твоему дедушке, стыдно, что он приходится мне родственником. Тебе тоже должно быть стыдно!

В порыве чувств я встала и подошла к окну. Над головой нависло сердитое небо, капли дождя усеяли оконное стекло.

Всего два дня назад здесь ожидали, что я проявлю любовь или какие-то чувства к этим чужим людям, которые приходились мне родней, и пока они обнимали и целовали меня, в ответ я должна была делать то же самое. А теперь от меня ожидали, что я буду испытывать чувство отвращения к одному из моих родственников только потому, что так к нему относились все остальные. Я обнаружила, что это мне тоже не по силам. По неведомой причине слова бабушки пробудили во мне чувство жалости и сострадания к ней и дедушке. Однако, что бы она ни говорила о Викторе Таунсенде, в моем сердце, похоже, не нашлось места чувству ненависти к нему.

Вдруг я обернулась и взглянула на старуху, сидевшую в кресле.

Как странно! И в то же время верно. Почему-то, по неведомой мне причине я не могла заставить себя ненавидеть человека, который превратил в ад жизнь столь многих людей. Почему? — дивилась я.

Вытерев глаза и быстро успокоившись, моя бабушка, опираясь на трость, встала на своих кривых ногах и извинилась за проявленную несдержанность.

— Раньше я так часто плакала, что сегодня у меня больше нет слез. Когда тебе стукнет восемьдесят три года, ты поймешь, что слезы не помогут. Предупреждаю, больше к этой теме я возвращаться не буду. Я сказала достаточно, быть может, слишком много, но ты по крайней мере знаешь правду.

И хотя мне следовало с ней тут же согласиться, в глубине сознания меня терзал червь сомнения. А знаю ли я всю правду?

* * *

Сегодня я ехала в больницу Уоррингтона с иным настроением. Ибо в этот раз я кое-что знала о человеке, которого мне предстояло навестить. Вчера я была около умирающего старика, чужого человека, лежавшего в постели и источавшего запах разложения. Сегодня я ехала к сыну Виктора Таунсенда. Это было совсем другое дело.

Тетя Элси сидела впереди и все время тараторила о погоде, держа на коленях коробку шоколадных конфет для своего отца. Дядя Эдуард повторял на своем малопонятном французско-ланкаширском языке все, что она говорила, а я сжалась на маленьком заднем сидении, забыла о холоде и раздумывала над долгим разговором с бабушкой.

Когда мы снова миновали входные двери, меня охватили смешанные чувства. С одной стороны, я больше не хотела иметь ничего общего с этим, но с другой — меня странным образом тянуло к загадочным событиям на Джордж-стрит и к старику, которому прошлое не давало покоя. Вчера он для меня ничего не значил; сегодня я, видно, узнала о нем больше, чем его дети. Именно по этой причине у меня просыпались родственные чувства к нему; нас свяжет тайна Виктора Таунсенда.

Как и вчера, мы расселись вокруг койки на складных деревянных стульях. Сегодня дедушка сидел в постели, обложенный подушками, и напоминал тряпичную куклу. Его глаза были открыты, но они казались тусклыми, безжизненными, и сначала я засомневалась, что он видит нас.

— Привет, папа, — сказала Элси и сняла целлофановую обертку с коробки с шоколадными конфетами. — Принесла тебе немного сладостей.

Губы дедушки искривились в подобии улыбки.

— Хочешь одну? — словно дразня его, спросила она.

Дедушка не ответил, а лишь продолжал сидеть и улыбаться. Как знать, возможно, это была гримаса боли?

Тетя Элси протолкнула конфету между его тонких губ, и рот тут же принялся сосать ее. В конце пути, — подумала я, — жизнь низводит нас до основных инстинктов, с которыми мы появляемся на свет. Я снова представила своего дедушку маленьким ребенком.

— Смотри, кто с нами пришел! — сказала Элси так громко, что ее голос был слышен во всей палате. — Это наша Андреа приехала из Америки! Ты вчера ее не видел, потому что спал.

Его затуманенные глаза продолжали смотреть в сторону Элси, и вдруг, будто ее слова дошли до него, дедушка повернул свое улыбающееся лицо ко мне. Он какое-то мгновение улыбался и сосал шоколадную конфету, но его лицо неожиданно осунулось и губы застыли.

По моей спине пробежал холодок. Выражение лица дедушки стало пугающим, кто мог ожидать, что такое по-детски кроткое лицо способно выражать такую… что? Злость? Ненависть?

— Дедушка, ты сегодня не очень вежлив, — упрекнула его Элси и положила ему в рот еще одну конфету.

Никто из нас не успел и глазом моргнуть, как он резким движением отбросил руку Элси.

— Папа!

Он продолжал сверлить меня мрачным взглядом, эти туманные глаза, которые, казалось, ничего не видели, впились в меня. Я вздрогнула.

— Что на него нашло? — недоумевала Элси. — Никогда раньше я его таким не видела.

— Наверно, он принял нашу Андреа за кого-то другого, — сказал дядя Эд, поднял с пола шоколадную конфету, вытер ее и отправил себе в рот.

Я с трудом сглотнула и пыталась выдержать зловещий взгляд. Лицо дедушки выражало злобу и враждебность. Вскоре я обрела голос и смогла пробормотать:

— Привет, дедушка. Ты ведь узнал меня, правда?

Его лицо несколько секунд сохраняло прежнее выражение, борозда глубоко врезалась между бровями, затем лицо дедушки оттаяло и стало прежним. Поджав губы, он дрожащим голосом выдавил:

— Ру-ут?

— Вот это да! — воскликнула Элси. — Он принял тебя за твою мать! — Элси наклонилась к дедушке и крикнула: — Папочка, это не Рут! Это Андреа! Твоя внучка!

Улыбка снова озарила его лицо.

— Ру-ут! Ты вернулась, да?

— Папа…

— Все в порядке, тетя Элси. Я уверена, что в его сознании Андреа все еще остается двухлетней девочкой. Пусть принимает меня за мою мать. Смотри, как он улыбается!

Я виду не подала, что испытала за несколько истекших мгновений. Неужели этот человек способен так сильно подействовать на меня? Я долго смотрела на его измученное лицо и думала о том, с каким ужасным клеймом позора ему приходилось все время жить. Он знал обстоятельства собственного зачатия и с болью в душе опасался, что дурная кровь даст о себе знать в одной из нас.

— Все в порядке, дедушка, — ласково сказала я, погладив его по руке. — Сейчас все в порядке.

Мой дядя Уильям жил в районе Уоррингтона, который назывался Пэдгейтом, у него там был современный дом, примыкавший к соседнему зданию. Перед его домом и позади него были большие лужайки, и, что лучше всего, дом обогревался центральным отоплением. Наша встреча стала настоящим событием. Этот здоровяк с огромным животом и цветущим лицом обнимал и целовал меня и, как тетя Элси, болтал без умолку. Его жена Мэй отличалась крупными размерами, она носила обычную практичную одежду и зачесывала седые волосы как придется. Дядя Уильям и тетя Мэй были простыми людьми из среднего класса и без претензий.

— Это ведь наша Андреа! — воскликнула тетя Мэй, когда меня провели на кухню, где она колдовала над кастрюлями. — Ты так выросла с тех пор, как я тебя видела в последний раз!

Мы все смеялись, затем прошли в гостиную, которая выглядела гораздо современнее, чем бабушкина. Нас угощали чаем с пирожными.

— После ужина мы отведаем мой бисквит, — сообщила тетя Мэй. — Подозреваю, что ты много лет не ела такого, правда, дорогая?

Она погладила меня по коленке.

— Как сегодня дела у дедушки? — спросил дядя Уильям с полным ртом.

— Он сидел и хорошо разговаривал, правда, Эд? К тому же он съел почти все конфеты!

— С папой все в порядке. Через пару недель он вернется домой, вот увидишь. Ему просто нужен отдых.

Я смотрела, как мой дядя, облокотившись о телевизор, набивает рот выпечкой, и подумала, какой он спокойный человек, этот брат моей матери с семейной бороздой между бровями.

Немного поговорили о дедушке, об операции мамы на ноге, затем разговор неизбежно перешел к прошлому. Пока дядя Уильям и тетя Элси вспоминали то время, когда они были вместе с моей мамой, дядя Эдуард взялся за «Лондон Таймс», тетя Мэй вернулась на кухню, а я вжалась в свое кресло и заняла позу незаинтересованного наблюдателя.

В доме дяди Уильяма было очень тепло, совсем не так, как у бабушки. Здесь можно было выйти из комнаты и не бояться холода в коридоре. Расслабившись, я сняла ботинки и поджала ноги под себя. Затем откинула голову на спинку мягкого кресла и рассеянно слушала разговор.

Мои мысли блуждали, похоже, они покинули меня и сами витали где-то высоко. Я рисовала в воображении дом на Джордж-стрит. Мимолетно представляла, каким безобидным казался этот дом, когда меня в нем не было, как несерьезно смятение, которое я испытывала всякий раз, переступая через порог, и что на меня влияет всего лишь сумеречная викторианская обстановка внутри него. Я думала о дурном сне, который мне приснился предыдущей ночью, какой неподдельный ужас тогда охватил меня и каким далеким он казался сейчас. Я вспомнила маленького мальчика, который смотрел в окно. Смотрел на меня с нескрываемым любопытством.

Наконец я задумалась о своем дедушке и снова пережила леденящие кровь мгновения, которые испытала под его странным взглядом. Я задавалась вопросом: «Что он увидел, когда смотрел на меня?»

— Андреа.

— Да?

— Она задремала. Андреа страшно устала.

— Нет, я не…

— Знаешь, — сказал дядя Уильям, — здорово, что ты снова здесь. Жаль, что твоя мама не смогла приехать, но мы рады тебе. Ты ведь не сбежишь от нас, правда? Когда тебе на работу?

Я хотела вызвать в памяти образ биржевого маклера, на которого работала. Странно, но я не увидела его лица.

— Мне уже полагался месячный отпуск, так что зарплата остается за мной. Но не знаю, как долго я здесь останусь…

Затем я представила Дуга. Его лица я тоже не увидела. Спустя некоторое время мы все пошли на кухню отведать плотный ужин из вареной телятины с капустой, жареной картошкой и морковью. Дядя Уильям подал красное испанское вино и произнес короткую речь о том, как хорошо, что семья снова собралась вместе.

— А когда наступят выходные, — сказала тетя Элси, — мы все съездим к дяде Альберту в залив Моркам. У него ребенок так вырос, вот увидишь!

Некоторое время разговор шел о воскресной семейной встрече, о том, что я впервые увижу дядю Альберта и Кристину моих кузенов, и мы все соберемся под одной крышей, включая бабушку, которая обычно не покидала своего дома. Разговор снова и снова вращался вокруг этой темы — обсуждали подготовку к событию, до которого осталось пять дней. Я молчала и подумала, как приятно будет провести один день вдали от гнетущей атмосферы мрачного дома бабушки.

Дядя Уильям повернулся ко мне и спросил:

— Скажи мне, Андреа, как тебе нравится в холодном доме нашей мамы?

Все рассмеялись.

— Послушай, Уильям, — сказала тетя Мэй, — ты не можешь отвезти ей электрический обогреватель и поставить его в ближней спальне? Должно быть, Андреа там ужасно холодно спать.

— Нет! — вдруг возразила я и удивилась себе. — Я хочу сказать, что мне тепло. Честное слово. С грелкой и под одеялами мне очень тепло. Правда!

Что я говорю! Это ведь неправда. В той комнате я была совершенно несчастной. Электрический обогреватель очень бы пригодился. И все же я хотела понять, почему возражаю — обогревателю там просто не место… вот и все…

— Тебе там правда хорошо спится, дорогая? — спросила Мэй по-матерински озабоченно.

— Да, правда.

— Знаешь, — сказал дядя Уильям, отправляя в рот полную ложку картошки, — в той спальне всегда холодно. Но ведь весь этот дом холодный. Он всегда таким был. Но я никогда не жаловался. После того как вы с Рут повыходили замуж и уехали, эта ближняя спальня стала моей. Там стоял адский холод, но я не жаловался. Вы обе были такими неженками.

Я наблюдала за своим дядей, глядя поверх фужера. Когда он посмотрел на меня, я улыбнулась.

— Неженки, я правильно говорю? — спросил он и подмигнул мне.

Я только посмеялась.

— Правда, там ничего. Я говорю о холоде. Все же это старый дом, разве не так? К тому же среди ночи обязательно слышишь странные звуки. Вот это как раз…

— Да? Что это? Странные звуки? О чем ты говоришь?

— Ну вы же знаете. — Я лениво ковыряла вилкой свою капусту. — Посреди ночи тебя будят странные звуки. С вами разве такого никогда не бывало?

Он приподнял брови.

— Насколько припомню, такого не бывало. В том доме я не слышал никаких звуков. У него толстые стены, не то что у нынешних хибар. Сто лет назад дома строили навечно! Нет, ночью меня ничто не беспокоило. А вот этот дом поскрипывает, правда, Мэй?

— Но я хотела поинтересоваться, — торопливо продолжила я. — Разве вы никогда не ходили по этому дому? Не слышали странных звуков или, может… заметили что-то необычное? Понимаете, вещи, которые невозможно объяснить?

Дядя Уильям непонимающе уставился на меня.

— Что ты хочешь сказать, Андреа? — спросила Элси, беря бутылку с вином. — Что там водятся призраки?

Все рассмеялись — Уильям, Элси, Мэй. Дядя Эд только улыбнулся и не переставал есть.

— Я не это хотела сказать, — ответила я, хотя именно это имела в виду. — Но мне хотелось узнать, не…

— Андреа, ты что-нибудь видела? — спросила Мэй.

— Я ничего не видела. Но понимаете, если в Лос-Анджелесе дом простоял сто лет, то у него есть своя история. Понимаете, своя легенда. О нем много чего рассказывают.

— Нет, здесь такого не бывает, — сказал дядя Уильям. Он взял миску с телятиной, выложил остатки мяса в свою тарелку, подровнял их ложкой и шумно поставил миску на место. — В Англии слишком много домов, которым сто и больше лет. Ведь не может быть так, чтобы во всех обитали призраки, правда? Если ты хочешь увезти легенды с собой в Америку, тогда за этим добром тебе надо отправиться в Пенкет. Здесь ты ничего подобного не найдешь. Время призраков ушло.

Элси смотрела на меня, наклонив голову.

— Андреа, ты расстроилась?

— Не смейтесь! Конечно нет! Мне просто хотелось узнать, вот и все.

— У американцев забавные представления об Англии, ведь так? — сказал дядя Уильям. — Будто мы здесь все живем в домах с призраками и тому подобное. Для них здесь слишком холодно!

Он расхохотался, и я искренне пожалела о том, что завела этот разговор.

Немного успокоившись, он сказал:

— В нашем старом доме ведь нет ничего таинственного. Элси, я правильно говорю? Я родился в тысяча девятьсот двадцать втором году и прожил там почти до тридцати лет. И ни разу не видел и не слышал ничего необычного. В этом доме всегда было приятно и тихо. Его строили на славу. Толстые стены, не такие, как у современных домов. Знаете, наша Кристина рассчитывает накопить деньги, чтобы купить один такой дом в…

Когда разговор перешел на другие темы, я решила молчать. У меня возникло ощущение раздражения и разочарования. В самом деле, я надеялась, что странные вещи, происходившие со мной в этом доме, обычное дело, и родственники с подобным сталкивались еще до моего приезда.

Но они ничего не знали. Совсем ничего.

После ужина, пока еще дядя Уильям и тетя Мэй, по обыкновению, не отправились к дедушке в больницу, я решила позвонить маме. Родственники тут же поддержали мою идею, и, к моей большой досаде, стоило только отозваться телефонисту, как все собрались вокруг меня и можно было не надеяться на то, чтобы откровенно поговорить с мамой.

Более того, родственники по очереди начали здороваться с ней. Когда все было сказано, слезы пролиты и трубка много раз передавалась по кругу, оказалось, что я почти не успела поговорить и сильно расстроилась. Казалось, будто меня обманули. Я так много хотела ей рассказать, столько спросить. Но вышло так, что я успела всего лишь спросить, как у нее нога, немного рассказать о дедушке, о том, как мне живется у бабушки, и затем передать, что еще четыре родственника дожидаются своей очереди у телефона.

По пути в больницу дядя Уильям и тетя Мэй высадили меня у дома бабушки. Они задержались, чтобы убедиться, что с ней все в порядке, рассказать, какой у нас получился чудесный ужин, и пожалеть, что ее там не было. Пока они разговаривали, я мысленно ругала себя за то, что у меня не хватает сил сопротивляться влиянию этого дома, которое я почувствовало сразу, стоило только войти в него. Я твердила, что должна больше думать о благополучии дедушки (в конце концов, ведь я из-за этого приехала сюда) и не предаваться мрачным мыслям о странном доме.

В девять часов, когда мы с бабушкой снова сидели у газового обогревателя, она включила радио, чтобы послушать «Час шотландской музыки». Не успели волынки проиграть и пяти минут, как все началось снова. Мы уселись поудобнее и молча слушали музыку. Бабушка без слов подпевала «Восхитительной Грейс», и вдруг я заметила, что часы остановились.

Я уставилась на них.

Затем где-то позади, словно издалека донеслись звуки плохо настроенного пианино — снова играли «К Элизе», но на этот раз чувствовалась более опытная рука.

Я взглянула на бабушку. Она прислонила голову к спинке кресла и с полным умиротворения лицом безмятежно подпевала «Восхитительной Грейс». Казалось, это длится вечно, будто время остановилось и мы очутились между двух миров. Я недоверчиво смотрела на бабушку. Как она могла не слышать звуков пианино!

Мое лицо пылало. Казалось, будто стены комнаты сдвигаются, меня обуял страх.

— Бабуля…

Она не открыла глаза.

Пианино заиграло громче. Оно было совсем рядом, звуки заполняли пространство, в то время как шотландская волынка слышалась где-то далеко.

— Бабуля…

Наконец она подняла голову.

— Что случилось, дорогая?

Как только она открыла глаза, пианино умолкло. Я взглянула на часы. Они снова затикали.

— Бабуля, я страшно устала. — Я провела руками по своему лицу. — Ничего, если я пойду спать?

— Обязательно ложись! Это я виновата, что не даю тебе спать.

Она достала трость и хотела было подняться.

— Бабуля, не вставай. Тебе не надо вставать.

— Боже упаси! Я не буду здесь сидеть и мешать тебе уснуть.

— Что…

— Твой халат и ночная рубашка уже под подушкой. Мне не хотелось, чтобы ты снова поднималась по этой холодной лестнице.

Я смущенно посмотрела на диван и заметила, что диванные подушки сняты, одеяла расстелены.

— Ты хочешь, чтобы я сегодня здесь спала?

— Конечно! Вчера тебе было так хорошо и тепло, в той спальне тебе больше нечего делать.

— Да, но…

Во мне вспыхнул неведомый дух противоречия, вдруг захотелось снова подняться наверх. Запинаясь, я пыталась все объяснить бабушке.

— Это было прошлой ночью. Мне приснился кошмар. Сегодня ничего такого не будет. Честное слово, бабуля, эта спальня…

— Пустяки, дорогая. Я виновата, ведь ты слышала мои жалобы насчет того, как дорого стоит газ, и мою болтовню об электроэнергии, а теперь тебе совестно пользоваться газовым обогревателем. Ладно, не обращай внимания на ворчание старухи. Пусть обогреватель горит все время, пока ты будешь у меня, вот и все. Спокойной ночи, дорогая.

Я беспомощно смотрела, как она, прихрамывая, выходит из комнаты и закрывает за собой дверь, затем шумно села на диван. Что все это означало? Что дернуло меня спорить с ней? В самом же деле здравый смысл подсказывал, что эта гостиная лучше всего подходит мне для спальни. И все же… какая-то тайная сила подбивала меня подняться наверх, будто вынуждая поступать вопреки собственной воле.

Я подняла голову и оглядела комнату. Довольно обычная комната, обставленная знакомой мебелью и всякой всячиной. И все же… почему я не могла успокоиться? Ведь двух дней достаточно, чтобы справиться с усталостью от длительного полета. Ну конечно же, я привыкала к новой обстановке. И все же, как это ни странно, жуткий страх перед этим домом не только не уменьшался, как я ожидала, а, наоборот, усиливался.

А это пианино… Видно, бабушка его не слышала. Как это могло получиться? Откуда доносились эти звуки? Неужели их слышала только я одна? Но почему? Почему ни один из моих родственников в этом старом доме не сталкивался с чем-то загадочным? Почему это случилось только со мной? Неужели я своим приездом разбудила нечто таинственное? Неужели во мне есть что-то, способное оживить древних духов этого дома?

Я резко подняла голову и посмотрела на потолок.

А что это за звук?

Не отрывая глаз от потолка, я осторожно поднялась и напрягла слух. Мне послышалось, будто плачет женщина.

— Бабуля? — прошептала я.

Вдруг я забыла о собственных тревогах и подумала, что бабушка лежит в постели и плачет. Я выбежала из комнаты в темный коридор. Второпях я не заметила, что часы снова остановились.

 

Глава 5

Я едва слышала рыдания, поскольку сердце сильно стучало и окутанная мраком лестница страшила меня. Жаль было бабушку, одиноко плачущую в своей комнате. Что мучило ее? Включив в коридоре свет, я осторожно подошла к двери ее комнаты и. прижавшись к ней ухом, начала прислушиваться. Из спальни бабушки не доносилось ни звука. Ничего не понимая, я отступила назад и посмотрела в коридор. В свете одинокой лампочки были видны смутные очертания ближней спальни. Она была закрыта. Похоже, плач раздавался оттуда.

Меня окружала холодная, как лед, ночь, тишину нарушал лишь плач. Эта тишина нависла, словно тяжесть, и отдавала смертью. У меня мурашки пробежали по коже. Росло желание повернуться и бежать, а я не могла сдвинуться с места, ибо в этом темном коридоре затаилась сила, которая вынудила мою руку взяться за дверную ручку.

Я тихо отворила дверь, увидела перед собой бесконечный мрак и почувствовала, что мне в лицо подул холод. Непреодолимая сила затягивала меня в спальню, в темноте я напрягла зрение и, переступая через порог, увидела странный свет, излучаемый невидимым источником. Этот свет падал на середину комнаты, где стояла кровать, и дальше растворялся в тумане, как венец, используемый в кино для создания эффекта мягкого сумрака. Стены оставались в темноте.

С раскрытым ртом я смотрела на лежавшее миниатюрное тело в белом одеянии на кровати.

Это была девочка лет двенадцати или тринадцати, она лежала ничком, ее плечи вздрагивали от рыданий. Доходившее ей до пят платье из белой хлопчатобумажной ткани украшали оборки, кружева, ленты. Узкую талию обхватил большой пояс, завязанный на спине в огромный узел, а на ногах были маленькие кожаные туфли-лодочки. Из-под платья виднелись нижние юбки с оборками и белые чулки. Обхватив лицо руками, девочка рыдала так, что казалось, у нее сердце разорвется.

Не знаю, как долго я простояла, увиденное меня отнюдь не пугало, а даже очаровало. Тревога наступила лишь тогда, когда ребенок поднял голову.

Что произойдет, когда она меня увидит? Девочка действительно повернула ко мне голову, и я вздрогнула, встретив ее взгляд, но тут же догадалась, что она меня не видит. На самом деле она смотрела сквозь меня.

Мое сердце сильно билось. В некрасивом лице этого ребенка проглядывали черты той девочки, которая на фотографии стояла с двумя братьями. Тогда ей было лет пять или шесть. Сейчас она повзрослела лет на семь. Это Гарриет Таунсенд, сестра Виктора и Джона.

Она неторопливо села, опираясь на тоненькие руки. Длинные локоны падали ей на плечи. Некрасивое личико Гарриет опухло от слез, однако она перестала плакать и, похоже, уставилась на что-то или кого-то позади меня.

Когда она заговорила, я вздрогнула. Хотя последовавшую неземную сцену окружала какая-то аура достоверности, я не ожидала, что она получится такой завершенной.

— Мне все равно, что говорит отец! — капризно сказала она, выпятив нижнюю губу. — Я останусь здесь и уморю себя голодом, а он этого даже не заметит!

Гарриет продолжала смотреть сквозь меня, будто слушая незримого человека, затем вскинула голову и сказала:

— Почему Виктору пришлось уйти? Ты же знаешь, что он не должен был так поступать. Отец хотел, чтобы он остался здесь и работал на заводе. Но нет, Виктору надо было сделать по-своему. Надеюсь, в Лондоне ему станет очень плохо! Он поранится и умрет от заражения ядом!

Когда собеседник Гарриет ответил, ее лицо исказила сердитая гримаса.

— Так вот, можешь сказать отцу, что я запрусь в платяном шкафу и уморю себя голодом. Виктор обещал мне, что никогда не уйдет из дома. Он это обещал.

Гарриет Таунсенд пронзила меня полным вызова взглядом. Однако в следующее мгновение вызов сменился испугом, затем страхом, ее глаза стати большими и уста раскрылись. Она была готова заплакать.

— Не бей меня! — молила она, отодвигаясь к другому концу кровати. — Извини! Я не хотела так сказать! Пожалуйста, не бей меня!

Защищаясь, ребенок поднял руки и кричал:

— Не бей меня!

Подавшись вперед, я не к месту пробормотала:

— Гарриет…

Над моей головой загорелся свет. Я обернулась и удивленно захлопала глазами.

— Что ты здесь делаешь?

Я крепко зажмурила глаза, затем открыла их и увидела бабушку, стоявшую в дверях. Она как-то странно смотрела на меня.

— Я… я…

— Ты должна спать, — сказала она.

В комнате было все по-прежнему. Странный свет исчез, Гарриет тоже, и казалось, что резкий холод немного ослаб. Ничего не понимая, я взглянула на бабушку. Разве она ничего не видела? Разве она не слышала?

— Мои… мои шлепанцы, — запинаясь, сказала я, — я пришла забрать свои шлепанцы.

— Я слышала, что ты разговаривала.

— Да. Получилось глупо, я ушибла ногу в темноте. Да вот же они.

Я наклонилась и подняла свои шлепанцы. Затем мы выключили свет и закрыли дверь спальни. Мне хотелось узнать, как долго бабушка стояла здесь и что она услышала. У дверей спальни бабушка чмокнула меня в щеку.

— Спокойной ночи, дорогая. И не отходи далеко от обогревателя, а то простудишься.

Бабушка вошла в свою комнату, выключила маленькую лампочку, и все погрузилось в темноту. Я стояла на верхней лестничной площадке, понимая, что они здесь, но не видела их и переживала мгновения загадочной встречи с Гарриет. Ее жалобный голосок все время звучал в моих ушах.

Что же я видела? Плод своего воображения, возможно, на мою неустойчивую психику оказало воздействие проживание в чужом доме? А что если я ее и в самом деле видела?..

Внизу пришлось ощупью пробираться в темноте, чтобы найти дверь гостиной. Вдруг откуда-то издалека донесся едва слышный звук. Я покрылась гусиной кожей. Казалось, будто меня навечно заманили в огромную, сырую пещеру. Где-то высоко сквозь древние сталактиты плыли звуки пьесы Бетховена «К Элизе» и отдавались жутким эхом.

— Нет… — невольно прошептала я. Каковы бы ни были истоки этих звуком, у меня не было сил слушать их.

Я отчаянно искала дверь гостиной, и наконец та под напором моего тела отворилась. Но я была не одна. В комнате, прислонившись к каминной полке, стоял молодой человек и улыбался мне. В руке он держал рюмку с каким-то темным напитком.

— Сегодня отвратительная погода, — сказал он, жестом приглашая меня подойти к камину.

Я как идиотка торчала в дверях и глазела на камин. В нем горели поленья и ревел настоящий огонь. Газовый обогреватель исчез. Добрые глаза молодого человека недоуменно уставились на меня.

— Ты промок до нитки, — игриво сказал он. — Так тебе и нужно.

Ничего не понимая, я посмотрела на свои джинсы, футболку, затем оглянулась через плечо. Позади меня стоял еще один молодой человек, он повесил на крючок в коридоре промокшее пальто и стряхнул шляпу о колено. Инстинктивно я прислонилась к серванту. Мое тело онемело, конечности отяжелели и не слушались. Удары пульса отдавались в ушах и, наверно, были слышны во всем доме.

Не знаю, ужас ли придавил меня к серванту, но, когда мимо меня прошел Виктор Таунсенд, я была так заворожена, что не могла даже вздрогнуть, хотя следом за ним ворвался холодный ночной воздух.

— Холод очищает воздух, брат мой, — сказал он звучным голосом, потирая руки над огнем.

Прикованная к месту, я наблюдала, как Джон Таунсенд подходит к шкафу, берет рюмку и наливает из графина янтарный напиток, который сам уже успел отведать. Оба затем выпили за здоровье друг друга и рассмеялись. Они не подозревают о моем присутствии.

Джон и Виктор непохожи. Первый ниже ростом и моложе. Думаю, Джону лет двадцать, Виктору — двадцать два. Первый не так красив, как второй, черты его лица мягче, и он казался добрее, что располагало к нему. Голову Виктора, моего прадеда (как странно представить его в этой роли), украшала грива черных волос, густые баки тянулись до самой челюсти, глаза были большие, глубоко посаженные, брови густые, их разделяла знаменитая борозда. В плечах он шире, чем брат. Его отличала гордая посадка головы.

Одеты оба были похоже и поразительно модно, будто они соперничали по части одежды. Их костюмы конца девятнадцатого века — темные сюртуки и брюки в тонкую полоску — говорили о том, что братья отличаются вкусом и хорошими манерами.

— Вижу, что за время пребывания в Лондоне ты к этому не потерял вкус, — сказал Джон, наблюдая, как Виктор наливает себе еще одну рюмку.

— Брат, меня не было всего один год. Ты говоришь так, будто ожидал увидеть меня совсем другим человеком.

— Я ожидал, что ты поумнеешь. Королевский колледж пользуется известной репутацией. Чему же все-таки учат в медицинском колледже?

— Как вести себя у постели больного.

Джон откинул голову и расхохотался.

— Мой дорогой брат, на сей счет ты сам кое-чему можешь научить лондонцев! Скажи мне, — он наклонился к Виктору, заговорщицки улыбаясь, — тебе действительно нравится препарировать трупы?

— Стоило мне вернуться домой, как в тебе проснулось нездоровое любопытство.

— Пусть будет по-твоему. Будем говорить о приятном. Тебе уже доводилось обследовать молодых леди?

Виктор покачал головой и улыбнулся.

— Джон, боюсь, ты неисправим. Врачом не становятся для того, чтобы поглазеть на трупы и обнаженных девиц.

— Да, как я мог забыть! — Джон сделал театральный жест. — Ты ведь любишь все человечество, сочувствуешь его страданиям и одержим желанием покончить со всеми болезнями и напастями!

— Нечто вроде этого, — пробормотал Виктор.

Мгновение оба брата молча стояли перед камином, смотрели на языки пламени, и только теперь я заметила, как изменилась эта комната. На всех стенах были украшенные цветами обои, на полу лежал толстый персидский ковер, в котором сочетались темно-синие и ярко-красные цвета. Стоявший в углу шкаф стал новым и сверкал; с дивана, набитого конским волосом, исчезло вульвортовское покрывало бабушки. На каминной полке стояли часы с широко расставленными ножками, обе стороны которых сторожило по паре стаффордширских собак. Комнату освещали газовые рожки, висевшие на стенах, и я заметила на них овальные портреты с незнакомыми мне лицами.

Эта сцена зачаровала меня. Не желая разрушить ее и не догадываясь, как она мимолетна, я не шевелилась и едва дышала. Хотя я и не видела, как открылась дверь, поскольку боялась повернуть голову, зато услышала, что кто-то вошел, затем почувствовала, как следом ворвалась струя холодного воздуха.

Виктор обернулся и, одарив нас самой очаровательной улыбкой, протянул обе руки к Гарриет. Она приближалась к нему.

— Виктор, я так счастлива, что ты приехал к нам в гости!

Брат и сестра обнялись и поцеловались, затем он отстранил ее от себя на длину локтя, чтобы получше рассмотреть.

— Как ты выросла за этот год! — дивился он.

Виктор сказал правду. Молодая женщина, стоявшая здесь, уже не была тем капризным ребенком, который несколько минут назад плакал наверху. Во-первых, Гарриет сбросила детскую одежду и теперь носила длинное шелковое платье с высоким воротником и тугим лифом, переходившим на бедрах в тяжелую юбку, которая спереди напоминала шторы, а позади собралась в пышный турнюр. На это платье ушел не один ярд материала, юбка была затянута поясом так, что Гарриет удавалось передвигаться лишь мелкими шажками. Длинные локоны теперь не закрывали шею, а были убраны на голове и скреплены заколками и лентами. В свете газовых рожков, когда на ее лице отражались блики от языков горевшего в камине пламени, Гарриет казалась почти красивой.

— Мне уже четырнадцать лет, — гордо заявила она. — За год я изменилась.

— Тем не менее она еще не отучилась плакать.

— Джон!

Виктор подавил улыбку.

— Гарриет, ты часто плачешь?

— Виктор, тебе надо было видеть ее в тот вечер, когда ты уехал. Гарриет устроила настоящий спектакль. Угрожала запереться в платяном шкафу и уморить себя голодом.

Теперь Виктор не стал сдерживать улыбку.

— Ты так поступила из-за меня?

Со своего места я видела, что Гарриет покраснела.

— Виктор, мне было обидно, что ты уехал. Но теперь мне все равно. Теперь я горжусь тем, что ты станешь врачом.

Джон отвернулся и пробормотал:

— Это отцу следовало бы гордиться…

— И я рада, что ты получил эту стипендию, потому что ты самый умный в Уоррингтоне, и я…

— Уоррингтон маленький городишко, — заметил Джон, держа графин в руке. — Виктор, еще бренди?

Виктор покачал головой.

— А мне можно немножко? — спросила Гарриет, вскинув голову.

— Хочешь испортить свою хорошенькую мордашку? Ты же знаешь, что с тобой сделает отец, если застукает с рюмкой бренди в руке.

— Бренди! — сказал Виктор. — Ты уже взрослая. Правда, Гарриет?

— Еще бы. Я уже побывала на теннисных кортах.

— Гарриет! — Джон неодобрительно взглянул на нее. — Отец ведь предупреждал тебя на сей счет.

— Успокойся, я не играю. Я просто наблюдаю. Он ведь не запрещал мне смотреть.

— Он рассердится на тебя, если узнает.

— А кто ему скажет об этом?

— Теннис, — сказал Виктор, приподнимая брови. — Здесь в Уоррингтоне?

— Да, Виктор. Моя подруга Меган О'Ханрахан играет в теннис. И курит сигареты.

— Она легкомысленная девица, эта Меган, — мрачно заметил Джон. — Лучше держись от нее подальше.

Но Виктор возразил:

— В Лондоне не видят ничего зазорного, если молодая леди играет в теннис.

— Но мы ведь не в Лондоне живем!

— Джон, какой же ты упрямый. — Гарриет взяла Виктора за руку и быстро заговорила: — Мне, собственно, безразличен теннис или другие виды спорта, хотя Клер Макмастерс в Пенкете занимается стрельбой из лука. Но знаешь, чего бы мне больше всего хотелось?

Виктор весело посмотрел на свою маленькую сестру.

— И что это?

— Велосипед!

Джон быстро обернулся.

— Уж что-то, только…

— Минуточку, сэр, не прерывай свою сестру. Гарриет, так почему же тебе понадобился именно велосипед?

— У Меган О'Ханрахан есть велосипед и…

— И когда она катается на нем по улице, видно, как сверкают ее чертовы нижние юбки. Вот для чего тебе нужен велосипед!

Гарриет схватилась за сердце.

— Джон, — произнесла она, задыхаясь.

— Это непристойно! Отец ни за что не позволит дочери вот так выставлять себя напоказ, и я тоже. Моя сестра не может…

— Виктор, заступись за меня!

— Ну, я… — Он почесал в затылке.

— Этого не будет, и точка. Чтобы молодая леди выставляла напоказ, что у нее под платьем!

— Джон Таунсенд, как ты можешь быть таким грубым! Конечно, на мне будут спортивные брюки…

— Отец уж точно не допустит такого в своем доме! Пусть американцы носят брюки, если им нравится, ведь они их придумали. Ни одна женщина в семье Таунсендов не станет позорить себя. И, конечно же, не сядет на велосипед.

Гарриет свирепо уставилась на Джона. Затем она обратилась к Виктору:

— Что ты скажешь?

— Боюсь, что мне придется согласиться с Джоном. Теннис — одно дело, кататься на велосипеде — совсем другое. Думаю, тебе лучше забыть об этом.

— Во всем виноваты эти ирландцы, — сказал Джон, снова потянулся за бренди и наполнил свою рюмку. — Ей ведь говорили держаться подальше от этих О'Ханраханов. Они плохие люди.

— Они хорошие люди!

— Они католики, вот кто они такие!

— Они так же верят в бога, как и ты с отцом…

— Сестра, не спорь со мной! — закричал Джон.

Потрясенная Гарриет какое-то время смотрела то на одного, то на другого брата, потом закрыла лицо руками, повернулась и, плача, побежала к двери. Когда она оказалась рядом со мной, я повернулась к ней и хотела было заговорить. Но она уже покинула комнату и захлопнула дверь.

Рассердившись, я хотела обратиться к братьям, готовясь упрекнуть обоих, но у камина никого не было.

На мгновение я растерялась, не понимая, куда они могли уйти, затем все вспомнила и нервно рассмеялась. А ведь и в самом деле хотелось заговорить с ними! Однако все было как прежде — вместо ревущего огня в камине стоял газовый обогреватель, стены снова обрели некрасивый белый цвет, размеренно тикали часы.

Чувствуя, что у меня ноги подкашиваются, я опустилась в мягкое кресло и в полном изумлении смотрела на газовый обогреватель. Что же все это означало? Как могла возникнуть такая невероятная сцена, столь похожая на жизнь, со всеми подробностями. Я была поражена и совершенно обессилела, словно находилась в состоянии транса.

Что мне совсем недавно привиделось? Может быть, это злая шутка, которую сыграл со мной уставший, впечатлительный разум, или оптическая иллюзия, возникшая под воздействием странной атмосферы этого дома после рассказов бабушки? Или…

Я крепко зажмурила глаза и задумалась. Или… и в самом деле здесь что-то происходило? Неужели ко мне явились призраки или же я обрела способность заглянуть в прошлое?

Часы. Именно в них все дело. Я на короткое время оказалась в прошлом? Нет, меня не преследовали призраки в обычном смысле этого слова, скорее, я видела события из прошлого. Будто наткнулась на трещину в механизме времени, через которую мне удалось стать свидетелем определенных событий.

Во всем этом наметилась также еще одна странность. Она заключалась в последовательности событий. Я вспомнила свой первый вечер в этом доме (неужели это было всего только два дня назад?), как услышала «К Элизе» и как мне тогда показалось, будто эту мелодию играет ребенок. Однако позднее ее сыграла более умелая рука. Затем у окна возник Виктор, мальчик лет пятнадцати. Однако когда в ту ночь я его увидела возле своей постели, он повзрослел, но он не был столь взрослым, как сейчас. Затем Гарриет плакала, лежа наверху на кровати, а через несколько минут она появилась, но уже стала на год старше.

Неужели стрелки часов каким-то образом вернули к самому началу, к тысяча восемьсот восьмидесятому году, когда Таунсенды только въехали в этот дом, а затем часовой механизм запустили, чтобы все шло своим чередом? Если так, то с какой целью? Или же мне на самом деле все это померещилось?

Я где-то читала о предположении, что во времени все происходит сразу — прошлое, настоящее и будущее и только свойства вселенной не позволяют нам заглянуть в другие века. Предполагается, что некоторые «телепаты», например, медиумы и ясновидцы, наделены способностью преодолеть все преграды и увидеть как прошлое, так и будущее. И будто этим объясняются ложная память или предчувствия. Будто этой же способностью объясняется возможность человека, почти ничего не ожидающего и расслабленного, при случайном падении мгновенно заглянуть в будущее или в прошлое…

Часы и календари придумал человек, однако Время существовало задолго до них. Неужели Время совершает цикл и возвращается в исходную точку? Или же Время — это река, в которой все века, словно разные течения, бегут рядом? Если вся история происходит сейчас и будущее тоже, разве в таком случае нельзя случайно наткнуться на отверстие, так сказать, окно, и взглянуть на другие течения?

Если прошлое и в самом деле существует, то я его обнаружила.

Когда я проснулась в мягком кресле одетая, было четыре утра. Огонь обогревателя жег мне ноги. Резко сев и протерев глаза, я не сразу могла понять, где нахожусь.

Тело болело от длительного пребывания в одном положении. В комнате все было по-прежнему. Я лишь уснула, думая о воображаемом путешествии в прошлое, если это и в самом деле произошло. Или же мне все приснилось: плач в моей спальне на втором этаже; события, в которых участвовали Джон, Виктор и Гарриет? Неужели я могла вообразить их? Нет, все было очень похоже на правду. Двое братьев и сестра стояли перед камином, смеялись и разговаривали так правдоподобно, будто были живыми людьми.

Как объяснить все это?

Мне ничего не оставалось, как вернуться к размышлениям о Времени и задаваться вопросом, не заглянула ли я случайно в какое-то отверстие. Боясь снова заснуть, я встала и начала ходить по комнате. Один вопрос не давал мне покоя: если я вижу их, то почему они не видят меня? Неужели это какое-то Зазеркалье? А если я вижу и слышу их и чувствую холодный воздух, который врывается в комнату, когда они входят, может быть, мне удастся протянуть руку и дотронуться до них? А если я дотронусь, что тогда почувствую? И почувствуют ли они прикосновение моих пальцев? И почему казалось, будто их время движется в хронологической последовательности; скрывается ли в этом какая-то цель или причины?

Так в чем же смысл происходящего? Какая сила заставляет меня видеть определенные события? Конечно же, если бы я сейчас попыталась, то вряд ли смогла бы силой воли вернуть сюда Гарриет и ее братьев. А если те соизволят вернуться, то мне, скорее всего, не удастся избежать этого. Но они, похоже, не подозревали о моем присутствии. В эпизодах с «призраками», о которых я читала или слышала, как раз видение правило бал и появлялось не без причин. А все, что я видела? Странные разрозненные сцены из прошлого, словно отрывки из фильма, столь же реальные и правдоподобные, будто я на мгновение перенеслась в Англию девятнадцатого века?

Почему я? — снова и снова настойчиво звучал вопрос в моем сознании. Если во всем этом есть смысл, то при чем тут я? Почему не Кристина или кто-то из моих кузенов? Почему не Уильям, Элси или бабушка?

Почему я?

Я вжалась в кресло, опустив голову на колени, и мне на ум пришла новая жуткая мысль. Я резко выпрямилась, прищурила глаза, взглянула на часы и начала думать. Все события следуют одно за другим, точно как это было сто лет назад. В таком случае это означает… это означает.

— Нет!

Я вскочила на ноги.

Невольно в моей памяти всплыли слова бабушки: «Виктор Таунсенд был презренным человеком. Кое-кто говорил, что он пристрастился к черной магии. Поговаривали, что он напрямую заключал сделки с самим дьяволом. Я не могу произнести вслух то, какие ужасные деяния совершил этот дьявол. Пока Виктор Таунсенд был жив, он превратил этот дом в кромешный ад».

— Нет… — простонала я.

— Андреа.

Голова раскалывалась от боли.

— Андреа, дорогая.

Наконец я открыла глаза и увидела лицо бабушки.

— Андреа, с тобой все в порядке?

Я смотрела на нее, зная, что она когда-то была прелестным молодым существом, и в душе пожалела о том, что это безвозвратно ушло.

— Да… со мной… все в порядке.

— Уже почти десять. Ты встаешь или хочешь еще немного поспать?

Оглядев себя в ночной рубашке, одеяла, под которыми я лежала, аккуратно сложенную на стуле одежду, я удивилась, поскольку не могла вспомнить, когда только я успела снять ее?

— Ах, бабуля… у меня страшно разболелась голова.

— Бедняжка, тогда я достану тебе таблетки, лежи.

Она подошла к серванту, выдвинула верхний ящик. Я пыталась воскресить в памяти прошедшую ночь. Гарриет на своей кровати в передней спальне, затем ее разговор с обоими братьями. Мои метания по комнате и попытки разобраться во всем этом, но что было после этого…

— Вот, дорогая. — Тонкой узловатой рукой она протянула мне две таблетки, а другой подала стакан с водой. — Они помогут тебе.

— Что это?

— Кое-что от головной боли. Выпей их.

— Спасибо, бабушка.

Я взяла таблетки и попыталась понять, почему у меня провал в памяти и в чем причина головной боли. Затем, когда бабушка ушла на кухню, я неторопливо взяла одежду и вышла в коридор. В лицо ударил холодный воздух, на лестнице меня начал бить озноб. Я остановилась на полпути. В памяти вспыхнуло слабое воспоминание — отрывок из виденного сна, но восстановить весь сон не удалось. Но все же слабая ниточка вела меня к платяному шкафу в передней спальне. Держась за перила и дрожа в своей прозрачной ночной рубашке, я тщетно пыталась разбудить свою цепкую память. Одно мгновение ночью мне почему-то приснился очень странный сон. В нем я видела платяной шкаф. С этим шкафом связано что-то необычное…

Я по лестнице поднялась за туалетными принадлежностями, вошла в спальню и затем направилась в ванную.

Спустя некоторое время, посвежев после умывания и почувствовав облегчение от таблеток, я снова пошла в ближнюю спальню. Мой чемодан по-прежнему лежал на постели, нижнее белье, смена одежды валялись рядом. В комнате стоял ледяной холод, но при лучах дневного света, просачивавшихся сквозь занавески, эта комната уже не казалась такой жуткой, как вчера. Медный остов кровати потускнел и нуждался в полировке. На полке заброшенного камина лежал толстый слой пыли. Стены были влажны, с них слезала краска. Уставившись на платяной шкаф, будто он был способен воскресить странный сон, я некоторое время рассматривала этот предмет мебели из дуба. Одна из дверец его была чуть приоткрыта.

Я вспомнила Гарриет, которая лежала на моей кровати, плакала и угрожала, что уморит себя голодом. Припомнилась и первая ночь со всеми испытанными кошмарами. Теперь, когда наступили бодрящие утренние часы и дневной свет заполнял комнату, придавая мне смелость, я приблизилась к платяному шкафу и резко открыла его дверцу. Внутри в прежнем положении висели синие джинсы и футболка, которые были на мне во время путешествия из Лос-Анджелеса. Затем я открыла другую дверцу: кроме нескольких скрюченных вешалок, в шкафу больше ничего не оказалось. Всего лишь пустой старый платяной шкаф, и больше ничего.

Я стала наводить порядок на постели, собрала вещи в небольшую кучу для ручной стирки и вернулась на кухню к бабушке.

* * *

— Что ты собираешься делать? — спросила бабушка, когда мы доели все гренки и бекон.

— Я пойду прогуляюсь, немного подышу воздухом.

Она посмотрела в окно на чистое голубое небо.

— Похоже, сегодня хорошая погода, но в этих местах ее никогда не угадаешь. В любое время небо может затянуться облаками.

— Бабуля, я оденусь потеплее. А дядя Эд и тетя Элси еще не скоро приедут.

Хотя бабушке не хотелось меня отпускать, она все же уступила. Я натянула два джемпера, надела вязаную шапочку, шею повязала шерстяным шарфом.

— Куда ты пойдешь? — спросила она.

Из окна гостиной было видно просторное поле и ведущая к нему тропинка, уходящая за дом.

— Куда ведет эта тропинка?

— Там Ньюфилдская пустошь. Она тянется вдоль одного из каналов реки Мерси. Ты не заблудишься, если пойдешь по ней. Иди до конца дороги, сверни на Кент-авеню и снова иди до конца. Через пять минут ты придешь к пустоши. Только слишком долго не гуляй, хорошо?

Бабушка проводила меня до двери, еще раз попросила не задерживаться, затем закрыла за мной дверь. Я стояла на ступеньках и заправляла концы шарфа за воротник джемпера. Светило яркое солнце, бодрящий ветер дул в лицо. На другой стороне улицы виднелись кирпичные дома с маленькими садиками и припаркованными машинами. И вдруг меня охватило странное ощущение, что мне вовсе не хочется быть на улице. Я спустилась на ступеньку и остановилась. Откуда возникло это нежелание? Еще пять минут назад так хотелось поскорее выйти из дома. А сейчас какая-то смутная сила подстрекала остаться. Такое ощущение, будто дом не желал, отпускать меня. Я покачала головой и заставила себя спуститься по ступенькам.

Коря себя за такие фантазии, я пошла по дорожке, миновала скрипучие ворота и вышла на тротуар. Какие глупости! Дом пытается удержать меня в своих стенах! Даже смешно. Итак, сопротивляясь обжигающему ветру и стараясь не оглядываться на дом бабушки, я уже шла по Джордж-стрит, наслаждаясь холодной погодой и свободой. Затем свернула на Кент-авеню и дошла до того места, где булыжники сменились покрытым растительностью краем пустоши.

Ньюфилдская пустошь представляла собой бесплодный кусок бросовой земли шириной в несколько акров и тянулась вдоль ответвления реки Мерси на целую милю. Она местами то чуть поднималась, то опускалась, редкие клочки изумрудно-зеленой травы сменялись каменистыми полосами, разрыхленной землей и рассеянным повсюду колючим утесником. Ступая осторожно, чтобы не зацепиться брюками за крапиву, я направилась в сторону канала. Чистый прозрачный воздух наполнил мои легкие, лицо ласкало осеннее солнце. Удивительно быстро у меня поднялось настроение, стоило только отойти от дома бабушки. Отчаянно хотелось находиться подальше от мрака и тревоги, которыми был полон этот дом, а также от бабушки, чтобы побыть наедине со своими мыслями.

Прошло всего лишь два дня и три ночи, как я живу в доме бабушки, но это время мне показалось вечностью. Как утомительно это путешествие, и — главное — никак не удается взять себя в руки: казалось, будто эмоции, мысли, воображение и даже собственное тело мне не подчиняются. Почему? Неужели в этом виноват долгий перелет? Но ведь его последствия к этому дню уже должны были изгладиться. Может быть, виновата незнакомая обстановка, новые люди, другая культура, возвращение к месту рождения после стольких лет?

Я шла по полю и, задумавшись, не обращала внимания на окружавшую местность.

Хотя на эти вопросы можно было найти рациональные ответы, мои мысли снова и снова возвращались к дому бабушки. К самому дому. Какой бы оборот ни принимали мои размышления, все заканчивалось выводом, что дом бабушки странным и необъяснимым образом действует на меня. Эта мысль уже стала навязчивой.

Я дошла до канала и остановилась. К берегу пришвартовался и качался плавучий дом, на его палубе сушилось развешенное белье. Два мальчика присели у берега и дразнили кого-то палками. Ряд однообразных двориков примыкал к пустоши. Дома были окружены старыми осыпавшимися кирпичными оградами с проржавевшими воротами. Который из них принадлежал бабушке? И чем же он так непохож на все остальные?

Разумеется, не внешним видом, этот дом так мало отличался от других собратьев на Джордж-стрит, что глаз не мог его выделить. Все дело скорее атмосфере этого дома. Казалось, будто он почти дышал, будто в нем обитало какое-то существо. Нечто незримое…

Стараясь отогнать странные наваждения, я продолжила путь по пустоши и думала о бабушке. Представила ее лицо, его поразительную изменчивость: оно становилось то красивым, то старым, то обыденным, то сияло, то мрачнело. Меня поражала ее энергия, способность в таком возрасте обходиться без посторонней помощи, заботиться о том, чтобы мне было уютно, смело смотреть в лицо превратностям жизни. Особенно если учесть, что она прожила с одним мужчиной шестьдесят два года и вдруг осталась одна.

«Каково жить с одним мужчиной шестьдесят два года? — спросила бабушка в первый вечер нашей встречи. — Я легла в брачное ложе девственницей, а он был мне все равно что чужой».

Я вспомнила Дуга, нашу первую ночь вместе и нашу последнюю ночь. Бабушка прожила с дедушкой шестьдесят два года, пока скорая не увезла его. Мы с Дугом прожили шесть месяцев, пока я не решила поставить точку.

— Анди, у тебя сдали нервы, — говорил Дуг в последний вечер. — Ты увидела, что наши отношения зашли слишком далеко и приняли серьезный оборот, поэтому ты и решила выйти из игры, покончить со всем, пока не стало больно. Тебя пугают страдания.

Защищаясь, я спросила:

— Разве не все боятся страданий?

— Ты права. Но откуда ты знаешь, что придется страдать? Я люблю тебя, и, думаю, ты любишь меня, хотя никогда в этом не признавалась. Чего ты испугалась?

Когда я четыре дня назад села в самолет, вылетавший в Лондон, у меня не было сомнений насчет своих отношений с Дугом. Он был прав, мне не хотелось обременять себя глубокой привязанностью, к которой он стремился. Мне не нужны были ни брак, ни семья, хотелось быть свободной и необремененной. Именно это слово я произнесла, когда сказала ему, что хочу порвать с ним — «необремененной». Дуг тогда спросил:

— А как же любовь?

На что я ответила:

— Любовь к этому не имеет ни малейшего отношения. Я говорю о свободе, о нежелании быть связанной по рукам и ногам.

Дуг еще раз спросил:

— Чего ты испугалась?

Мы расстались на печальной ноте. Я добивалась трезвого, объективного разрыва, пыталась объяснить ему свою потребность в свободе, а он лишь твердил о любви и страхе. Как будто последнее имело какое-либо отношение к тому, что я пыталась ему объяснить.

Мы впервые поспорили после того, как провели вместе шесть счастливых месяцев. Оказалось, что мне хотелось отнюдь не такого разрыва. Мы с Дугом расстались ужасно. Письма из Англии показались мне божьим даром, поводом уехать (ладно, сбежать) на какое-то время. Лучше подумать о том, что произошло. Разобраться в себе, убедиться в правильности своего решения и укротить эмоции.

К сожалению, события развивались иначе.

Я снова остановилась на пустоши и, сощурив глаза, смотрела на ослепительно голубое небо. Оно было усеяно крохотными белыми облачками. Как странно стоять здесь в восьми тысячах милях от дома, знакомиться с людьми, которые были связаны со мной кровными узами. И как странно, что я здесь родилась и первые годы моей жизни прошли здесь.

— Ты не знаешь, с чего начать и куда идти, — говорил Дуг в ту последнюю ночь. С его лица исчезла знакомая улыбка, и вместо нее появилось нечто такое, его я раньше не замечала. — У тебя нет корней, и ты боишься пустить их. Анди, у тебя нет ни прошлого, ни будущего. Ты такая же неискренняя и пустая, как город, ставший твоим домом.

Вот так все и закончилось. Где же сейчас моя прежняя самостоятельность? Где сила и преданность себе, на которые я раньше всегда могла положиться? Я и раньше прерывала отношения и легко переживала это. Почему же этот разрыв не выходил из головы?

Я чувствовала, как на холодном ветру горят мои щеки. Почему-то слова Дуга о том, будто я не желаю создавать семью, вызвали в памяти слова бабушки о «дурной крови» Виктора Таунсенда, которая может проявиться в одном из внуков, чего так опасался дедушка.

Я поежилась, обхватила себя руками и пошла назад к Кент-авеню. После того как мне удалось побыть вдали от этого дома наедине со своими мыслями, фантастические ощущения отступили. Наверное, они — плод моего переутомленного мозга. Возвращение в прошлое! Глупости, все это мне пригрезилось. Пройдет еще два дня, и мне в этом доме будет столь же уютно, как и моим родственникам, и всякие галлюцинации исчезнут. К сожалению, стоило мне только переступить порог, как стало ясно, что я ошиблась.

На меня сразу обрушился мрак, окутал меня, затягивал внутрь и заставил дрожать от еще большего, чем прежде, холода.

— Бабуля… — но голос не слушался. Я прислонилась к входной двери, уставилась на мрачный коридор и подумала: «Только не это…»

Наверно, прошло много времени, прежде чем открылась дверь в кухню, на истертый ковер упал золотистый свет и послышался голос бабушки.

— Ты уже вернулась, дорогая? Мне показалось, будто дверь открылась. Заходи, Элси и Эд скоро приедут и отвезут тебя в больницу.

Обескураженная тем, что давящая атмосфера этого места действует на меня по-прежнему, я прошла за бабушкой в гостиную, сняла свои джемперы и приблизилась к обогревателю.

— На улице, должно быть, холодно, — сказала бабушка, зашаркав по кухне. — Твое лицо похоже на морковку, надо согреться изнутри, прежде чем снова выходить. Я принесу вишневой наливки и налью тебе побольше.

— Знаешь, бабуля, — сказала я ей вслед, — пожалуй, лучше бы чуточку бренди.

— Извини, дорогая, — отозвалась она, — бренди у меня нет.

— Нет, есть!

Я покачала головой, раздосадованная ее старческой забывчивостью, и подошла к шкафу.

Там стоял старинный фарфоровый сервиз и была полка с книгами в кожаных переплетах. И тут я вспомнила. Бренди здесь стояло в то время, когда те Таунсенды были живы.

Я обернулась и увидела, как бабушка прошла на кухню. Кровь приливала к щекам, и они начали гореть. От глупости, которую я только что допустила, меня охватил настоящий ужас. На долю секунды сны перепутались с действительностью.

Когда бабушка появилась, я все еще стояла у шкафа и на мое испуганное лицо, не сомневаюсь, стоило посмотреть. Но она ничего не заметила, передала мне стакан с подогретой наливкой и отвернулась.

С приездом тети Элси и дяди Эда я почувствовала облегчение, они воплощали настоящее время и душевное равновесие. Пока мы у входной двери надевали пальто, тетя Элси сказала:

— Оденься потеплее, Андреа. Приближается непогода. По небу видно, что будет дождь с сильным ветром.

Дедушка сидел на койке с широко раскрытыми глазами и казался чуть более оживленным, чем прежде. Когда мы вошли, он улыбнулся.

— Привет, папа, — сказала Элси, садясь на прежнее место. — Сегодня я принесла тебе угощение. Взгляни на это. — Она извлекла из сумочки зелено-золотистую банку. — Патока! Для бутербродов, которые здесь дают после полудня!

Дедушка счастливо улыбнулся. Дядя Эл, всегда говоривший тихо, спросил:

— Сегодня ты чувствуешь себя лучше?

Дедушка кивнул, будто понял. Затем неожиданно повернулся ко мне.

Мне стало не по себе под этим затуманенным взглядом, ибо его глаза заволокла дымка, а выражение лица казалось столь загадочным, что нельзя было понять, что он думает. Наверно, он повернулся ко мне, потому что услышал шум придвигаемого стула. Или у него просто была такая привычка сперва смотреть в одну сторону, затем в другую. Но все же, когда он заговорил со мной, я не могла скрыть своего удивления.

— Ру-ут? Ты опять пришла, да?

— Да, дедушка, я здесь. — Я осторожно взяла его руку, покрытую бурыми пятнами и толстыми венами, и погладила ее.

— Ру-ут? Ты опять пришла, да?

Теперь Элси склонилась над постелью и крикнула:

— Это Андреа, папа! Рут осталась в Лос-Анджелесе!

Он кивнул и по-детски улыбнулся.

— Да, знаю. Это точно наша Рут. Закрой, пожалуйста, эту дыру.

Ничего не понимая, я села прямо.

— Что ты хочешь, дедушка?

— Закрой, пожалуйста, эту дыру, — повторил он, улыбаясь.

Я посмотрела на тетю Элси. Она объяснила:

— Он хочет, чтобы закрыли дверь. — Она встала и захлопнула дверь. — Он не выносит открытых дверей.

— Дедушка так сказал?

Прежде чем она успела ответить, подошла медсестра и, встав в ногах койки, бросила на него свойственный профессиональному медработнику неодобрительный взгляд.

— Его никак не уговоришь ходить, — пожаловалась она Элси и Эду. — Отказывается вставать и прогуляться. Я верно говорю, мистер Таунсенд?

Дедушка кивнул, не сводя с меня глаз.

— Папа, с тобой разговаривает медсестра, а не Андреа! — крикнула Элси.

Он повернул голову и посмотрел на свою дочь. Улыбка не покидала его лица, а глаза оставались затуманенными.

— Она говорит, что ты не желаешь пройтись хотя бы ради них. Как же ты сможешь вернуться домой к маме, если не хочешь вставать?

Дедушка кивнул ей точно так же, как мне. Элси повернулась к сестре и пожала плечами.

— Наверно, он нас сегодня не слышит, правда?

— Как сказать, — уклончиво ответила сестра. — По-разному бывает. Больше всего мистер Таунсенд оживляется ближе к ночи, тогда он говорит без умолку, и мы не можем его успокоить.

На лице Элси появилась тревога.

— Скажите, он внятно говорит? Сестра, его можно понять?

— Ну, не могу точно сказать. Возможно, вы его понимаете, а я нет. Он беседует с людьми, которых здесь нет.

Я насторожилась и стала внимательно рассматривать медсестру. Это была седая пожилая женщина, ее правая щека подергивалась от нервного тика. Сестра говорила с тем же забавным ланкаширским акцентом.

— Вы знаете, с кем он разговаривает? — неожиданно спросила я.

Моя тетя представила меня:

— Это Андреа, моя племянница из Америки. Она дочь моей сестры. Узнав, что ее дедушка заболел, она тут же прилетела.

— Сестра, вы можете сказать, с кем он разговаривает?

— С кем точно, не знаю. Думаю, с кем угодно. Я ничего не могу понять.

— Он называл какие-нибудь имена?

— Андреа, — в разговор вмешалась Элси, — ну что ты пристала?

Я бросила на свою тетю полный нетерпения взгляд.

— Ничего, тетя Элси. Я подумала, что… он мог упомянуть имя моей матери. Может быть, он что-то сказал ей, думая, что она здесь. Я могла бы ей передать… — я беспомощно махнула рукой, — …ты понимаешь.

Казалось, мое невнятное бормотание не убедило тетю Элси, она лишь недоуменно пожала плечами и махнула рукой, как бы говоря: «Ну что за нелепые фантазии…»

— Женских имен не упоминалось, — вдруг сказала сестра. — Он ни разу не назвал ни одного женского имени. Вечером он разговаривает с каким-то мужчиной, не помню, впрочем, как он его называл.

— А он… — я с трудом сглотнула. — А вы разобрали хоть одно имя?

— Дайте вспомнить. Видите ли, он говорит все время. И больше всего о скачках. Понимаете, он думает, что делает ставки. Он заказывает пинту пива. Имена… дайте вспомнить.

Сестра потерла подергивавшуюся щеку. Я придвинулась к краю стула. Наконец она щелкнула пальцами и сказала:

— Да, вспомнила одно. Он произнес его как раз позавчера. Да, вспомнила, вчера тоже. Он разговаривал с кем-то по имени Виктор. Да, теперь точно вспомнила. Виктор.

Я опустилась на спинку стула.

— Виктор! — произнесла тетя Элси. — У дедушки не было знакомых с таким именем. Наверно, он сам его придумал!

— Конечно, — сказала сестра, собираясь уходить. — Думаю, он его придумал. Здесь все так делают. Выдумывают несуществующих посетителей.

Пока сестра шла среди рядов коек к своим пациентам, я смотрела ей вслед и думала: «Он тоже видел Виктора».

Интересно, о чем он с ним беседовал?

 

Глава 6

Тот вечер у газового обогревателя тянулся бесконечно. Мне не давали покоя откровения дня, и назревала некая кульминация, которой я страшилась. Мысль о платяном шкафе весь день не выходила из головы, несмотря на то что я хотела отмахнуться от нее, словно от лишней подробности причудливого, недосмотренного сна. Затем случай с бренди, вроде бы незначительный, напоминал, что я на мгновение преодолела грань времени. И наконец, новость о ночных беседах дедушки со своим отцом. Для меня она стала самой большой неожиданностью. Сидя перед газовым обогревателем и слушая размеренный стук бабушкиных вязальных спиц, я вспомнила слова тети Элси в машине, когда мы возвращались из больницы.

— Только представь, папа выдумал себе посетителя! Все равно что ребенок придумывает себе товарища по играм.

Я сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, моя голова стучала о него, пока машина тряслась по мощеной дороге.

— Тетя Элси, думаю, он ничего не выдумывает, — будто издалека услышала я собственный голос.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Думаю, дедушка воображает, что к нему приходит его отец.

— Его отец! — Красное, как яблоко, лицо Элси наморщилось. — Черт подери! Пожалуй, ты права. Разве не так звали отца папы? Виктор? Виктор Таунсенд? Да, теперь вспомнила. — Она сумела переместить свое грузное тело так, чтобы посмотреть на меня. — Андреа, но папа ведь не знал своего отца. Кажется, тот сбежал до его рождения.

Я лишь пожала плечами. Мои глаза не видели ни одного здания, мимо которого мы проезжали.

— Вероятно, он придумал его образ, чтобы можно было с ним разговаривать.

Хотя мое предположение успокоило тетю Элси, пораженную тем, что ее отец в эту пору жизни строит фантазии насчет собственного отца, меня оно не убедило. Если принять во внимание то, что случилось со мной за истекшие три дня, я не могла полностью отмахнуться от мысли, что дедушка каким-то образом действительно видел Виктора.

И это причиняло мне больше всего страданий. Было так легко в то утро на пустоши смеяться над своими «снами» и мелодрамой предыдущей ночи, так просто было все объяснить «одним из тех пустяков», которые обычно случаются, когда устаешь от долгого полета и оказываешься в незнакомом месте. Но сейчас это вызывало тревогу — ведь отнюдь не исключено, что я могла оказаться права и побывать в прошлом. А если я там не побывала, можно ли считать совпадением то обстоятельство, что мой дедушка случайно «встретил» Виктора Таунсенда в то же время, что и я?

Мы молча пили чай, ели лепешки и бутерброды с ветчиной, затем бабушка взялась за свое вязание, а я достала из чемодана почтовую бумагу, делая вид, будто собираюсь писать домой. Однако удалось сосредоточиться только на ощущении сгущающейся вокруг этого дома таинственности, и к девяти часам я совсем потеряла покой.

Меня волновал лишь один вопрос: Произойдет ли сегодня что-нибудь?

— Андреа, ты знаешь какие-нибудь хорошие истории? — вдруг спросила бабушка.

Я оторвала взгляд от почтовой бумаги.

— Что я знаю?

— Истории. Понимаешь, забавные истории. Шутки. — Она посмотрела на меня поверх очков. Ее руки продолжали вязать. — Ты знаешь хорошие шутки?

— Ну… видишь… Я так сразу не могу вспомнить…

— Знаешь, я не могу вспомнить шутку, которую мне рассказывали пять минут назад. — Она взглянула на свое вязание и, разговаривая, продолжала работать. Я старалась глядеть на нее с притворным интересом. — Твой дядя Уильям умел хорошо рассказывать истории еще с тех пор, как был мальчиком. Наверно, он унаследовал эту черту по моей линии. Должна сказать, что Таунсенды не отличаются большим чувством юмора. Пожалуй, нелегко смеяться, когда ты все время несчастлив.

Мои мысли блуждали совсем в другом месте, приходилось через силу слушать бабушку. Она говорила медленно под стук спиц. Ее руки порхали над пряжей, словно птицы, то опускались, то поднимались, иногда застывали, чтобы вытащить новую нить из клубка шерсти.

— Твоя мама постоянно говорила мне, что твой брат унаследовал чувство юмора по моей линии. Странные вещи творятся с семейным сходством, разве не так? Возьмем тебя, Андреа. Лицом ты сильно похожа на дедушку. Это точно. Ну да, ты ведь этого сейчас не замечаешь, ибо он совсем состарился. Но когда он был моложе, уже тогда я заметила, что ты пойдешь в него. Ты точно многое унаследовала от Таунсендов.

Пока она говорила, я бросила взгляд на каминные часы. Они остановились. Мои руки сжимали подлокотники кресла до тех пор, пока пальцы глубоко не вонзились в обивку.

— Слава богу, что ты только это унаследовала от Таунсендов, — продолжила она.

Ее голос звучал приглушенно, словно сквозь вату. Я почувствовала, что комната качается и вращается, а бабушка плывет перед глазами. Ее голос слышался все слабее, и наконец я лишь видела, как ее губы шевелятся, но не разбирала, что она говорит. Сквозняк загулял по комнате, на стенах заплясали тени. Бабушка по-прежнему сидела в своем кресле, говорила и вязала. А комната продолжала качаться и вращаться, в ней стало гораздо холоднее.

— Не надо… — прошептала я.

Холодный ветер усиливался, из стен выползали неясные фигуры и перемещались вокруг меня, то исчезая, то появляясь, словно силуэты на карусели. Фигуры то росли, то уменьшались, они приближались к моему лицу, затем отступали, и все это время гостиная вертелась, как в танце смерти.

Я как будто угодила в самую середину страшного вихря. Голова закружилась, к горлу подступила тошнота, на лбу выступили капли пота. Комната кренилась и качалась. Я вцепилась в мягкое кресло, словно утопающая, и тем не менее летела вниз, в самую бездну.

Голова кружилась все сильнее, мне становилось все хуже, темные фигуры приближались и обступали мое кресло, нависли надо мной и ждали. Я хотела заговорить, позвать бабушку, но та была далеко от меня. Крохотная старушка вязала, сидя в миниатюрном кресле в дальнем конце этой огромной комнаты. Она меня все равно не услышит.

Наконец силуэты приблизились настолько, что мне показалось, будто они сейчас коснутся меня. Они слились в темное пятно, похожее на занавеску, и сомкнулись надо мной.

Когда я очнулась, в комнате было все спокойно, ничего не изменилось. Рядом со мной сидела бабушка, тихо вязала и бормотала про себя. Перед нами горел знакомый газовый обогреватель, а на каминной полке тикали часы. Они показывали всего лишь несколько минут десятого.

— Ты много успела посмотреть? — спросила бабушка, не поднимая головы.

— Много… чего?..

Я коснулось рукой лба и вытерла пот. Моя футболка промокла насквозь.

— Празднование юбилея королевы. Его много показывали по американскому телевидению? — Бабушка подняла голову. — Мне бы хотелось узнать твои впечатления… Послушай, что случилось? Тебе плохо?

— Нет, бабуля… Мне просто… Я задремала. Я начала дремать и, похоже, не расслышала тебя.

— Ничего страшного, дорогая, завтра еще наговоримся, а теперь пора спать.

Пока бабушка с трудом поднималась, я умоляюще смотрела на нее, пытаясь найти способ рассказать ей, что произошло, поведать ей о своих страхах, но язык не слушался. Она убрала свое вязание в сумку, повесила ее на подлокотник кресла и подошла, чтобы чмокнуть меня в щеку.

— Храни тебя Бог, — пробормотала она почти мне в ухо. — И пусть он благословит тебя за то, что ты приехала.

— Спокойной ночи, бабуля, — слабым, еле слышным голосом сказала я.

— Спокойной ночи, дорогая. Ты ведь знаешь, как прибавить огонь, если понадобится?

— Да.

Я встала и проводила бабушку, затворила дверь и проверила, плотно ли она закрыта, затем прислонилась к двери и прижалась к ней лицом.

Что же случилось всего минуту назад? Что вызвало у меня столь тошнотворное ощущение? Будто я попала в какой-то странный вихрь Времени, будто «они» уже возвращались, но, видно, присутствие бабушки помешало этому и столкновение с ней вызвало этот катаклизм. Будто реку преградили дамбой, что отбросило поток воды и породило водовороты.

От вращения меня тошнило, и я сомневалась, доберусь ли на ослабевших ногах до кресла. Теперь, когда из комнаты исчез ледяной холод, мне стало очень тепло, к лицу прилила кровь, и оно горело, словно в лихорадке. Я отвернулась от двери, собираясь убавить пламя обогревателя, и вдруг оказалась перед Джоном Таунсендом.

От изумления открыв рот, я отшатнулась к двери. Он не шелохнулся. Стоя посреди комнаты, Джон держал рюмку бренди и часто посматривал на часы. Он проявлял нетерпение, будто ждал кого-то.

«А какой сейчас год?» — спрашивала я себя, чувствуя, как необычный жар от ревущего в камине огня бьет мне в лицо. Поленья были сложены высокой горкой, они ярко пылали, и огромные языки пламени устремились к трубе. Блики от огня падали на лицо Джона, делая резкими его обычно мягкие черты. Его волосы, не такие темные, как у Виктора, сверкали, словно полированные каштаны, а теплые карие глаза отдавали золотом.

Я изумленно смотрела на него, удивляясь, что чувствую не страх, а с нетерпением жду, чему стану свидетелем на этот раз. Комната выглядела точно так же, как предыдущим вечером. Безделушки викторианской эпохи лежали вокруг шкафа и другой мебели, казавшейся новой, обои так же ярко блестели. Джон вдруг поднял голову и посмотрел прямо на меня.

— Где ты пропадала? — сердито спросил он.

Я немного повернула голову и вздрогнула, увидев Гарриет рядом со мной. Она была совершенно настоящей, будто жила сегодня. Я могла ее хорошенько разглядеть и поклясться, что вижу живую, дышащую, цветущую девушку. Гарриет стала чуть старше — сейчас ей было лет пятнадцать, возможно, даже шестнадцать — она носила другое платье, раньше рукава прилегали, теперь их украшали буфы.

— Только что приходил почтальон, — раздался голос Гарриет, такой чистый и твердый, будто она и в самом деле здесь стояла. — Виктор прислал письмо.

На ее лице и в движениях рук были признаки какого-то необычного волнения, хотя мне казалось, будто Джон этого не замечал. Гарриет держала спину очень прямо, ее жесты были машинальными. А говорила она так, словно никак не могла совладать со своим голосом.

— Виктор? Дай-ка письмо сюда.

— Оно адресовано отцу.

— Я первым прочитаю его. Давай же, Гарриет.

Гарриет сделала шаг вперед и протянула ему письмо. В это мгновение я заметила быстрое движение другой руки Гарриет, мне показалось, что она чуть отодвинулась от брата, как бы тайком что-то пряча в юбке. И тут я увидела, что это было второе письмо, которое Гарриет бережно сжимала в другой руке, и стоило только Джону отвернуться, как она спрятала его в потайной карман юбки.

— Что он пишет? — громко поинтересовалась она.

Джон молча читал несколько минут, затем передал письмо Гарриет.

— Возьми, сама прочитай. Ты ему пишешь, Гарриет?

— Конечно, пишу. Ведь никто из вас не хочет писать ему. — Все следы опасений исчезли с лица Гарриет, она взяла письмо и стала жадно читать. — Ах, Джон! — отчаянно воскликнула она. — Он собирается ехать в Эдинбург!

— Виноват Листер, — заключил брат, поворачиваясь к огню. — Этот выскочка.

— Мистер Листер отличный хирург, Джон. Ты же помнишь, он ассистировал, когда королеве оперировали руку. Он не выскочка.

— Ты не могла забыть, что десять лет назад Листер в Лондоне довел всех до того, что его чуть не вышвырнули за призывы начать вивисекцию и оскорбление хирургов королевского колледжа. Он ведь обвинил королевский колледж в средневековой отсталости!

— Джон, я ничего не знаю об этом, но из письма следует, что мистер Листер убедил нашего Виктора отправиться в Шотландию.

— К тому же он не верит в Бога.

Гарриет читала дальше и качала головой.

— Мистер Листер — квакер. Если человек не принадлежит к англиканской церкви, то это еще не значит, что он атеист. Джон, ты только послушай. Виктор пишет об экспериментах. Он пишет об исследованиях. — Она взглянула на Джона полными ужаса глазами. — А я думала, что он хочет стать врачом, а не ученым!

— В наше время трудно отличить врача от ученого. Вот что я скажу, Гарриет. Наш Виктор сам не знает, чего хочет. Похоже, он отравился всеми этим карболовыми испарениями!

— Неужели такое может случиться? — Гарриет снова принялась за письмо. — Виктор пишет, что уже получил назначение и будет зарабатывать хорошие деньги.

Джон презрительно скрестил руки на груди и прислонился к каминной полке.

— Давно пора. Твой брат уже три года живет за счет государства. А я все время надрываюсь на этом чертовом заводе, чтоб ему провалиться. Понимаешь, Виктор страдает манией величия. Он вообразил себя новым Луи Пастером.

— Разве так плохо, Джон, если он найдет способ, как вылечить еще одну болезнь? Например, холеру!

— Защищай его, сестричка. Но пожалуйста, определись — хочешь ли ты, чтобы он поехал в Шотландию или вернулся домой?

Признавая свое поражение, Гарриет опустила руку, в которой держала смятое письмо. У нее вырвался вздох.

— Не знаю. Я надеялась, что он вернется в Уоррингтон и займется частной практикой. Но если в Шотландии ему будет лучше…

— Кому может быть лучше в этой богом забытой стране!

Вдруг Гарриет обернулась, будто услышала что-то.

— Наверно, пришел фотограф. Надо предупредить маму.

Я видела, что Гарриет выбежала из комнаты и исчезла на кухне. Вскоре она снова появилась, следом за ней шла какая-то женщина. Миссис Таунсенд была внушительных размеров, она передвигалась, словно паровая машина. Ее платье, фасон, которого, видно, отставал на несколько лет от фасона платья Гарриет, было из черного бомбазина с высоким воротником, опущенными плечами и огромным турнюром. Это широкое платье, более громоздкое, чем платье Гарриет, занимало большую часть гостиной и показалось мне старомодным. Ног миссис Таунсенд не было видно, что придавало ей сходство с железнодорожным локомотивом. Она ходила, выпятив пышную грудь. Лицо этой женщины было суровым и некрасивым, судя по всему, она не стремилась улучшить свою внешность. Густые длинные волосы, скрученные на голове, прикрывал маленький белый чепчик, отчего она напоминала королеву Викторию, только была выше ростом.

Рядом со мной раздался грохот, я повернулась и увидела, что вошел фотограф. Мужчина, похожий на крота, с кустистыми бакенбардами и припомаженными волосами, не без труда, ворча и стеная, втащил в гостиную несколько громоздких коробок.

— Вы пунктуальны, мистер Камерон, — похвалила его миссис Таунсенд. — Мистер Таунсенд сейчас спустится.

— Мадам, не успеете опомнится, как я все установлю. Семейные портреты — моя профессия, так что в этом я уже набил руку.

Я заметила, что Джон поморщился и отвернулся. Мы все следили за тем, как мистер Камерон молниеносными движениями грызуна устанавливает свою аппаратуру посреди гостиной. Я зачарованно наблюдала, как из коробки извлекается фотоаппарат, похожий на аккордеон, и прикрепляется на вершине треножника. Позади него, почти до самого пола, ниспадала черная ткань. Во второй коробке оказались деревянные кассеты, бутылочки с этикетками, на которых значились различные составы. Мистер Камерон с помощью Джона отодвинул диван от стены, затем принялся настраивать фотоаппарат по высоте и расстоянию.

— Теперь, если вам угодно, сэр, мадам, встаньте позади дивана. Этот плакат послужит отличным фоном. Он ведь с большой промышленной выставки?

— Я слышу, что идет мистер Таунсенд, — сообщила мать, втискиваясь в маленькое пространство позади дивана.

Я повернулась как раз в тот момент, когда он появился, пристегивая крахмальный воротник. Мистер Таунсенд тоже отличался немалыми размерами и казался грозным. Он был одет во все черное, крахмальный воротник обхватил широкий черный галстук, черные волосы были напомажены. Его лицо выделялось двумя особенностями: на нем господствовали длинные подкрученные вверх усы, будто сделанные из дерева, а меж бровей засела глубокая борозда. Нельзя было усомниться в том, что это отец Виктора, мужчина поразительной красоты и, похоже, весьма властного нрава. Он приходился мне прапрадедом.

— Давайте приступим, — гулко сказал он с каким-то непонятным мне акцентом.

Этот акцент напоминал кокни, миссис Таунсенд на нем не говорила, и я подумала, что мистер Таунсенд приобрел его, пока жил в Лондоне.

Семья собралась у стены под плакатом, Гарриет и Джон встали перед отцом с матерью, но так, чтобы все были хорошо видны. Цветной больших размеров плакат рекламировал «Большой глобус Уайльда», который был, если верить надписи, «чудом нашего века» и, будучи шестидесяти футов в диаметре, занимал не один выставочный зал, так что для знакомства с ним требовалось несколько часов. Хотя на нем не значилось даты, я догадывалась, что это сувенир более счастливых времен.

Мистер Камерон быстро и умело делал свое дело, он то исчезал под черным покрывалом, то появлялся из-под него, двигал меха фотоаппарата то туда, то сюда, затем, удостоверившись в надлежащей резкости объектива, неподвижно закрепил аппарат. Фотограф вложил в аппарат две кассеты, еще раз нырнул под покрывало и предупредил:

— Сейчас я выключу свет. Прошу не двигаться. Пожалуйста, оставайтесь на своих местах. Не двигаться…

Высыпав точно отмеренное количество порошка магния на металлический лоточек, который он держал в одной руке, мистер Камерон приглушил газовые рожки, и в комнате стало совсем темно. При слабом свете, проникавшем сквозь занавески, я заметила, что он снимает чехол с линзы, достает из аппарата деревянную кассету и затем молниеносным движением спички воспламеняет порошок. Тот вспыхнул ярко, словно молния, затем густой, едкий белый дым наполнил воздух. Таунсенды стали кашлять, мистер Камерон быстро зачехлил линзу, вставил деревянную кассету обратно над медной пластинкой и включил свет.

Четверо Таунсендов, стоявших позади дивана, стирали с лиц пыль рукавами и носовыми платками, а Камерон перевернул кассету и насыпал в лоточек еще немного порошка.

— Леди и джентльмены, еще раз, на всякий случай. Мне показалось, что в этом кадре вы все моргали. Помните, когда вспыхнет порошок, глаза нельзя закрывать.

Фотограф повторил все еще раз, и, когда съемка закончилась, Гарриет растерялась, увидев, что один ее локон упал и повис над ухом.

— Мне снять вас еще раз, мистер Таунсенд? — спросил обеспокоенный фотограф.

— Вы и так отняли у нас немало времени, мистер Камерон. Я больше не стану потворствовать вашим преступным намерениям.

— Но, отец… — жалобно хныкала Гарриет.

— Слушайся мистера Таунсенда, — сказала мать, выходя из-за дивана. — Если первый снимок не получился, то второй уж точно вышел хорошо. Велика разница, в каком месте появится локон. Гарриет, мы ведь не богачи.

Слушая этот разговор и наблюдая, как семья расходится, пока мистер Камерон разбирает свою аппаратуру, я не могла понять, почему они решили фотографироваться сейчас, не дожидаясь сбора всей семьи, ведь скоро должен был приехать Виктор. Судя по их поведению, им не хотелось, чтобы Виктор оказался на этой фотографии…

Все исчезли, словно эпизод в кино. Я снова оказалась одна в гостиной перед газовым обогревателем чувствовала себя измотанной, будто испытала огромное напряжение, и плюхнулась в мягкое кресло. Часы на каминной полке показывали десять минут десятого.

Это невозможно! Я провела с Таунсендами почти полчаса, если не больше! Но если верить этим часам — «моему» времени, то по нему бабушка должна была только что уйти. Что со мной происходило? Неужели я заснула в этом кресле, видела мимолетный сон, проснулась и мне показалось, что все на самом деле так и произошло? Я пыталась отыскать в своей памяти разгадку. Помнится, специалисты по снам утверждали, что средний сон длится секунд двадцать, хотя тому, кто его видел, может показаться, будто он продолжался долго. Неужели и со мной такое могло случиться? Возможно, разговоры бабушки и старые фотографии создали благоприятную почву для моего воображения. Неужели дело только в этом — в снах?

Мои руки безжизненно упали на колени. Как же узнать правду? Страдаю ли я от иллюзий или все это происходит на самом деле? Но как?

Я смотрела на свои руки, перебирала в памяти только что виденное: похожий на крота мистер Камерон, напоминавшая паровоз мать, усатый отец и едкий запах горелого порошка. Пока я вспоминала все, что-то, связанное с этим, словно колючка, зацепилось в моей памяти: одно слово — «фотография». Семья сфотографировалась.

Конечно же! Вот где ответ. Альбом фотографий Таунсендов, о котором упомянула бабушка. Неужели семейный портрет, только что сделанный мистером Камероном, лежит в этом альбоме? А если это действительно так?

Вдруг мною овладело безудержное желание найти этот альбом. Надо заглянуть в него. Ответы на мои вопросы должны найтись в этом альбоме, в выцветших бурых фотографиях давних времен. Если групповой портрет Таунсендов, стоявших позади дивана, найдется в этом альбоме, тогда я буду точно знать, что в самом деле открыла окно в прошлое.

Сначала мне не хотелось перебирать ящики серванта, так как я понимала, что вторгаюсь в личную жизнь бабушки, но поскольку меня подстегивало желание, я преодолела это чувство и, словно одержимая, перерыла все ее вещи. Пятнадцать минут я перебирала коробки с швейными принадлежностями, перчатки, полки со столовым серебром, горы разных безделушек, накопившихся за жизнь бабушки, и от отчаяния села на пол рядом с сервантом. Альбома нигде не было. И вдруг меня осенило. Посмотрев на стену, у которой стоял диван, я застыла, будто могла заглянуть в комнату, находившуюся по ту сторону. И тут в моих ушах прозвучали слова бабушки: «Той малой гостиной мы уже давно не пользуемся, наверно, лет двадцать-двадцать пять. С тех пор как Уильям женился и уехал. Она теперь не нужна, ее невозможно обогреть, так что она служит складом».

Я медленно встала. Только вчера, спустившись вниз после того, как застала Гарриет на своей кровати, я наткнулась на темный коридор и услышала снова мелодию «К Элизе». Звуки пианино доносились из коридора. Может быть, эти звуки всегда исходили оттуда и каждый раз не давали слушать «Час шотландской музыки»? А если так, то кто играл на пианино?

Хотя мне было страшно, желание найти альбом одержало верх. Я осторожно подошла к двери и открыла ее.

Коридор, та самая бездонная пещера, дышавшая ледяным холодом, зиял передо мной. Мои глаза округлились, напряглись. Возникли ассоциации с туннелем, у которого нет конца. Позади остались тепло, свет и уютная гостиная, а впереди лежала таившая опасность темнота, дышавшая неземным холодом. Однако соседняя комната манила меня, заглушая страх. В альбоме Таунсендов я найду ответы. Мне надо все узнать.

Все случившееся до сих пор не причинило мне никакого вреда. Действительно, две сцены в гостиной получились довольно веселыми и приятными и не таили никакой опасности. Так почему же сейчас, приближаясь к двери гостиной, я почувствовала, как от страха мое тело покрывается гусиной кожей? Внутри все сжималось, переворачивалось, будто предостерегая, что дальше идти не следует. Чего мне бояться сейчас, если совсем недавно я наблюдала, как фотограф снимает семью Таунсендов? Возникло ощущение, будто воздух вокруг насыщен злом, будто я вторгаюсь в пространство, которое удалено от Джона, Гарриет и ревущего огня в камине. Я чувствовала, что дьявольские злодеяния, произошедшие в этом доме много лет назад, сосредоточились в этой точке. Это ощущение я познала два дня назад, когда застала Виктора склонившимся над моей кроватью. Тогда на мне сказался сам воздух, наводящая страх аура, которая исходила из темноты, словно там затаились зловещие силы. Сейчас, после того как я покинула уютную гостиную и сама вошла в темный, похожий на катакомбу коридор, со мной случилось то же самое.

Да, меня здесь ждут.

 

Глава 7

Я нащупала дверь в малую гостиную и взялась за ледяную ручку, к которой уже давно никто не прикасался. Дверь в моей комнате оказалась чуть-чуть приоткрытой. Разве я не оставила ее совсем распахнутой? Мне показалось, будто она находится очень далеко. Во рту и в горле стало непривычно сухо, по спине потекли струйки пота. Сердце ритмично стучало в груди, словно спрашивая: «Что ты найдешь там, на другой стороне?» Разум охваченный страхом, но не способный заставить меня вернуться, ответил: «Мы обязательно должны найти тот альбом…»

Повернула ли я ручку или толкнула дверь, но в следующее мгновение она широко отворилась. Впереди была бесконечная ночь, запах минувших веков и тлена, запах смерти и забвения.

Прежде чем войти, я оглянулась на свою гостиную. Дверь теперь была плотно закрыта, так что свет через нее не проникал. Хотя это должно было насторожить меня, я чувствовала себя спокойной, больше ни о чем, кроме альбома, не думала. Мое тело как будто лишилось собственной воли. Та же невидимая сила, которая побудила меня искать альбом, теперь затягивала в это помещение.

Стук собственных зубов напугал меня, но я не сдвинулась с места и пыталась разглядеть это помещение. Оно уходило в бесконечность, в вечную ночь, в ничто, туда, где не осталось никакой надежды. Тот, кто обитал здесь, не мог быть счастлив.

Я инстинктивно подняла руку и нащупала выключатель. Каким-то чудом над головой загорелась лампочка и осветила обстановку комнаты. Крупногабаритная мебель была накрыта белыми простынями, утопавшими под толстым слоем пыли, под ними виднелись ножки кресел и столов. Ободранный голый деревянный пол, забитый досками камин, скрытое заплесневелыми шторами окно. Старинное шведское бюро с выдвижной крышкой, стоявшее слева от меня, покрывал толстый слой пыли. Я осторожно приблизилась к бюро, боясь, как бы мое присутствие не потревожило хрупкий покой этой комнаты. Меня преследовало необъяснимое ощущение, будто за мной наблюдают, хотя окна не было видно и нигде не висели картины. Коря себя за столь живое воображение, я твердо взялась за край крышки шведского бюро и, напрягшись до предела, приподняла ее. Скрытые механизмы отозвались грохотом, забитые пылью планки затрещали и застонали под нажимом моей руки. Она выдвинулась до половины и дальше не шла.

Наклонившись, я заглянула под крышку и увидела, что поверхность стола завалена старыми бумагами, книгами, коробками и всякой всячиной. Ящички для бумаг большей частью пустовали, некоторые были забиты желтыми конвертами. В нос ударил запах плесени, мне стало дурно. Не видно было ничего, что напоминало бы фотоальбом.

Но оставались еще выдвижные ящики. В самом центре был длинный ящик, еще три глубоких ящика сбоку достигали пола. Первый никак не выдвигался, а мои пальцы замерзли и болели, так что я не могла приложить больших усилий. Следующий ящик легко выдвинулся, но оказался пустым. Третий был заполнен обертками для подарков к Рождеству и дням рождения, спутавшимися лентами, парой проржавевших ножниц. Я пыталась открыть последний ящик, предчувствуя бесплодность своих поисков и гадая, что делать дальше, как он наконец-то выдвинулся. Сверху стопки рассыпавшихся газет лежал семейный фотоальбом.

Уходя из этого помещения, я обнаружила, что дверь моей гостиной теперь широко открыта. Мои мысли были так заняты семейным альбомом, что это обстоятельство осталось без внимания. Мне все лишь снова померещилось, точно так же, как я выдумала затаившую угрозу атмосферу в маленькой гостиной. Разумеется, это лишь плод воображения моего слишком возбужденного мозга, да и мрачная обстановка тому способствовала.

Вернувшись в свою комнату, я плотно закрыла дверь и впервые поняла, как отчаянно мне нужен был этот альбом. Вот где хранится вся история Таунсендов. Вот где я найду ответ!

Поудобнее устроившись в мягком кресле перед камином и положив ноги на диван, я, словно собираясь приступить к какому-то ритуалу, убедилась, правильно ли держу альбом, и открыла его.

Первые странички слиплись от плесени, а расползавшаяся гниль превратила бумагу и фотографии в кашу, отдававшую прогорклым запахом. Страницы осыпались, когда я переворачивала их, и при виде столь бессмысленного разрушения сердце больно сжалось. Сколько фотографий погибло, какая часть истории Таунсендов не устояла перед разрушительным действием времени?

Однако, осторожно дойдя до середины альбома, я, к своей радости, обнаружила, что внутри альбом прилично сохранился. С овальных портретов, выцветших и потрескавшихся, на меня смотрели лица пожилых Таунсендов: женщины в кринолинах с прическами времен гражданской войны, мужчины в стоячих крахмальных воротниках, волосы зачесаны вперед, как это было модно в Риме. Сейчас я углубилась в еще более отдаленное прошлое и взирала на лица бабушек и дедушек Виктора. Мое воображение рисовало страсти неведомых предков. Я смотрела на эти лица и пыталась найти характерные признаки внешности. Ведь в моих жилах текла та же кровь.

И вдруг — вот она. Внимательно рассматривая портреты своих предков (с трудом разобрав, что это фотографии 1868 и 1855 годов), я на мгновение забыла о цели своих поисков. Эта фотография меня потрясла. На фоне висевшего на стене плаката «Большой глобус Уайльда» стояли мистер и миссис Таунсенды, а перед ними — Джон и Гарриет. На матери было то же платье из черного бомбазина, отец носил те же красивые усы, на нежном лице Джона светилась чуть заметная улыбка, а у Гарриет один локон случайно повис на ухе. Но я все еще находилась одна в этой комнате, в своем времени, и сидела перед газовым обогревателем. И все же теперь у меня не осталось никаких сомнений в том, что за мгновение до этого я покинула свое время и очутилась в другом веке.

Под фотографией четкой спенсеровской ручкой была выведена дата — июль 1890.

Как это было возможно?

Я неосторожно выпустила альбом из рук, и он упал на пол. Голова разболелась, в висках ныло и стучало почти так же, как утром. С моих уст слетел стон, но оставшиеся без ответа вопросы мучили сильнее головной боли. Как это возможно? Однако это было возможно, ибо такое случилось. В альбоме лежала та же фотография, которую мистер Камерон снимал всего час назад. Я сама это видела.

Вот Гарриет с непослушным локоном, на ней была темная юбка, в левом кармане которой хранилось тайное письмо. Фотография стала свидетелем, остановила мгновение и запечатлела его для грядущих поколений. Тем не менее я оказалась свидетелем того события и чуть не стала его участницей, будто все произошло на самом деле и наполнилось плотью, кровью и голосами. Я ощущала запах от вспышки магния!

Какие силы заставили меня наблюдать жизнь Таунсендов? Неужели за разворачивавшимся перед моими глазами сценами скрывался какой-то смысл? Если это так, тогда мне и в самом деле придется стать свидетельницей ужасов, которые скоро произойдут в этом доме — жутких деяний, из-за которых Джордж-стрит стала адом для семейства?

С каждым вопросом, оставшимся без ответа, кровь в висках стучала еще сильнее. Я потерла виски и никак не могла успокоиться. Где же тогда решение? Если нет ответов, нет причин, объясняющих, почему и ради чего все это происходит со мной, то не проще ли покинуть дом бабушки и больше сюда не возвращаться?

Я знала, что ответ лежит в тайниках моей души. Как раз во время прогулки по пустоши я почувствовала сопротивление, нежелание дома выпускать меня. Тогда это показалось наваждением. Теперь я понимала, что не могла покинуть дом на Джордж-стрит. Дом меня ни за что не отпустит. Я его пленница.

Рука бабушки снова легла на мое плечо, у нее от тревоги наморщился лоб. Я удивленно смотрела на нее.

— Скоро полдень, — озабоченно сказала бабушка. — Я вела себя тихо этим утром, чтобы тебе удалось поспать, но ты стала шуметь. И выглядишь ты не совсем хорошо. Андреа, ты слышишь меня?

Я пошевелила головой, морщась от боли, и как сквозь туман видела, что лежу под одеялами на диване в ночной рубашке. В комнате стояла нестерпимая жара.

— Да, бабуля. Со мной… все в порядке. Но у меня… — Я подняла руку и опустила ее на лоб. Меня словно накачали наркотиками. — Снова болит голова.

— Бедняжка. Это точно от сырости. Я принесу тебе еще таблеток. Сегодня ты в больницу не поедешь.

— Ну бабуля… — Я приподнялась на локтях. — Мне надо ехать.

— Боже упаси! — Бабушка отвернулась и куда-то захромала. Она прямиком подошла к окну за маленьким обеденным столиком, ворча потянулась к занавескам и раздвинула их. — А теперь взгляни вот на это!

Я посмотрела в окно и ничего не поняла. Казалось, что окно покрыто густым слоем белой краски.

— Что это?..

— Тот самый ужасный туман, какие опускаются на Глазго. В Глазго он был вчера — я об этом слышала по радио. А теперь он пришел к нам. Он окутал нас, дорогая, так что сегодня из дома никуда не выйдешь.

— Туман…

— Он наваливается с точностью часового механизма, я это знаю. В Глазго он приходит на день раньше, затем навещает нас. Тебе сейчас надо попить чаю и хорошо поесть. Ты ведь не привыкла к такой влажности. А на севере собирается гроза. Поэтому воздух такой тяжелый.

Проглотив три бабушкины таблетки, я собрала вещи и бросилась наверх в ванную. Несмотря на ледяной холод, я наполнила ванну горячей водой, добавила кое-каких масел из бабушкиных запасов и забралась в нее. Нежась в теплой воде, я перебирала одежду и размышляла над событиями прошлого вечера.

На этот раз в голову пришла новая мысль, и я серьезно обдумывала ее. Хотя у меня возникло ощущение, довольно туманное предчувствие, будто дом не желает отпускать меня, я тем не менее задумалась над тем, что случится, если мне захочется уйти.

Видно, дом разрешал мне навещать дедушку, и я подозревала, что это, скорее всего, входит в его намерения. Однако я вспомнила, что в доме дяди Уильяма меня охватило инстинктивное беспокойство — неотступное желание вернуться к бабушке, такое же ощущение было и на пустоши.

Но сейчас, нежась в ванне, я задавалась вопросом, что произойдет, если я соберусь с силами и решусь уйти. Дом меня тогда отпустит? Интересно, как он сможет остановить меня?

Эта странная мысль поразила меня.

Как глупо представлять себя в роли узника этого дома. Конечно же, я могу уйти в любое время, когда захочу. Просто было бы нехорошо оставить бабушку сейчас. К тому же я не могла вернуться в Лос-Анджелес, проведя здесь всего четыре дня. Приличия требовали, чтобы я побыла здесь дольше, составила компанию бабушке, навестила дедушку и восстановила кровные связи. Я уеду, когда буду готова покинуть этот дом.

Хотя пища была вкусной, я потеряла аппетит, но все же ела через силу. Бабушка внимательно следила за мной, пока я клала в рот куски рыбы с тестом и хрустящую жареную картошку.

— Дорогая, твои волосы уже высохли?

— Похоже на то.

— Почему бы тебе не сесть у обогревателя и хорошенько не высушить волосы? Я не хочу, чтобы ты простудилась. Элси и Эд сегодня уж точно не приедут, они ни за что не выйдут из дома в такой густой туман.

Я снова посмотрела на окна и не поверила своим глазам. Раньше за окном виднелся дворик, кирпичные стены и похожие на скелеты розовые кусты, сейчас они скрылись из виду. Никогда я не видела такого густого, непроглядного белого тумана. Он напоминал вату.

— Когда он рассеется?

— Думаю, к вечеру. А теперь марш к обогревателю!

Я без большой охоты расчесала волосы перед обогревателем, мне не хотелось слишком приближаться к нему, поскольку в комнате и так было тепло. Но пришлось слушаться бабушку. Расчесывая волосы, я смотрела в голубое пламя обогревателя и думала о четверых Таунсендах, за которыми наблюдала здесь прошлым вечером. Слыша, что бабушка на кухне моет посуду (она меня туда не пускала), я взяла фотоальбом и открыла его на той же странице. Разглядывая эту фотографию, я почувствовала связь времен. Странное ощущение от зримого результата искусной работы мистера Камерона, которой я стала. Только подумать, эта фотография, уже пожелтевшая и хрупкая, пролежала в альбоме столько десятилетий, а я ведь всего несколько часов назад видела, как она появилась на свет. Какие злые шутки сыграло со мной Время! Замысловатые повороты, завихрения и течения великой реки Времени оставались загадкой. Вспомнились когда-то прочитанные слова: «Время течет, говорите? Да нет же! Увы, Время стоит на месте, а мы движемся». Может быть, в этих словах кроется объяснение? Не Время движется, а мы пролетаем мимо, пока оно стоит на месте? А если кто-то из нас найдет способ остановиться на мгновение, то мы сможем оглянуться назад…

— Где же ты это нашла?

Я вскинула голову.

— Что?

Бабушка устало опустилась в кресло, опираясь на трость. Может быть, более молодая бабушка существует прямо сейчас в другом измерении? Или же мне дано видеть лишь мертвых? Можно ли найти окно в наше собственное прошлое и увидеть себя молодыми?

— Я нашла его в малой гостиной.

— В гостиной?

Если я видела, как протекает прежняя жизнь Джона, Гарриет и Виктора, то окажусь ли я рядом при рождении собственного дедушки? Когда в игру вступит Дженни, а я в этом не сомневалась, и Виктор «возьмет» ее, неужели я тогда, короткое время спустя, увижу своего дедушку малышом?

— Бабуля, надеюсь, ты не думаешь, что я сую свой нос в чужие дела? Ты ведь недавно говорила об этом альбоме, и любопытство не давало мне покоя. Я подумала, что он может оказаться в той гостиной…

— Это Таунсенды. Я уже столько лет не видела его. Ну да, с той самой поры, как родилась твоя мать. Дай-ка мне взглянуть.

Я передала ей альбом и пыталась додумать свою мысль до конца. Неужели удастся и в самом деле увидеть своего дедушку малышом или же это возможно только в другой жизни?

Покрытые темными пятнами руки бабушки с трудом переворачивали ветхие страницы, от прикосновения ее пальцев осыпались углы бумаги. Она на мгновение задержалась на семейном портрете, снятом в гостиной, сначала глядя через очки, затем поверх них. Потом начала рассматривать другие фотографии, из которых лишь несколько, по ее словам, были ей знакомы.

— Здесь нет никого по линии твоего прадедушки и прабабушки, — сказала она, возвращая мне альбом. — Нет ни Виктора, ни Дженнифер, о которых я тебе говорила.

— Да, знаю. — Я осторожно положила альбом на колени. — Меня удивляет, почему их здесь нет.

— Ого-го! Здесь нечему удивляться, если вспомнить, как он поступил с ней и какой несчастной сделал ее. Но хватит об этом. Я больше не хочу говорить о Таунсендах. Не хочу бередить в этом доме самые неприятные воспоминания твоего дедушки.

При этих словах у меня невольно приподнялись брови. Что бы сказала бабушка, если бы узнала, что упомянутая история не только воскресла, а в самом деле снова разыгрывается в этом доме? Но я печально улыбнулась, снова взялась расчесывать свои длинные влажные волосы и вспомнила, что то самое происшествие, которое только что упомянула бабушка — «что он с ней сделал», — скоро можно будет увидеть.

Бабушка уснула, держа вязание на коленях. У меня в руках была книга, та, которую она чуть раньше дала мне, но книга осталась нераскрытой, я тоже стала ощущать на себе усыпляющее влияние послеобеденной поры. Густой туман за окном, тепло комнаты, тяжелая пища, которую мы только что съели, да еще напряжение от прошлого вечера — все вместе взятое погрузило меня в сладкую дремоту. Я откинула голову на спинку кресла и закрыла глаза. Слышалось тиканье часов. Когда оно прекратилось, я не забеспокоилась, а всего лишь подняла голову и открыла глаза.

В комнате появился Виктор Таунсенд. Его осанка и прекрасное лицо поразили меня. Как он мог казаться мне таким настоящим? Как могло случиться, что это видение из прошлого имеет плоть? Я рассматривала — его от сюртука отличного покроя до больших глаз, обрамленных густыми черными ресницами. Восхищали его широкие плечи и прямая спина, гордая голова с непослушными волосами, мужественное лицо, на котором будто запечатлелись печаль и уныние.

Виктор прислонился к каминной полке и в глубоком раздумье смотрел на языки пламени. Похоже, мысли удручали его, увиденное в пламени камина тревожило, трудно было удержаться от соблазна заговорить с ним. А все-таки что случится, если обратиться к нему? Он меня услышит?

Я не успела проверить это, поскольку в следующее мгновение Виктор поднял голову и уставился в точку позади меня. Холодный сквозняк, затем звук закрывающейся двери гостиной — сюда кто-то только что вошел.

Я осталась прикованной к креслу, боясь шевельнуться и упустить этот момент. Когда из-за кресла появился его отец и вдруг встал рядом со мной, я затаила дыхание. Оба некоторое время мрачно смотрели друг на друга, каждый обдумывал свои слова, каждый скрывался под маской недовольства, отчего я поняла, что для обоих наступил важный момент. Наконец Виктор нарушил молчание.

— Я пришел попрощаться, сэр, и просить вашего благословения.

Старший Таунсенд укрощал эмоции, держа руки по швам и сжимая их в кулаки, и, казалось, пребывал во власти сильного гнева. Я удивленно подняла на него глаза, он навис надо мной и тем не менее не подозревал о моем существовании. Он плотно сжал губы, в них не осталось ни кровинки. Виктор ждал, что скажет отец. Вся его поза выражала надежду. Что происходило в его голове? Страдал ли Виктор так же сильно, как и его отец? Они мне казались двумя противниками. Если бы только один из них хоть немного унял гордость, если бы только один из них…

— Как ты смеешь просить моего благословения после того, как пошел против моей воли? голос мистера Таунсенда прозвучал, удивительно напряженно, будто он вот-вот в любую минуту задохнется.

Но Виктор не испугался. Пока он взглядом сверлил отца, я ощутила, как меня охватил невероятный приступ боли, на меня нахлынули чувства огромной силы, они казались почти осязаемыми. Гнев, охвативший и Виктора, и его отца, заполнял комнату и опускался на меня, словно тяжелое облако. Он хлынул на меня, вызвав прилив любви, преклонения, преданности, разочарования и подавленности. Мне хотелось кричать, сказать, что их упрямство отдает ребячеством, а любовь, испытываемая друг к другу важнее всего, и если только один из них хотя бы на мгновение проявит смирение, то оба смогут избежать этих невыносимых мук. Но я не могла вмешиваться, ибо то, что происходило сейчас, случилось уже давно. Я стала свидетельницей события, происходившего почти сто лет назад, и ничего не могла изменить. Мне было дозволено только наблюдать.

— Мне жаль, что вы не понимаете, сэр, — наконец сказал Виктор тоном, в котором звучали нотки собственного поражения. — Я желаю поступить в королевскую больницу, преподавать и заниматься исследованием, как когда-то поступил мистер Листер, поскольку чувствую, что я там нужен и таково мое призвание.

— Твое призвание здесь! — выкрикнул мистер Таунсенд. — Оставаться вместе с семьей в собственном доме. Как можно уезжать, чтобы спасать шотландцев, когда ты нужен живущим здесь?

— Сэр, в Уоррингтоне достаточно врачей, а когда я получу степень, я отправлюсь прямо в…

— Ты можешь отправиться туда прямо сейчас, мой милый. За мои деньги ты можешь отправиться прямо в ад! Что у меня за сын, который ни в грош не ставит благосостояние собственной семьи! Джон остался, и его нам ниспослал сам бог. Он один повиновался воле отца.

— Сэр, у меня есть своя жизнь, — сказал Виктор с большим самообладанием.

— Да, и для этого ты должен повернуться спиной к своей семье. Я с самого начала был против того, чтобы ты стал одним из этих кровопийц. Но теперь пора бы взяться за ум и остаться с теми, кто тебя любит. Но я не стану тебя умолять, нет, мой милый, и я больше не стану разговаривать с тобой! Настанет страшная расплата, когда придет время подводить итог тому, что ты натворишь, вскрывая трупы и суя свой нос в…

— Тогда до свидания, сэр, — Виктор протянул руку, его лицо побледнело и выглядело суровым при свете камина.

Старший Таунсенд стоял неподвижно, разрываясь между любовью и гордостью, но, не сказав больше ни слова, повернулся и вышел. Я уставилась на Виктора. Он стоял словно изваяние, его рука повисла в воздухе, и мне захотелось произнести слова, которые могли бы его успокоить. Когда он наконец исчез из моего поля зрения и вместо ревущего камина появился газовый обогреватель, я невольно закрыла лицо руками.

Бабушка вздрогнула и проснулась.

— Да? Да что случилось?

Я отвернулась и вытерла глаза.

— Да? Наверно, я опять уснула. Посмотри на часы. Уже поздно, правда? Нельзя сидеть здесь и спать, иначе ночью убежит сон. Только посмотри, я уронила вязание, и оно спуталось.

Подавив слезы и теша себя мыслью о том, будто Виктор больше на страдает из-за того, что отец, которого он так любил, отказался от него, я повернулась к бабушке и попыталась улыбнуться.

— Как книга? — спросила она.

— Интересная. — Мой голос дрогнул. — Похоже, я тоже вздремнула. — Я взглянула на часы. С того времени, как произошла стычка между Виктором и его отцом, прошла всего одна минута. Часы тикали, будто шептали: «Проходит, проходит, проходит», и я поняла, что во время «встреч» с прошлым настоящее на мгновение останавливается. Значит, остановка часов — сигнал к скорому наступлению прошлого. Сначала часы отсчитывают время сегодняшнего дня, затем останавливаются на мгновение, давая вернуться прошлому, и начинают отсчитывать уже другое время. Часам приходилось делать паузу, затем переключаться на другой век.

Однако казалось, будто Время в настоящем стоит на месте. Оно лениво текло, пока прошлое перед моими глазами разворачивалось в естественном темпе. Или, быть может, мое восприятие затормозилось и я видела быстрое течение событий вчерашнего дня?

Такую головоломку никогда не разрешить. Что бы ни происходило в этом доме, в какой бы таинственный замысел меня ни втянули, все должно идти своим чередом.

 

Глава 8

Дядя Уильям и тетя Мэй решили бросить вызов туману и ненадолго заглянуть к нам. Это обрадовало бабушку, у которой к вечеру немного испортилось настроение. Она была недовольна, что сегодня к дедушке никто не приедет. Однако Уильям и Мэй, нисколько не боясь плохой видимости, решили вечером обязательно поехать в больницу.

— Хочешь поехать с нами, Андреа?

Я энергично закивала, проглотила свой бутерброд с сыром и запила молоком. Мне хотя бы на время надо было выбраться из этого дома. Побыть вдали от бабушки на свежем воздухе, пообщаться с другими людьми. Впервые я по достоинству оценила своих родственников.

— Ну, не знаю, Андреа, — протянула бабушка, прижав ладонь к моему лбу. — Думаю, у тебя начинается простуда.

— Я чувствую себя прекрасно!

— У нее сегодня весь день болела голова, и вчера тоже. Наверно, это от сырости.

Тетя Мэй тоже позволила себе дотронуться до моего лба.

— Кажется, у нее ничего нет. Дорогая, хочешь поехать с нами?

— Очень хочу.

— Тогда замечательно, — вздохнув, уступила бабушка. Но обязательно оденься потеплее. По радио объявили, что приближается буря.

— Я пойду и включу обогреватель в машине, — сказал дядя Уильям, надевая тяжелое пальто и шарф, после чего он стал похож на эскимоса с Аляски. — Не выходи из дома, пока не оденешься, я подержу для тебя дверцу машины открытой. Ты даже не почувствуешь холода.

Но вся беда была в том, что я к этому времени уже привыкла к холоду и мне не нужна была одежда, без которой бабушка меня не отпускала. В самом деле, в гостиной весь день было душно, и не раз хотелось встать и открыть дверь. Тем не менее я терпела трогательные заботы бабушки и позволила напялить на себя свитер, пальто, шерстяную шапочку, шерстяной шарф и шерстяные варежки. Мне уже почти нечем было дышать, поскорее бы выйти на туманную улицу. Но меня остановили у выхода. Не успела я переступить порог, как почувствовала такое страшное головокружение, что пришлось ухватиться за дверной проем, чтобы не упасть.

— Что случилось, дорогая? — словно издалека донесся голос тети Мэй.

Туманная улица кренилась и вращалась, вздымалась и убегала от меня. Вдалеке у миниатюрного «рено» я увидела крохотного дядю Уильяма, теперь похожего на крысу, вставшую на задние лапки. Будто я смотрела на него через вогнутые линзы. Тетя Мэй подбежала ко мне, и я видела, как беззвучно шевелятся ее губы. Пол подо мной трясся, как при землетрясении. Розовые кусты вращались вокруг меня, мне стало плохо, к горлу подступала тошнота. Когда деревянный пол, словно молотком, ударил меня по затылку, головокружение прекратилось и я тупо уставилась на потолок.

— Боже ты мой! — услышала я крик бабушки. — Она потеряла сознание!

Надо мной склонились три озадаченных лица, словно проводя совещание на футбольном поле. В следующий миг крепкие руки дяди Уильяма заключили меня в медвежьи объятия, поставили на ноги, и я повисла на нем, словно тряпичная кукла. Бабушка и тетя Мэй, не жалея сил, размахивали руками и все время причитали «О боже!», пока меня спиной вперед волокли по коридору в гостиную. В мягком кресле без всяких церемоний с меня стащили верхнюю одежду. Придя в себя, я увидела, что сижу перед газовым обогревателем, пламя которого горело на всю мощь, ноги укутаны в тяжелое стеганое одеяло, а в руках чашка с горячим чаем. Надо мной снова склонились мои родственники, ожидая, когда я заговорю.

— Сейчас со мной все в порядке, — слабым голосом сказала я. — Это все от спешки. Знаете, когда торопишься, чтобы успеть к машине…

— Да что ты такое говоришь! — воскликнула бабушка, хлопнув меня по руке. — Это у тебя грипп, и все тут! Пей чай и будь послушной.

— Андреа, с тобой правда все в порядке? — спросила тетя Мэй. — Мы можем съездить за доктором…

— Не надо! Мне… хорошо. Правда, мне хорошо. Я просто разволновалась. Как здесь жарко!

Хотелось сбросить стеганое одеяло, но бабушка не позволила и еще больше укутала меня.

— У тебя жар! — выпалила она.

Но тетя Мэй, потрогав мой лоб и щеки, сказала:

— Мама, у нее нет жара. Ты же знаешь, что ей страшно холодно. Уильям, что ты думаешь об этом?

Дядя приподнял свои массивные плечи.

— У людей кожа становится холодной, когда случается обморок, верно? Так что это не грипп. Это что-то другое.

— У нее простуда! — стояла на своем бабушка. — Ей нельзя выходить из дома!

Я опустилась поглубже в мягкое кресло и печально уставилась на остатки чая в своей чашке. Бабушка даже не догадывалась, как близки к истине ее слова. Нельзя выходить из этого дома, потому что он ни за что меня не выпустит. Я стала его пленницей. Какая бы сила здесь ни затаилась, она со мной еще не разделалась, и, хотя меня три раза выпустили навестить дедушку, сегодня мне это запретили делать. Быть может, завтра…

Наверно, последние слова я сказала вслух, ибо сейчас заговорил дядя Уильям.

— Посмотрим, дорогая, станет ли тебе лучше. Я сейчас думаю, что мама права. Тебе надо попить горячего чаю и хорошо выспаться. Мэй, а мы поедем дальше, пока время для посещений не истекло.

— А что если ей не станет лучше! Уилл, здесь ведь нет телефона!

— Тогда мы заедем после того, как навестим дедушку. Если Андреа к тому времени понадобится доктор, она нам скажет. Правда, дорогая?

Я еле кивнула в знак согласия.

После того как они уехали, бабушка сняла одеяло с дивана и набросила его мне на плечи. Я уже начала изнемогать от жары и подумала, что закричу. Мне очень хотелось, чтобы бабушка оставила меня и не спугнула следующее «пришествие» из прошлого. Если бы только я могла распоряжаться этими пришествиями. Если бы только можно было вызвать их силой воли и покончить с этим! Но я не могла, так же как не могла не смотреть на сцены прошлого, даже если бы захотела этого.

Вечер тянулся мучительно долго. Бабушка с довольным видом вязала, иногда посматривая на меня и кладя руку мне на лоб. Когда вернулись дядя Уильям и тетя Мэй, я воспользовалась случаем и сбросила с себя одеяла. Бабушка налила им чаю, а они рассказывали о том, как прошел визит к дедушке.

— Сегодня он был очень оживлен. Мы с ним мило поговорили. Конечно, понять ничего не удалось…

Я прошлась по гостиной и собрала одежду, которую выстирала в это утро. Благодаря тому, что бабушка предусмотрительно развесила одежду по гостиной и все время горел обогреватель, она высохла, и я уже собиралась отнести ее наверх.

— Постой, постой! — воскликнула бабушка. — Куда это ты собралась?

— Моя одежда высохла. Я только отнесу ее наверх…

— Ни в коем случае! Уильям отнесет, а ты оставайся у огня.

— Но, бабуля…

— Андреа, дорогая, — ласково сказала Мэй, — с тобой ведь случился обморок.

— Но сейчас уже все в порядке.

Словно защищаясь, я крепко прижала к себе сложенные джинсы и футболку.

— Послушайте, — сказал дядя Уильям, — если девушка чувствует себя хорошо, не держите ее. Она хочет подняться наверх. Ей не помешает немного размяться.

— Хорошо… — неохотно согласилась озабоченная бабушка.

Пока она не передумала, я подбежала к двери и, открывая ее, услышала, что бабушка сказала Уильяму:

— Скажи мне, что говорит врач? Когда Роберт сможет вернуться домой?

Мой дядя подался вперед, собираясь ответить. Он открыл рот, но не издал ни звука. Я бросила взгляд на часы. Они перестали тикать. Плотно прижавшись к двери, я ждала появления остальных. Я огляделась, ожидая увидеть, как исчезнут бабушкины вулвортские покрывала и вместо газового обогревателя покажется ревущий камин. Но этого не произошло.

Где же они?

Бабушка, Уильям и его жена сидели за столом и пили чай, будто беседуя, но они не разговаривали и не двигались.

Я еще раз отчаянно посмотрела на часы. Они молчали.

Однако ничего не происходило.

— Где же вы? — шепотом спросила я.

Наконец я резко открыла дверь и бросилась в темный коридор. Споткнувшись о первую ступеньку, я упала и выронила одежду.

— Подождите… — прошептала я. — Подождите меня!

Я быстро подняла одежду и стала взбираться вверх по лестнице. По пути я дважды падала. Оказавшись наверху, я прислонилась к стене и тяжело дышала. Хотя изо рта шел пар, холод не чувствовался. Я пошарила в темноте и нащупала выключатель. В бледном свете было видно, что дверь ближней спальни приоткрыта. Я настороженно посмотрела на нее и решилась.

Дойдя до порога, я остановилась и заглянула внутрь: холодный мрак и ничего зловещего. Я включила свет. В комнате все предметы остались на своих местах, туалетные принадлежности лежали на стуле.

Я застыла. Платяной шкаф. С ним было что-то не так. Я осторожно направилась к нему, не в силах оторвать взгляд от его дубовой поверхности, отличной отделки и маленьких медных креплений.

Меня вдруг охватил ужас. Я ощутила перемену в комнате. Мне не надо было видеть все, чтобы понять. Это вошло какое-то существо, секунду назад его здесь не было, оно присоединилось ко мне. Воцарилась та же зловещая атмосфера, что и предыдущей ночью. Она просачивалась из всех щелей платяного шкафа в виде зловония. Повеяло духом могил и склепов. Он окутывал меня, вынуждая вздрагивать не от холода, а от страха.

Теперь мне захотелось бежать от дьявольской силы, которая держала этот дом в своей власти, но я не могла сдвинуться с места.

Я уставилась на платяной шкаф и прислушалась, мои глаза напряглись до такой степени, что, казалось, они выскочат из глазниц. Тело напряглось, била дрожь.

Внутри платяного шкафа послышался какой-то шум.

— О боже… — запричитала я. — Пожалуйста…

В шкафу что-то зашевелилось. И вдруг я почувствовала, что моя рука поднимается.

— Не надо…

Я с ужасом наблюдала, как моя рука потянулась к медной ручке и застыла. По велению присутствовавшей в комнате силы она взялась за медную ручку. Мне все стало ясно. Что бы ни скрывалось по ту сторону, я выпущу это…

— Боже, помоги… — простонала я, чувствуя, как по щекам льются слезы.

Моя рука чуть не повернула ручку платяного шкафа.

— Андреа!

Рука вдруг безжизненно опустилась, пульс сильно бился. Я тут же отшатнулась и упала на кровать, будто порвались узы, приковавшие меня к этому месту. Растянувшись на своем чемодане, я ощущала, как со лба падают большие капли пота.

— Андреа! — снова раздался голос дяди Уильяма. Он стоял внизу лестницы и звал меня. — С тобой все в порядке?

— Да… — едва слышно прошептала я. Я откашлялась и снова попыталась отозваться: — Да, дядя Уильям! Сейчас иду.

— Мы уезжаем, дорогая!

— Хорошо. Иду.

Мне удалось собраться с силами, подняться с кровати и встать на ноги. То, что на мгновение завладело моим телом, лишило его всех сил. Футболка прилипла к телу.

Пытаясь собраться с мыслями, я быстро сняла промокшую футболку и через голову надела сухую. Оставив высохшую одежду там, где она лежала, я выскочила из спальни, выключила свет и захлопнула дверь. Сломя голову я побежала вниз по лестнице и встретила дядю и тетю в коридоре как раз в тот момент, когда они застегивали пальто.

— Если туман завтра рассеется, мы, возможно, навестим вас. Если только нас не застанет сильная гроза, которая надвигается с севера, — говорила тетя Мэй, повязывая шею шарфом. — Послушай, Андреа, если тебе захочется побывать у нас, знаешь, посмотреть телевизор, воспользоваться нашим телефоном или еще чем-нибудь, мы всегда рады. Понять не могу, как ты только терпишь этот холодный дом, где гуляют сквозняки.

— О… мне здесь хорошо, правда…

Я подумала о телефоне и своей матери. Вдруг у меня пропало желание разговаривать с ней. После того как Уильям и Мэй ушли, я заперла входную дверь и пододвинула к ней валик. Затем я последовала за бабушкой в гостиную. И тут же на меня навалился удушающий жар. Я посмотрела на газовый обогреватель и не могла поверить, но бабушка до предела убавила огонь. На спирали обогревателя сверкал едва заметный голубой кружочек. А дядя Уильям говорил, что на улице температура упала до минус трех градусов!

— Здесь становится холодно, — сказала бабушка, потирая руки и направляясь к обогревателю.

— Нет, — поспешила я возразить. — Здесь хорошо.

— Что? Здесь совсем холодно, а на мне ведь четыре джемпера. Только посмотри на себя, ты в одной тонкой рубашке без рукавов. Как ты только в ней не замерзла там, наверху?

Наверху. Платяной шкаф. Жуткий страх…

— Бабуля…

— Да, дорогая?

— Я…

Она повернулась ко мне, глядя своими затуманенными глазами, над которыми нависли кустистые брови. Похоже, с тех пор как я последний раз глядела на бабушку, морщин на ее лице прибавилось. Казалось, будто она постарела на сотню лет.

— Как дедушка? — наконец спросила я.

— Не очень хорошо, дорогая. Не знаю, что с ним. Доктор это как-то называет. Он называет это сосудистой недостаточностью. Говорит, что состояние всех его вен и артерий ухудшилось. Вот почему дедушка больше не может ходить и плохо понимает. В больнице не могут сказать, поправится ли он когда-нибудь и увидим ли мы его снова здесь, дома.

— Как жаль.

Мне действительно было жаль. Одиночество и тревоги сказывались на моей бабушке. Трудно поверить, что она так состарилась за те несколько дней, которые я здесь провела.

— Видишь, дорогая, мы с твоим дедушкой никогда не расставались целых шестьдесят два года. Ну, с того времени, как случилась большая война. Помни, ни одного дня, а теперь мы не видимся уже несколько недель. Без него я чувствую себя такой потерянной.

Она стала рыться в своих многочисленных карманах, ища носовой платок, и, найдя один, высморкалась.

— Что ж, уже поздно, дорогая, и я устала. Пойдем спать?

— Конечно, бабуля.

Она поцеловала меня и пожелала спокойной ночи. Придвинув валик к двери, я вернулась к мягкому креслу и выключила газовый обогреватель. Затем села, чтобы немного подумать.

Одно мгновение я была готова все рассказать бабушке, выдать все, что видела, все свои страхи и подозрения. Но когда увидела печаль в ее глазах, морщины усталости на лице, мне не хватило духу еще больше огорчить ее. Но была еще одна причина, почему я в последнюю минуту решила не говорить бабушке о том, что происходило. Мне очень хотелось еще и еще раз видеть своих давно умерших родственников. Желание выяснить, что с ними случилось, крепло, как и любопытство узнать, чем все кончилось. А страх развеять «чары» тем, что я все расскажу бабушке, заставил меня молчать. Казалось, будто я посвящена в тайное братство, секреты которого другим не положено знать. Я и в самом деле стала бояться, что расстрою ход разворачивавшихся событий и больше не увижу Джона, Гарриет и Виктора.

Действительно, попав во власть их переживаний, я чувствовала их страсти, стала свидетельницей их радостей и горестей. Умершие Таунсенды передавали мне свои чувства. Как же мне не ощущать кровного родства с ними? Во всем этом таилось нечто особенное, не имевшее отношения ни к этому миру, ни к современной жизни. И я начала дорожить Таунсендами. Буду ли я все еще любить Виктора, — печально думала я, — после того, как стану свидетельницей его ужасных преступлений?

Мне не хотелось думать об этом. Пока не хотелось.

Вдруг мое сердце дрогнуло. Передо мной был Виктор Таунсенд. Он стоял у камина, широко расставив ноги и заложив руки за спину. Мой прадед покачивался на каблуках и разговаривал с тем, кто сидел в кресле рядом со мной.

— Мне пришлось идти на риск, Джон. Мне пришлось еще раз вернуться домой, до того как ехать в Эдинбург. Через пять месяцев я получу диплом, и тогда из Лондона отправлюсь прямиком в Эдинбург. И кто знает, когда мы снова увидимся!

— Ты рискуешь тем, что войдет отец и вышвырнет тебя отсюда.

— Да, я знаю. Но он редко возвращается из пивной до восьми часов, так что я смогу некоторое время побыть с семьей.

— Мать тоже не хочет видеть тебя.

— Да, я знаю. — Виктор мрачно посмотрел на ковер. — Ей хотелось бы, но она боится отца.

— Виктор, мы все, кроме тебя, боимся его. Ты думаешь, что мне не хотелось бы поехать в Лондон, как и тебе, и стать джентльменом? Ты сейчас даже говоришь чертовски правильно. Ты знаешь это? Никто не скажет, что ты из ланкаширских парней! Правда, Виктор, только у тебя хватило смелости пойти против его воли. И поэтому я восхищаюсь тобой.

Я смотрела на лицо Джона, пока он говорил. В его глазах мелькнула тень печали.

— Да, я восхищаюсь тобой. Меня не радует работа клерка на заводе. Но мне приходится довольствоваться этим, правда? Отец выгонит меня, если я пойду против него, а мне некуда податься. Тогда как ты, братец, все-таки получил эту чертову стипендию!

Виктор поднял голову и рассмеялся. Его глаза загорелись, и при виде его красивой улыбки у меня поднялось настроение.

— Брат, ты вполне доволен восемью фунтами, которые тебе платят каждую неделю, и ты знаешь это. К тому же не я, а ты станешь наследником отца. Я уже не числюсь среди Таунсендов.

— Но ты можешь постоять за себя. В Англии ведь существует право старшего сына на наследование недвижимости…

Виктор покачал головой.

— Я так не поступлю, и ты знаешь это. Джон, этот дом перейдет к тебе. Мне он не нужен. Мне понадобится лишь микроскоп и последователи из круга преданных студентов. И я найду их в Шотландии.

Дверь отворилась, и вместе с холодным воздухом в комнату вошла Гарриет. А позади нее, развязывая тесемки своей шляпы, следовала Дженнифер. Я невольно выпрямилась.

Обе девушки быстро вошли, закрыли дверь. Гарриет подбежала к Виктору и обняла его.

— Джон говорил, что ты придешь! — задыхаясь, воскликнула она. — Спасибо, Виктор, за то, что пришел. Спасибо за то, что проявил такую смелость!

Виктор выдерживал ее объятия, смеясь, и лишь весело смотрел, пока сестра, не прекращая быстро говорить, осыпала его поцелуями. В его глазах прыгали веселые искорки, в уголках глаз появились морщинки. Ложбинка меж бровей разгладилась и почти исчезла.

И тогда это случилось.

Виктор отвел глаза от сестры, увидел другую девушку, и его лицо застыло. Глаза перестали искриться, и в них тут же загорелся другой, более напряженный свет. Словно ошарашенный, он смотрел на нее, не обращая внимания на болтовню Гарриет и редкие остроты Джона. Дженнифер заметила Виктора в тот момент, когда снимала шляпу, и тоже застыла. Они уставились друг на друга.

Только я заметила это, ибо Гарриет и Джон вступили в отчаянный спор о новом экипаже О'Ханраханов, впервые проехавшем по Уоррингтону без лошадей. Я стала единственной свидетельницей этого чуда, которое случилось в тот день 1890 года, я единственная видела, как Виктор и Дженнифер стали невольными жертвами судьбы, которой никто из них не мог избежать.

Неужели имеют в виду именно это, когда говорят о любви с первого взгляда? Конечно же, как раз это я чувствовала, наблюдая, как оба неотрывно смотрят друг на друга. Внезапное смятение души Виктора охватило и меня.

А Дженнифер… Что поразило ее так вдруг? На ее испуганном лице тоже отразился неожиданный прилив чувств, которых еще мгновение назад и в помине не было. Я ощутила то же смятение и отчаяние, ибо эти чувства были ей незнакомы и вызвали тревогу.

Наконец Виктор заговорил.

— Моя сестра забыла о манерах, — тихо произнес он. — Похоже, мне самому придется представиться. Виктор Таунсенд, — он чуть поклонился.

Гарриет обернулась.

— Скоро он станет доктором Таунсендом! О Виктор, прости меня! Мне так хотелось увидеть тебя, и я забыла, что привела Дженни. Виктор, это Дженнифер Адамс. Она живет на Марина-авеню, недалеко от пустоши.

Виктор подошел к ней и взял ее руку в перчатке. Я почувствовала как взрыв чувств охватил их обоих. Как они были красивы, он такой привлекательный, она прелестна и миниатюрна, любовь не могла не вспыхнуть между ними. И все же, зная, какое будущее их ждет, я загрустила. Мне казалось несправедливым то, что им уготовила судьба, ведь они к такому не стремились. Я видела их жертвами и, что бы ни случилось в этих стенах в скором будущем, могла лишь молиться, чтобы короткое время, которое оба проведут вместе, было счастливым.

Джон встал и предложил Дженнифер свой стул. Он вел себя, как подобает настоящему джентльмену. По их поведению я догадалась, что они уже знают друг друга. Гарриет взяла плащ Дженнифер и вместе со своим унесла из комнаты. Виктор продолжал стоять и смотреть на нее, его лицо помрачнело и стало тревожным. Дженнифер нервным движением рук пригладила свою юбку, простой предмет одежды со скромным турнюром, на который ушло меньше материала, чем на юбку Гарриет, и грациозно уселась перед камином. Я всем сердцем полюбила ее, ибо знала, что она чувствует.

— Все же, — сказала Гарриет, вернувшись в комнату, — это замечательная штука. Правда, Дженнифер? Поднимает страшный шум, выбрасывает тучи дыма. Зато едет сама.

Теперь Виктор, явно борясь со своими чувствами, покачал головой и хмуро взглянул на сестру. Он вернулся к действительности и сказал:

— О чем это ты говоришь?

— О самодвижущемся экипаже О'Ханраханов! Мы с Дженни сегодня ходили посмотреть на него. Виктор, он сам едет!

— Это двигатель внутреннего сгорания, — спокойно пояснил Виктор, его глаза снова остановились на молодой женщине, сидевшей рядом со мной. У меня возникло впечатление, будто он хотел убедить себя в том, что та действительно находится здесь и что ему не померещилось. — Рано или поздно это должно было случиться. Наступил век изобретений, Гарриет. Появляются всякие новшества.

— У О'Ханраханов теперь даже телефон есть! И они говорят, что скоро все начнут пользоваться электричеством. Почему у нас нет электричества?

Джон пожал плечами и прислонился к камину.

— Бьюсь об заклад, этот самодвижущийся экипаж долго не продержится. Слишком дорог, чересчур шумен, с ним много возни, и он загрязняет воздух. Это просто новая игрушка, модная штучка, но она не заменит лошадей. Просто у О'Ханраханов слишком много денег, и они не знают, что с ними делать. И к тому же тебя предупреждали насчет этих людей.

— Но Джон…

— Гарриет, — сказал Виктор, будто вспомнив о чем-то, — чуть все не забыл. У меня есть подарок для тебя.

Он показал маленькую коробочку, которую прятал за спиной.

— Виктор! Спасибо тебе! — Гарриет осторожно развернула внешнюю обертку и сняла крышку с коробочки. Ее глаза округлились от изумления. — Что это?

— Это часы, которые ты будешь носить на руке.

Джон подался вперед, чтобы взглянуть на них.

— Что за черт… да ведь они не больше карманных часов!

— Однако их носят на руке. Они сделаны для леди, видишь, у нее же на платье нет кармана. Ну-ка, Гарриет, дай мне свою руку.

Я смотрела, как Виктор осторожно прижал крохотные часики к ее руке ниже рукава и застегнул ремешок.

— Вот так. Теперь ты ничем не отличаешься от модных дам Лондона.

Гарриет сияла как ребенок. Она поднесла часы к уху, мгновение слушала, затем с восторженным криком обняла Виктора.

— Со мной уж точно так никто не станет носиться, — дразнился Джон, хотя мне показалась, будто в его голосе прозвучал оттенок недовольства.

Я видела, что Дженнифер сейчас смотрит в огонь, сложив изящные руки на коленях. В волнах густых рыжеватых волос отражались золотистые и медные блики от огня в камине. Во взгляде сквозила томность. Она смотрела с тоской и изумлением. Ее профиль завораживал меня, изящный изгиб носа, маленькие, словно бутон розы, губки, миниатюрный острый подбородок. Дженнифер была еще красивее, чем на фотографии, и я с гордостью вспомнила, что она приходится мне прабабушкой.

Эта мысль также испугала меня, ибо она в это мгновение казалась такой настоящей, такой близкой, маленькая грудь едва заметно поднималась и опускалась, будто она дышала во сне, и мне пришло в голову, что я смогу коснуться ее, если протяну руку.

А что случится, если я так поступлю? Эти люди из прошлого не подозревали о моем присутствии, и тем не менее они казались мне живыми. Такими настоящими…

— Я должна обязательно показать их маме! — воскликнула Гарриет, устремляясь к двери. — Она ведь никогда не слышала о наручных часах!

В комнату ворвался ветер, дверь открылась и закрылась, сейчас тишину нарушало лишь потрескивание дров в камине.

Я посмотрела на Виктора. В его глазах отражалась буря, в душе бушевал шторм, лицо исказилось, взгляд стал злым. И я услышала, как он спросил себя: «Почему так случилось?»

Этот вопрос глубоко тронул меня, захотелось обратиться к нему, обнять его так, как дозволялось Гарриет. Однако мне приходилось довольствоваться ролью наблюдателя. Я чувствовала муки потревоженной души Виктора.

Я не могла отстраниться от страстей этих людей. Меня окружало множество человеческих переживаний: Дженнифер нервно думала о том, как странно Виктор подействовал на нее, Джон никак не мог примириться с тем, что его брат находится в центре внимания, а Виктор влюбился в девушку, которую увидел лишь несколько минут назад, и спрашивал у бога, почему так произошло.

— На улице стемнело, — вдруг сказал Джон. — Отец удивится, что наверху не горит свет. Извините меня…

Он улыбнулся Дженнифер, но та смотрела на него отсутствующим взглядом. Джон прошел мимо меня и покинул комнату. Наконец я осталась наедине со своими прабабушкой и прадедушкой.

Сначала воцарилось гнетущее молчание. Дженнифер теребила пальцы и глядела в камин, Виктор в глубокой задумчивости стоял перед ней. Мне хотелось, чтобы они говорили, открыли свои чувства, свои сердца друг другу.

Словно откликнувшись на мои невысказанные мольбы, Дженни подняла голову и заговорила:

— Мистер Таунсенд, Гарриет говорит, что вы через несколько месяцев едите в Эдинбург.

Виктор обратил свой мрачный взгляд на Дженнифер. Выражение его лица изменилось, появилось удивление. В его мозгу промелькнула мысль: «Ах, уж все эти лондонские женщины, сколько их было? Безликие, безымянные, они раньше что-то значили для меня на день, на неделю. Они были хороши для развлечений. Но эта женщина совсем другая…»

— Да, это правда. После того как я получу диплом, сразу поступлю в королевскую больницу.

— Вы там долго пробудете? — Ее голос звучал робко, она говорила почти шепотом. Сидя рядом с ней, я чувствовала, как неистово трепещет ее сердце.

— Трудно сказать, мисс Адамс. Быть может, я вовсе не вернусь.

Она широко раскрыла глаза.

— О! Какое несчастье, сэр, для… вашей семьи!

— У меня нет настроения жить в Уоррингтоне. Моя цель — найти лекарства для лечения болезней. В Шотландии сейчас ведутся широкие исследования, а с письмом от мистера Листера я встречу нужных людей.

— Как это замечательно.

Она опустила голову и снова принялась смотреть на свои руки.

Пока Виктор стоя смотрел на нее, удивляясь ее миниатюрности, я снова почувствовала, что его обуревает желание. Он чуть вздрогнул.

— Мисс Адамс, сколько времени вы уже в Уоррингтоне?

Она ответила, не поднимая головы:

— Уже год, мистер Таунсенд. Мы приехали из Престатина, что в Уэльсе…

— Да, я уже подумал…

— Мой отец получил хорошее место на фабрике. Видите ли, он управляющий…

Голос Дженнифер стал совсем тихим, она подняла глаза на Виктора, в них читалось почти нескрываемое обожание. Я чувствовала, как вспыхивает ее любовь к нему, отчего она вздрогнула, будто сопротивляясь физической силе. Губы Дженни чуть раздвинулись, невысказанное слово не слетело с них, в широко раскрытых, как у голубки, глазах читался вопрос.

Я услышала, как ее разум шепнул: «Как могло так случиться?..»

Виктор сказал охрипшим голосом:

— Мне было приятно с вами познакомиться, мисс Адамс, хотя очень жаль, что это случилось так поздно.

Она приоткрыла рот от изумления.

— Если бы мы встретились хотя бы год назад, — спокойно сказал он, — тогда…

— Да, мистер Таунсенд? — прошептала она.

Этот мужчина, воплощение силы, поддался слабости.

— Тогда мы, быть может, стали бы друзьями.

— Мы сейчас не друзья? Я знаю Гарриет уже год. Мы часто бываем вместе. И она много рассказывала о вас. Я чувствую, будто мы не просто встретились, а я уже знакома с вами, мистер Таунсенд.

На его губах появилась нервная улыбка.

— Вам надо когда-нибудь приехать в Эдинбург.

Дженни снова опустила глаза, ее плечи поникли.

— Шотландия очень далеко. Боюсь, что я никогда…

— Дженнифер, если мне дозволено так обращаться к вам… Быть может, я когда-нибудь наведаюсь в Уоррингтон. Я вас застану здесь?

Испуганная настойчивостью в голосе Виктора, Дженни взглянула на него с некоторой тревогой.

— У моего отца нет намерений снова куда-нибудь переезжать. Надеюсь, что Уоррингтон станет нашим постоянным домом. Но вы вернетесь? Вы сможете вернуться?

Обуреваемый страстью, Виктор сердито отвернулся от нее и, положив обе руки на каминную полку, сдавленно произнес:

— Я никогда не смогу вернуться. До тех пор, пока этот дом принадлежит отцу, у меня нет пути назад. Он больше не считает меня своим сыном. Если вы настоящий друг Гарриет, как утверждаете, и если она рассказывает обо мне, тогда вы должны знать все, знать о вражде между отцом и мною…

— Да, она…

— Тогда вы должны знать, что даже сейчас мне не положено находиться здесь, ибо это снова разгневает его и он вышвырнет меня из дома, если застанет здесь. Даже сейчас… — Его голос напрягся, он не владел собой. — Он может вернуться в любую минуту, и мне пора уходить. Мне жаль, что, едва встретив вас, приходится столь неожиданно уходить. Однако я этого не хочу. Я должен уезжать в чужую страну, не обняв мать и не получив благословение отца. У меня никого не осталось, кроме брата и сестры. Надеюсь, что в Шотландии удастся завести друзей. Я должен оставить своих лондонских друзей и тех, кого здесь знал. Ради собственной амбиции я должен вступить в новую жизнь в полном одиночестве.

Он обернулся, в его глазах светились гнев и бессилие. Почему сейчас? — стонала его душа. — Почему я, взглянув на эту девушку, так влюбился? Как это могло случиться? Какие муки меня ждут впереди?

— Виктор… — вдруг я прервала его, мое сердце забилось в одном ритме с его сердцем.

— Нам не стать друзьями, Дженнифер, — продолжал он, — потому что мы больше не увидимся. Я никогда не смогу вернуться в этот дом.

Я вскочила на ноги и протянула руку.

— Виктор, послушай!

Но моя рука повисла в пустоте, и я снова очутилась в старой комнате бабушки.

 

Глава 9

Бабушка застала меня утром стоящей у окна. Я встала на рассвете, проспав всего несколько часов, и даже же за это короткое время видела странные, тревожные сны. Думаю, она испугалась, увидев меня в холодной темной комнате.

— Андреа, я не ожидала, что ты встанешь так рано!

Щелкнул выключатель, и в комнате стало светло.

— Почему здесь такой холод?

Я слышала, как она шаркает по комнате, а трость стучит по полу, словно третья нога. Бабушка встревожилась:

— Обогреватель не горит! Андреа, дорогая, ты знала, что он не горит?

— Да, бабуля, — спокойно ответила я. — Я его выключила.

— Что ты сделала? Черт подери, здесь словно в ледяном доме! Зачем ты это сделала?

Я не ответила и продолжала смотреть на покрытые мхом стены и ломкие кусты роз, которые пригнула роса. Я слушала, как моя бабушка ковыляет к серванту, выдвигает ящик, достает спички, снова возвращается к обогревателю и зажигает его. Раздался еле слышный гул, но он ничем не напоминал рев и треск настоящего огня, который когда-то горел в этом камине.

— Тебе плохо, дорогая? Стоишь совсем раздетая, если не считать этой рубашки. Пошли, давай попьем чайку.

Бабушка с трудом пробралась через тесную комнату и ушла на кухню. Я продолжала стоять у окна. Холодное утро за окном, словно зеркало, отражало мое настроение.

— Туман поднялся! — пропел голос бабушки из кухни. — Солнышко еще не показалось?

Я покачала головой.

— Нет, — бабуля, — облачно.

— Да, она нагрянет. Похоже, скоро мы увидим сильную грозу. Знаешь, она всегда бывает. Видишь ли, в это время года часто идут дожди… — Бабушка гремела сковородками и тарелками, ее голос звучал очень далеко. — Но лето в этом году стояло прекрасное. Помнится, здорово пекло. Целых две недели держалась температура выше двадцати градусов! При такой жаре я падала в обморок! А вот теперь наступила зима, и мы расплачиваемся за это. К Рождеству может пойти снег. Обычно снега не бывает. Но в этом году, видно, мои кости чувствуют его приближение…

Я не слушала ее. Другой, циничный голос нашептывал мне: «Если бы погоды вообще не было, девяносто процентов разговоров так и не начались бы». Наконец, я отошла от окна и стала бесцельно бродить по комнате. Меня охватило странное настроение, сочетание какой-то печали, тревоги и беспокойства.

Остановившись у камина, я взглянула на часы. Вот в чем все дело. Казалось, будто внутри у меня образовалась пустота. Если бы я была просто подавлена, это, по крайней мере, было бы состояние, наполнявшее меня. Но нет — полная опустошенность.

Куда подевалась моя душа?

— Андреа! — пронзительно крикнула бабушка.

Ее пальцы впились в мое плечо. Отлетев назад, я врезалась в сервант и ошеломленно уставилась на бабушку.

— Андреа, ты чуть не сгорела! — жалобно сказала она, тяжело дыша от усилий, которые ей потребовались, чтобы оттолкнуть меня от обогревателя.

Я тупо уставилась на свои джинсы, штанины немного подрумянились, в воздухе стоял запах гари. С трудом передвигаясь, бабушка подошла ко мне, с большим усилием наклонилась и подняла штанину.

Кожа на моей ноге стала ярко-красной.

— Ты обгорела, — прохрипела она. — Еще немного, и эти штаны вспыхнули бы. Андреа, дорогая, в чем дело? — Дрожащей рукой она коснулась моей щеки. — Снова болит голова?

— Бабуля…

Теперь почувствовалась боль в обожженных ногах, и я испугалась.

— Я виновата. Это я включила газ на всю мощность, и ты не знала об этом. Пока ты здесь, он всегда чуть горел, а я не сказала тебе, что включу его на всю мощность. Черт побери…

Наконец мне удалось сосредоточиться на лице бабушки. Оно было старым, высохшим, и мне хотелось заплакать.

Почему мы не можем остаться такими, какими были в детстве, ведь Джон, Виктор, Гарриет и Дженнифер все еще были молодыми и красивыми? Как им удалось найти вечную жизнь? Как им удалось найти способ остановить время? Почему с нами обходятся так несправедливо?

— Бедняжка, — ворковала бабушка, стирая слезы с моего лица. — Тебе еще не совсем хорошо. Давай смажем твои ноги маслом.

Она хотела было подвести меня к обогревателю, но я уперлась.

— Не бойся, дорогая. Я убавила огонь.

— Нет… Мне тепло, я посижу здесь, на диване.

Я села на край, как можно дальше от тепла, и рассеянно смотрела, как бабушка оказывает первую помощь своими старомодными средствами. Мне хотелось плакать. После того мгновения, когда я заговорила с Виктором, я просидела всю ночь, ожидая их возвращения. Но они не вернулись.

— Ты уверена, что сможешь поехать? — спросила тетя Элси, озабоченно гладя мне в лицо. — Знаешь, мама права. У тебя совсем больной вид. Андреа, ты такая бледненькая… Может, тебе остаться дома?

— Мне хорошо, правда. — Но страшно болели ноги, от тепла в комнате мне было не по себе, в том месте, где должно биться мое сердце, чувствовалась холодная пустота, стали сказываться последствия предыдущих бессонных ночей. Так что же еще я могла сказать своей тете, кроме: «Мне хорошо, я серьезно говорю».

— В больницу ведь можно съездить и завтра, сегодня не надо, — сказала бабушка.

Ее слова заставили задуматься. Чего же хочет от меня этот дом? Однако ответа не было, и я решила испытать судьбу. Если дом захочет остановить меня, то он так и сделает.

— Бабушка, пожалуй, я поеду сегодня. Дедушка может подумать, что я уехала домой, не попрощавшись с ним.

— Хорошо, мама, — сказала Элси. — Впереди лишь короткая поездка на машине и один час в больнице. Думаю, от этого ей хуже не станет. Только сегодня не спеши и тепло оденься.

Я безмолвно выдержала ритуал одевания и застегивания пуговиц, затем, дойдя до порога дома, немного задержалась. Перешагнув через порог, я поняла, что сегодня мне суждено увидеть дедушку. Во время поездки моя тетя все время говорила. Она рассказала мне о достопримечательностях Уоррингтона: вот сталелитейный завод, городская ратуша, автострада, ведущая в Манчестер, новый магазин «Маркс и Спенсер», старый завод «Вулворт», где «мы с твоей мамой работали во время войны».

Я старалась улыбаться и вежливо кивать, но в действительности ее болтовня раздражала меня. К живым родственникам я могла проявить лишь благосклонную терпимость. Мне больше нравилось общество давно ушедших.

У дедушки снова наступило помрачение сознания, и он не проявлял ни малейшего желания общаться. Но мне было все равно, я довольствовалась тем, что сижу рядом с ним и смотрю на лицо сына Виктора. Пока тетя Элси и дядя Эдуард бессмысленно суетились, делая вид, будто разговаривают с лежащим стариком, я взяла его безжизненную, бесплотную руку и держала ее в течение часа. Таким образом я отдавала дань Таунсендам, и, как ни странно, это принесло мне умиротворение.

Мы вернулись и плотно поужинали говядиной, йоркширским пудингом, жареной картошкой, морковью и хлебом с маслом. Я ела умеренно и слушала, как тетя Элси рассказывает бабушке о последних событиях в Уоррингтоне: кто женится, кто забеременел, кто собирается разводиться. Как это водилось в небольших городках, в Уорринтоне никто не мог скрыться от чужих глаз.

«И тем не менее, — подумала я и насмешливо улыбнулась, — я храню самый большой секрет».

За обедом я какое-то время изучала свою разговорчивую тетю, и мне на мгновение пришла в голову мысль рассказать ей обо всем, что со мной приключилось в этом доме. Но только на мгновение, ибо я тут же сообразила, сколь гибельным станет подобный шаг. Элси подвергнет все сомнению и, как это бывает с приземленными и практичными людьми, начнет утверждать, что из-за этой погоды у меня начался бред. А что если бы я и в самом деле рассказала ей? Развеяло бы это чары? Если я раскрою кому-то свою тайну, не рухнет ли хрупкий мостик, который связывает меня с прошлым?

— Я получила хорошую новость! — вдруг объявила она, стукнув пухлой рукой по столу. — И я забыла сообщить ее вам. Сегодня утром мне из Амстердама звонила Энн и сказала, что в это воскресенье приедет к нашему Альберту в гости.

— Ах, как чудесно! — Бабушка лучезарно улыбнулась мне. — Разве не здорово, что наша Андреа познакомится со своими кузенами?

— Думаю, ей будет приятно, — согласилась Элси, — разнообразия ради встретиться со своими сверстниками.

Я тут же отвела взгляд. Сколько лет было Виктору вчера вечером? Двадцать пять? Двадцать шесть? А Джону? Немного меньше?

— Тебе понравится у Альберта. У него прелестный коттедж у залива Моркам. Может быть, мы увидим иллюминацию…

Пока она говорила, я печально подумала: «Пожалуй, неплохо будет съездить туда. А что если этот дом не отпустит меня?»

Мои дядя и тетя еще немного посидели с нами и стали собираться домой. Я продолжала сидеть, щадя свои ноги, которые побаливали, будто сильно обгорели на солнце, а бабушка проводила обоих к выходу. Они прошли по коридору, стали переговариваться на том конце, потом дверь захлопнулась, и бабушка заперла ее на ключ. Когда она вернулась в гостиную, я снова смотрела в окно.

— Думаешь о дедушке, да? — ласково спросила она, встав рядом со мной.

Хотя я ответила бабушке утвердительно, на самом же деле я думала о другом.

Вечер тянулся мучительно долго. Сейчас мои ноги нестерпимо болели, и до них невозможно было дотронуться. Я закатала штанины до колен и села подальше от огня. Масло, которым бабушка смазала обожженные места, отражало свет.

Заметив Гарриет, которая устроилась в моем кресле и напряженно рассматривала что-то на коленях, я увидела, что бабушка мирно спит в своем кресле. Перед бабушкой в камине ревел огонь, стены были обклеены яркими обоями, рядом стояли вазы времен короля Эдуарда, столы из папье-маше, ее окружала викторианская, обстановка и тем не менее она блаженно спала и ничего не видела. Как странно, что бабушка здесь, будто она в самом деле была и не была частью этой сцены. А если бы она вдруг проснулась, неужели все это исчезло бы?

Я подалась вперед, чтобы выяснить, чем так занята Гарриет, и увидела на ее коленях книгу, несколько листов бумаги, конверт, а в руке она держала ручку. Видно, она писала письмо.

На ней была другая одежда, и я заметила, что ее груди тесно в этой блузке, а это говорило о том, что она становится женщиной. Ее наряд заинтриговал меня. В отличие от прежних платьев с оборками и турнюрами, сегодняшний наряд Гарриет состоял из гольфов, шерстяных чулок, туфель без каблуков и пиджака мужского покроя. На голову она надела что-то вроде соломенной шляпы. Наверно, она оделась, чтобы пойти куда-то.

Она действительно писала письмо на коленях, но я не смогла приблизиться настолько, чтобы определить, кому оно адресовано. На мгновение я подумала, что Гарриет может писать Виктору, затем вспомнила про письмо, которое она тайком спрятала в карман юбки в тот вечер, когда семью фотографировал мистер Камерон. Неужели у Гарриет есть тайный дружок, с кем она переписывается? Вскоре ее движения все прояснили. Гарриет слишком часто поглядывала на часы, оборачивалась через плечо и к тому же очень торопливо писала — все говорило о том, что она занимается чем-то недозволенным и боится, как бы ее не застали врасплох. Она пишет своему дружку, — подумала я…

Затем мне в нос ударили запахи, сладкий аромат утки, жарившейся над открытым очагом; острый запах рисового пудинга, булькавшего на плите; аромат соуса, пшеницы и горячего хлеба. Я посмотрела в сторону кухни. Ее было трудно разглядеть при слабом освещении этой сцены, и я не могла определить, ведет ли на кухню дверь сегодняшнего дня или дверь времен Гарриет. Во всяком случае, у нас с бабушкой на кухне ничего не готовилось. Она была закрыта. Видно, ужин времен Гарриет заполнял весь дом вкусными запахами. Наверно, миссис Таунсенд готовила ужин для всей семьи. Тем не менее я чувствовала его запахи…

Новая тайна. Как это стало возможно? Но с другой стороны, как я вообще могла видеть и слышать их? До сих пор все мои чувства, кроме одного, были обращены в прошлое, и я гадала, не случится ли то же самое с последним чувством. Тогда я смогу протянуть руку и коснуться… Но сейчас я этого делать не стану. Я слишком увлеклась наблюдением за Гарриет и не хотела из-за одного необдуманного движения потерять ее.

И все же…

Вчера я заговорила с Виктором, я дважды обращалась к нему, и впервые… он впервые не исчез. Он продолжал разговаривать с Дженнифер. Только во второй раз, когда я встала и пыталась коснуться его, сцена исчезла.

Неужели это значит, что с ними невозможно общаться? Может быть, Виктор меня просто не расслышал, ведь он так увлекся разговором с Дженнифер? Можно попытаться еще раз. Я вообще не буду шевелиться, а только заговорю. Я скажу Гарриет что-нибудь, тихо, как бы невзначай, ненавязчиво.

Гарриет писала спокойно, кругом стояла тишина. Слышен был лишь треск огня и тиканье часов на каминной полке. Часы отсчитывали время прошлого. Что если я произнесу слово и она услышит меня? Как мне хотелось бы, чтобы она меня услышала. Я еще раз оглядела комнату. Меня немного раздосадовало то, что здесь не было Виктора, но его и не могло быть, поскольку он сказал, что едет в Шотландию, и поклялся никогда больше не возвращаться сюда. Неужели это означало, что я его больше не увижу? Я усомнилась в этом. Ибо ему предстояла встреча с Судьбой среди этих стен. И эта встреча должна была произойти очень скоро. Так что он вернется, я просто не знала, когда это случится.

Можно заговорить с ней сейчас? Осмелюсь ли я заговорить с ней сейчас? Я облизала губы и пробормотала имя Гарриет так тихо, как смогла. Она не подняла головы. Поэтому я произнесла чуть громче:

— Гарриет.

Она никак не отреагировала.

— Гарриет, ты слышишь меня?

Когда Гарриет наконец подняла голову, у меня от радости подскочило сердце, но тут я заметила, что она сделала это, обдумывая что-то, подыскивала следующие слова, и поняла, что мои усилия напрасны. Гарриет никогда не сможет услышать меня. Просто мне в голову пришла слишком безумная мысль. Я решила сделать еще одну попытку.

— Гарриет, прошу тебя, выслушай меня.

Тут я взглянула на свою бабушку. Та широко раскрыла глаза и уставилась на меня. Я вскрикнула и закрыла рот рукой.

— Бабуля! Как ты напугала меня!

— С кем это ты разговаривала? — спросила она, странно гладя на меня.

Я бросила взгляд на второе кресло. Оно пустовало. Газовый обогреватель вернулся на прежнее место.

— Ни с кем, бабуля. Я подумала, что ты спишь.

— Я слышала, что ты с кем-то разговаривала. Я смотрела на тебя. С кем-то по имени Гарриет.

— Нет, бабуля, я только… — Я не смогла договорить и лишь беспомощно развела руками. — Наверно, я просто думала вслух.

Теперь бабушка повернула голову и долго смотрела на пустовавшее перед газовым обогревателем кресло. Ее лицо было похоже на маску, столь же непроницаемую и бесстрастную, как лицо статуи. Она долго смотрела на это кресло, затем настороженно спросила:

— Андреа, с тобой в этом доме не случались галлюцинации?

Ее слова попали в самую точку, будто она из ружья выстрелила. Наши взгляды встретились, и мы долго смотрели друг на друга. Мне было интересно, что ей известно.

Наконец я отвела глаза и тихо сказала:

— Бабуля, я просто думала вслух. Гарриет — моя лучшая подруга в Лос-Анджелесе. Когда у меня возникают трудности, я всегда разговариваю с ней. — Я нервно захихикала. — Черт возьми, бабуля, разве ты никогда не разговариваешь сама с собой?

Ее лицо стало мягче, и на нем появилось выражение озабоченности.

— Бедняжка, здесь тебе не очень хорошо, правда? Ты покинула Лос-Анджелес в такой спешке, села на один их этих реактивных самолетов и примчалась сюда, на другой конец света. Я однажды прочитала статью в «Манчестер Гардиан» о том, что ученые, кажется, называют биологическими ритмами. Все дело как раз в этом, дорогая. Твои биологические ритмы совсем расстроились. Могу спорить, что из-за этого у тебя еще расстроился желудок, правда?

— Но…

— У меня то же самое. Посмотрим, вот это должно помочь.

Бабушка оперлась руками о подлокотник и, ворча, поднялась на ноги. С помощью трости она дошла до серванта, этого неисчерпаемого склада запасов, и достала бутылочку без этикетки с белой жидкостью.

— Она мне всегда помогает, — сказала бабушка и, пыхтя, направилась на кухню. Когда бабушка вернулась, в руке у нее была большая ложка, в которую она налила щедрую порцию белой жидкости.

— Вот, дорогая.

Бабушка поднесла ложку к моему рту.

— Что это, бабуля?

— Лекарство! Доктор выписал мне его две недели назад. У меня был запор. За один день все наладилось. Теперь у меня регулярный стул.

— Но бабушка, у меня ведь нет…

— Не спорь, дорогая, будь послушной.

Она улыбнулась и поднесла ложку еще ближе. Мне в нос ударил отвратительный сладкий запах. Я закрыла глаза и, словно ребенок, раскрыла рот и сразу проглотила всю ложку. Меня чуть не вырвало.

— Ах, бабуля! — Я схватилась за горло и начала давиться. — Это ужасное лекарство!

— Но оно точно поможет.

Я скривила лицо от ужасного вкуса во рту. Запах лишь маскировал подлинный вкус, нечто горькое, похожее на известь с привкусом еще чего-то… не поддающегося определению.

— С такими обгоревшими ногами и запором ты должна лежать в больнице, а не твой дедушка. — Бабушка закрыла бутылочку крышкой и снова спрятала ее на прежнее место. — Вот так, — произнесла она, видно, довольная тем, что сделала. — Нам нельзя засыпать в гостиной. Можно вполне лечь и на постель. Дорогая, хочешь сегодня поспать наверху на тот случай, если тебе придется бежать в туалет? Я могу положить тебе в постель две грелки.

Помня о вчерашнем приключении с платяным шкафом и весь ужас, живо запечатлевшийся в моей памяти, я решила остаться в гостиной.

— Бабушка, если придется, я быстро добегу до туалета. К тому же внизу мне будет тепло…

— Тогда хорошо, дорогая. Поступай, как знаешь. Спокойной ночи.

Бабушка поцеловала меня в обе щеки и неожиданно крепко обняла. Затем она вышла из гостиной и плотно закрыла дверь. Услыхав, как она поднимается по лестнице, я встала и выключила газ.

К своему удивлению, я обнаружила, что уснула. Но была поражена и встревожена, поскольку, проснувшись, не припоминала, чтобы снимала одежду, надевала ночную рубашку или забиралась на диван под одеяла. И тем не менее я проснулась именно в таком положении, мои глаза вдруг широко открылись и уставились в темноту. Я не сразу сообразила, где нахожусь, а когда вспомнила, почувствовала, как одеяла давят на мои чувствительные ноги. Отбросив одеяла и сев на диван, я поняла, что растревожило мой сон.

Едва слышно сюда долетала мелодия «К Элизе». Эта ночь стала настоящим проклятием, из-за облаков не было видно ни частички луны, ни звезд — в комнате была кромешная тьма. Натыкаясь на мебель, задевая ее своими больными ногами, я ощупью добралась до окна и раздвинула занавески. Ничего не видно. На улице было так же темно, как и в доме. Я осторожно пробралась к двери, мне не терпелось узнать, кто играет мелодию, и наконец нащупала выключатель.

Меня напугали Дженнифер и Гарриет, стоявшие по обе стороны камина.

Я затаила дыхание и снова поразилась тому, что эти неожиданные, необъявленные визиты из прошлого больше не пугали меня. Будто какой-то едва просыпавшийся инстинкт успокаивал. С прошлой встречи минуло не слишком много времени, поскольку обе девушки мало изменились. По-моему, они были одного возраста, около семнадцати лет, еще совсем молодые и следили за переменами в моде. Турнюр сейчас исчез совсем, и юбки плотнее облегали бедра. На обеих были блузки с высоким воротом и маленькие жакеты с рукавами, расширяющимися в плечах. У обеих волосы были собраны узлом на макушке, они посматривали на дверь, к которой я прислонилась.

Пока огонь потрескивал и часы отсчитывали минуты их века, я заметила, что больше не слышно мелодии.

Обе девушки казались обеспокоенными, они чего-то напряженно ждали. Все время проверяя время по наручным часам, чтобы, как мне показалось, обратить внимание на символ своего престижа, Гарриет поджимала бескровные губы и часто облизывала их. Несмотря на узкую талию и тонкие черты лица, она все же не отличалась красотой. Действительно, женская зрелость не избавила ее от невзрачной внешности, которой она была наделена с детства, а, скорее, еще больше подчеркнула этот недостаток. Брови были слишком густы, челюсть немного тяжеловата, нос непропорционально мал для ее лица. Гарриет тоже была отмечена этой ложбинкой, которая не столько придавала ее лицу черты сильного характера и уверенности, сколько делала его мужеподобным.

Дженни своей все расцветающей красотой, словно роза, все время раскрывающая новые прекрасные лепестки, настолько затмила Гарриет, что становилось жаль эту девушку из рода Таунсендов.

Я не могла оторвать глаз от Дженни. Как и в тот вечер, когда бабушка показала мне ее фотографию, я сегодня смотрела на эту бесподобно красивую девушку то с восхищением, то с завистью. Мне было трудно представить ее видением из прошлого, капризом Времени. Я чувствовала, что нахожусь рядом с живым существом, женщиной, каждая частичка которой излучала напряжение. В ее теплых карих глазах светилось волнение, их взгляд блуждал по комнате. Ее руки, будто подчиняясь велению глаз, то сжимались, то разжимались, пальчики переплетались, играли с манжетами рукавов. Тонкие брови Дженни, столь изящно изогнутые, не оставались в покое и иногда взмывали вверх, и тогда по его гладкому челу пробегали морщинки.

Наконец, после мучительного ожидания, Гарриет повернулась к Дженни и прошептала:

— Я слышу, он идет.

Волнение девушек передалось мне, и мое сердце забилось сильнее. Я отошла от двери, прижалась к стене и смотрела на мужчин, вошедших в гостиную. Видно, шел дождь, ибо Джон совсем промок и на ходу стряхивал капли воды со штанин. Он бросился к камину, потирал руки и бормотал что-то, но я не расслышала его. Мое внимание было обращено не к Джону, а к его спутнику, Виктору, который сейчас стоял так близко от меня, что я чувствовала влажность его одежды и видела капли дождя на его волосах. Он стал совсем другим, казался на много лет старше. Хотя ему было всего лишь двадцать пять или двадцать шесть, на его лице лежала печать пережитого. Мягкость и нежность молодости исчезли. Челюсти, чисто выбритые, были твердо сжаты, будто Виктор хранил какую-то ужасную тайну, глаза провалились, взор затуманен. Кончики черных волнистых волос завились и закрывали уши, они падали на плечи и были небрежно причесаны. Он напоминал древнего пророка, который явился отвергнуть материальные ценности ради духовных. Пока Виктор стоял так неподвижно и было трудно сказать, дышит ли он, в нем чувствовалось что-то почти экзотическое, отстраненное и суровое. Я никак не могла догадаться, что могло вызвать столь неожиданную перемену.

Он и Дженни смотрели друг на друга, в ее взгляде были потрясение и тревога.

Что пережил Виктор в лондонских больницах? Как часто он касался смерти этими пальцами, испытал горечь большой утраты или пережил отчаяние человека, которому надлежит спасать жизнь, а ему ничего не остается, как беспомощно стоять рядом? На лице Виктора запечатлелись годы, но они проявлялись не в морщинах, обвисшей коже или других обычных предвестниках старости. В чертах лица столь молодого человека отражались мудрость и зрелость.

Гарриет пошла навстречу брату. Она уже было протянула руки и приоткрыла рот, но, заметив, как он и Дженни смотрят друг на друга, остановилась. Гарриет стояла так, будто только что взглянула на Медузу Горгону.

Пока Джон потирал руки над огнем и притоптывал ногами, чтобы стряхнуть влагу с сапог, совсем не видя, что творится за его спиной, Виктор не отводил взгляда от Дженни. Я наблюдала за обоими, стоя в нескольких дюймах от Виктора, и видела при ярком огне камина, сколь резко очерчено его лицо и как оно меняется с каждой минутой.

Я внимательно разглядывала Виктора, пытаясь проникнуть сквозь непроницаемый покров, ужесточивший и печаливший его взор, скрывавший внутренние слабости от мира смерти и крушения надежд.

— Мистер Таунсенд, — наконец прошептала Дженни. Она продолжала сидеть у камина, боясь шевельнуться. — С возвращением домой.

— Спасибо, — ответил он низким голосом, какого я раньше не слышала.

Было видно, что Виктор тоже боится сдвинуться с места, словно опасаясь нарушить похожую на сон ауру этого мгновения. Казалось, он не может насмотреться на Дженни, пожирает ее затуманенным взором, словно человек, который изголодался по человеческому теплу. А может быть, он хотел вернуться домой, но не смог отыскать дорогу?

Джон, почувствовав, наконец, тишину, обернулся и протянул руки.

— Что такое? Где фанфары? Настал повод для веселья! Блудный сын вернулся!

Я услышала нотку горечи, которую скрыл притворно веселый голос, и хотела убедиться, заметили ли это другие.

— Ах, Виктор! — воскликнула Гарриет, подбежала к нему и обвила руками. — Ты снова дома! Ты вернулся! Мне показалось, будто я вижу сон!

Он потряс головой и удивленно посмотрел на нее, как человек, разбуженный от глубокого сна.

— Да, Гарриет, я дома.

— Ты останешься? Скажи, пожалуйста, что ты вернулся навсегда!

Гарриет прижалась головой к его груди. Виктор снова посмотрел на Дженни и тихо сказал:

— Я вернулся домой навсегда.

— Я так и знала! — воскликнула его сестра. — Когда отец мне это сказал, я ему не поверила. — Гарриет отступила, вытирая слезы. — Он показал мне письмо, где ты писал, что отказался от предложения ехать в Эдинбург и решил вернуться домой. Я все еще не могу в это поверить. Будто ты откликнулся на мои молитвы, на мои самые жгучие желания. Я знала, что ты не уедешь в Шотландию и не забудешь нас!

Гарриет обернулась.

— Джон, где этот херес, который ты нам обещал?

— А! — Он щелкнул пальцами. — В маленькой гостиной.

— И фужеры. Я принесу фужеры. Мы будем веселиться весь вечер.

Гарриет прошла мимо меня и покинула комнату, оставив после себя шлейф запаха лаванды, Джон вышел вслед за ней. На мгновение Виктор и Дженни остались одни. Они продолжали смотреть друг на друга, утоляя взглядом свои страстные желания, будто пока этого было достаточно. Тут Дженни заговорила и сказала дрожащим голосом:

— Я была удивлена, мистер Таунсенд, когда Гарриет сообщила мне эту новость. Это случилось так вдруг, так неожиданно. Я не знала, что и думать.

На устах Виктора появилась робкая улыбка.

— Я тоже не знал, что делать. Ибо как раз после встречи с вами у меня возникли первые сомнения насчет поездки в Шотландию.

Дженни поднесла руку к груди.

— Со мной? Но что же я…

— За последние пять месяцев с того вечера, как мы впервые встретились, меня охватило беспокойство, которое не удалось побороть, и я понял, что в Шотландии не буду счастлив. Дженни, как я боялся вернуться и не застать вас здесь. Тогда все было бы напрасно.

Я заметила, как переменилось лицо Дженни, оно приобрело странную бледность и удрученное выражение. Прежде чем она успела заговорить, в комнату вдруг вернулись Гарриет и Джон с подносом, на котором стояли фужеры и бутылка хереса. Джон наполнил фужеры, раздал их (я чуть не протянула руку к одному из них) и предложил тост.

— За нашего выдающегося брата, доктора Виктора Таунсенда. Да станут его годы среди нас долгими и процветающими.

Все четверо осушили маленькие фужеры, и Джон наполнил их еще раз. Смотря, как ее фужер наполняется сладким напитком и сверкает при свете камина, Дженни сказала:

— Мистер Таунсенд, где вы начнете свою медицинскую практику?

Теперь Виктор большими шагами отошел от двери и присоединился к остальным у камина.

— Дженни, почему вы все еще называете меня по фамилии? — спросил он. — Мы ведь друзья и можем обращаться друг к другу по имени.

— Совершенно верно, брат, — согласился Джон, снова поднимая фужер для тоста. — Как-никак Дженнифер теперь член нашей семьи, точнее твоя невестка, так что в самый раз обращаться по имени.

Виктор впервые взглянул на своего брата после того, как вошел в комнату.

— Прости, я не понял?

— Ты ведь получил мое письмо! Ты хочешь сказать, что ничего не знаешь? — Джон опустил свою тяжелую руку на плечо брата. — Боже милостивый, парень, я никак не мог понять, почему ты на вокзале не поздравил меня! Мы с Дженнифер уже два месяца как женаты!

Как странно, но эти слова подействовали на меня точно так же, как на Виктора. Я увидела, что комната на миг накренилась, высоко поднятые фужеры сверкнули в свете камина, услышала, что голоса вдруг стали звучать где-то далеко-далеко. Как странно, что я почувствовала то же, что и он — удар, от которого и у меня, и у него закружилась голова, появилась боль в груди и охватило такое разочарование, какого я даже вообразить не могла.

Я вспомнила отчаяние, царившее в палатах больницы, кровь и болезни, бессмысленные страдания, недоедавших детей, бедных матерей, тех, кто пришел умирать на ступенях больницы только потому, что им больше некуда было идти. Я вспоминала одинокие вечера в тесной комнате, когда допоздна сидела в темноте и меня утешало лишь видение Дженнифер Адамс. Я сидела и думала, можно ли так сильно влюбиться в эту девушку, совсем не зная ее. Представляла, какие душевные муки претерпел Виктор, выбирая между двумя соблазнами — отправиться в Эдинбург или снова увидеться с Дженнифер Адамс и любить ее…

В мою душу ворвалось холодное дыхание, я ощутила мрак и горе, горькое разочарование, уныние, подавленность, забвение.

— Как же так, Виктор, — послышался высокий, натянутый голос Гарриет, — разве ты не получил то письмо? Мы его отправили тебе два месяца назад. Ты хочешь сказать, что ничего не знаешь о нем?

Все смотрели на сестру Виктора, пытаясь вспомнить, как надобно вести себя в подобной ситуации, как достойно выйти из нее. Виктору удалось обрести голос и сказать:

— Нет, я не получал никакого письма… Я не знал…

Я не могла постичь, как он нашел силы поднять глаза на Дженни. А сколь огромных усилий стоило ему обрести голос и сохранить спокойствие!

— Тогда извините меня за то, что я опоздал с поздравлениями.

Мы увидели, как поднимается странное видение и проплывает перед нашими глазами. Это был образ мужчины, оказавшегося в глупом положении потому, что признался в любви женщине, которая только что вышла замуж за его брата. На мрачном и сером фоне позади него навсегда сомкнулись ворота и стены королевской больницы Эдинбурга…

— Я никогда не получал такого письма, — заверил он охрипшим голосом. — Почтовая служба в колледже оказалась не на должной высоте. Но извините меня, я ведь не выпил.

Поднеся фужер к губам, Виктор откинул голову и осушил его. Затем его взгляд снова вернулся к Дженни. Сейчас он постарел еще на несколько лет, на его лице появился налет цинизма и разочарования, погибла еще одна мечта. Тени вокруг его глаз сгустились, на его липе мелькнуло затравленное, несчастное выражение. Это было лицо человека, который знал слишком много неутешительных ответов.

Мне стало его страшно жалко. Виктор стоял посреди комнаты, он был выше остальных ростом, но как-то сразу поник, его спина согнулась, руки вяло опустились по швам. Печаль охватила его, навалилась тяжесть разочарования. Я снова испытала те же переживания, что и мой прадед. Непостижимо, как он смог выдержать все это. Но он выдержал удивительно спокойно. Только мы с Виктором знали, что сейчас творится в его душе, только мы с ним чувствовали охватившее его озлобление, но он сразу взял себя в руки и предстал перед семьей в маске, которую остальным было приятно видеть. Он спрятался за этой маской.

— Я еще раз поздравляю вас обоих. Это стало для меня полной неожиданностью, ибо я здесь был всего пять месяцев назад. Ведь тогда речь не шла даже о помолвке, разве не так?

Удивляла его беспечность, видимая непринужденность. Виктор взял бутылку и налил себе третий, полный фужер.

— Нет, брат, мы обручились не тогда, а чуть позднее. — Джон протянул свой фужер Виктору. — Налей доверху, пожалуйста. Спасибо. Так что видишь, брат, не только ты один у нас в семье горазд на сюрпризы.

Джон при этих словах улыбался, но в его голосе звучал металл. Не знаю, как другие, но я не могла не заметить, что Джон завидовал Виктору и считал, будто одержал победу над ним.

— Виктор, — сказала Дженнифер чуть окрепшим голосом, — мы думали, что ты уже никогда не вернешься. Мы тебя не ждали.

Он снова взглянул на нее, его мысли скрывало задумчивое выражение глаз.

— Я сам узнал об этом лишь две недели назад. Можно сказать, я принял это решение неожиданно.

— Брат, поспешные решения не в твоем духе.

— Если бы только мы знали… — сказала Дженнифер, пытаясь сказать глазами то, что не осмеливалась выразить словами.

— А если бы вы знали, что тогда? — Виктор осушил третий фужер и со стуком поставил его на стол. — Вы отложили бы эту церемонию до моего приезда, да? Как это мило с вашей стороны. Какой же я невнимательный, что раньше не предупредил вас о своих намерениях. Но как же я мог это сделать?

— Виктор, мы все рады, что ты вернулся! — сказала Гарриет, беря его руку и сжимая ее. Я видела блеск в глазах Гарриет, когда та посмотрела на него, видела, как она обожает своего старшего брата и совсем не подозревала о том, что только что произошло. — Отец так обрадовался, когда пришло твое письмо! Тебе надо было видеть его. Знаешь, Виктор, он улыбался. Отец действительно улыбался. И он сейчас так гордится тобой. Все-таки закончить королевский колледж с отличием…

— Спасибо, сестричка, что ты меня так хвалишь, — ответил он, стараясь не выдать своей горечи. — Приятно узнать, что дома тебя ждут.

— А мама проплакала всю ночь, когда прочитала твое письмо! Правда, с ней случилась истерика! Виктор, она пошла за гусем. Сегодня мы в твою честь устроим торжественный ужин.

Виктор улыбнулся и ничего не сказал в ответ.

Гарриет трещала без умолку. Джон сел у камина с новым фужером хереса, он за день работы на заводе устал, и вино понемногу расслабляло его.

Виктор и Дженни еще раз взглянули друг на друга, их глаза сказали о многом.

Мой прадед понимал, какую нелепую ошибку он совершил.

 

Глава 10

Остальная часть вечера запечатлелась в моей памяти кошмаром. Виктор вернулся домой, считая, что Дженни ждет его и лелеял мечты о любви. Он считал себя одураченным и озлобился, но тем не менее сумел скрыть от семьи свои чувства и то обстоятельство, что вернулся домой, надеясь снова жить здесь. Но меня он не смог обмануть. Ведь я заглянула в душу Виктора, что остальным было не дано, и видела, как он сгорал от стыда, что совершил такую глупость, но гордость не позволяла ему выказать это. Джон, Гарриет и Дженни приняли его слова за чистую монету, поверили ему, когда он сказал, что ему пора идти распорядиться, чтобы его багаж доставили в гостиницу. Хотя остальным хотелось, чтобы Виктор отправился в гостиницу после ужина, он твердил, будто ему надо воспользоваться тем, что еще светло и идет пока мелкий дождь. Все это прозвучало неубедительно.

Он решительно вышел в коридор, чтобы набросить на плечи плащ, и только я знала, что мой прадед уходит из дома в страшную грозу искать утешение, что ему некуда идти и что в конце пути его не ждет теплая комната с камином. И только я знала, почему ему сейчас приходится выходить под проливной дождь. Он был слишком зол и разочарован, чтобы оставаться в этой тесной маленькой комнате и притворяться. Глупый спектакль закончился.

Мы смотрели, как он уходит. Джон предложил вызвать экипаж, но Виктор отказался. Гарриет напомнила, чтобы он вернулся к ужину. Ошеломленная Дженни молча сидела у камина. Виктор надел цилиндр и направился к двери. Взявшись за ручку, он остановился и в последний раз оглянулся через плечо. От его взгляда у меня дрожь пробежала по телу, я увидела предвестник грядущего несчастья.

За четыре года Виктор Таунсенд познал, что такое пессимизм и недоверие. Тяжесть накопленного опыта сделала из него человека, который не станет ждать добра после того, как случилось беда. А сегодня вечером ему нанесли страшный удар. Ради девушки, которую Виктор едва знал, он слепо и глупо погубил свое будущее. Он собственной рукой нанес себе жестокое поражение, не подумав о том, сколь призрачны его надежды. Новость о замужестве Дженни смертельно ранила его, вытравила из его души последние остатки любви и нежности. Теперь, когда все погибло, он лишится покоя и найдет себе утешение только в горьком поиске виновного.

После ухода Виктора я снова осталась одна и оплакивала трагедию своего прадеда. Предоставленная самой себе в этом холодном темном доме, я ходила среди мебели, которая была ему знакома, и меня осаждал легион мыслей и идей. В конце концов я дошла до состояния полного изнеможения.

Больше всего меня занимала тайна загадочного влияния Виктора.

Когда он только вошел, я не могла насмотреться на него так же, как он не мог насмотреться на Дженни. Изучая каждую черту его лица — крепко сжатые губы, крупный благородный нос, темные глаза — я почувствовала, что внутри меня что-то шевельнулось, в глубине нижней таинственной части моего тела, где, думаю, рождаются настоящие страсти. Именно здесь, а не в моем сердце, этот недосягаемый мужчина впервые пробудил страсть. В самой темной и тайной части моего существа что-то впервые ожило. Но очень скоро я почувствовала, что к этому подключилось мое сердце, будто оно отреагировало на первое чувственное пробуждение.

Я всматривалась в лицо Виктора, которое находилось так близко, что достаточно было поднять руку, чтобы дотронуться до него. И я влюбилась.

Как было возможно влюбиться в мужчину, который умер почти сто лет назад? Не потому ли, что для меня в это мгновение, когда вселенная очутилась в двух сферах времени, Виктор жил и казался таким же настоящим, как и мой дядя Эд или дядя Уильям? Как он мог так волновать меня, так сильно влечь к себе? Происходило ли все это потому, что я каким-то непостижимым образом чувствовала все то же, что и он, переживала его тайные радости и горести? Ответа на эти вопросы не могло быть, ибо сами вопросы возникли из обстоятельств, которые существовали за пределами понимания. Точно так же, как странное мимолетное проникновение в прошлое ничего не проясняло, моя причастность к переживаниям Виктора не поддавалась никакому объяснению. Я смирилась с путешествиями в прошлое и убедилась, что не в силах ни познать его, ни сопротивляться ему. Поэтому придется мириться и с только что родившейся любовью.

Однако это далось нелегко. С одной стороны, от такой любви стало как-то не по себе, поскольку мне была неведома глубокая любовь и все, что с ней связано. С другой стороны, предвкушая странные нежности Виктора, которые и смущали, и пугали меня, я спрашивала себя, испытывала ли я прежде подобные эмоции и, ничего не найдя, удивилась, почему так случилось. Я боялась поглубже заглянуть в свою душу, поскольку знала, что там обнаружу. Ничего, совсем ничего.

Все дело в том, что я никогда раньше не любила — это выяснилось в тот час перед рассветом, когда я копалась в своей душе. Я даже Дуга не любила. Лежа в темной холодной гостиной наедине со своей совестью и воспоминаниями о том, что произошло здесь почти век назад, я впервые изучала себя. Этот опыт был для меня нов. Все отношения с мужчинами сводились к ни к чему не обязывающей дружбе, к мимолетным удовольствиям. За двадцать семь лет у меня было много дружков, а сейчас я могла припомнить только одного — Дуга, которого так жестоко обидела. Остальных я считала лишь предметами потребления. Но я никак не могла вспомнить каждого из них по отдельности, хотя и испытывала к ним мимолетные чувства. Все дело в том, что я всегда бежала от более глубоких чувств, избегала по-настоящему связывать себя с кем-либо, а сейчас столкнулась с неизбежностью, которая находилась вне моей власти.

В прошлом я всегда играла свою игру, вела ее, руководствуясь правилами, которые сама придумала. Они служили оружием защиты, с их помощью я воздвигала надежные барьеры, которые защищали меня от страданий любви. Конечно, мои барьеры способствовали избавлению от бурных порывов чувств, так что, оберегая себя от боли, я также лишала себя счастья любить. И я всегда считала, что плачу за это разумную цену. Но на этот раз власть от меня ускользнула. Я стала одновременно и жертвой, и марионеткой и чувствовала, как мои эмоции перехлестывают разум. Какой спокойной и беззаботной была моя жизнь, какой предсказуемой, какой управляемой. Я умело и легко манипулировала каждой гранью своей жизни.

Как бессмысленно все это было.

Я плакала, думая о Викторе, о боли, которую он испытывал, когда услышал, что Дженни вышла замуж, и осознал, что он ради пустой мечты так глупо загубил свое будущее. Я плакала также, думая о себе, вспоминая бессодержательные дни и ночи, наполненные подобием любви. Как удобно все это было, как спокойно и совершенно бесперспективно. Какая ирония судьбы! Понадобилась целая семья покойников, чтобы вдохнуть жизнь в мою дремлющую душу и разбудить мои уснувшие страсти. Что такое человек, лишенный чувств? Если лишиться любви, ненависти, ревности и целой гаммы переживаний, которые дают смысл существованию, тогда остается лишь одна внешняя оболочка. И я как раз таковой и была до того, как моя нога ступила в дом бабушки, — холодной, бесплодной и безжизненной оболочкой. Я жила одна и ради своего удовольствия в таком маленьком мирке, где для других оставалось совсем не много места. Даже те дружеские отношения, которые я установила и высоко ценила, не подвигли меня взять на себя хоть какие-то обязательства.

Пока мучительно тянулось утро и обнажалось затянутое облаками небо, я начала думать о своем брате Ричарде, который в детстве был моим ближайшим другом и товарищем, а теперь стал мне совершенно чужим. Время и расстояние разлучили нас настолько, что я больше о нем даже мимолетно не думала. Открытка на Рождество, письмо раз в году, если у меня бывало настроение, — этим исчерпывались мои отношения с братом. Как мы были не похожи на Гарриет и Виктора. Гарриет до безумия обожала своего старшего брата, а тот смотрел на свою маленькую сестру с теплотой, любовью и оберегал ее.

Ричард был на пять лет старше меня и когда-то точно так же относился ко мне, и я обожала его. Но затем он услышал зов к приключениям и отплыл в Австралию, а я нашла удобное гнездышко для себя в крупной маклерской фирме, где по собственному усмотрению могла либо расширять, либо ограничивать круг своих знакомств.

Лежа на диване, я думала о том, как Гарриет относилась к Виктору, вспоминала, как она плакала, когда тот уезжал в Лондон, и как бурно встречала его. Из какого-то тайного источника воскресали события прошлого и заполоняли мое сознание, словно прорвалась плотина и вынесла их на поверхность. Вспомнились мои детские годы с Ричардом. Он всегда оберегал меня, заступался за меня, учил, как надо вести себя, и часами развлекал рассказами о приключениях и тайнах. Эти воспоминания всплывали в памяти, давно забытые, незначительные эпизоды времен детства сейчас наполняли меня сладким чувством ностальгии, и мне стало жалко, что так долго я предавала их забвению.

Рождественскими утрами мы разворачивали подарки. Ричард храбро уничтожил паука, забравшегося на мою кровать. Мы оба каждое воскресное утро ходили в церковь. Он помогал мне делать уроки. Ричард делился со мной своей последней конфетой. Я стояла за него горой, он казался высоким непобедимым солдатом! Я смотрела на него с гордостью точно так же, как Гарриет на Виктора. Куда все это подевалось? Почему я забыла эти эпизоды, которые теперь казались мне столь драгоценными?

Меня охватило огромное желание снова поговорить с братом, как это бывало, когда я училась в младших классах, а Ричард собирался служить в Королевских военно-воздушных силах. В тот день мы сидели на моей кровати при закрытых дверях, и Ричард говорил со мной низким взрослым голосом, рассказывая, что он должен уехать, отныне я буду самостоятельной и мне придется самой заботиться о себе. Учитывая деликатность темы и то обстоятельство, что скоро все изменится, Ричард в привычной манере, за что я им восхищалась, дал мне представление о том, что меня ждет в дальнейшей жизни, и серьезно предостерег от ловушек, в которые можно попасть. Он говорил незнакомыми мне словами, рисовал картины, которые ставили меня в тупик. Но со временем я открыла, что все сказанное им правда и его советы даны из лучших побуждений.

Думаю, Ричард был рядом со мной и в то время, когда я становилась старше, и даже в то время, когда казалось, будто в этой жизни меня оставили совсем одну, поскольку советы, которые он давал, чтобы подготовить меня к невзгодам жизни, не изгладились из памяти. Сейчас, услышав, как наверху зашевелилась бабушка, я поняла, что почему-то наивно возлагала на Ричарда вину за свое одинокое отрочество, слишком полагалась на него, а после отъезда отвергла его. Я считала годы отрочества одинокими как раз тогда, когда приходилось стоять за себя. Но теперь я поняла, что все это неправда, что я была несправедлива к своему брату, полагая, что ему надо было остаться дома. Его слова, как и последний разговор в спальне, вспоминались каждый день. Как раз поэтому я и смогла вступить в жизнь достаточно подготовленной и лучше разобраться в ее превратностях. Все-таки Ричард был рядом со мной.

Я настояла на том, чтобы поехать в больницу с тетей Элси и дядей Эдом, и предчувствовала, что дом меня отпустит. Мне все больше хотелось увидеть дедушку и как-то передать ему то, что я узнала об его отце. Дедушке нельзя умереть, не зная, что он оказался несправедлив к своему отцу и всю жизнь верил лжи, ведь Виктор Таунсенд отличался благородством, красотой и заслужил нашу любовь.

Вот о чем я думала однажды на седьмой день своего пребывания в доме бабушки, все еще находясь под впечатлением «посещения» предыдущей ночи. Только позднее я стала свидетельницей противоположного, видела эпизоды, которые могли лишь подтвердить пережитые дедушкой рассказы ужасов, сцены, которые поколебали мою веру и посеяли в моей душе зерна жестоких сомнений. Вскоре мне предстояло убедиться в том, что Виктор Таунсенд, каким я его знала до сих пор, не тот самый человек, которого мне предстояло встретить позднее. Событиям вскоре суждено принять совсем иной оборот.

И подлинный ужас дома на Джордж-стрит предстояло еще увидеть.

Дедушка проспал все время нашего визита и даже ни разу не пошевелился. Пока Элси и Эд, как обычно, разговаривали сами, делая вид, будто дедушка их слышит и в любой момент может ответить, я взвешивала, не стоит ли мне тоже заговорить с ним. Возможно, он услышит и поймет меня. Однако меня смущало присутствие родственников. То, что я хотела сообщить дедушке, надо было сказать наедине, а я никак не могла даже на минуту остаться с ним одна. Голова дедушки покоилась на подушке, и он казался старым, изможденным, скованным постоянной неподвижностью человеком, у которого отслаивается кожа. Однако это был сын Виктора. А за свои восемьдесят три года он вспоминал об отце лишь с ненавистью.

Мне надо переубедить его. Но случай так и не представился, подошло время ехать домой. Пока дядя Эд складывал деревянные стулья и один за другим ставил их друг на друга в углу, а тетя Элси болтала с медсестрой, стоя по другую сторону двери, я смотрела на дедушку и чувствовала непреодолимую потребность заговорить с ним. Когда Элси направилась к выходу, мы с дядей Эдом последовали за ней и обменялись несколькими словами с сестрой. Проходя через двойные двери на улицу, где уже темнело, я вдруг остановилась и заявила, что оставила свои перчатки у койки дедушки.

— Я сбегаю за ними! — сказала я, уже возвращаясь к входной двери.

— Дорогая, Эд сходит, ты лучше садись в машину.

— Я сейчас же вернусь, Элси. Включите обогреватель для меня.

Я повернулась и побежала, не давая им времени возразить. Не останавливаясь даже для того, чтобы снять шапку, я спешно вернулась в палату, где лежал дедушка, и посмотрела в окно. Элси уже забиралась в «рено» и закрывала за собой дверцу.

В палате сегодня стояла поразительная тишина; большинство посетителей уже ушли, санитары и медсестры отдыхали перед тем, как заняться приготовлением ужина для больных. Я быстро села на край койки и отчаянно искала подходящие слова. Ничего не придумав, я наклонилась поближе к его уху и пробормотала:

— Дедушка, это я, Андреа. Ты меня слышишь? Это я, Андреа, я приехала из Лос-Анджелеса, чтобы побыть с тобой. Дедушка, ты слышишь меня?

Он дышал так же, на лице не произошло никаких перемен, ресницы не дрогнули. Я продолжила:

— Дедушка, ты был несправедлив к своему отцу. Ты был несправедлив к нему всю свою жизнь. Тебе сказали неправду. Он хороший человек. Виктор Таунсенд был хорошим и красивым человеком. Дедушка…

К горлу подступил комок, и я не могла выговорить ни слова. Я с тревогой оглядела палату, затем посмотрела в окно. Тетя Элси выбиралась из машины. Я торопливо сказала:

— Дедушка, надеюсь, ты слышишь меня, потому что я говорю тебе правду. Я знаю правду о твоем отце, а у него не было причин стыдиться. Ну пожалуйста, дедушка, пожалуйста, послушай меня! Виктор Таунсенд был милым, добрым человеком, посвятившим себя спасению жизней, а все ужасное причиняло ему страшную боль. Дедушка…

Услышав по другую сторону двери гулкий голос тети, я быстро нагнулась у кровати и сделала вид, что ищу свои перчатки.

— Андреа, — позвала тетя Элси, подходя к постели.

— Да вот же они! — воскликнула я, достав их из своей сумочки и вставая. — Видно, они упали с моих колен прямо под кровать. Наверно, я случайно толкнула их туда ногой, когда складывала стул. Извини.

— Может, мне пришить к ним длинные тесемки, так чтобы они будут держались под пальто. Тогда ты больше не потеряешь их.

Я рассмеялась и взяла ее под руку.

— Если моя голова крепко не держится на плечах… — сказала я, и мы вышли через дверь.

В последний момент я хотела взглянуть на дедушку, но дверь закрылась передо мной.

— Как у тебя сегодня желудок? — спросила бабушка.

Мы ели лепешки с яблочным повидлом и бутерброды с толстыми кусками ветчины, пили холодное молоко и смотрели, как за окном начинался дождь. Я снова с растущим нетерпением ждала следующей встречи с Таунсендами и никак не могла сосредоточиться. Жизнь без них была уже немыслима. Желание увидеть их снова не давало покоя, а окружающий мир начал терять значение. Мне очень хотелось побывать в тысяча восемьсот девяносто первом году и увидеть Джона, Гарриет, Виктора и Дженнифер. Даже если я не могла стать их частичкой, даже если навсегда должна оставаться на обочине их мира, мне хотелось не действительности, а именно этого. Живые родственники только мешали мне, ибо мертвые не появлялись до тех пор, пока они находились рядом. Только когда бабушка отправлялась в спальню или спала в мягком кресле, я снова могла встретиться с Таунсендами, и мне было жаль, что по вечерам не удается найти способа избавиться от скучного общества бабушки.

Сложившееся положение вещей меня пока устраивало, но позднее, когда беспокойство усилилось, я стала терзать себя вопросом: как снова увидеть Виктора Таунсенда? Я не пыталась выявить причины, по которым это происходило, не старалась разобраться в мотивах этого парада событий, меня слишком занимала история Таунсендов, чтобы вообще задумываться о целях происходившего. Однако скоро наступит время, когда я стану разбираться в этой странной одержимости, начну смотреть на себя как на жертвенное животное и думать, будто я оказалась в плену какой-то грубой и нелепой шутки Времени.

— Как у тебя живот? — повторила свой вопрос бабушка.

— Гм? — Я проглотила остатки молока и отвела взгляд от окна. — Просто замечательно, бабушка.

— Хочешь еще того лекарства?

— Нет! Больше не надо… спасибо. Оно уже помогло.

Лекарство… лекарство… белая жидкость. Когда я пила ее? Неужели прошло всего двадцать четыре часа с тех пор, как я из пустой скорлупы стала человеческим существом? Живой, дышащей женщиной. Женщиной, которая обнаружила неизведанный источник любви, чувств и страстей. Да, я любила Виктора Таунсенда. К тому же я желала его.

Последняя мысль, возникшая совершенно неожиданно, теперь напугала меня. Да, это была правда. Я не только любила этого мужчину, но и желала его. Когда я думала о нем, у меня подкашивались ноги. Когда я вспоминала его близость, тон его голоса, глубоко посаженные задумчивые глаза, у меня внутри начинались странные движения, ибо он действовал на меня не только духовно, но и физически. Виктор Таунсенд отличался редкой красотой, а его лицо излучало силу характера. Одна лишь мысль о нем приводила меня в трепет.

Как несправедливо, что я никогда не почувствую его прикосновения. Как нелепо желать физических наслаждений с мужчиной, который умер! Хотя внешне Виктор представал передо мной во плоти, я никогда не узнаю его так, как мне на самом деле хотелось бы, разве только в снах и фантазиях. Я невольно задумалась о том, каков вкус его поцелуя…

Это испугало меня. Как только мне на ум пришел этот образ, мое сердце дрогнуло. Чашка с дымившимся чаем застыла на полпути к моему рту. Я уставилась на бабушку, будто она, а не мои блуждавшие мысли выразили такое предположение.

Я возжелала собственного прадедушку!

Какая непостижимая мысль! Как я должна понять ее? Можно ли назвать ее кровосмешением? Как-никак он умер по крайней мере восемьдесят три года назад, если не раньше. Сейчас его не было. Глядя на Виктора Таунсенда, я видела не его самого, а какую-то странную игру Времени. Так что я всего лишь влюбилась в фотографию или в мужчину, порожденного собственными фантазиями.

Я думала о нем весь день, и больше всего мне не давала покоя мысль о том, каково быть любовницей такого сильного человека. Он сразил меня одним своим внешним видом. Что же случилось бы, если бы он коснулся меня?

Я поднесла чашку к губам и выпила сладкого чаю. Почему бабушка кладет в него так много сахару? Почему она губит совершенно изумительный чай?

С этим нельзя было ничего поделать. Я влюбилась в собственного прадедушку. И это была безнадежная любовь, ибо у меня не оставалось ни малейшей надежды узнать его. Он никогда не увидит меня, и мы не испытаем интимной близости. Виктор Таунсенд, которого я видела, и Виктор Таунсенд, который в воображении держал меня в своих руках, были разными мужчинами. К тому же они оба умерли.

— Как твои ноги? Может, мне смазать их кремом?

Я уставилась на бабушку. Она понятия не имела, чем занята моя голова, не догадывалась, почему ее внучка молчит весь день. Мне хотелось сейчас поведать ей о том, как я сказала дедушке, что Виктор Таунсенд — тот мужчина, которого следует не презирать, а любить, что я видела его и что он по непонятной причине продолжает жить под крышей этого дома. Но я не могла. Бабушка не поймет. А что если, рассказав все, я навсегда потеряю его?

Мне даже подумать было страшно о том, что все могло прерваться, что следующая глава в истории этой семьи может оказаться последней. Хотелось, чтобы мимолетные встречи с Виктором продолжались вечно, точно так же, как он и Дженнифер теперь находились вместе и переживали вечера 1890 года. Мне хотелось навеки остаться в этом доме и больше не возвращаться в Лос-Анджелес, чтобы не потерять обретенные драгоценные мгновения. Впервые в жизни я почувствовала, что существую.

— Бабушка, ноги все еще болят.

— Тогда пойдем, дорогая.

Мы пересели в мягкие кресла перед газовым обогревателем, и я думала, как уменьшить его пламя. По какой-то причине мое тело стало очень чувствительно к теплу, и я предпочитала более прохладные места в комнате. Видно, подсознание тянуло меня к холоду, хотя раньше он меня пугал. Я не задавалась вопросом, почему так происходит. В то утро, когда в гостиную вошла бабушка и застала меня лежащей на диване совсем раздетой, она воскликнула: «Газ снова отключен. Андреа, здесь страшный холод! Андреа, разве тебе не холодно?»

Истина заключалась в том, что мне тогда не было холодно. Даже в футболке и джинсах, когда в доме было чуть больше четырех градусов тепла, я не чувствовала холода. Затем, позднее, когда она включила газ на полную мощность, мне от жара стало душно. Теперь, сидя перед небольшим пламенем с обнаженными для лечебной процедуры ногами, я испытывала отвращение к теплу и пожалела о том, что в комнате нельзя понизить температуру.

Пока бабушка осторожно наносила крем, я посмотрела в окно и заметила, как потемнело небо. Сильный дождь барабанил в окно, такую грозу я раньше не видела — вдалеке гремели раскаты грома и изредка вспыхивали молнии. Дождь лил невероятными потоками, издавая звук, похожий на далекий водопад, а гром, когда он раздавался близко, напоминал выстрелы пушек.

Я обнаружила, что наслаждаюсь дождем и не могу оторвать от него глаз. Когда через некоторое время бабушка начала жаловаться на то, что сырость вызывает боли в воспаленных суставах и она собирается посидеть у себя в постели, я едва скрывала свое волнение. Скоро я снова увижу Виктора.

 

Глава 11

Часы на каминной полке перестали тикать, когда я сидела на диване и прислушивалась к шуму непрекращающегося дождя. Была полночь. Я чуть вздрогнула, почувствовав, что все вокруг меня начинает меняться. Ощущалось кратковременное похолодание, и казалось, будто одна сцена на кинопленке исчезает и сменяется другой. Вулвортские цветные покрывала бабушки приобрели непонятные расплывчатые очертания, и возникли два кресла, сверкая голубым бархатом, но они стояли на том же месте, что и прежде. Почти новые, с чуть потрепанной обивкой кресла, на которых сиживало столько поколений Таунсендов, предстали передо мной точно такими, какими они были в 1890 году. Одно из них уже было занято.

На нем снова сидела Гарриет и писала очередное тайное письмо. Я наблюдала, как ее рука быстро скользит по почтовой бумаге, которую она расположила у себя на коленях, как она все время посматривает на часы, как она иногда прекращает писать, смотрит на дверь, будто услышав что-то, затем перо снова продолжает торопливо скрипеть.

Я гадала, кто может быть тайным адресатом Гарриет, почему она пишет столь торопливо и почему явно боится, что ее могут застать врасплох. Если бы можно было прочитать слова, которые она писала, не вспугнув хрупкое мгновение… Но я побоялась даже шевельнуться, тишину нарушал лишь скрип пера. В камине тлели красные угольки, за окном слышался шум ливня. Все домочадцы, вероятно, уже спали. Мистер и миссис Таунсенды находились в дальней спальне, где теперь спала бабушка. Поэтому я предположила, что новобрачные поселились в ближней спальне, и представила, что платья Дженнифер сейчас занимают половину платяного шкафа. Это означало, что Гарриет, видно, ожидая отъезда новобрачных, временно поселилась либо в этой комнате, либо в гостиной. Я решила, что Джон и Дженни очень скоро подыщут себе дом.

Мне в голову пришла мысль, что это фантазия, ведь Джон и Дженни все еще живут здесь и, возможно уезжать не собираются. Не исключено, что именно об этом она писала в своем письме, она кому-то жаловалась. Хотя мне не удалось точно прочитать ее мысли, я чувствовала их общую направленность точно так же, как и мысли Виктора, его отца и позднее Дженнифер. Я пристально следила за Гарриет. И тут, пока ее перо резво бегало по бумаге и истекал полуночный час, я заметила, что она постепенно исчезает из поля моего зрения, как и кресла, вместо них появляются ужасные, знакомые предметы мебели моего времени.

Быстротечность этой сцены разочаровала меня. Но еще острее я переживала то, что не появился Виктор. Но ведь он здесь не жил и поэтому не мог быть частым гостем. Где же он тогда? Нашел себе где-то квартиру, комнату в частном доме или все еще проживал в гостинице «Лошадиная голова»? По краткому присутствию Гарриет никак нельзя было узнать, сколько времени прошло с тех пор, как Виктор вернулся домой. Я никак не могла понять, что произошло за это время, если только он еще находился в Уоррингтоне. И еще одна загадка: ради чего возникло столь мимолетное появление Гарриет?

Я не успела задуматься над этим, в следующее мгновение раздался сдавленный крик. Я вскочила на ноги. Крик прозвучал так неожиданно, что я не смогла определить, откуда он шел. Казалось, он мгновенно наполнил весь дом.

Затем раздался грохот, будто какой-то предмет мебели рухнул на пол. Я уставилась на потолок. Шумели наверху. Слышался топот ног, словно боролись два человека, затем что-то еще упало на пол, и снова раздался крик. Кричала женщина. Не раздумывая, я выбежала в коридор. Послышался шлепок, и снова что-то с грохотом свалилось на пол. Пронзительно закричала женщина, в ее голосе слышался ужас.

В кромешной тьме, не видя даже своей руки, я начала подниматься по крутой лестнице, часто падая. В конце концов пришлось взбираться на четвереньках. Поднявшись наверх, я не без труда встала на ноги, тяжело дыша, прижалась к стене и нащупала выключатель. Щелкнула им, но ничего не произошло, мрак не рассеялся. Я отчаянно щелкала выключателем, тупо ища взором лампочку на потолке. Но свет не загорался. Кругом стояла непроглядная чернильная темнота.

Пока я так стояла, слишком напуганная, чтобы решиться сделать шаг вперед, я услышала приглушенные звуки борьбы, сейчас они приближались и стали громче. В конце коридора шла отчаянная борьба между мужчиной и женщиной, по звуку казалось, будто все происходит за дверями спальни. Послышались удары, сердитое рычание, чередовавшееся шлепками, и пронзительные крики. Звучали какие-то слова, но я не смогла разобрать их. Казалось, будто я стою у входа в огромную пещеру и какая-то сила влечет меня туда. Мне надо было увидеть, что происходит по ту сторону двери. Чья-то чужая воля завладела моим телом, и я двигалась словно лунатик, медленно ступая по коридору, и слышала, как звуки становятся все громче и громче. Я остановилась в считанных дюймах от двери, протянула руку и коснулась жесткого холодного дерева. На той стороне голоса уже были отчетливо слышны.

— Пожалуйста, не надо… — скулила Гарриет. — Пожалуйста, я извиняюсь… не делайте этого.

Я зажмурила глаза и зажала уши руками, чтобы не слышать этот жалобный голос. Но голос мужчины все равно проник через этот слабый заслон.

— Ты не выйдешь замуж за католика! — рычал мужчина. — Ты не пойдешь против моей воли!

Растерявшись, я вглядывалась в темноту, держась рукой за дверь, и хотела понять, что же происходит. Первый голос принадлежал Гарриет, в этом не было сомнений, однако голос мужчины мне не удалось опознать. В голосе звучали типичные для Таунсендов нотки, а акцент показался смесью ланкаширского с лондонским. Это мог быть отец Гарриет, он вырос в Лондоне и приехал в Уоррингтон уже взрослым. Но полной уверенности в этом у меня не было, поскольку я еще не освоилась с тонкостями английских диалектов. Это мог быть Джон, только на этот раз он говорил медленно и четко, чтобы ясно передать смысл своих слов. Или…

Это мог быть Виктор.

— Но я люблю его, — хныкала Гарриет.

Послышался еще один удар и новый крик. Наступившая тишина стала невыносимой, а я не могла сдвинуться с места. Будто меня заставляли слушать эту ссору, но не позволяли вмешиваться в нее.

— Ты больше не будешь встречаться с Шоном О'Ханраханом, и точка. Тебя ведь предостерегали от этих О'Ханраханов. А если я поймаю тебя на том, что ты еще пишешь ему письма, боже упаси, девочка, ты пожалеешь о том, что живешь на этом свете.

Я услышала какой-то странный шум, будто кого-то волокли по полу. Раздались тяжелые шаги и пыхтение от физических усилий. Гарриет жалобно скулила. Шла какая-то возня, наступила пауза, затем хлопнула закрывшаяся дверь, и в замке повернулся ключ.

Вдруг дверь в спальню распахнулась и в лицо подул холодный ветер. Комнату пронизал странный свет, как в тот раз, когда я впервые увидела выхваченную этим сиянием Гарриет на моей постели. Теперь луч света сконцентрировался на платяном шкафу.

Я смотрела на него широко раскрытыми глазами, и почувствовала знакомые признаки страха. Мне хотелось скатиться с лестницы, кричать и бежать в ночь. Затаившиеся в спальне тени, зловещий воздух, таинственный сквозняк наполнили мою душу ощущением сверхъестественного. Там, в комнате, существовало нечто потустороннее, и меня затягивало туда.

Как завороженная, я подошла к платяному шкафу и, остановившись перед ним, увидела, что тот совсем новенький, отполированный и видно древесное волокно. Это был шкаф из прошлого, и я знала, что в нем не было ни моих синих джинсов, ни футболок.

Рука сама потянулась к дверце шкафа. Все мое тело от страха покрылось потом, дыхание участилось, сильно забилось сердце. Никогда раньше я не испытывала такого безумного ужаса. В платяном шкафу что-то было.

Я неожиданно посмотрела на ковер и увидела несколько алых пятен свежей крови. Похоже, след крови вел к платяному шкафу, последняя капля испачкала нижнюю часть шкафа, будто просочилась оттуда, когда затворилась дверь.

Неужели Гарриет запер там один из мужчин семейства Таунсендов? Или же в моей памяти воскрес другой эпизод из совсем другой сцены? Сколько раз я ощущала, что неведомая сила тянет меня к этому шкафу?

А может быть, в шкафу вовсе не Гарриет, а кто-то другой? Или… что-то другое?

Не в силах унять сильную дрожь я подняла руку, как будто кто-то управлял моим телом, к горлу подступила тошнота. Меня вынуждали вызволить это существо из шкафа.

Трясущейся рукой я дотянулась до ключа, торчавшего из медного замка, и побелевшими пальцами крепко стиснула его. Затем пальцы стали медленно поворачивать ключ направо, пока не раздался щелчок. Дверца шкафа со скрипом начала отворяться.

Все поплыло перед глазами от головокружения и тошноты. Холодная липкая рука коснулась моего лица, и по нему заструился пот. Моя рука будто принадлежала кому-то другому, будто она отделилась от моего тела, провела по моему лицу, затем по затылку. Гардероб, дверца которого продолжала медленно открываться, начал вращаться перед глазами. Пол уходил из-под моих ног, и жуткий свет, падавший на это место, постепенно тускнел. Внутри шкафа удалось заметить белую полосу, и тут все скрылось в темноте.

Придя в себя, я обнаружила, что лежу на полу спальни, а на моей голове появилась маленькая, причиняющая боль шишка. В коридоре горит свет, единственная лампочка ярко мерцала и освещала спальню. Мне удалось разглядеть обстановку. Передо мной стоял источенный червями платяной шкаф, одна его дверца была открыта, внутри находилось несколько вешалок и синие джинсы. Старый выцветший ковер отдавал плесенью.

Неизвестно, сколько я здесь пролежала после того, как упала в обморок, но когда попыталась встать, почувствовала, что суставы окоченели и болят. Ломило голову, в висках стучало. Я с трудом вышла из спальни, добралась до лестницы, остановилась и прислушалась, не исходят ли из спальни бабушки какие-либо звуки. Но повсюду царила тишина, и я благодарила бога, что не разбудила ее. Решив не выключать свет в коридоре, я осторожно спустилась по лестнице и с большим облегчением вошла в светлую и знакомую гостиную.

Я знала, что бабушка хранит свои особые таблетки от головной боли в серванте, взяла три и, наполнив на кухне стакан водой, быстро проглотила их и вернулась в гостиную. Плотно прикрыв дверь на кухню, я ногой задвинула валик и села на диван. Если верить часам, то мое испытание длилось три часа, а это означало, что без сознания я провела по меньшей мере два часа. Последствия были неприятны — все тело ныло, в висках стучало.

А что же случилось? Я старалась припомнить разговор, если это так можно было назвать, который услышала в ближней спальне. Один из мужчин семейства Таунсендов запугивал Гарриет. Хотя одним запугиванием дело не ограничилось. Он прибег к настоящему террору, скорее всего, к истязанию. Но из-за чего? Только из-за того, что она имела несчастье влюбиться в человека, которого он считал недостойным ее руки. Как мучительно любить того, кого навеки запрещено любить!

Я некоторое время сидела, прислушиваясь к ливню, и оплакивала судьбу бедной Гарриет. Такое безобидное существо, она наивна и еще совсем ребенок. Что станется с ней, какие еще несчастья мне предстоит увидеть? Сперва Виктор, затем Гарриет. Неужели в этом доме произошли еще какие-то ужасные события и бабушка оказалась права? Неужели злодеяния только начинаются, предвещая грядущие события? Я осторожно легла на диван, повернув голову набок и думая, что хуже — шишка на голове или ожоги на ногах. Все происходило так же, как в прошлую ночь — мой разум бодрствовал и желанного сна не было ни в одном глазу. Зная, что у дома на Джордж-стрит нет намерения отпускать меня до тех пор, пока со мной не будет покончено, я отдалась ему на милость и мучительно ждала дальнейших событий.

Все же я заснула, утром меня разбудила бабушка. Она раздвигала занавески и ужасалась страшному дождю. Я была в ночной рубашке, накрыта одеялами, аккуратно сложенная одежда лежала на кресле.

— Дорогая, ночью ты вела себя хорошо и тихо, — сказала она голосом, в котором чувствовалась усталость. — Видно, ты хорошо спала. А вот мне не спалось. От этого проклятого дождя у меня постоянно болят суставы. — Я осторожно села и поморщилась от боли в голове.

— Как твои ноги сегодня утром? — Бабушка бродила по комнате, будто пробуждая это помещение к наступающему дню: открыла дверь на кухню, разложила на маленьком столике подставки и наконец проверила обогреватель.

— Он снова погас! Что с этой проклятой штукой? Надо вызвать газовщика, чтобы он взглянул на него. Раньше никогда не бывало, чтобы обогреватель постоянно гас.

Ничего не говоря, я двигалась словно в тумане, собрала вещи и направилась к двери, но тут услышала голос бабушки:

— Сегодня о поездке в больницу нечего и думать. Смотри, какой страшный дождь.

Я так оцепенела, что не могла ответить, выскользнула в коридор и начала торопливо подниматься по лестнице. В ванной стоял сильный холод, в зеркале отражались мои посиневшие губы. Я обдала себя ледяной водой и тщательно вытерлась. Холода я особо не почувствовала, должно быть, привыкла к нему.

Выйдя из ванной, я посмотрела в сторону ближней спальни. Дверь была закрыта и погрузилась в тень. Снова вспомнилась вчерашняя ночь, и дрожь побежала по телу. Совсем недавно по другую сторону той двери один из Таунсендов сурово наказал Гарриет.

Одеревеневшими ногами я с трудом переступала по половицам. Далеко внизу раздавался голос бабушки, напевавшей какую-то мелодию. Она жила в другом времени. Я остановилась перед дверью, некоторое время смотрела на нее и, напрягая слух, пыталась уловить хоть малейшие звуки. Наконец взялась за ручку и повернула ее. Внутри спальни все выглядело как обычно. Сырое утро заглядывало через полураздвинутые занавески и, осветив комнату, разогнало мрак. На кровати лежал мой чемодан, рядом стоял ночной столик, пол покрывал выцветший ковер. Платяной шкаф находился на прежнем месте. Я машинально подошла к нему, остановилась перед открытыми дверцами и заглянула внутрь.

В шкафу висели мои синие джинсы и футболки. На полу у шкафа лежала пыль, свидетельствовавшая о том, что комнатой уже много лет не пользовались. И больше ничего. Никак нельзя было догадаться о том, что сюда положили одним поздним вечером 1891 года и как долго это находилось в плену шкафа. Вдруг мне страшно захотелось покинуть комнату и спуститься вниз к бабушке. Я обернулась, бросила свои вещи на кровать, громко захлопнула дверь и сбежала по лестнице.

Дверь малой гостиной была открыта.

Я застыла посреди небольшого коридора и уставилась на открытую дверь. Мои нервы напряглись до предела и готовы были лопнуть. Какой у нас сейчас год? — завопило мое сознание.

Я растерялась и не знала, что делать. Но раз прошлое снова ожило в малой гостиной, надо увидеть его. Из коридора подул холодный воздух, я начала прислушиваться, и сердце у меня дрогнуло. Было слышно, что кто-то (или что-то) передвигалось там внутри. Вглядываясь в темноту, я обнаружила, что по комнате движется какой-то неясный силуэт. Пока я стояла в дверях, напряженно всматриваясь в бездонную темноту и пытаясь определить, в каком времени очутилась, передо мной возникло бледное лицо. Я затаила дыхание и отшатнулась.

— Дорогая, здесь для тебя слишком холодно, — сказала бабушка, прошла мимо меня и закрыла дверь малой гостиной. — Твое место там, у огня. Будь умницей.

— Бабушка, что ты делала там внутри?

Прихрамывая, она вошла в гостиную, ее голова почти скрылась за сутулой спиной.

— Я решила немного прибраться, дорогая. Чай готов, и я мигом испеку лепешки.

Когда бабушка исчезла на кухне, я заняла обычное место у стола и мрачно оглядела не вызывавшую аппетита еду. На столе стоял большой чайник со сладким дымившимся чаем, масло, банки с разными ароматными вареньями, коробка с гранулированным сахаром и обычная бутылка без этикетки с нестерилизованным молоком. Почувствовав тошноту, я отвернулась и посмотрела в окно на ливень.

Крохотный дворик бабушки почти скрылся из виду за потоками дождя. Мертвые розовые кусты были едва различимы, их серые ветки сгибались под тяжестью воды. Потоки воды ручьями стекали по стеклам, образуя что-то вроде решетки, и мне показалось, будто я сижу в тюремной камере.

— Вот, дорогая, они вкусные и горячие.

Бабушка подошла к столу, неся тарелку с лепешками, которые только что сняла со сковородки. Густой аромат резко ударил в нос, и мне пришлось отвернуться. Мне сегодня утром было не до еды. Даже чай не соблазнял меня.

— Что случилось, дорогая? Тебе нехорошо?

— Бабушка, думаю ты была права. Наверно, у меня легкий грипп. Нет, мне совсем плохо.

Я кулаками подперла подбородок и уставилась на дождь.

Что же прошлой ночью происходило в платяном шкафу?

— Ты очень бледна, дорогая, лучше попей чайку. Тебе станет гораздо лучше. Я положила в него много сахару и добавила чуточку молока. Он горячий и вкусный. — Она вложила чашку мне в руку. — Ты знаешь, у меня обычно по субботам бывают булочки, но за ними надо было сходить. Может быть, завтра схожу. Но ты ведь не пьешь.

Я стала пить чай маленькими глотками, чтобы успокоить бабушку, но это не помогло моему желудку. В самом деле все мое существо сопротивлялось приему пищи. Глядя в окно, я чувствовала себя так, будто тот же дождь падал на мою душу.

Несколько минут мы сидели молча, бабушка намазала маслом лепешку и поднесла ее ко рту. Я слушала тиканье часов, наблюдала за бушевавшей на улице грозой и ждала, когда же застынет бесконечное время.

Стук в дверь вернул меня в реальность. Бабушка, опираясь на свою трость, вышла из комнаты, я попыталась отпить еще несколько глотков чая, но меня замутило. В коридоре послышались голоса тети Элси и дяди Эда.

— Ужасная погода! — воскликнула тетя, входя и отряхиваясь, словно собака. Она тут же начала снимать перчатки, плащ, пальто, шерстяную шапку и резиновые сапоги. Затем, тяжело ступая, подошла к обогревателю, встала к нему спиной и приподняла свою юбку.

— Привет, дорогая, — сказала она. — Как у тебя сегодня дела?

— Привет, Элси…

— Черт, как ты бледна! Ты не выспалась? Тебе ночью слишком холодно? Посмотри на себя, на тебе почти ничего нет!

Я посмотрела на свою футболку, затем на Элси, на которой был шерстяной джемпер поверх свитера с высоким воротом и еще кардиган. Даже в этой одежде она дрожала и потирала руки.

— Нет, мне не холодно.

— Обогреватель отключается, — сообщила бабушка, входя в комнату вслед за Эдом. — Надо вызвать мастера. Вот, попейте чаю. У нас его на всех хватит. Ай, Андреа, да ты к своему даже не прикоснулась!

— Это уже вторая чашка, — соврала я. — Я налила себе, когда ты выходила.

Бабушка погладила меня по руке.

— Ты умница.

— Мама, она плохо выглядит, — сказала Элси, подсаживаясь к нам за стол. Дядя Эд налил себе чай и сел перед обогревателем. Я краем глаза следила за ним, опасаясь, как бы он не прибавил газа.

— Мне хорошо, правда. Мне можно сегодня поехать с вами в больницу?

— Да что ты говоришь! Ни в коем случае! Не думаю, что Эду сегодня удастся доехать до больницы. Смотри, как льет. Дорогая, передай мне лепешку. Спасибо. Сегодня на улице никого нет. Дождь слишком сильный, сама видишь.

Мы с бабушкой посмотрели в окно.

— Чувствую себя так, будто сижу в каком-то чертовом аквариуме! — сказала бабушка. — А завтра как? Думаете, мы сможем поехать?

— Если будет такой дождь, то вряд ли.

Я быстро подняла голову.

— Поехать? Куда?

— Да к твоему кузену Альберту. Ты разве забыла?

— Завтра воскресенье?

— Если сегодня суббота, то да.

Я снова повернулась к окну. Если сегодня суббота, значит, я здесь уже целую неделю. Прошла неделя, и я даже не почувствовала этого. Казалось, время пролетело совсем незаметно — разве я не приехала сюда только вчера вечером? Вместе с тем у меня возникло странное ощущение, будто я здесь уже много лет…

— Наша Энн приедет из Амстердама. Она хочет познакомиться с Андреа.

Бабушка встала из-за стола, подошла к серванту и взяла маленькую фотографию в рамке, на которой были сняты ее другие три внука. На ней были Альберт, Кристина и Энн, мои кузены, с которыми я еще не встречалась. Она показала нам фотографию и рассказала о каждом внуке.

— Эта фотография была снята пару лет назад…

Ее голос звучал все тише, фотография расплывалась перед моими глазами. Эти люди меня не интересовали. У меня с ними не было ничего общего. Мне отчаянно хотелось быть вместе с другими родственниками, из прошлого.

Обрывки разговора бабушки с Элси проникали в мое подсознание. Говорили что-то о коттедже у Ирландского моря, об отливе, на много миль обнажавшем сушу, о причале с ресторанами и танцевальными площадками, иллюминации ночью.

Я посмотрела на бабушку, затем на тетю Элси. Как же вынести целый день с ними? Как я смогу покинуть этот дом и проделать пятьдесят с лишним миль до западного побережья, встречаться с незнакомыми людьми, болтать, есть вместе с ними и притворяться, что мне весело?

— Кстати, мама, я тебе кое-что привезла. Большой кусок рыбы с рынка, немного картошки для чипсов и капусту. Сегодня я не смогла найти горячих булочек. Извини. Да, я ничего не забыла? Черт возьми! — Элси хлопнула по своей мясистой щеке. — Чуть не запамятовала. Сегодня утром звонила наша Рут.

Я обернулась к Элси.

— Моя мама?

— Да. Совершенно неожиданно. Она звонила рано, в Лос-Анджелесе, наверно, было часов десять. Сказала, что у нее нога хорошо заживает. Хотела знать, как дела у Андреа, и…

— И?.. — спросила бабушка.

— Ну, вроде как хотела узнать, когда Андреа собирается вернуться домой.

— Домой? — едва слышно переспросила я.

— Еще рано, — бабушка живо вступила в разговор. — Она ведь и с половиной семьи не встретилась, правда? И даже нельзя сказать, что Роберт видел ее. А теперь она чувствует себя плохо. А тут еще из-за дождя мы не сможем поехать к Альберту. — Она повернулась ко мне. — Что ты думаешь, дорогая?

Я покачала головой.

— Бабушка, мне еще рано уезжать…

— Конечно, рано, — согласилась она ласково. — Да как же ты уедешь после того, как проделала восемь тысяч миль и пробыла у меня всего лишь одну неделю? Тебе надо как следует все осмотреть, дом, куда тебя привезли после рождения и где ты жила целых два года. Правда? Ты вряд ли можешь сказать, что как следует видела своего дедушку, ведь так? Ты должна провести у него больше времени. Будь умницей.

В комнате вдруг стало жарко. Я чувствовала, как воздух давит на меня, смыкаются стены, будто вот-вот рухнут. Когда я летела над Северным полюсом на аэробусе «Бритиш Эйрвейс», я думала лишь о том, как поскорее вернуться домой. В первые два дня в этом ужасно холодном доме я все время с нетерпением думала о том дне, когда вернусь в Лос-Анджелес. Однако сейчас… все изменилось. У меня пропало настроение уезжать. Я не могла уехать.

— Что ты сказала маме?

— Я сказала, что нам предстоит навестить нашего Альберта, чтобы ты могла увидеться со своими кузенами. Знаешь, ей тоже этого хотелось. Я рассказала ей о состоянии дедушки, о том, что он, когда просыпается, принимает тебя за твою мать. Но медсестра говорит, что он скоро придет в сознание, ведь с ним такое часто бывает, хотя и поздно вечером, а когда он будет все понимать, ты сможешь как следует поговорить с ним. Знаешь, Андреа, он раньше любил качать тебя на колене. Но ты вряд ли помнишь это…

Мои мысли ушли в другую сторону. Какая ирония судьбы, если подумать, что сын Виктора качал меня на колене!

— Дорогая, лучше поедем, — сказал дядя Эд, вставая и потягиваясь. — Боюсь, что сегодня о больнице и думать нечего. Нашу маленькую машину смоет в море. Нам повезет, если успеем добраться домой.

— Ты прав. Я передала твоей маме привет от тебя, Андреа, и рассказала, как здорово ты здесь проводишь время. — Элси стала одеваться. — Мама, держись поближе к обогревателю. Андреа закроет дверь за нами, правда?

Я проводила тетю и дядю до выхода. Тетя остановилась, прежде чем открыть дверь. Взглянув поверх моего плеча и убедившись, что бабушка не услышит, тетя Элси шепнула мне:

— Во всем виноват этот чертов дом, правда?

У меня сердце подскочило.

— Что?

— Здесь ужасный холод. Ведь в Калифорнии у тебя не было такого крохотного обогревателя. Тебе ведь ночью не удается поспать, правда? Смотри, какая ты бледная. Послушай, почему бы тебе остальное время не погостить у нас?

Я невольно отступила на шаг.

— Нет, тетя Элси, я не могу оставить бабушку. Она ведь совсем одна.

Эти неискренние слова резко отдались в моих ушах. Всего несколько дней назад я бы с радостью ухватилась за предложение тети. Центральное отопление, цветное телевидение, яркий свет и повсюду мягкие ковры. Сейчас, конечно, я вздрогнула, ужаснувшись от мысли, что могла бы уехать. Только остаться мне хотелось не ради бабушки.

— Андреа права, — пробормотал дядя Эд. — Твоей маме стало одиноко после того, как дедушку увезли в больницу. Сейчас она рада обществу Андреа.

— Да, но посмотри на Андреа. Мне кажется, что это место ей совсем не подходит!

— Спасибо за приглашение, но я лучше останусь.

— Тогда пусть будет по-твоему. Но если ты вдруг передумаешь, дай нам знать. Мы с удовольствием возьмем тебя к себе. А если дождь к вечеру перестанет, мы заедем и вместе отправимся в больницу. Хорошо?

— Да, спасибо.

Дядя Эд рванул дверь на себя, и в прихожую влетел сильный ветер. Элси торопливо сказала:

— И надо позаботиться о завтрашней поездке к Альберту. Пока, дорогая.

После них мне никак не удавалось закрыть дверь, я промокла, но справилась с этим, задвинула валик и вернулась в гостиную.

Немного времени спустя, когда я сидела у обогревателя, меня сморил послеполуденный сон, и я впервые увидела эротический сон.

 

Глава 12

Содержание этого сна встревожило меня. Я не видела отдельных четких сцен, из них не складывался сюжет, а только сексуальные образы. Теплота Виктора, нежное прикосновение его уст к моим, его неуловимый запах, запах таинственного мужского тела. Он являлся мне из облака, готовясь обнять меня, или же манил меня, стоя в конце темной дороги. Иногда мы протягивали друг другу руки, кончики наших пальцев соприкасались, или же мы находили друг друга, лежа в поле среди высокой травы, занимаясь любовью под голубым небом и теплым солнцем. Все это было непонятно. Я тщетно пыталась спросить его, почему так происходит, но он не отвечал — между нами не происходил обмен мыслями. Мы лишь встречались и расставались, касались, чувствовали, вкушали физическую близость, но так и не могли достичь взаимного понимания.

Эти образы мелькали перед моими глазами — дикие и необузданные, наполненные страстью. Будто моя душа была птицей, заточенной в клетке, трепещущей, бьющей крыльями в отчаянной попытке высвободиться. Во сне мне не было покоя, дремавшие страсти то вспыхивали, то угасали, как бурное море, вздымавшееся и обрушивавшее волны на берег.

Я проснулась в поту. Никогда в жизни я не испытывала такое сексуального желания, никогда не знала я мужчину, который обладал бы такой властью надо мной. Жажда познать Виктора Таунсенда лишила меня разума, власти над собой, моего собственного «я». Единственное, когда проснулась, проверила, спит ли бабушка, нетвердо встала на ноги и пошла к окну. Дождь лил еще сильнее и долбил землю, будто наказывая ее за какое-то страшное преступление. Прижимая пылавший лоб к холодному стеклу, я пыталась успокоить колотившееся сердце. Как возможно испытывать такие чувства сейчас, если раньше со мной ничего подобного не случалось? Какой волшебной силой покорил меня Таунсенд?

— Он ушел? — спросил кто-то позади меня.

Я обернулась.

Только что вошла Гарриет и тихо затворила за собой дверь. Джон, неподвижно стоявший у камина, снова поинтересовался:

— Он ушел?

— Да, он ушел.

— Ты не сказала ему, что я здесь?

— Нет, Джон.

Гарриет пересекла комнату и подошла к камину, было заметно, как сильно она изменилась. Румянец молодости, сглаживавший ее физические недостатки, совсем угас, обнажив только грубые черты, которые делали ее некрасивой. Похоже, она была взвинчена, от тяжести неведомого бремени ее лицо посерело. Однако если судить по ее наряду, прошло мало времени с тех пор, как я ее видела, так как на ней было то же платье.

Джон не изменился, он остался тем же — бледной копией Виктора, правда, у него были рыжеватые волосы, более светлые глаза и более мягкие и тонкие черты лица. Я заметила, что он пребывал в состоянии крайнего волнения.

— Когда вернется отец?

— Вряд ли он вернется в ближайший час.

— Хорошо, хорошо.

Джон потер руки, думая о чем-то своем.

— Джон? Что это все значит? Кто был тот человек?

— Гм? Что? А… — Джон сделал движение рукой, будто отмахиваясь от нее. — Никто. Просто человек.

— Он и раньше приходил сюда. Когда тебя не было дома. Кто он? Мне он не нравится.

— Это не твое дело! — вдруг отрезал брат, от чего лицо его сестры вытянулось от удивления. Джон тут же пожалел об этом, выдавил улыбку и сказал:

— Скажем, это коллега по работе.

Гарриет кивнула и отвернулась от брата. Заламывая руки, она обошла вокруг кресла, и на ее лице собрались тревожные морщинки. Сестру Джона беспокоил не незнакомый человек, а нечто другое. Со своего места я видела, как тщательно она обдумала следующие слова:

— Джон, сегодня я видела Виктора.

Джон не поднял головы. Брат не слушал ее, он смотрел на огонь и был занят собственными мыслями.

— Я встретила его на рынке. Он говорит, что сейчас ужасно занят, у него много пациентов. Вот почему он не заходит к нам. Я пригласила его на ужин и сказала, что отец будет рад ему, но, думаю, он вряд ли придет. Джон, ты не хочешь пригласить его?

Он поднял голову.

— Что? В чем дело? А, Виктор. Я был у него. Он неплохо устроился. Я так понимаю, что у него много клиентов, у него хорошие отношения с хирургами из больницы. Гарриет, я его уже приглашал, но похоже, он не горит желанием навестить нас. Думаю, отец тут ни при чем, ведь они уже поладили.

— Почему он тогда не хочет приходить сюда?

Джон пожал плечами.

— Откуда мне знать.

— Джон, я думаю, что Виктору следует вернуться домой. Причем навсегда.

— Да…

Джон повернулся к ней спиной, и по его лицу было видно, что он снова погрузился в свои думы.

— Мне не нравится, что он живет в номере гостиницы «Лошадиная голова». Ему нужен настоящий дом и настоящая еда. Вы с Дженни живете здесь уже год, вам пора уезжать. Когда у вас будет свой дом, я поселюсь в спальне наверху, а Виктор сможет вернуться домой. Его место здесь, дома.

Гарриет расхаживала по комнате, ломая пальцы, ее юбка шелестела, когда она проходила мимо спящей бабушки.

— Джон, я хочу поговорить с тобой о…

— Я знаю, о чем ты хочешь говорить, — раздраженно откликнулся брат и сердито взглянул на нее. — Тебе не терпится узнать, куда девались мои деньги. Что ж, если тебе того хочется, то знай — человек, приходивший сюда недавно, — букмекер. Мой букмекер. Он приходил потому, что я задолжал ему несколько фунтов. Теперь ты довольна?

— Ах, Джон…

— Вот именно, «ах, Джон». У меня все получилось бы хорошо, не поставь я на нескольких плохих лошадок. Я бы мог купить дом на прошлой неделе, точно мог бы. Только отцу не говори, иначе он спустит с меня шкуру.

— Ах, Джон, мне все равно. Оставайся здесь, если хочешь. Оставайся навсегда. Меня твои азартные игры не интересуют.

— Поставить на нескольких лошадей еще не значит, что я играю в азартные игры.

— Я хочу поговорить с тобой совсем о другом. Джон, послушай… — Она ринулась к нему и взяла его за руку. — Мне нужна твоя помощь…

Но Джон покачал головой.

— Ты хочешь говорить об этом едоке картофеля, Шоне О'Ханрахане, правда? — мрачно спросил он. — И слышать не хочу о нем. С попами свяжешься — жди беды. Я же велел тебе держаться от него подальше, и точка.

— Но я люблю его!

— Ты рехнулась, вот и все! Гарриет, эта тема давно закрыта, и я не хочу, чтобы это имя снова упоминали в нашем доме! И если я еще раз увижу, что ты разговариваешь с этим ублюдком, то…

— Ты такой же плохой, как и отец! — крикнула она. — Вы все настроены против меня! С Виктором я тоже не могу поговорить. Он изменился, стал капризным, и когда я говорю с ним, то вижу, что он думает совсем о другом. Прошел уже год, Джон, целый год с тех пор, как Виктор последний раз был в этом доме! И тебя это, видно, совсем не волнует! На меня тебе тоже наплевать.

Джон лишь отвернулся от нее и снова уставился на огонь в камине.

— А ты, — продолжала она голосом сбитого с толку ребенка, — с тех пор, как женился, стал для меня чужим. Ты то с Дженни, то на ипподроме. На меня у тебя больше не хватает времени, как и у Виктора, матери и отца. Джон, разве ты не понимаешь, что мне нужна твоя помощь?

Странно, что в это мгновение действующие лица исчезли, не закончив разговора, но полный мольбы голос Гарриет еще звучал.

Однако я была рада, что это кончилось, ибо мои ноги затекли, пока я стояла у окна, и я боялась, что опущусь на пол до того, как завершится разговор Джона и Гарриет. Я и так с трудом добралась до деревянного стула с прямой спинкой, который стоял у стола, опустилась на него и обхватила голову руками. Спустя несколько минут бабушка зашевелилась в кресле и открыла глаза.

— Черт подери, — пробормотала она. — Как это я заснула. Ох, до чего же болят суставы. Все этот дождь. Вряд ли я смогу подняться по лестнице.

Она с трудом встала, тяжело опираясь на трость и волоча ноги, подошла ко мне. При ярком свете было видно, как бабушка стара, она была ужасно, ужасно стара.

— Дорогая, мне сегодня не хватит сил готовить. Ужасно разболелись суставы. Ты не приготовишь себе что-нибудь на ужин?

— Бабушка, разве ты не будешь есть?

— Дорогая, у меня совсем нет аппетита. Этот дождь меня вконец измотал. Я поднимусь наверх и перед сном немного почитаю Теннисона. В такие вечера, когда на улице бушует непогода, я всегда лежу в постели, чтобы не растревожить свой артрит. Если не возражаешь, дорогая, я пойду наверх.

— Бабуля…

— Да, дорогая?

Бабушка пошла к двери, опираясь на свою трость… Я поймала себя на том, что в душевном порыве вот-вот собиралась все выпалить, но вовремя спохватилась. Как бы мне ни хотелось сесть и рассказать бабушке обо всем, что я видела в этом доме, страх потерять все остановил меня.

— Ничего, бабушка. Надеюсь, ты будешь хорошо спать.

— Это точно, дорогая. Спокойной ночи. На кухне найдешь хлеб и варенье. Ты ведь сумеешь приготовить чай. Завтра у нас будет рыба с жареным картофелем и горохом.

Она затворила за собой дверь, затем раздались ее тяжелые шаги на лестнице. Когда спустя секунду дверь снова открылась, я подумала, что бабушка что-то забыла. Но вдруг я увидела, что в комнату входит Дженнифер. А когда заметила, кто идет за ней следом, то чуть не вскрикнула.

— Как хорошо, что ты пришел, Виктор, — сказала она и подошла к камину.

— Я бы давно пришел, если бы ты меня пригласила.

— Мы все надеялись, что ты придешь. Уоррингтон такой маленький городок, а мы так редко видим тебя, могло показаться, что ты уехал в другую страну.

Виктор Таунсенд стоял спиной к двери, словно боясь приблизиться к ней. За год он немного изменился. Он чуть отпустил волосы, а отличный костюм говорил о финансовом благосостоянии. Но лицо осталось тем же: бесстрастным, непроницаемым, в глазах не было жизни.

Дженни обернулась, на фоне языков пламени вырисовывался силуэт ее стройной, грациозной фигуры. Она сложила руки перед собой.

— Нам тебя не хватало.

— Правда?

Она на мгновение опустила глаза.

— Да, мне тебя не хватало. Я все время надеялась, что ты придешь.

— Я занят. Похоже, слава о моем образовании и опыте опережает меня. У меня нет недостатка в пациентах, и они охотно платят.

— Виктор, ты популярен тем, что недорого берешь с них и тем, что не откажешься лечить даже тех, у кого нет денег. Здесь, в Уоррингтоне, тебе сопутствует успех. Ты закончил королевский колледж и приехал с новыми идеями, дал неповоротливым старым врачам этого городка пищу для размышлений. Мы все гордимся тобой.

— Да, у меня неплохая практика. Я бы сказал, то, что надо — соединяю сломанные кости, лечу воспаленные горла и легкомысленных леди.

Дженнифер улыбнулась.

— Послушать тебя, так все просто скучно.

Виктор улыбнулся, и эта улыбка показалась неуместной на его лице, будто он давно не радовался.

— В жизни врачей нет романтики. Может быть, она не скучна, но и не такая блестящая, как людям хочется думать.

— А… в других отношениях, Виктор, дела идут хорошо?

Он посмотрел на нее.

— Да, дела у меня идут хорошо. А у тебя, Дженни?

Я заметила, что она напряглась, и хотела убедиться в том, что Виктор тоже заметил это. Конечно же, он заметил, поскольку сейчас смотрел на нее пристальней, чем я. Голос Дженнифер прозвучал неестественно.

— Да, у меня все хорошо.

Наконец Виктор отошел от двери и пересек комнату. Он остановился в нескольких дюймах от Дженни и пристально смотрел на нее сверху вниз.

— Дженни, ты говоришь правду?

— Конечно…

— Будет тебе… — тихо сказал он, — я ведь его брат. Я знаю его всю жизнь. У нас с Джоном нет тайн. Он все еще увлекается азартными играми, правда?

Дженни опустила голову, не в силах ответить, и уставилась на ковер. Виктор поднял ее подбородок, и их взгляды снова встретились.

— Он ведь ставит на лошадей, да?

— Да, — прошептала она.

Уронив руку, Виктор отошел от нее и встал по другую сторону камина. Мой прадедушка оперся о него локтем, провел пальцем по фигурке стаффордширской собаки и сказал:

— И дела становятся все хуже, верно? Я ведь знаю и избавлю тебя от необходимости рассказывать. Гарриет приходила ко мне несколько раз и говорила об этом. К нему приходят разные мужчины, ведь так?

— Виктор, ты можешь помочь ему?

Он еще раз внимательно посмотрел ей в глаза. Должно быть, Виктор увидел то же самое, что и я — большие нежные глаза, подрагивающие губы, тонкие изогнутые брови. И я знаю, как это должно было тронуть его сердце. Он все еще любил ее.

— Ты поэтому пригласила меня сюда?

— Нет! — Она шагнула вперед, на ее лице читалось отчаяние. — Нет, Виктор, ты не должен так думать! Я бы никогда не стала говорить о затруднениях Джона. Я пригласила тебя сюда, потому что хотела увидеться с тобой и боялась, что ты никогда не вернешься. Прошло так много времени… — ее голос угас.

— Дженни, только из-за тебя я мог вернуться в этот дом. Гарриет умоляла меня об этом много раз. Джон просил меня, даже мой отец не выдержал и предложил вернуться домой. Но я ждал, когда ты об этом попросишь, ведь я живу в другом месте из-за тебя.

Лицо Дженни стало таким же грустным, каким я увидела его на фотографии, она казалась милой, беззащитной, и я почувствовала, что это тронуло сердце Виктора. Я уже знала, что мой прадедушка сейчас борется с желанием обнять Дженни.

— Я помогу Джону, если ты хочешь, чтобы…

— Виктор…

— Но только ради тебя. Джон слишком горд и сам не попросит меня об этом, хотя не уверен, стал бы я помогать ему, даже если бы он обратился ко мне. Однако ты, Дженни, должна жить в собственном доме и думать о семье. Только ради тебя я помогу своему брату.

Но Дженни покачала головой.

— Виктор, ты не должен так поступать ради меня. Ты должен так сделать по велению своего сердца. Ведь он твой брат…

Виктор рассмеялся.

— Да, он мой брат. Именно из-за этого ты приходишься мне родственницей, ведь так? Или невесткой, что одно и то же.

Услышав горечь в голосе Виктора, она поднесла руку к горлу. Сжимая брошку с камеей, Дженни сказала:

— Это не одно и то же.

К моему удивлению, Виктор вдруг бросился к Дженнифер, схватил за руки и держал крепко, будто собираясь встряхнуть ее. Его лицо стало грозным, словно надвигавшаяся буря, отчего мы с Дженнифер испугались и затаили дыхание.

— Тогда что же это! — воскликнул он хриплым голосом, почти похожим на рычание. — Кто же мы, если не родственники?

— Виктор, я…

— О боже! — воскликнул он, отпустив ее столь же неожиданно. — Что на меня нашло? Жена моего брата! Неужели я сошел с ума?

— Тут нет твоей вины, — выпалила она. Щеки Дженни сейчас залились густым румянцем, и я подумала, что его прикосновение и близость на мгновение разбудили в ней надежды. — Как и моей…

Хотя Виктор и смотрел на нее сердито, я знала, что он злится на себя, а не на Дженнифер. К этой хрупкой женщине, о которой Виктор думал целый год, он испытывал поразительную нежность, и казалось, что он готов разрыдаться из-за того, что она не принадлежит ему.

— Так не должно быть… — наконец прошептал он. По лицу Виктора теперь было видно, что он смирился с поражением. — Я целый год представлял себе это мгновение, понимая, что однажды оно должно прийти, что настанет час, когда мы с тобой встретимся лицом к лицу. В своих мечтах я часто спрашивал себя, удастся ли мне выдержать этот момент и не выдать свою темную тайну. Но теперь я понял, что не смогу, поскольку я всего лишь мужчина. Дженни, за двенадцать месяцев моя любовь к тебе не ослабла. Неужели меня приговорили к ужасному наказанию за преступление, которого, если мне не изменяет память, я не совершал?

— Если это так, — пробормотала она спокойно, — то я получила тот же приговор.

Мой прадед некоторое время стоял неподвижно, и я уже заволновалась, не остановился ли почему-то бег Времени. Но он дышал, и слышно было едва различимое тиканье викторианских часов на каминной полке. Наконец прозвучал его далекий голос:

— Я лишь в мечтах представлял, что ты любишь меня. Я не был в этом уверен. Но когда мне показалось, что это правда, то стал опасаться, что в своем необузданном воображение могу неправильно истолковать выражение твоих глаз. Я был похож на утопающего, хватающегося за соломинку, но теперь вижу, что все же оказался прав. Значит, ты меня действительно любишь. Но не самое ли это страшное наказание, не лучше ли было, если бы ты меня не любила?

— Это не наказание, Виктор…

— О боже! — воскликнул он. — Если это не наказание, то что? Знать, что мы обречены прожить жизнь вот так, видясь, иногда касаясь, но так и… не познав друг друга?

Когда по лицу Дженнифер покатились слезы, Виктор снова приблизился к ней и нежно вытер их.

— Мне следовало уехать в Шотландию. В ту ночь, когда я вернулся, лелея пустые надежды о том, что мы будем вместе, и обнаружил, что ты стала женой Джона, мне следовало покинуть Уоррингтон и поискать медицинскую практику подальше отсюда. Но я совершил глупость. Такую же, как в тот далекий первый вечер, когда встретил тебя и решил, что должен вернуться и жениться на тебе. Вот теперь нам предстоит мучиться.

— Разве это такое мучение, Виктор?

— Знать, что я не могу поцеловать тебя, знать, что ты должна лечь в постель моего брата? Да, это мучение.

— А как же мгновения, которые сводят нас вместе, как сейчас, когда мы одни и наслаждаемся обществом друг друга? Разве слова или улыбки недостаточно? Разве это не лучше, чем ничего? Подумай, Виктор, какое одиночество нас ждало бы, если бы мы расстались. Подумай о бесполезно проведенном времени в чужой стороне и о моих одиноких ночах с мужчиной, которого, как мне казалось, я когда-то любила, но ошиблась. Лучше ли нам в самом деле расстаться и все время мучиться или лучше воспользоваться тем, что осталось?

Виктор отвернулся и ударил кулаком в ладонь.

— Я не могу ответить на эти вопросы! Сейчас я хочу быть с тобой и никогда не уходить. Но когда я на работе и осознаю горькую правду нашего положения, то в голову приходит мысль, что легче собрать вещи и уехать.

— Легче?..

— Нет, не легче! Но лучше, ей-богу!

По мере того, как оба заговорили более страстно, сила охвативших их чувств наполняла комнату и обволакивала меня. Я чувствовала, как их страсти сталкиваются и сливаются, и страдала за них обоих. Их страдания задели глубинные струны моей души и разрывали меня на части. Я ничего не могла с собой поделать. Я не выдержала.

— Виктор! — пронзительно вскрикнула я.

Виктор обернулся, на его лице отразился испуг. И оба тут же исчезли.

Я мучилась всю ночь. Меня снова посетили эротические сны: образы Виктора, ощущение нашей интимной близости. Во сне его любовь обволакивала, поглощала меня. Я дрожала в предвкушении экстаза. Но мое желание так и осталось неосуществленным. Мой разум обманул меня, играл со мной и в конце концов оставлял меня жалкой и неудовлетворенной.

Просыпаясь, я ощущала, будто во мне пробуждается великое множество личностей, и каждая жаждала удовлетворения. Никогда раньше я не испытала подобной сексуальной лихорадки, даже во время любовного экстаза. Но раньше ведь ни один мужчина не затрагивал меня до глубины души. Казалось, каждый мой нерв заряжен электричеством, будто стоит только выключить свет и я засверкаю в темноте. И только Виктору Таунсенду дано меня удовлетворить.

Иногда, стоя у окна и чувствуя, что мою страсть охлаждает дождь за окном, я задумывалась над своими причудливыми снами и не понимала, что они могут означать. То, что я влюбилась в Виктора Таунсенда и желала его. Но почему я увлеклась им так, как ни одним мужчиной раньше, стало полной загадкой. Сны казались причудливо символичными, в них являлся мой прадед, они вращались главным образом вокруг интимной близости. Казалось, будто, вступая в любовную связь со своим прадедом, я завершаю цикл жизни. Точно так же, как он однажды дал мне жизнь, породив моего дедушку и тем самым мою мать, мой давно умерший прадед обрел новую жизнь через меня.

Сама эта мысль казалось нелепой, и я тут же отогнала ее. Я просто влюбилась в мужчину, который казался мне настоящим. То, что он был моим прадедом, не имело значения, в действительности я воспринимала его лишь как Виктора Таунсенда. Я снова уснула в кресле и, став невольной пленницей Морфея, еще раз переживала лишавшие равновесия и возбуждавшие меня эротические сны.

Посреди ночи в гостиную тайком явились Дженни и Гарриет.

Их неожиданный приход разбудил меня, дверь, закрываясь, щелкнула и прервала мой хрупкий сон. Я захлопала глазами и увидела, как мимо меня проплыла Гарриет и остановилась у камина. Часы на каминной полке показывали одиннадцать, и я предположила, что должен быть уже вечер.

Времени прошло немного. Дженнифер выглядела точно так же, как недавно, а Гарриет внешне немного изменилась с тех пор, как представала передо мной в обществе Джона. Но было заметно, что ее покинуло самообладание.

Она мяла в руках кружевной носовой платок, будто хотела разорвать его в клочья, и прижимала кулаки к животу. Она стояла неподвижно, иногда подергивалась, как-то нервно и неестественно вскидывала голову.

— Что случилось? — прошептала Дженни с озабоченным выражением лица.

— Уже все легли спать? Ты это точно знаешь? Где Джон?

— Он еще не вернулся. Но мы услышим, когда он войдет. Гарриет, нас никто не слышит. В чем дело?

— Ах, Дженни… — Гарриет состроила гримасу, и по ее щекам потекли слезы. — Мне так страшно. Я не знаю, что делать!

— Гарриет, — сказала Дженнифер спокойным ровным голосом. Она взяла руки Гарриет, которые та не знала, куда девать, и держала их. — А теперь расскажи, что случилось. Не может быть, чтобы все было так плохо.

— Нет, может. Ах, Дженни… — охрипшим голосом захныкала Гарриет. — Обещай, что ты никому об это не скажешь. Ты у меня единственный друг.

— Ну конечно же, я никому не расскажу.

— Даже Виктору. Особенно Виктору ничего не говори.

Брови Дженни приподнялись.

— Хорошо. Я вообще никому не скажу. Ну, так что случилось?

Резко высвободив руки, Гарриет отвернулась и сделала несколько шагов.

— Мне… мне надо кое-что узнать. Я хочу, чтобы ты мне кое-что сказала.

— Если я смогу.

Гарриет от волнения не знала, с чего начать, она кусала нижнюю губу и снова принялась теребить свой носовой платок. Она явно растерялась, не могла найти верных слов, шевелила губами, но не смогла произнести их. Наконец Гарриет обернулась и взглянула на Дженнифер полными испуга глазами.

— Дженни, — произнесла она дрожащим голосом. Она уставилась на ковер, ей отчаянно хотелось довериться своей невестке, но условности пуританского века сковывали ее. — Мне надо кое-что узнать, но мне трудно говорить об этом. Пожалуйста, помоги мне.

Хотя Дженнифер была того же возраста, что и Гарриет, она вышла замуж и отличалась большей зрелостью, чем ее подруга. Видя, что с Гарриет случилось что-то серьезное, Дженнифер было нетрудно взять на себя роль доверенного лица. Пытаясь успокоить Гарриет, она взяла ее руку и ласково сказала:

— В мире нет ничего такого, о чем мы с тобой не могли бы поговорить.

Гарриет подняла голову, у нее покраснели щеки, глаза горели.

— Мои месячные… — прошептала она. — Дженни, у меня не наступили месячные.

Дженнифер молчала некоторое время, до нее не сразу дошли эти слова и их смысл.

— Гарриет, не может быть…

— Мне трудно об этом говорить, — натянутым голосом сказала расстроенная девушка. — Ты знаешь, как это всегда бывает. Особенно с мамой. Впервые месячные пришли, когда мне было двенадцать, — Гарриет осеклась, — тогда я перепугалась до смерти и подумала, что умру. Я не знала, что со мной происходит! И мама ничем не могла помочь. Она только сказала, что я стала женщиной, велела перестать хныкать и сообщила, что так будет каждый месяц на протяжении всей моей жизни. Мама никогда ничего не объясняла, Дженни. Сказала всего несколько слов о том, что надо менять белье, пользоваться одеколоном, и велела ничего об этом не говорить в присутствии мужчин. Дженни, ты ведь все это знаешь. Мама сказала, что об этом нечего даже говорить, надо сделать вид, будто ничего не произошло. Но Дженни!

Гарриет отчаянно схватила Дженнифер за запястье.

— Я перепугалась, когда это случилось впервые. Но теперь, когда это прекратилось, я до смерти испугалась!

Глубоко задумавшись, Дженнифер смотрела на Гарриет, воцарилась тревожная тишина.

— Дженни, скажи мне, что все это значит. Кажется, я догадываюсь, но мне хочется знать наверняка. Ты ведь можешь сказать мне.

— Гарриет, как давно у тебя их нет?

— Я… точно не знаю.

— Месячные давно опаздывают?

— Дженни, у меня их не было уже два раза.

— Понимаю, — Дженнифер сохраняла полное спокойствие, она все еще держала руку Гарриет, лицо у нее ничего не выражало, будто обе обсуждали, что приготовить на ужин. — Скажи мне, Гарриет, ты не делала… ничего такого, что могло… прервать их?

— Наверно, делала, — последовал робкий ответ.

Дженнифер на мгновение закрыла глаза. Да, какая же это щекотливая тема!

— Дженни, я не знала! Никто мне об этом не говорил! — выпалила Гарриет. Ее лицо выражало испуг, растерянность. Глаза у нее округлились, лицо побледнело. Гарриет была похожа на шоколадную куклу. — Шон говорил, что ничего не будет. И даже в тот раз я не понимала, что мы делаем, мне всегда казалось, что дети появляются после замужества, а не до того. Мы ходили к развалинам Старого аббатства. Сначала меня это застигло врасплох. Затем понравилось. А затем… — она опустила глаза и робко пробормотала. — Мне стало очень приятно.

В сознании Дженнифер что-то вспыхнуло. Стало завидно? Мимолетное, приятное ощущение. Дженнифер кольнуло угрызение, что ее собственный опыт с Джоном кончился разочарованием. Джон вел себя грубо, торопился, не обращал внимания на ее желание. Затем Дженнифер кольнуло чувство вины, она вспомнила, что закрывала глаза и вместо своего мужа в темноте представляла Виктора. Столь незначительный обман помогал ей пережить нечастые притязания мужа, которым супружеский долг обязывал ее подчиняться. Она воображала, что это Виктор, представляла, как бы все получилось с ним — нежно, ласково и без спешки…

— Гарриет, как давно это у тебя случилось с Шоном О'Ханраханом?

— Ну, это случилось… — Носовой платок не выдержал и разорвался. — Это случилось несколько раз. Но он говорил, что ничего не будет. Так он говорил. Дженни! Неужели я во всем виновата?

— К сожалению, виновата не ты, а он.

— Нет! Не говори о нем так. Я люблю Шона О'Ханрахана, и мы собираемся пожениться. Но мы сделаем это тайно, так чтобы отец не мог помешать нам. Обещай мне, Дженни, что ты не скажешь отцу.

— Даю тебе слово, Гарриет, но тебе следует рассказать Виктору об этом.

— Нет!

— Гарриет, он врач. Он может посоветовать, что делать. Может, ты ошиблась. Но если ты права, тогда он подскажет, как поступить.

— Я не могу сказать Виктору! Он начнет презирать меня за это! — Гарриет не выдержала и расплакалась.

Дженнифер обняла ее и крепко прижала к себе. Гарриет плакала так, что платье Дженнифер стало влажным от ее слез, затем начала рыдать и долго икала. Гарриет снова взяла себя в руки, отошла от Дженнифер, вытерла слезы разодранным носовым платком и, запинаясь, сказала:

— Значит, ты считаешь, что со мной случилось как раз это? Что внутри у меня ребенок?

— Если вы с О'Ханраханом что-то делали. Если ты точно знаешь, что вы делали.

— Он говорил, что так ведут себя женатые люди. Он хотел показать мне, как это делается.

Дженнифер кивнула с серьезным выражением лица. В душе она оплакивала то, что Гарриет так быстро лишилась своей девичьей невинности.

— Я подумала, что это невозможно. Правда, я каждый раз так думала. По крайней мере до брака. Но теперь все сделано, и мне приходится мириться с этим.

— Гарриет, — Дженнифер протянула к ней руки. — Пожалуйста, сходи к Виктору.

— Нет! — Гарриет отступила на шаг. — Он убьет меня!

— Да нет, он ничего такого не сделает…

— Нет, сделает! — пронзительно завопила она. — Он убьет меня! Я его лучше знаю. Он такой же, как отец!

— Тогда что же ты собираешься предпринять?

— Мы с Шоном собираемся уехать в Лондон и пожениться.

— Ах, Гарриет.

По лицу Дженнифер тоже потекли слезы, и я посочувствовала ей, ибо в этой ситуации трудно было найти слова.

Гарриет умолкла, одарила Дженнифер таким злым взглядом, что у нас обеих мурашки по коже пробежали, затем обернулась и выбежала из комнаты. Я смотрела ей вслед, видела, как захлопнулась дверь, и повернувшись, с удивлением обнаружила, что Дженнифер все еще находится в комнате. Мне показалось, что сцена на этом должна закончиться, если только не предвидится еще что-то. Поэтому я продолжала сидеть в кресле и наблюдала.

Как необычно, что молодая женщина, находившаяся предо мной, умерла так много лет назад! Разве я не слышала шелест ее нижних юбок? Разве я не видела, как сверкнули слезы, катившиеся по ее щекам, и не чувствовала тонкий запах роз, исходивший от нее? Как это возможно, если ее уже давно нет в живых? Пока я смотрела на нее и обдумывала эти вопросы, мне в голову совершенно неожиданно пришла странная мысль и ошеломила меня.

Она касалась моего мимолетного пребывания в обществе Дженнифер и Виктора. Точнее, завершения того эпизода, когда я, поддавшись силе их чувств, безрассудно вслух произнесла имя ее собеседника.

А он тогда обернулся.

Неужели он меня услышал? Я совсем забыла об этом! Да, теперь я вспомнила, что больше не могла сдержаться и громко назвала Виктора по имени. И он тут же обернулся, на его лице отразился испуг.

— Боже мой, неужели это значило?..

Теперь я не сводила глаз с Дженнифер. По непонятной причине время прошлого не истекло. Она задерживалась дольше обычного. Или, может быть, я задержалась. Как бы то ни было, мое путешествие в прошлое длилось дольше, чем я ожидала, и мне уже стало казаться, что это происходит не просто так. Почему я все еще вижу Дженнифер? Есть ли в этом какая-то причина? Она стояла в одиночестве, такая живая, словно рядом была бабушка, и вытирала слезы платком, который достала из рукава своего платья. Видно, мы с ней остались одни в этой комнате, однако нас разделяло время.

Почему же мы тогда оказались вместе?

Мне пришла в голову мысль, которую я сначала отбросила, поскольку она показалась мне нелепой. Но спустя какое-то время, пока я чувствовала запах ее духов, слышала шелест ее юбок, ощущала ее близость, я подумала, а что, если то, чего я ждала и опасалась с самого начала, наконец случится? Заявят о своих правах все чувства, и мы наконец заговорим, а я стану полноправной участницей событий. Разве Виктор не обернулся, когда я произнесла его имя?

Однако Дженнифер меня не видела. Она стояла здесь, всего в нескольких дюймах от меня, вытирала слезы и не подозревала о моем присутствии. Я спросила себя, если заговорить с ней, то не приведет ли это к тому, что мы наконец обнаружим друг друга?

Стоило рискнуть. В худшем случае она могла лишь исчезнуть. А поскольку Гарриет не было и больше ничего не происходило, она бы все равно ушла. Так что стоит рискнуть. Мне следует разомкнуть уста и заговорить с ней. Собрав все свои силы и отогнав страхи, я откашлялась и звучным голосом произнесла:

— Дженнифер.

 

Глава 13

Наверно, бабушка вошла в комнату совсем тихо. Я проснулась лишь тогда, когда она раздвинула занавески.

— Только посмотри, как льет! — сказала она, кивая на окно.

За окном бушевала гроза. Повернув одеревеневшую голову, я уставилась в потолок.

— Ты так долго спала, — сказала бабушка, передвигаясь по комнате. — Это значит, что сегодня ночью ты хорошо отдохнула.

Бабушка не знала, что я не ложилась всю ночь и заснула только на рассвете.

— Чай будет готов через минуту. Дорогая, ты сегодня утром будешь есть гренки с патокой? Может, у тебя появится аппетит. — Хотя бабушка старалась говорить бодро, я слышала, как устало звучит ее голос. — Твой дедушка всегда любил мазать хлеб патокой. Сегодня я приготовлю тебе вкусную рыбу с гороховым пюре. Из поездки в залив Моркам ничего не получится, куда там в такой дождь.

Я снова посмотрела на сильную грозу за окном, сотрясавшую дом, и думала, сколько нам еще придется сидеть взаперти.

— Бабуля, — сказала я, садясь, и почувствовала, будто в голове у меня перекатывается шар для игры в кегли. — Вчера к дедушке никто не ездил. А как же сегодня?

— Мы не поедем, это уж точно. Может, твой дядя Уильям один съездит к нему. Какой толк, если мы все утонем под таким ливнем, правда? А теперь беги в ванную, будь умницей.

Я взбежала наверх, перескакивая через две ступеньки, быстро умылась, привела себя в порядок и пошла в спальню за сменой одежды. Не прошло и пятнадцати минут, как я спустилась вниз и уже сидела за столом.

— Чувствую, как через окно страшно сквозит, — сказала бабушка, намазывая гренок маслом.

Я наблюдала за ее лицом при свете холодного утра, увидела посиневшие губы и опухшие глаза.

— Бабуля, ты не выспалась?

— Нет, дорогая. От плохой погоды у меня всегда болят суставы. А когда они болят, мне не по себе. Сегодня понадобятся три грелки.

— Почему бы тебе не спать здесь, внизу?

— Боже упаси! Тебе тепло больше нужно, чем мне! К тому же я очень привыкла спать в своей кровати. Так что спасибо. Надену еще один кардиган, возьму еще одну грелку, и мне будет хорошо.

— Бабуля, в твоей спальне, наверно, все равно что в склепе.

— Элси говорит, что весь этот дом как склеп, так что мне все равно, где спать. Но мне нравится здесь жить, и я никому не позволю перевезти себя в одну из тех муниципальных квартир…

Она говорила без умолку. А я подумала: «Ты даже не представляешь, что большего склепа, чем этот дом, не сыскать».

В гости к нам никто не приехал, поскольку лил такой страшный дождь, что даже открыть входную дверь было невозможно. Я посмотрела на улицу из окна верхней спальни и увидела, сколь опасно было бы на машине проехать даже короткое расстояние, и поняла, что мои родственники отложили визит до тех пор, пока не прекратится гроза.

Мы с бабушкой сидели у огня, она вязала, а я делала вид, что читаю книгу. В моей голове роились разные мысли, ни одна из которых не была связана с настоящим.

Ко второй половине дня у бабушки так разболелись ноги, что она не могла встать, чтобы приготовить обед из рыбы с пюре. Вместо этого мы разогрели банку с супом и съели его с бутербродами. Мне этого хватило, поскольку аппетит так и не появился, но я заметила, как расстроилась бабушка из-за того, что не смогла приготовить вкусный обед.

Наконец после того, как мы скромно поели и достаточно насмотрелись на ливень, бабушка сказала:

— Андреа, пожалуй, я сейчас прилягу. Мне больше нельзя здесь сидеть, иначе я так и не смогу подняться по лестнице. Дорогая, принеси мне грелки, когда будет готова вода, хорошо?

— Бабуля, что ты будешь делать весь день?

— Включу радио и почитаю своего Теннисона. После этого мне обычно становится легче. Мне не хочется оставлять тебя, дорогая, но сейчас от меня все равно нет толку. Я благодарю бога, что твоему дедушке тепло и сухо и не надо бояться сквозняков. За ним ухаживают хорошие медсестры. Это меня утешает.

На этот раз мне пришлось помогать бабушке подняться по лестнице, подталкивая ее сзади, а она преодолевала каждую ступеньку на четвереньках, как собака. Мы долго так поднимались, но когда оказались наверху, я поняла, что одной ей с этим было бы не справиться. Бабушка страшно побледнела и никак не могла отдышаться.

— Дорогая, мне восемьдесят три года, — выдохнула она. — Я видела лучшие времена.

Бабушка не захотела, чтобы я помогла ей раздеться, а все просила меня вернуться в теплую гостиную и посмотреть, не нагрелась ли вода. Наконец я наполнила три резиновые грелки горячей водой и отнесла их ей. В спальне среди множества памятных вещей викторианской эпохи и громоздкой мебели я помогла бабушке устроиться поудобнее. Она обложилась подушками, надела три свитера, затем шарф «кроше», обложила ноги грелками и пододвинула поближе к себе портативный радиоприемник, стоявший на ночном столике.

— Дорогая, мне здесь будет довольно уютно. А теперь спускайся вниз.

— Бабуля, если тебе что-нибудь понадобится, постучи своей тростью по полу, и я поднимусь. Позднее тебе захочется есть, и эти грелки уж точно придется наполнять еще раз.

— Да, дорогая. Ты моя радость, точно говорю. Как я молилась, чтобы бог прислал тебя ко мне. — Бабушка обняла меня одной рукой. Когда она опустилась на подушки, я увидела в ее глазах слезы. — Я совсем расчувствовалась! — воскликнула она. — Но ты такая же, как твоя мама, когда ей было столько же лет. Ни малейшей разницы! Ну, иди же, спускайся вниз поближе к теплу.

Я поспешила в гостиную, но не ради тепла, а чтобы поскорее снова вернуться в прошлое. Мое желание сбылось — открыв дверь, я увидела перед собой гостиную 1892 года, освещенную камином, а в одном из мягких кресел тихо сидела Дженнифер.

Обстановка казалась хрупкой, будто мое дыхание могло все погубить, поэтому я осторожно отошла от двери и прижалась к стене. У нее в руках были пяльцы для вышивания, сверкала игла, то входившая, то выходившая из ткани. Дженнифер убрала волосы на голове и скрепила их маленькими ленточками. На ней было длинное платье цвета лаванды с высоким воротником, скрывавшее все тело от шеи до пят. Она мирно вышивала, ее лицо при свете камина казалось бледного кремового цвета, а миниатюрные руки ловко трудились. Дженнифер была сама безмятежность и женственность.

Наблюдая за ней, я вспомнила мысли, посетившие меня вчера, и то, как мне ужасно захотелось заговорить с ней и что я даже назвала ее по имени. Но я поддалась лишь мимолетному капризу. Стоило мне только произнести ее имя, как Дженнифер исчезла.

И вот Дженнифер снова здесь, спокойно сидит одна, и даже на расстоянии я почувствовала, что она думает о Викторе. В коридоре раздались тяжелые шаги, и я затаила дыхание. Скоро мы снова увидим его!

Дверь отворилась, ворвался холодный ветер, затем она захлопнулась, и появился Джон Таунсенд. Он стоял, чуть покачиваясь, и смотрел на Дженнифер. Та оторвалась от своей работы и подняла голову.

— Ты совсем промок, — сказала она, вставая.

— Не беспокойся обо мне, — проворчал Джон, поднося руку к глазам. Я заметила, что глаза у него налились кровью и от него разило спиртным перегаром. — Беспокойся о себе.

— Что ты говоришь?

— Это все ты! — крикнул он, выбросил руку и указал на нее дрожавшим пальцем. — Ты предала меня, своего мужа!

— Джон! — Дженнифер вскочила и уронила на пол вышивание.

— Ты ведь ходила к Виктору? Сказала ему, что я кругом в долгах, за мной охотятся букмекеры, а я все делаю ставки на скачках.

— Джон…

Он шагнул к ней, и я заметила, что озабоченность во взгляде Дженнифер сменил страх. Дженнифер прижала руки к груди, пока Джон приближался к ней, но не сдвинулась с места.

— Джон, это неправда, — спокойно ответила она. — Я не ходила к Виктору.

— Тогда откуда ему столько известно? Виктор до последнего пенни знает, сколько я точно задолжал! И он предложил мне эту сумму, Дженни! Виктор мне предлагал деньги!

— А что плохого в том…

— Женщина, разве у тебя не осталось ни капли гордости! — заорал Джон, подходя к ней и дрожа от гнева. — Что толкнуло тебя рассказать моему чертову брату о наших семейных неурядицах? Женщина, где твое чувство стыда?

— Джон, это Гарриет. Не я, а она ходила к нему.

— Это наглая ложь! Гарриет на станет говорить с Виктором о вещах, которые ее не касаются! Знаешь, она не такая дура. Это твоя работа, Дженни, и я знаю все, ибо видел, как вы оба смотрите друг на друга. Ты смотришь на моего брата влюбленными глазами, и не говори мне, что это не так. А он ведь тоже не умеет скрывать свои мысли. У него чуть слюна не течет, когда он видит тебя!

— О господи! — прошептала Дженни, обернулась и спрятала лицо в руках.

— Дженни, зачем тебе было ходить к нему?

Джон чуть качнулся, его глаза, похоже, никак не могли сосредоточиться на жене. Его вид расстроил меня, он вымок под дождем, и волосы растрепались после пьянки. Его пальто было забрызгано грязью, а цилиндр сидел на макушке.

— Дженни, ты думала, что мне ничего не известно? — спросил он, глотая слова, уже не столь резким голосом. — Думаешь, я не знаю, почему Виктор приходит сюда обедать каждое воскресенье? Черт подери, женщина, мой брат целый год обходил этот дом стороной, хотя живет в том же чертовом городе, но вот ты вдруг посылаешь ему записочку, и он, тяжело дыша, мчится к нашему порогу, словно собака. И с тех пор он является сюда каждое воскресенье. Ты думаешь, у меня глаз нет?

В ответ Дженни заплакала, обхватив лицо руками, ее миниатюрные плечи вздрагивали.

Джон осторожно протянул к ней руку, остановился и немного качнулся. Я увидела, что он смутился, вдруг поняв, что делает, и пришел от этого в отчаяние. Джон лишь высказал подозрение, и вот чего он добился.

Он несколько раз открыл и закрыл глаза, будто пытаясь отогнать пьяный туман, затем уронил руки по швам и пробормотал:

— Ты ему не достанешься. Я знаю, ты меня никогда не любила, но мой брат никогда…

Дженни резко обернулась, ее лицо застыло в ужасе.

— Джон, это неправда! Я любила тебя, и я все еще люблю. Как ты можешь вот так стоять и обвинять меня во лжи и обмане? Джон, не я, а Гарриет ходила к Виктору по поводу твоих долгов. Я все еще люблю тебя.

Слова Дженни привели Джона в состояние некоторой задумчивости, затем он сказал:

— Ты меня любишь так же, как в тот день, когда мы поженились?

Дженни слишком долго медлила с ответом. Джон Таунсенд обернулся, бросился к двери и гневно распахнул ее.

— Мы не возьмем милостыню из рук моего брата! — заорал он. — У Виктора ведь все есть, так? У него есть деньги, его здесь считают почти святым, а теперь он еще и мою жену заполучил. Так вот что я тебе скажу, женщина, — он добром не кончит!

Он захлопнул дверь так, что затряслась вся комната, а когда я обернулась, чтобы взглянуть на Дженнифер, то обнаружила, что та исчезла.

Комната приняла прежний облик. Красивая обивка мягких кресел сменилась вулвортскими покрывалами. На полу лежал тот же изношенный ковер, а в камине огонь больше не горел. Я снова осталась одна, но теперь уже в настоящем времени.

Эти эпизоды отнимали у меня много сил, так как внезапное появление и исчезновение Таунсендов каждый раз приводило меня в смятение. Нервы стали сдавать от встреч с прошлым, руки начали дрожать, я потеряла аппетит, о сне и думать было нечего, и мои мысли все время носились по кругу.

Новая проблема озадачила меня и не давала покоя. Как могло случиться, что уже столько лет с Виктора не снято клеймо позора, если я видела, что зло исходит от Джона? Виктор Таунсенд был хорошим, добрым и уважаемым человеком, который посвятил себя облегчению страданий людей и всю жизнь любил только одну женщину. Как могло случиться, что он, мученик, и Джон, пьяница и азартный игрок, поменялись ролями?

В комнате становилось жарко. Раздраженная, я встала и выключила газовый обогреватель, затем наклонилась, чтобы почесать ноги, которые шелушились в местах ожога, и услышала звуки пианино. Снова играли «К Элизе». Часы на каминной полке остановились, вернулось прошлое.

Я медленно и осторожно передвигалась по комнате, пытаясь определить, откуда доносится музыка. Приблизившись к стене, отделявшей меня от малой гостиной, я услышала, что пианино зазвучало громче. Музыка доносилась из малой гостиной.

Путь в нее лежал через мрачный коридор. К моему удивлению, дверь в гостиную оказалась чуть приоткрытой. Внутри горел свет.

Не без волнения я толкнула дверь, просунула голову в образовавшийся проем и обнаружила, что на другой стороне находится неизвестная мне комната.

Шумно горевший огонь освещал яркие обитые бархатом кресла, столы из папье-маше, диван, набитый конским волосом, статуэтки, стеклянные коробки, лиственные растения в горшках, теснившиеся на стенах фотографии.

Посреди потолка, к моему удивлению, горел электрический свет. Мой слух услаждали звуки музыки. Справа у стены стоял инструмент. Я сделала вдох и задержала дыхание.

Мой прадед в красивом темно-бордовом сюртуке, черных брюках, белой крахмальной рубашке и черном широком галстуке сидел за пианино и играл «К Элизе». Длинные волнистые волосы падали на лоб. По лицу Виктора было видно, что он глубоко погружен в музыку. Дженнифер, сидевшая перед огнем в длинном атласном платье, с восторгом и любовью смотрела на него. Наверно, я выглядела так же, поскольку почувствовала чары Виктора. Его мастерство поразило меня. Я застыла в дверях, раздираемая двумя желаниями — хотелось, чтобы эта музыка звучала вечно, и столь же сильно хотелось, чтобы он перестал играть и заговорил с нами.

Виктор действительно перестал играть, но лишь для того, чтобы некоторое время посидеть, глядя на клавиши, будто ему понадобилась передышка, чтобы вернуться к действительности. Виктор излил свою душу в музыке Бетховена, а теперь ему надо было укротить ее. Дженнифер тоже сидела в ожидании, переживая только что сыгранную мелодию, не шевелясь и не желая, чтобы это мгновение исчезло. Я почувствовала, как ее восторг заполняет всю комнату.

— Ты можешь сыграть еще раз? — наконец спросила она.

Виктор обернулся и опустил руки на колени.

— У меня осталось мало времени. Скоро все вернутся домой.

— Они будут в восторге от твоей игры.

Виктор покачал головой.

— Дженни, они не должны видеть нас одних, иначе поверят тому, чего опасаются в своих сердцах, и увидят в нашем поведении то, чего на самом деле не было. — Его лицо помрачнело. — Или никогда не будет.

— Пожалуйста, сядь рядом со мной.

Виктор поднялся, заполняя собой маленькую комнатку, большими шагами подошел к креслу, находившемуся рядом с Дженнифер, сел и вытянул ноги. Он положил одну ступню на другую, его ботинки засверкали при огне камина.

— Мать обвиняла меня в том, что я неблагоразумен, — сказал он. — Как это смешно, если учесть, что мы даже руки друг другу еще не пожали.

— Виктор, не обижайся на нее.

— Как же я могу не обижаться? Приходить сюда каждое воскресенье, сидеть с тобой в одной комнате и делать вид, что я не думаю о том, о чем в действительности думаю? Дженни, ты, похоже, довольна только тем, что мы сидим вместе. Но я не доволен. Как жестока может быть судьба. — Он сухо рассмеялся. — А какие злые шутки она с нами разыгрывает! Если бы только я тогда сказал тебе, что вернусь в Уоррингтон. Тогда ты бы не стала спешить и не вышла замуж за Джона, а сейчас была бы женой самого известного в городе врача! Но ты замужем за мужчиной, который целыми днями пропадает на ипподроме, а вечерами — в пивной.

— Не надо, Виктор, — тихо сказала она.

— Думаю, Джону следует отказаться от своих пороков и навести порядок в своих делах. Сейчас он скрывается от кредиторов, но пройдет немного времени, и те доберутся до него. Вчера он занимал деньги, чтобы сегодня вернуть долг Сирилу Пасвотеру, а на прошлой неделе занимал, чтобы расплатиться с Альфредом Греем. Как долго он сможет так продолжать? Он не хочет брать у меня денег и продолжает опасную игру, чтобы облагодетельствовать одного за счет другого. Джон должен вести себя как подобает мужчине, встретиться с кредиторами и договориться с ними. И в то же время положить конец этим азартным играм.

— Виктор, тебе легко говорить, но Джон видит все совсем по-иному. Джон каждый день надеется, что, если хоть раз выиграет, расплатится со всеми и купит для нас дом.

— И каждый день все больше влезает в долги. Дженнифер, стоит ли копать одну яму, чтобы зарыть другую! Если бы от меня зависело…

— Но это от тебя не зависит. Джон сам себе хозяин, и, возможно, он не обладает столькими достоинствами, но у него есть чувство гордости. Виктор, ты не должен вмешиваться…

— Если бы он не приходился тебе мужем, мне было бы все равно. Но он твой муж и этим губит твою жизнь! Только ради тебя, Дженни, я хочу, чтобы Джон выпутался из этой ситуации.

— Тогда ради меня оставь его в покое. Джон сам должен найти выход.

— Его надо встряхнуть, заставить…

— Виктор…

Он взглянул на Дженнифер, от злости борозда меж бровей углубилась. Виктора трудно было укротить. Дело было не только в брате и женщине, которую он любил, но и в повороте личной жизни, а это вынуждало Виктора говорить резкие слова.

— Обещай мне, — тихо сказала Дженни, — что не станешь вмешиваться в дела Джона.

Виктор сердито уставился на огонь.

— Если таково твое желание, то я не буду вмешиваться.

Наблюдая за лицом Виктора, я догадалась о мыслях, которые не дают ему покоя. За полтора года после возвращения из Лондона он усовершенствовал больницу Уоррингтона, спас не одну жизнь и стал личным врачом епископа Уоррингтона. Он также лечил семью лорда-мэра. Деятельность Виктора принесла ему общественное одобрение, он завоевал большое уважение влиятельных лиц.

Однако ему не этого было нужно.

Моего прадеда все еще обуревало желание окунуться в мир пробирок и микроскопов, желание сделать научные открытия. Я видела, как его удручает то обстоятельство, что нельзя помочь больным с опухолями мозга или пороками сердца. Хотя Виктор был врачом с большими способностями, он оказался бессильным перед лицом многочисленных неизлечимых болезней, которые продолжали косить людей. Вот где был нужен его ум — в медицине осталось множество белых пятен. Виктор Таунсенд хотел стать одним из тех, кто поможет избавить человечество от страданий.

— О чем ты думаешь? — прошептала Дженни.

— О человеке по имени Эдуард Дженнер. Знаешь, кем он был? — Виктор повернулся к ней, его лицо просветлело, и в нем отражалось нетерпение. — Эдуард Дженнер был тем человеком, который однажды задался вопросом, почему у доярок никогда не бывает оспы. Он также заметил, что доярки почти всегда заболевают коровьей оспой. Так вот, Эдуард Дженнер захотел выяснить, имеется ли связь между этими видами оспы и нельзя ли привить менее опасную оспу, чтобы спасти людей от смертельной ее разновидности. Дженни, все смеялись над ним, однако вакцина Эдуарда Дженнера избавила нас от страха заболеть этой ужасной болезнью, которая когда-то уничтожала население целых городов. А что делать с другими болезнями? Что делать с воспалением легких, холерой, тифом, полиомиелитом?!

Виктор подался вперед и взял ее за руки.

— Чем я здесь занимаюсь? Выписываю сиропы от кашля и успокаивающие средства истеричным женщинам. Даже от хирургии я не получаю удовлетворения, ибо не могу преодолеть границы своего знания. Так много еще предстоит открыть! Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Да, — ответила она. — Тебе следовало уехать в Шотландию.

Он отпустил ее руки и вскочил.

— Я не то имею в виду. Лабораторию, которая ждала меня в Эдинбурге, можно легко оборудовать в Уоррингтоне.

— Тогда что же ты имеешь в виду?

— Что я хожу кругами. Я предался горечи, разочарованию и стою на месте. К чему бороться, когда единственное, чего я хочу больше всего на свете, мне все равно недоступно?

Дженни тоже встала и коснулась его руки.

— Значит, мне суждено стать причиной крушения твоих надежд?

У моего прадеда был такой вид, будто его ударили. На его лице отразились шок и ужас. Постигнув смысл ее слов, он, поддавшись безумному порыву, обнял Дженни.

Дженни не сопротивлялась. Прижав голову к его груди и закрыв глаза, моя прабабушка наслаждалась этим мгновением и сдерживала слезы, думая о своем горьком счастье.

— Что я имел в виду? — пробормотал он, коснувшись губами ее волос. — Как мог я быть столь эгоистичным, чтобы ранить тебя таким бредом? Дженни, ах, Дженни, для меня нет ничего важнее, чем твое счастье… — Виктор сильнее привлек ее к себе, словно стараясь унять боль. — Как мог я говорить подобные вещи, если знаю, что твоя жизнь должна быть такой же несчастной, как и моя! И ты безропотно страдаешь, а я жалуюсь на судьбу! Право, я совсем недостоин тебя…

Они прижались друг к другу и долго так стояли, образуя трагический силуэт на фоне горевшего камина. Наконец Дженни с большой неохотой немного отстранилась и взглянула на него.

— Чувствовать твое прикосновение, — прошептала она. — Чувствовать, когда твои руки вот так обнимают меня… это…

Виктор наклонил голову, будто собираясь поцеловать ее, но застыл.

— Тебе сейчас лучше уйти, любовь моя, — сказала она. — Они скоро вернутся домой. Виктор, нам подобное запрещено, каким бы ни был Джон, он мой муж, и я должна остаться ему верной ему. Нам не суждено целовать друг друга. А если мы поддадимся минутной слабости, то к чему это нас приведет? Что мы тогда позволим себе в следующий раз, затем еще в следующий раз, если продолжим встречаться?

Дженнифер высвободилась из его объятий и серьезно посмотрела на него.

— Виктор, нам больше не следует оставаться наедине, ибо я могу потерять власть над собой. И тогда к нашим несчастьям прибавится чувство вины.

Мой прадед стоял, словно скорбящий у могилы, опустив руки по швам, с каменным лицом. Дженнифер все смотрела на него, ее миниатюрное тело вздрагивало, глаза наполнились слезами, и оба стояли так до тех пор, пока не скрылись из виду.

Малая гостиная давно исчезла, и я снова осталась в пропахшей плесенью кладовой бабушки. Простыни закрывали мебель, ковер был свернут, стол и грязноватые стены покрылись пылью. Мне понадобилось лишь несколько секунд, чтобы вернуться из 1892 года, и тем не менее я чувствовала себя совершенно разбитой, будто совершила это путешествие пешком.

Закрыв дверь малой гостиной, я, спотыкаясь, вышла в коридор, довольная царившими в нем прохладой и мраком, которые словно укутали меня успокаивающим покрывалом. В ушах отдавались последние слова разговора Дженни с Виктором. Как Дженни была счастлива, что ее любил такой человек! Я подобного никогда не испытывала. Или… испытывала? Неужели Дуг мне как раз это предлагал, и как глупо я поступила, отвергнув его?

Громкий стук над головой прервал мои размышления. Вспомнив, что бабушка должна была позвать меня, постучав тростью по полу, я быстро поднялась наверх и заглянула в ее спальню.

Бабушка крепко спала, опустив голову на подушки.

Новый стук заставил меня покинуть ее комнату и затворить дверь. Ну конечно же! Это стук не из настоящего, а из прошлого. И он раздавался в ближней спальне.

Дверь в нее уже была широко распахнута, открывая взору обстановку викторианской эпохи. Снова все обновилось и сверкало, стены были оклеены обоями, ковер и занавески казались совсем новенькими, в камине горел огонь. Я не без интереса обнаружила, что место газовых ламп заняли электрические. Припомнив лампочку в коридоре, я предположила, что современный век одержал хотя бы одну маленькую победу над необузданным мистером Таунсендом. У камина стояло кресло, обитое красным бархатом, подлокотники были обтянуты белым материалом. В этом кресле сидела Дженнифер, ее миниатюрные ножки покоились на небольшой обитой красным бархатом скамеечке. Дженни смотрела вдаль.

Я некоторое время наблюдала за ней, думая, не следует ли мне снова заговорить с ней (как непостижимо, что я могу видеть, слышать, чувствовать запах и почти трогать этих людей, но не в состоянии общаться с ними), как вскоре почувствовала, что в спину мне ударила струя холодного воздуха, и краем глаза заметила, что кто-то вошел в комнату. Это была Гарриет.

— Дженни, — произнесла она.

Дженнифер чуть повернула голову и улыбнулась.

— Привет, Гарриет. Пожалуйста, входи.

Но Гарриет, стоявшая рядом со мной, медлила. Я заметила, что ее волосы были кое-как спрятаны под украшенную перьями шляпку, а плащ, наброшенный на плечи и скрывший одежду, висел небрежно. Лицо Гарриет как-то странно посерело, а губы совсем побелели.

— Дженни, — снова промолвила она.

Заметив, что с ней что-то неладно, Дженнифер поднялась.

— Что случилось, Гарриет?

— Я… — Гарриет нерешительно шагнула вперед и качнулась, словно вот-вот упадет в обморок.

— Гарриет! — Дженни бросилась к ней, обняла ее за плечи и повела обезумевшую девушку к креслу. В руках Дженнифер Гарриет казалась тряпичной куклой, она плюхнулась в кресло и позволила снять с себя плащ и шляпку. Ее глаза глядели со странным безразличием, это был ошеломленный взгляд человека, которого потряс страшный удар. Теперь Гарриет показалась гораздо моложе Дженнифер, она бессильно опустилась в кресло, некрасивое лицо странно побледнело, а глаза стали стеклянными. Гарриет шевелила губами, но не вымолвила ни слова.

Дженнифер взяла другое кресло и придвинула его к Гарриет так, что колени обеих соприкоснулись, взяла руки девушки и потерла их.

— Ты простудилась, я это чувствую. Смотри, какая ты ледяная! Гарриет, куда ты ходила в эту погоду?

Обернувшись, Гарриет спросила глухим голосом:

— Дженни, где все? Где мать и отец?

— Отец еще не пришел с завода. Мать пошла к бедной миссис Пембертон, которая прикована к постели. А Джон, ну, я не знаю, где он сейчас. А что случилось?

Гарриет странным, отсутствующим взглядом уставилась на пламя в камине. Она снова шевелила губами, но не могла вымолвить ни слова.

Дженни смотрела на нее с тревогой. Вся комната стала какой-то странной, почти сонной, что случилось частично из-за тишины и мягких теней, но главным образом из-за поведения Гарриет.

— Я ходила к нему… — наконец прошептала она.

— К кому ты ходила, Гарриет?

— Я ходила к нему, как ты и советовала мне сделать.

Гарриет повернула голову и, казалось, сосредоточила взгляд на Дженнифер. Затем она сказала более хриплым голосом:

— Я пошла к Шону и сказала ему, что со мной случилось.

— Что он ответил?

Голос Гарриет был столь же невыразителен, как и ее лицо.

— Шон ответил, что я сама виновата, он тут ни при чем и скоро уезжает.

— Уезжает… — Дженнифер опустилась на спинку кресла. — Шон О'Ханрахан уезжает? Куда?

— Не знаю. Когда я была у него, он уже тогда собирал свой чемодан. Он говорил, что вроде возвращается в Белфаст.

— Но… ты ведь сказала ему о…

— О ребенке? Конечно. Он не на шутку разозлился. Будто я прилегла и тут же сама по себе забеременела. Я напомнила, что он обещал жениться на мне и тому подобное, когда мы ходили в Старое аббатство, о том, что он говорил, будто собирается жениться на мне как можно быстрее. Дженни, это было тогда, а сейчас, видно, у него больше нет повода жениться на мне.

— Ах, Гарриет…

Дженнифер гладила Гарриет, стараясь вдохнуть в нее жизнь. Даже отблески желто-оранжевых языков пламени не могли оживить лицо Гарриет. Оно было мертвенно бледным.

— Гарриет… — снова пробормотала Дженни, всем сердцем сочувствуя обманутой девушке.

Хотя Гарриет было почти столько же лет, около двадцати, она все еще вела себя как ребенок. Однако преподнесенный ей жизнью урок и действительность уже отразились на ее лице.

— А затем я пошла к нему, — снова заговорила она шепотом, уставившись в камин.

— Снова к Шону?

— Я ходила к нему, как ты и советовала мне сделать. Мне не к кому было обращаться. Я не могла сказать отцу, он страшно наказал бы меня. Ты не знаешь, что он сделал со мной, когда обнаружил, что мы с Шоном переписываемся. На этот раз он не просто запер бы меня в платяной шкаф. Он поступил бы со мной гораздо хуже.

— В платяной шкаф…

— Видишь, он и раньше так поступал со мной, — продолжила она слабым бесстрастным голосом. — В наказание он раньше запирал меня в платяной шкаф, и мне стало так плохо, что я боялась того, что меня снова туда запрут. Дженни, я не могла вынести, когда он так поступал со мной. Я, бывало, сидела на корточках в этом темном шкафу, туда даже через щели не проникал ни один луч света. Он поворачивал ключ в замке, и приходилось долго ждать, когда отец откроет дверь и выпустит меня. Было страшно, вдруг он забудет обо мне и я умру. Сперва я громко кричала, затем просто хныкала, молила, скребла дверь. Меня будто заживо похоронили. Он всегда возвращался за мной. Однажды… я так громко выла, что он пришел, схватил меня и избил до смерти, затем снова на всю ночь запер в платяной шкаф. Тогда я думала, что сойду с ума. Дженни, сейчас он поступил бы со мной точно так же, если не хуже. Отец очень требователен и строг. Если бы он узнал об этом, то сказал бы, что я так поступила, чтобы опозорить его. Дженни, ты же знаешь это, ты знаешь, каков он. Ты же видишь, как его боится мать и как Джон повинуется каждому его слову. Джон никогда не хотел оставаться в Уоррингтоне и работать клерком. Но ему пришлось, так как отец потребовал. Только Виктор не подчинился ему…

Гарриет, видно, забыла, что хотела сказать дальше. Дженнифер ласково спросила:

— Дорогая, к кому ты ходила?

— К своему брату. Я подумала, что он сможет помочь. И, похоже… помог… Думаю… он помог…

Будто не осознавая, что делает, Гарриет рассеянно протянула правую руку, закатала рукав и обнажила свою белую кожу. В локтевой впадине расплылось красное пятно, от которого во все стороны расходились фиолетовые полоски.

— Гарриет, что это?

— Это от иголки. Как она называется… игла для подкожных впрыскиваний.

— Откуда ты достала ее? — Дженни наклонилась поближе, чтобы разглядеть небольшую ранку. — Кажется, туда попала инфекция.

— Да, это так. Но зато у меня ничего не будет, — ответила она.

— Гарриет, я не понимаю. Что случилось? Кто это сделал?

Ей пришлось взять Гарриет за плечи и немного встряхнуть. Гарриет снова отвернулась, но ее взгляд оставался столь же отсутствующим.

— Я ведь некрасивая? — тихо спросила она. — Я такая некрасивая, что джентльмен даже не удостоит меня взгляда. Я никогда не выйду замуж. Я любила Шона О'Ханрахана. Мне больше никто не был нужен. А теперь я умру старой девой.

— Гарриет, расскажи мне об этой иголке.

Гарриет глубоко вздохнула, внутри у нее раздался хрип, ее лицо еще больше побледнело. Дженнифер на миг в голову пришла мысль, что Гарриет похожа на человека, которого коснулась смерть.

— Игла понадобилась, чтобы усыпить меня, — сказала она. — Он хотел усыпить меня. Но у него это почему-то не совсем получилось… может быть, я слишком испугалась. Он заставил меня лечь на стол. Мне хотелось подняться, но меня привязали ремнями. Я сказала ему, что хочу уснуть. Я просила, я умоляла его. Но он рассердился. Должно быть, он поэтому так поступил. Он сказал, что я опозорила семью.

— Гарриет, да что ты…

— У него в руках был какой-то инструмент. Я увидела, как он сверкнул при свете лампы. Он держал этот инструмент в руке и велел мне лежать спокойно. Мой брат…

— О боже… — простонала Дженнифер. — Боже ты мой…

— Он сказал, что другого выхода нет. Он сказал, что избавит меня от будущих страданий. Он сказал, что я ничего не почувствую… ах, Дженни! — Гарриет вдруг подалась вперед и спрятала лицо в руках. Она стонала, как котенок. Она жалко подрагивала и пыталась говорить сквозь пальцы. — Но я все время бодрствовала. Я все чувствовала. О Дженни, эта боль, какая это была нестерпимая боль! Ты этого не можешь представить! Это больше походило на пытку, когда я ощутила, как этот инструмент, такой острый и грубый, выскребает из меня жизнь. Дженни, только когда боль стала совсем невыносимой, я наконец отключилась.

— Гарриет, Гарриет, — пробормотала Дженни, наклонилась и спрятала свое лицо в ее волосах.

Они обе долго плакали. Дженнифер обняла Гарриет, словно оберегая ее, пытаясь унять ее боль, утешить ее. Наконец Гарриет подняла голову и посмотрела на свою золовку ничего не понимающими, невинными глазами раненого животного.

— Что мне теперь делать? — захныкала она.

Но Дженни не знала, что ответить. Она была слишком потрясена.

Высвободившись из рук Дженнифер, Гарриет с трудом поднялась с кресла. Не зная, что делать, она стояла перед камином. Ее тело вздрагивало, лицо было бледным, она едва держалась на ногах. Дженнифер вскочила, удержала ее и повела к постели.

— Я хочу умереть, — сказала Гарриет. — Мой собственный брат. Как он мог со мной так поступить? О боже, дай мне умереть…

Обеим никак не удавалось приблизиться к постели. Гарриет застыла и уставилась на пол. Дрожащими руками она подняла подол длинной юбки. По ковру быстро расползалась теплая лужа свежей крови.

 

Глава 14

Сегодняшний вечер не сулил передышки, и, хотя я почти валилась с ног от изнеможения, пока шла по коридору к лестнице, меня вскоре заставили стать свидетельницей еще одного события из прошлого. Страшное преступление, совершенное над Гарриет, ошеломило меня не меньше, чем Дженнифер. Хотя все указывало на Виктора, я не могла поверить, что он способен на подобную жестокость.

Мне некогда было раздумывать над этим, как только я подошла к лестнице, снова послышался шум какой-то суматохи из ближней спальни. События развивались стремительно.

Я вернулась к двери, прислонилась к косяку и увидела, что Джон расхаживает перед камином, а Дженни сидит в кресле с подголовником. На ней было другое платье, и я догадалась, что вижу события другого дня.

— Неужели больше нет никакого выхода? — сказала Дженни с отчаянием в голосе. Она следила за мужем, который метался, как зверь, угодивший в клетку зоологического сада. Злость, типичная для Таунсендов, исказила лицо Джона, его глаза потемнели, зубы были стиснуты. В это мгновение Джон больше чем когда-либо напоминал Виктора.

— У меня нет выбора, — промямлил он. — У меня нет иного выбора.

— Разве ты не мог встретиться с ними? Разве нельзя как-то все уладить? Разве надо обязательно вот так бежать?

Джон обернулся.

— А как, по-твоему, я должен поступить? Прибежать к этим ублюдкам, обливаться слезами и ждать, пока они угостят меня чаем и посочувствуют? Дженни, это отвратительные кровожадные люди! Им наплевать на мою личную жизнь. Они только и думают, как вернуть свои деньги.

— Тогда пусть Виктор…

— Нет! — заорал он с такой яростью, что мы обе подскочили. — Я не приму подаяние от своего брата. Как раз теперь я не хочу иметь с ним ничего общего.

— Джон, ты ведь не веришь…

— Мне не нужен этот мерзавец. После того, что он сделал с Гарриет, я не хочу его знать. Приходится бежать, потому что только так я смогу спасти свою шкуру.

— Тогда я пойду с тобой.

— Нет, ты останешься здесь, любовь моя, — сказал он более ласковым тоном. — Ты должна остаться здесь и ждать меня. Я уйду через несколько дней, но не могу сказать, где я буду. Я также не могу сказать тебе, когда вернусь. Пока все не уляжется, мне придется спрятаться на какое-то время и найти способ достать немного денег. А тем временем ты будешь ждать меня. Правда, Дженни?

Дженни беспомощно смотрела на него. Вдруг Джон бросился перед ней на колени и взял ее за руки.

— Я люблю тебя, Дженни, хотя ты и не любишь меня. Нет, только не говори ничего, дай мне досказать. Я понял, к чему привело мое пренебрежение тобою, а также моей сестрой. Если бы только она пришла ко мне, а не к Виктору… — Джон потряс головой. — Даже думать сейчас об этом не хочется. Тут уже ничего не поправишь. Но у нас, Дженни, еще остался шанс. Мне надо кое-куда ненадолго съездить, но я не знаю, сколько буду отсутствовать. Вот увидишь, когда я вернусь, то стану совсем другим человеком. Обещаю. Я расплачусь с этими хищниками и больше никогда не буду ставить на лошадей. Вот увидишь, Дженни, моя дорогая.

— Джон, — печально прошептала она, — я не хочу, чтобы ты уезжал.

— Но мне приходится, вот в чем дело. Но я в безопасности, потому что никто не знает о моем отъезде. Помни Дженни, это секрет. Эти хищники не должны догадаться, если они пронюхают, то моя жизнь будет в опасности. Ты ведь понимаешь, да? Сейчас я опережаю их на один шаг. Но если эти ублюдки узнают, что я собираюсь бежать… даже думать об этом не хочется. Значит, это останется между нами?

Плечи Дженнифер поникли.

— Да, Джон. Я никому не скажу.

Когда моя голова наконец прояснилась, я спустилась вниз, села у окна и посмотрела на улицу. Через дождь проглядывались первые следы наступающего утра, но даже этого мои глаза почти не замечали. Из задумчивости меня вывел стучавший в стекло дождь, и я не удивилась, обнаружив, что сижу вот так уже довольно долго. Смутно в потемках моей памяти воскресло, как я нашла путь вниз и, пошатываясь, устало села на этот стул с прямой спинкой. Из комнаты улетучилось тепло, она мне сейчас казалась неуютной, холодной и серой, как и пропитанный водой мир за окном. Мне было не по силам вынести такую ночь. И дело не только в том, что я стала свидетельницей всех этих событий, а в том, что я пропускала все это через себя. Оказавшись беспомощной жертвой, я воспламенялась страстями, которые существовали лишь во время этих странных чередований времен. Почему так происходит, ведь я способна отгородиться от влияния живых людей, но против мертвых, похоже, у меня не было никакой защиты. Сколько мне еще придется страдать, пока меня не оставят в покое? Если меня вообще когда-либо оставят в покое. А ведь с другой стороны, желала ли я этого?

Я устало поднялась и потащилась к газовому обогревателю. Бабушка скоро встанет и снова начнет жаловаться на неисправные трубы и еще на что-нибудь. Чтобы избавить себя от необходимости еще раз выслушать сетования на плохое качество товаров, выпускаемых в наши дни британской промышленностью, я зажгла газ, поставила его на минимум и отошла. Наконец я почувствовала, как подо мной прогибается диван, и опустила голову на подушку.

Захочется ли мне когда-нибудь покинуть этот дом и вернуться к прежнему существованию? Как уйти от полюбившейся мне Дженнифер или возбуждающей близости Виктора? Даже безумные выходки Джона и страдания Гарриет встряхнули меня. Неужели сказывались их волшебные качества, их способность пробудить во мне чувства, которые я раньше никогда не испытывала?

Короткие эпизоды из прошлого действовали на меня, как наркотик. Переживая страдания своих предков, хотя они и причиняли мне боль, я жила по-настоящему. Тогда как промежутки между встречами с прошлым, когда я была предоставлена самой себе и лишена вспышек эмоций усопших родственников, становились бесконечной неизвестностью. В это утро время тянулось мучительно долго. Я часто посматривала на часы и каждый раз удивлялась, что пять минут могут показаться целым часом. Бабушка не приходила. Когда к восьми часам бабушки все еще не было и наверху не слышалось никаких передвижений, я решила проведать ее.

Видно, в доме был страшный холод, так как волосинки на моих руках торчали, а ногти посинели. Но я его тем не менее не чувствовала.

Я остановилась наверху лестницы и прислушалась. В спальне бабушки не было слышно ни звука.

Меня охватило беспокойство, ведь бабушка очень плохо выглядела вчера. Я постучала в дверь. Она не откликнулась.

— Бабуля? Бабуля, ты там?

Она не отозвалась. Я тихо толкнула дверь и заглянула внутрь. В комнате было совсем темно и тихо. С нарастающей тревогой я вошла в комнату, наткнулась на какую-то мебель и наконец раздвинула занавески. Кровать была пуста.

— Да, дорогая?

Я отшатнулась к туалетному столику.

— Бабуля!

— Дорогая, я была в ванной. Разве ты меня не слышала?

От ее неожиданного появления у меня сердце подпрыгнуло. Сейчас оно забилось неравномерно.

— Нет, я тебя не слышала. Я даже не слышала, как ты встала.

— Да, я подумала, что ты, может быть, еще спишь, и не хотела тебя разбудить. Как ты сегодня чувствуешь себя? Я вижу, ты на ногах и уже оделась.

— Да… — я стала заикаться. — Я чувствую… себя хорошо. Боже, как ты меня испугала.

— У тебя нервы взвинчены, дорогая. Мне это не нравится. Спустимся вниз и попьем хорошего горячего чайку, да?

Внизу я снова села у окна и уставилась на незатихающий ливень. Действительно, в словах бабушки содержится горькая правда. Мои нервы взвинчены. Это еще мягко сказано. Они туго натянуты и, чего доброго, вот-вот лопнут. А чего еще можно было ожидать? Я не спала, почти не ела. Сначала я провела ночь вместе с любимым Виктором, желала его и понимала, что мое желание невыполнимо, затем с Гарриет, вспомнила ее страшные испытания, и наконец с Джоном, собиравшимся бежать от своих кредиторов. За одну ночь я прожила целую жизнь.

— Черт возьми, не понимаю, что с тобой случилось. Я совсем извелась, правда. Смотри, какой дождь. Как в такую погоду вызвать врача?

— Бабуля, мне не нужен врач. Немного… чаю, и все будет в порядке. Спасибо. — Я через силу выпила сладкой заварки и чуть не подавилась. Однако съесть гренки у меня не хватило сил.

— У тебя снова желудок не в порядке?

— Нет! — Боже, я точно не смогу проглотить эту ужасную белую жидкость. — С животом… у меня все в порядке. Просто… все дело просто…

— Пожалуй, надо принести тебе вишневой наливки, укутать и посадить перед огнем. Тебе надо согреться. Ты до смерти замерзла! Только взгляни на себя!

Бабушка наклонилась и потрогала мою руку.

— Какой ужас! — завопила она. — Пусть бог ослепит меня, если ты не замерзла, как мертвец!

Я взглянула на свои руки.

— Удивительно, что ты еще не прихватила воспаление легких! Как ты можешь выносить такой холод? По радио говорили, что температура понижается. Здесь точно минус один градус! У меня поверх джемпера четыре кардигана, и я все равно дрожу! А ты почти голая. Не знаю, как ты это выдерживаешь!

«Все дело в этом доме, — сердито подумала я. — Он хочет, чтобы я умирала медленной смертью…»

Мы сидели перед огнем, и, хотя я была укутана и страдала от жары, мне пришлось молчать, чтобы успокоить бабушку. У меня теперь страшно зудели ноги, и с обожженных мест слезала кожа, но я молчала, чтобы не встревожить бабушку. Бабушка пыталась напичкать меня разными бальзамами, но ничего не лезло в горло: ни вишневая настойка, ни горячее молоко, ни чай, ни похожая на мел белая жидкость из бутылки без этикетки. Стоило мне только учуять запах любой из этих жидкостей, как приходилось отворачиваться и давиться. Наконец бабушка только покачала головой и принялась за вязание. Так мы просидели целый день.

К вечеру бабушка отогрелась так, что решила пойти на кухню и приготовить небольшой ужин. Я удивлялась и считала, что совершала подвиг, машинально жуя и глотая, не чувствуя вкуса еды. Съев больше, чем за предыдущие часы, я почувствовала, что меня клонит ко сну. Несмотря на взвинченные нервы и путаницу в мыслях, я поддалась воздействию тепла, толстых одеял и тяжелой еды.

Проснувшись, я первым делом взглянула на часы. Они показывали девять. Бабушка мирно дремала в своем кресле. Гроза за окном не унималась, в углу комнаты горела лишь одна лампа и отбрасывала нимб рассеянного света. Он падал на Джона, стоявшего у камина. На мгновение мы остались одни, я и Джон Таунсенд, и мне в голову пришла мысль: «Как несправедливо поступила природа, сделав его так мало похожим на Виктора».

Однако едва заметные фамильные черты сохранились. Большой нос, массивная челюсть, бороздка меж бровей. Джон Таунсенд сам по себе был красивым мужчиной, но он не обладал той загадочностью и силой, которая расположила меня к его брату. Джон был слабее и посредственнее, он, вероятно, догадывался о том, как сильно проигрывает рядом с братом.

Джон нервничал и каждый раз, когда смотрел на часы, бил кулаком по ладони другой руки. Было видно, что его охватило нетерпение, глаза выдавали волнение. В комнату скользнула Дженни, осторожно затворила дверь, и я заметила, что она несет саквояж. Взяв у нее из рук саквояж, Джон сказал:

— Спасибо, дорогая. Кто-нибудь слышал тебя?

— Все спят. Отец и мать легли еще час назад, а Гарриет спит на нашей постели. Я лягу на ее кушетку в малой гостиной.

— Дженни…

— Я туда еще положила свои гранатовые сережки, — натянутым голосом продолжала она. — Я в свое время купила их за пять фунтов, так что ты, наверно, сможешь получить за них гинею или две. Деньги тебе пригодятся.

— Дженнифер. — Он неуверенно протянул к ней свои неуклюжие руки. — Мне очень больно, что приходится вот так неожиданно уходить. Я надеялся, что мне дадут несколько дней отсрочки, тогда можно было бы попрощаться по-людски. Но этот ублюдок, мой брат, натравил на меня кредиторов, так что если я хочу спасти свою шкуру, то придется уйти сегодня вечером.

Когда он поцеловал Дженни в щеку, ее лицо осталось бесстрастным.

— Дженни, ты даже не знаешь, как я буду скучать по тебе. Я буду вспоминать твой мусс из омара. Кроме тебя никто не умеет готовить его так, чтобы сохранился весь вкус.

Она смотрела на него с каменным лицом.

— Значит, ты не будешь плакать по мне?

— Джон, я будут ждать тебя.

— Я в этом не сомневаюсь. Теперь ты уж точно не побежишь к этой свинье, моему братцу. После того как он опозорил всю семью, ты, наверно, поняла, что он представляет из себя.

Пока Дженни стояла, направив на мужа неподвижный взгляд, я почувствовала, что в ее душе, как и в моей, был только холод. Из наших голов не выходило скверное имя Меган О'Ханрахан. Это она пустила слух, будто брат Гарриет сделал ей аборт. Я знала, что Дженни умоляла Виктора опровергнуть эту сплетню, но тот хранил молчание. Пациенты один за другим отказывались от его услуг, он терял свое честное имя. Виктор ни разу не раскрыл рта, чтобы защитить себя, пока слух об аборте, подобно убийственной чуме, расползался по всему Уоррингтону. Вскоре от доброго имени Виктора остались одни руины.

В сознании Дженни мелькнуло видение миссис Таунсенд, убитой позором и унижением. А гордый мистер Таунсенд, каждое утро уходивший на завод с высоко поднятой головой, по вечерам возвращался раздавленный и убитый горем.

Мистер Таунсенд слышал, как шепчутся за его спиной, да так громко, чтобы неприятны слова долетали до его слуха. «Только полюбуйтесь на него. Его дочь — обычная шлюха (к тому же спуталась с ирландцем!). Старший сын незаконно делает аборты. Младший сын — пьяница, погрязший в азартных играх».

— Наверно, ты мне не веришь?

— Нет, не верю.

— Так вот, это правда. Виктор прямиком отправился к букмекерам и сообщил им, что я собираюсь бежать из города. Поэтому они устроили на меня охоту, угрожая и требуя, чтобы я вернул деньги. Чтобы отделаться от них, я соврал, что завтра верну им долг. Да, это сделал Виктор, сомнений нет, он так отомстил мне за собственный позор. Ему никак не хотелось дать мне ускользнуть. Видишь, это точно сделал он, потому что больше никто не знал о моих планах. Я сказал об этом только тебе и ему. Не думаю, чтобы моя собственная жена стала бы натравливать этих собак на меня. Правда?

Дженни ничего не ответила. В ее ушах звучал другой голос. Голос Виктора. Они оба находились в малой гостиной, он только что играл на пианино и затем сказал: «Джона надо встряхнуть, заставить раскрыть свои планы».

Затем она услышала свой голос: «Обещай, что ты не будешь вмешиваться в дела Джона».

На что Виктор ответил: «Обещаю, если таково твое желание».

Теперь на лице Джона играла уверенная улыбка человека, который знает, что вот-вот выиграет в карты.

— Твои слова говорят об одном, глаза — совсем о другом. Дженни, по твоему лицу видно, что Виктор потерял твою любовь.

Но мне было ясно, что Джон видел в ее лице отвращение к этой семье и городу за то, как они поступили с Виктором. Все торопились осудить Виктора, даже не услышав его оправданий. Глаза Дженни говорили о том, что если и винить кого-то за весь этот кошмар, то только Гарриет, во-первых, за то, что та сама впуталась в беду, и, во-вторых, за то, что она все выболтала Меган О'Ханрахан. На лице жены Джон Таунсенд прочитал лишь горькое разочарование.

— Тебе пора идти, Джон.

— Да, дорогая, иду. Но я хочу, чтобы ты знала — я вернусь целым и невредимым с полными карманами денег. Вот увидишь.

Пока Джон говорил, я заметила, что в его голосе послышалось волнение, а в глазах мелькнули искорки. Наконец-то Джон Таунсенд скроется. Возможно, за это придется заплатить головой или честью, но наконец-то Джон поступает точно так же, как Виктор, которому он завидовал, — он покидает этот дом.

— Тогда мы заживем в достатке и купим себе дом. Я найму тебе служанку, и у нас будет даже телефон. Дженни, дорогая, что ты думаешь насчет телефона?

— Джон, уже поздно.

Не говоря ни слова, он забрал саквояж, неловко поцеловал ее и спешно вышел из комнаты. Дженни неподвижно стояла передо мной, мы услышали, как за Джоном закрылась дверь комнаты, затем входная дверь. Убедившись, что он ушел и в доме стоит полная тишина, если не считать тиканья часов, Дженнифер разрыдалась и рухнула на пол.

Дженнифер задела рукой мою ногу и исчезла.

Проснувшись около половины десятого, бабушка собралась и с трудом поднялась наверх. Уходя, она пробормотала, что мне надо бы приготовить себе перекусить, раз мы не ужинали, затем в ванной под краном наполнила грелки горячей водой и забралась в уютную постель.

Слышно было, как заскрипели пружины ее кровати. Под шепот ветра, казалось, будто весь дом вздохнул, и я стала настраиваться на следующую встречу.

Она произошла через несколько минут. Я услышала, что кто-то ходит по малой гостиной, и нерешительно пошла к двери. Несколькими днями раньше передо мной проходили лишь счастливые эпизоды, обычные сцены, в которых Таунсенды вели себя подобно многим другим семьям. Но потом появились мрачные оттенки, наводившие на мысль о грядущих преступлениях, позоре и гибели семьи. Что я увижу на сей раз? Как далеко зайдет эта семья в самоуничтожении?

На диване лежала Гарриет и рыдала, обхватив лицо руками. Безумно жалко было этого ребенка, который так трагически вступил в мир взрослых. Я не знала, какой сегодня день или год, сколько времени прошло после аборта, что случилось за этот период. Где Виктор? Что сталось с ним после этого позора? Исчез ли Шон О'Ханрахан? Вернулся ли Джон с карманами, полными денег? Или произошло еще какое-то новое событие, которое сейчас станет мне известно?

— О боже, о боже, о боже, — непрестанно бормотала Гарриет. — Я виновата. Я рассказала ему, я рассказала ему, я рассказала ему. Мне надо было молчать. Я не должна была говорить ему.

Гарриет разговаривала сама с собой, как человек, который корит себя. Поскольку никто не слушал ее самобичеваний, ей в конце концов лишь это и оставалось.

Огонь в камине почти погас, комната выглядела мрачновато. Гарриет лежала так, будто упала во время приступа отчаяния.

— Он теперь злится на меня за то, что я все рассказала. Вот почему он так поступил. Я могу винить только себя за глупость. Ах, Гарриет, какая ты идиотка.

Остальное услышать не удалось. Она плакала, обхватив лицо руками, и непрестанно причитала, время от времени выкрикивая отчетливое бранное слово.

— Если бы я только промолчала, он тогда бы так не поступил! Теперь я навеки погубила себя!

Неужели Гарриет все еще говорила о Шоне О'Ханрахане? Или же она вела речь о Викторе?

Когда Гарриет наконец села и вытерла глаза, я от неожиданности отступила назад.

На ее голове не было волос. Поднявшись с дивана, она подошла к позолоченному зеркалу, висевшему над камином, и сердито, не без отвращения стала изучать свое отражение.

— Ты не имеешь права винить его за это, — бормотала Гарриет, обращаясь к своему ужасному отражению. — Он рассердился и только так смог отомстить тебе. Тебе надо было давно наложить на себя руки, и тогда все были бы сейчас довольны. Тогда не погибла бы его репутация. Мать не слегла бы, и Джону не пришлось бы бежать. Кто посмеет винить его?

В ее голосе звучала не столько горечь, сколько жалобная мольба, будто истязаемая жертва молила о пощаде. Но больше всего меня поразило то, как она выглядела. Гарриет была некрасива, однако ее спасали прелестные каштановые волосы, густые, волнистые. Волосы всегда смотрелись так, будто она очень заботилась о них. Теперь они исчезли. Ее голова была усеяна неровными пучками, в некоторых местах проглядывал голый череп. Вид получился довольно комичный, она напоминала лысого монаха, ее лицо опухло, глаза покраснели, все это довершал нелепый ободок волос. Гарриет отдаленно походила на обезьяну шарманщика.

Я тут же пожалела об этих сравнениях, ибо видела, как она страдает. Наверно, кто-то с тупыми ножницами в руках прибегнул к грубой силе, зажал голову Гарриет под мышкой и состриг ее чудесные кудри. Хотелось узнать, кто ее так чудовищно изуродовал и ради чего.

— Я заслужила это, — хныкала Гарриет перед зеркалом, внимательно рассматривая смешные пучки волос и лысые пятна. — Я наказана за то, что так поступила с ним. Он имел на это право. О боже… он имел право.

Не в силах больше смотреть на себя, Гарриет отскочила от зеркала, бросилась на диван и снова зарыдала.

Пока я стояла в дверях и наблюдала за ней, мое сердце наполнялось состраданием к несчастной девушке, ребенку, который раньше предстал передо мной таким невинным, чувствительным, переполненным мечтательности существом.

Как жаль, что ее так грубо посвятили в реальную жизнь. Гарриет испила свою чашу страшных мук. Мне в голову пришла мысль. Меня охватил безумный порыв. Я неожиданно услышала собственный голос, обращенный к девушке, лежавшей на диване:

— Гарриет, что случилось?

Гарриет резко подняла голову и уставилась на меня.

 

Глава 15

Наконец-то произошло то, чего я боялась и желала: общение с прошлым. Значит, вот в чем мое истинное предназначение.

Именно поэтому я нахожусь здесь. Эта мысль осенила меня совершенно неожиданно, будто свинцовые облака разошлись и обнажили солнце. Гарриет, услышав мой голос, перестала плакать и подняла голову. На лице девушки отразился испуг, будто ее застали за тайным занятием. Однако казалось, что она меня все же не видит. Гарриет сощурилась и посмотрела в мою сторону, возможно, она хотела разглядеть меня, затем выражение испуга исчезло с ее лица. Что она увидела в это мгновение? Оптический обман, возникший в результате игры света, тень на противоположной стене? Что увидела Гарриет, когда подняла голову и посмотрела в мою сторону? Наверно, не очень многое, потому что она снова обхватила лицо руками и заплакала. Однако сомнений не было — она меня услышала. Я произнесла ее имя, и Гарриет меня услышала. Затем она что-то увидела… в открытых дверях. Для меня это означало лишь одно: окно Времени почему-то раскрывается, и такое чувство, как осязание, наконец стало реальностью.

Вернувшись в гостиную, я снова и снова раздумывала над событиями последних десяти дней в доме бабушки. Вспомнились первые видения — Виктор у окна, мелодия «К Элизе» на фоне волынок. И все это происходило в определенной последовательности. Сначала слышался звук, затем возникал образ, потом чувствовался запах и, наконец, едва уловимые ощущения, вроде холода, близости кого-то из них, когда они проходили мимо меня. А сегодня вечером рука Дженнифер коснулась моей ноги. Дело дошло до прикосновений.

Теперь вполне могло начаться общение. Разве Виктор однажды не обернулся, когда я назвала его по имени? То же произошло и с Гарриет. Больше не оставалось сомнений, что очень скоро я смогу разговаривать с ними или же они меня увидят и почувствуют. Тогда я и в самом деле стану их частичкой. Но зачем? С какой целью? Неужели мне в конце концов суждено сыграть активную роль в этой драме из прошлого или вмешаться в нее? Наверно, так оно и будет. Я не могла найти другого объяснения. Меня почему-то выбрали для того, чтобы сыграть свою роль в драме Таунсендов. Я все время задавала себе вопросы, ответы на которые не могла найти, и металась по комнате в поисках истины. Было непонятно, к чему все это приведет.

Я пошла на кухню, нашла бабушкину бутылку с вишневой настойкой и налила себе полный стакан. Это был слабый напиток, он не мог успокоить меня должным образом, но хоть какой-то толк от него все же был. Пока я закрывала дверь на кухню и придвигала валик, меня пронзила одна мысль, да с такой силой, что я отшатнулась и натолкнулась на стол.

Раз мне удалось чуть приблизиться к Гарриет и раз я была уверена, что со временем это сближение продолжится, то не означает ли это, что мне скоро удастся каким-то образом пообщаться с Виктором Таунсендом?

Скоро я предстану перед Виктором! Скоро заговорю с ним! Непостижимо!

И все же… Если я столь охотно допускаю, что подобное случилось с Гарриет и Дженнифер, то почему то же самое не может произойти с ним?

«Потому что так не должно произойти, — говорил мой разум. — Я не должна допустить контакта с ним».

Эта новая мысль расстроила меня. Я почувствовала прикосновение руки Дженни, прервала плакавшую Гарриет. Что произойдет дальше? Может, я появлюсь среди них, заговорю с Виктором, почувствую, как он касается меня?..

— Прошло уже два месяца, — чей-то голос прозвучал рядом со мной.

Я тут же подняла голову. В мягких креслах у камина сидели Дженни и Гарриет.

— К этому времени мы уже должны были получить письмо или какую-нибудь весть, — сказала Гарриет. — Джона уже нет ровно два месяца.

Меня встревожила перемена, которая произошла с Дженнифер. Ее миловидность и свежесть исчезли, вместо них появился налет меланхолии, прочертившей тени под ее глазами и морщины вокруг рта. Поникшие плечи Дженнифер и небрежно причесанные волосы состарили ее на много лет. Однако столько лет еще не прошло. По времени мы продвинулись лишь на два месяца. Гарриет обшивала носовой платок, пучки волос на ее голове полностью скрывал кружевной домашний чепчик.

На коленях Дженнифер не лежало вышивания, ее длинные тонкие руки, не находя занятия, безжизненно повисли на подлокотниках кресла.

— Наверно, Джон находится в таком месте, откуда невозможно отправить письмо, — сказала она. — Или, возможно, уехал далеко и письма, отправленные оттуда, потерялись.

— Но ведь есть телеграф.

— Я не знаю, Гарриет, где Джон. Может быть, он уже возвращается и хочет преподнести нам сюрприз.

Гарриет покачала головой.

— Я просто не понимаю, как Виктор мог так поступить со своим собственным братом.

— Гарриет, в этой семье нет никого, на ком не найдется какого-нибудь пятна.

Я сидела рядом с ними, будто составляла им компанию, и пыталась вникнуть в их мысли. Но лишь узнала, что Дженнифер не видела Джона уже почти три месяца. Этим объяснялся ее внешний вид и безвольный взгляд. В комнате было так тихо, что, когда Гарриет сосредотачивалась на своей работе, слышно было, как игла скользила по ткани.

Я жалела, что в тот момент не могла поговорить с Дженнифер, с ней одной, чтобы Гарриет нас не слышала. Я хотела передать ей, что Виктор вернется, что они еще побудут вместе и обоим предначертано встретиться с Судьбой. Слова бабушки, сказанные несколько дней назад, теперь звучали в моих ушах, словно в записи истертого фонографа: «Однажды Виктор вернулся домой пьяным и изнасиловал ее». Однако твои отношения с Виктором еще не закончились, — печально подумала я.

— Думаю, Виктор сердит еще с того времени, как он отказался от назначения в Эдинбург, — продолжала Гарриет. — Он вернулся домой сам не свой, разве не так? С тех пор он все время такой. Это случилось два года назад, но я помню тот вечер, будто это случилось на прошлой неделе. Как он был потрясен, когда узнал, что ты стала женой Джона. Я никак не пойму, почему он дал отцу уговорить себя вернуться. С назначением в Эдинбург все уже было решено. И вдруг он возвращается домой.

— Люди иногда меняют свои решения.

— Да, конечно. Может, Джон тоже изменил свое решение. А что, если он не вернется домой? Что ты будешь делать?

Дженнифер пожала плечами. Ей было все равно. Без Виктора жизнь потеряла всякий смысл.

Язвительный тон Гарриет беспокоил меня. Видно, спустя три месяца после аборта Гарриет ожесточилась. Не высказанное открыто осуждение Виктора навело меня на мысль о его причастности к тому, что ее остригли. Что я услышала от Гарриет, когда та совсем недавно была одна в гостиной? «Он отомстил тебе за то, что ты проболталась. Его репутация погибла. Это единственный способ, каким он мог отомстить тебе». Однако, как бы его ни осуждали другие, я не могла поверить, что Виктор такой злой и грубый человек, как о нем отзывались потомки. Как бабушка чернила его, возлагая на него одного вину за семейную трагедию. Он был такой же жертвой, как и остальные.

Кровь начала стучать у меня в висках. Протерев глаза кулаками, я пыталась отделаться от мысли, что в словах других все-таки может оказаться доля истины. Особенно в словах его современников. Бабушка могла пересказывать бытовавшие в семье сплетни, а я слышала, что говорили те, кто находился рядом с ним. Что же за эти почти три месяца произошло в самом деле?

Отняв руки от лица, я увидела, что Дженни и Гарриет покинули меня. Страшно болела голова, все тело ныло и требовало сна.

Я с отчаянием посмотрела в залитое дождем окно. Как долго мне еще оставаться пленницей этого дома и прошлого?

Сначала казалось, что кровь стучит у меня в висках, но, открыв глаза и увидев, что через дождь в комнату пробивается слабый утренний свет, я поняла, что это бабушка наверху стучит тростью по полу. С трудом поднявшись и пытаясь стряхнуть с себя пелену тумана, я посмотрела на часы и увидела, что уже почти восемь. Могло показаться, что мне удалось поспать большую часть ночи, но я точно чувствовала себя так, будто совсем не спала.

Мое тело безмолвно вопило и восставало против такого грубого с ним обращения, отчего подняться по лестнице стало гораздо труднее. Как же бабушке это удается? Когда я вошла в комнату бабушки и застала ее сидящей среди подушек, то не я, а она воскликнула:

— Боже мой, как плохо ты выглядишь!

— Бабушка, как ты себя чувствуешь?

— Артрит меня совсем измучил, дорогая. Этот дождь ведь не может продолжаться вечно. По радио говорили, что он должен закончиться сегодня вечером. Затем наступят солнечные дни. Тогда к нам приедут Элси или Уильям. У нас кончаются продукты. К твоему дедушке уже несколько дней никто не ездил. Должно быть, он беспокоится.

— Бабушка, разве ты не можешь встать?

— Андреа, что с твоими глазами?

— Не знаю. А что?

— Пойди взгляни на себя.

Я подошла к туалетному столику и внимательно посмотрела в зеркале. Опухшие, красные глаза недвусмысленно свидетельствовали о напряжении, которое я испытываю в этом доме.

— Никогда не видела такого бледного лица! Ты совсем обессилела