Том 16. Фредди Виджен

Вудхауз Пэлем Грэнвил

В этой книге — новые идиллии П.Г. Вудхауза, а следовательно — новые персонажи, которые не оставят вас равнодушными.

 

Весенняя лихорадка

 

Перевод с английского Н.Трауберг

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

 

Глава I

В Нью-Йорк пришла весна, на Пенсильванский вокзал пришел поезд, а в свой офис пришел Эллери Кобболд, готовый выкачать из честных людей очередную порцию денег.

Прекрасное утро дышало пивом и новым бейсбольным сезоном. В жилах мистера Кобболда бродили соки. Он напоминал Капитал с карикатуры в рабочей газете, но чувствовал себя хорошо, так хорошо, что охотно пустился бы в пляс, а будь у него розы, принялся бы их разбрасывать.

Поднимаясь в лифте, он подсчитывал свои удачи и остался доволен. Фурункул на затылке поддался лечению. Гандикап в гольфе снизился до двадцати пяти. Стэнвуд, то есть Кобболд-младший, был в Лондоне, где его не достанут щупальца этой актриски. Сам он вот-вот закончит переговоры с Симмсом и Вайнштейном (Детройт) и Объединенной компанией по производству пилочек и пинцетов (Скрэнтон, Пенсильвания). Наконец, заглянув в блокнот, он убедился в том, что сегодня день рождения лорда Шортлендса.

Легко вплывая в офис, мистер Кобболд увидел мисс Шарпл, свою секретаршу, как всегда — за работой. Конверты в мусорных корзинах свидетельствовали о том, что она просмотрела корреспонденцию и готова к ответу. Обычно ему писали Пинцеты-и-Пилочки, но сегодня подключились негоциации с Англией.

— Доброе утро, мисс Шарпл, — сказал он тем тоном, каким говорят: «Ну и утро; тра-ля-ля-ля!». — Записывайте.

— Сию минуту, мистер Кобболд.

— «Уэстерн Юнион».

— «Уэстерн Юнион», — повторила секретарша, изображая что-то вроде микроба с картины импрессиониста.

— Пусть позвонят… Как вы думаете, когда проснется английский граф?

Что-что, а это она знала.

— В одиннадцать, мистер Кобболд.

— В одиннадцать?

— Именно в это время просыпается лорд Пиблс из романа, который я читаю. Он звонит, и Мидоус, его камердинер, приносит алька-зельцер, а также анчоус на тосте.

Мистер Кобболд сердито фыркнул.

— Граф, а не шалопай, — пояснил он, — живет в замке, сегодня ему исполнится пятьдесят два года. Думаю, он просыпается в семь утра. Итак, в 7.00 по английскому времени они звонят графу Шортлендсу в Кент и поют песенку.

— Песенку, — пробормотала мисс Шарпл, присовокупляя две закорючки и одного стрептококка.

— Скажите, чтобы нашли певца с приятным тенором.

— Хорошо, мистер Кобболд.

— А может быть, лучше квартет?

— Навряд ли, мистер Кобболд. Один голос больше впечатляет.

— Да? Словом, вот так. Это очень важно. Не хотелось бы, чтобы он подумал, что я забыл о его годовщине. Видите ли, лорд Шортлендс — глава нашего рода.

— Вы подумайте!

— Да. Его фамилия — Кобболд. Сын, лорд Бивер — в Кении, а остальные — просто Кобболды. Скажем, три дочери. Старшая замужем за неким Топпингом, мы с ним учились. Судьба — это судьба. Сижу как-то в клубе, листаю английский журнал, а там портрет исключительно красивой девицы с подписью «Леди Тереза Кобболд, младшая дочь графа Шортлендс кого». «Кобболд? — думаю я. — Интересно». Обратился к английским экспертам…

— И что же? Оказалось, что вы в родстве?

— Вот именно. Правда, дальнем. Написал я этому лорду, и не один раз, но он молчит. Как бы то ни было, в плюс-минус 1700 году один из младших отпрысков рода уехал в Америку.

Мистер Кобболд спохватился, заметив, что Дух весны побудил его к откровенности с подчиненной.

— Вот так, — закончил он. — Что нового? Романтическая секретарша предпочла бы рассказ о лордах, но понимала, что всему свое время и место.

— Симмс и Вайнштейн согласны, — сообщила она, заглянув в записи и переводя на обычный язык.

— Давно пора.

— А вот Пилочки — не совсем.

— Что им нужно?

— Они не все поняли.

— Я их вразумлю. Что еще?

— Телеграмма от мистера Стэнвуда.

— Просит денег?

— Да, мистер Кобболд.

— Так я и знал. Видимо, жизнь в Лондоне дороже, чем здесь.

Эллери Кобболд помрачнел, вспомнив куплет своей юности:

Мой сыночек У-ри-я В королевстве Ан-гли-я Хорошо живет, Пляшет и поет, Но не знаю, почему Вечно хочется ему, Чтобы мы его не забыва-а-ли, Очень много денег присыла-а-ли, Ах не знаю, по-че-му!

Однако чело его тут же разгладилось. Как бы то ни было, от Эйлин Стокер сын далеко. И Кобболд-отец стал диктовать письмо Пилочкам-и-Пинцетам, напоминая им, что мы приходим в мир не только для наслаждений.

Утро тем временем двигалось вперед со всеми своими заботами. Подошел и ушел час ланча. В шесть, окончив труды, мистер Кобболд отбыл в Грейт-Нек, на Лонг-Айленд, пообедал там и расселся в кресле, чтобы почитать вечернюю газету, поскольку говорливый попутчик не дал это сделать в поезде.

Однако теперь мешали мысли о сыне. Сонно посасывая сигару и прихлебывая виски с содовой, он сокрушался о том, что Стэнвуд увлекся актеркой. Узнав о недостойной страсти к голливудской звезде, несчастный отец дня два отказывался от второй порции спагетти, а его чувствительный гандикап держался на тридцати.

Сына он любил, но в разум его не верил. В колледже Стэнвуд играл в футбол, но этим дело ограничилось. На поле — король, ничего не скажешь, а вот насчет разума — не густо. Словом, Кобболду-старшему казалось, что его надо спасать от самого себя.

Влюбился бы, честное слово, в леди Терезу! А то — звезда, видите ли! Да эти звезды не успеют зайти в дом, как требуют развода по несовместимости характеров. Разорит подчистую! А счета кто будет подписывать? Отец.

Мысли эти приводили Кобболда-старшего в умоисступление и, отсылая Стэнвуда в Англию, он приставил к нему слугу из слуг, который пленил его в бюро по найму роговыми очками. Финансовым магнатам хорошо. Пока мы чешем в затылке, они р-раз — и подпишут договор.

Итак, отец утешался тем, что три тысячи миль отделяют сына от его недостойной пассии. Посмаковав эту мысль, словно тропический плод, он наконец развернул газету.

Сперва он обратился к финансам, потом к юмору, который по-мальчишески любил, и затем его взгляд стал порхать по страницам, словно мотылек. Остановила его фотография весьма недурной особы с большими глазами, капризным ртом и светлыми локонами.

Он мгновенно очнулся. Особа смотрела на него так, словно нашла наконец сильного, надежного мужчину. Но суть не в этом; под фотографией стояла подпись:

Мисс Эйлин Стокер…

Кобболд-отец перекосился, словно обнаружил в кресле змею. Эйлин, видите ли! Стокер, чтоб ее так! Кино он не любил, актрис не видел, а эта ему не понравилась. Сирена, решил он. Плетет сети. Только и ждет, как бы ограбить хорошего человека. Осторожно взглянув еще раз, он прочитал:

…любимая всеми кинозвезда…

Прямо сейчас, «всеми»! Кто их пересчитывал? Он, во всяком случае, к ним не принадлежит. Искусство не знает границ и по всему миру множились клубы ее поклонников, но Эллери Кобболд не вступил бы ни в один из них, зато охотно поддержал бы сообщество, намеревающееся обмазать ее дегтем и выкатать в перьях.

Нижние строчки, помельче, он разобрал с трудом, но, разобрав, подскочил, словно пес, которому наступили на лапу тяжелым ботинком.

…приехала в Англию, чтобы сняться в двух фильмах на студии «Боннет и K°» (Лондон)…

Какое-то время он только пускал пузыри. Потом, собравшись с духом, кинулся к телефону.

— «Уэстерн Юнион», — потребовал он. — Алле! Это «Уэстерн Юнион»?

Он овладел голосом и произнес:

— Примите телеграмму.

 

Глава II

На следующее утро, примерно в тот час, когда просыпался лорд Пиблс, в Блокэм-хаусе (Парк-лейн, Лондон) спал молодой человек. У его кровати разместились цилиндр, брюки, вечерние туфли, два воздушных шарика и свистулька. Иногда он глухо стонал, словно страдая. Ему снилось, что его перекусила надвое акула, а это неприятно.

Мы не знаем, почему осторожно сказали «молодой человек». Скрывать нам нечего, то был Стэнвуд Кобболд, а заспался он потому, что пришел под утро с вечеринки, которую сам и давал в честь Эйлин Стокер, только что приехавшей в Англию.

Кроме горы, покрытой одеялом, мало что было видно, да и то не радовало глаз, поскольку природа, должно быть — из лучших соображений, одарила Кобболда-младшего не только золотым сердцем, но и лицом приветливого гиппопотама. А каждый знает, что гиппопотамы, если ты на них не помешан, заслуживают лишь одного поверхностного взгляда.

В комнату мягко вошел слуга по имени Огастес Ворр. Он всегда входил мягко. До того как обратиться на религиозном собрании, он был преуспевающим взломщиком и привык ступать как можно тише.

Однако, войдя, он обрел и резкость — громко поставил поднос на столик и шумно раздвинул шторы.

— Эй! — крикнул он так, словно сзывал коров на дюнах Ди. Стэнвуд расстался с акулой и вернулся в мир. Там он немедленно сжал виски руками, заметив при этом: «О, Господи!» Ему показалось, что слуга, равно как и все остальное, сильно пожелтел.

— Завтр-рык, — прорычал упомянутый слуга, явственно полагавший, что обращается к глухому, который лежит в четверти мили от него. — Ешьте, пока не простыл. Вот яичко всмятку.

Некоторые слова доходят до глубин души. Одно из них — «яичко», тем более «всмятку». Чувствительный Стэнвуд задрожал.

— Унесите его, — сказал он мрачно и тихо. — И не громыхайте. У меня болит голова.

Огастес поправил роговые очки, пленившие Кобболда-старшего, и посмотрел на глыбу с рыбьими глазами, как смотрит пастух на непокорную овцу. Сам он был широким в плечах, лысым и ушастым. Глазки у него были маленькие, лицо — мучнистое. Иногда он цыкал зубом, чтобы выразить неодобрение.

— Голова, э? — переспросил он. — Сами виноваты, дорогуша. Слышал-слышал, как вы пришли. Всю мебель поопрокидывали. «Дэ, — сказал я, — он еще дождется, близок день отмщения». Плач, дорогуша, и скрежет зубов, вот как! Что ж, проснулись — ешьте завтрык, а потом пробежитесь вокруг парка.

Такая перспектива добила Стэнвуда Коббодда. Он натянул одеяло повыше, чтобы не видеть Огастеса. Даже в самом лучшем состоянии он полагал, что слуга в роговых очках — это уж слишком.

— День-то какой! — не унимался тот. — Птички щебечут, дорогуша, чуть не лопнут. Ну — раз-два! Помойтесь, а я пока костюмчик приготовлю.

Как это ни трудно, Стэнвуд приоткрыл один глаз.

— Выпить дайте.

— Не дам, дорогуша.

— Вы уволены!

— Ну прям! Глупость какая, уволен! Выпить я вам не дам, а дам СРЕДСТВО. Сходил, это, в аптеку, спросил, что у них от перепоя.

Оглядев пузырек, Стэнвуд немного оживился, словно встретил старого друга.

— Да, — сказал он, встряхивая темную жидкость. — Бывало, принимал. Очень помогало.

Вынув пробку, он отхлебнул лекарство, и, хотя вид у него был такой, словно в него попала молния, ему явно стало легче. Как-никак он убрал руку, которой придерживал голову, чтобы не раскололась.

— Уф-фф! — произнес он.

Огастес все еще удивлялся, что его думали выгнать.

— Уволен, это надо же! Как же вы меня уволите, если папаша меня к вам приставил, на манер ангела? Прям и сказал: «Ворр…» Так и вижу: стоит, эт-та, в офисе, жилетка расстегнута, и молит-просит. Значится, «Ворр, дорогуша, доверяю вам моего сына. Смотрите за ним, чтобы он стал такой, как вы».

— А как насчет взлома? — поинтересовался Стэнвуд.

— С этим я, дорогуша, завязал, — сухо ответил Огастес. — Прозрел, слава Господу, и завязал. А что ж это вы дружку своему сказали, что я, эт-та, взломщик?

— Ничего я не говорил.

— Уж прям, дорогуша! А как он узнал бы? То-то с вами и плохо, много болтаете. Третьего дня зашел я к мистеру Кардинелу, позаимствовать журнальчик, а он и спроси: «Значит, вы взламывали сейфы?». Я говорю: «А что?» Он говорит: «И фамилия ваша Ворр. Смешно получается!» Я говорю: «Мне пятьдесят семь человек на это у-ка-зы-ва-ли». Он говорит: «Что ж, поздравляю, у вас пятьдесят семь умных знакомых». И кладет, эт-та, мелочь какую-то в ящик, а ящик запирает. Нехорошо, дорогуша, обидно.

— Майк никому ничего не скажет, — заверил Стэнвуд.

— Не в том дело, дорогуша. Если кто спасен, нехорошо тыкать ему в морду былые грехи. Мистер Кардинел был на этой вашей вечерушке?

— Был, — сдержанно ответил Стэнвуд.

Мысль о друге вызывала неприятные воспоминания. На упомянутой вечеринке тот уделил слишком много времени мисс Стокер, а она, в свою очередь, не протестовала. Конечно, это ерунда, но Майк так непозволительно красив, что всякий воздыхатель заволнуется, тем более если у него нет иллюзий о собственной внешности.

— И не пил, — продолжал Огастес. — Он свою меру знает. Вот обедал тут, у нас, и что? Полбутылочки. Брали бы с него пример. Уж как страдает, как терзается, а пить — не пьет.

— Что такое? — удивился Стэнвуд.

— Чего-чего, дорогуша?

— Почему Майк терзается?

— Любовь! Никак эту куколку не уломает.

— Какую куколку?

— Да леди Терезу Кобболд.

Стэнвуд удивился. Он давно дружил с леди Терезой.

— Быть не может! — воскликнул он.

— Может, дорогуша, может.

— А я и не знал! Майк ничего не говорил.

— Не все, дорогуша, болтают, как попугай какой-нибудь.

— Вам же он сказал.

— Нет, я письмо увидел. На конверте такие слова: «Кент, Биворский замок, леди Терезе Кобболд», а рядом — листочек, там написано: «Терри, мой ангел без крыльев!» Тут уж не хочешь, догадаешься.

— Черт! Нельзя читать чужие письма.

— Не выражайтесь, дорогуша. Надо вам дать брошюрку на этот счет. Значит, дальше он ее просит-молит. Хорошо написано! Я ему так и сказал.

Стэнвуд перекосился, словно от боли, но тут зазвенел телефон. Трубку схватил Огастес.

— Алле! — сказал он. — Э? Привет, мистер Кардинел. Мы как раз про вас говорили. Передам. Значит, — обратился он к хозяину, — не забудьте, что сегодня вы его угощаете в этом «Баррибо».

— Угощаю? — Стэнвуд вздрогнул. — Скажите, что меня нет. Я умер.

— И не просите, дорогуша. Слово — это вам не кот намяукал. Передам, передам. Ясно, четверть второго, в баре. Пока-пока. — Он положил трубку. — А вам, я скажу, надо бы поторопиться. С души воротит, дорогуша, прямо труп какой-то. Ну, поболтали, и ладно, некогда мне лясы точить. Работа не ждет, дорогуша. Ой, звонок! Кого ж это принесло?

— Если ко мне, не пускайте, — напутствовал его Стэнвуд. Оставшись один, он предался размышлением, и они были приятны, хотя им мешал невидимый враг, ввинчивающий в череп раскаленные болты. Сообщение о Терри сняло бремя с души, а поскольку к бремени он не привык, ему стало немного легче.

Если Майк любит Терри, думал он, ему безразлична Эйлин.

А может, небезразлична?

Нет-нет!

Или «да»?

Все-таки — «да», решил Стэнвуд. На этой вечеринке Майк просто был любезен. Не грубить же будущей невесте хозяина! Странно, что он ничего не сказал. Хотя, если все обстоит так, как говорит Огастес…

Что ж это она? Жаль-жаль. Вроде у Майка все есть: красив, обходителен, богат, как-никак — совладелец голливудского агентства. Понять невозможно, почему он ей не нравится.

Да, жаль Майка. Тот был ему другом; а с Терри он подружился, когда она целых два месяца прожила в Лондоне, пела в хоре популярного мюзикла. Они ходили в кафе, он ей рассказывал о своей любви к Эйлин, она ему — о жизни дома и о том, почему она убежала.

Прелесть, а не девушка, думал Стэнвуд. Хороша собой, остроумна, весела, словом, в самый раз для Майка. Но ничего не попишешь, так уж оно есть. С этой мыслью он перешел к более приятным предметам, конкретно — к тому, какие радости ожидают их с Эйлин, и от счастья задремал.

Дремал он недолго. Прямо над ним раздался рык, и, открыв глаза, он опять увидел Огастеса.

— Что еще? — устало спросил он. Огастес размахивал каким-то листочком.

— Телеграмма от родителя, — объяснил он. — Сейчас прогляжу и передам самую суть.

Он снял очки, положил их в футляр, а там — и в карман, извлек из кармана другой футляр, вынул очки, надел их, положил в карман второй футляр и откашлялся так, что присевший было Стэнвуд свалился на постель, словно его ударили тупым орудием.

— Суть, значит, — сообщил Огастес.

— Он деньги послал?

— Да, дорогуша, перевел тыщу долларов, но деньги — тлен. Не прилагайте, эт-та, к ним сердца. А тут вот чего: «Что такое вопросительный знак».

— А?

— «Ну запятая знаешь точка».

— Ничего не понимаю!

— «Ну запятая знаешь». Родитель, — раскрыл сокровенное Огастес, — велит, чтобы вы немедленно ехали в этот замок. Прям, я скажу вам, совпадение.

— Какой еще замок?

— Биворский. Ехали, значит, туда и сидели, пока он не даст отбой. Ну, дело ясное. Узнал, что Стокерша ваша явилась, и, эт-та, принимает меры. А насчет совпадения, там живет барышня мистера Кардинела.

Стэнвуд никак не мог вместить отцовского повеления.

— Уехать из Лондона в какой-то замок?

— Я бы на воздух съездил. Оч-чень полезно. Вам, дорогуша, вам. Воздух, молочко, яички свеженькие.

— Не поеду я ни в какой замок!

— Это вы говорите, дорогуша, а велит-то родитель. Не поедете, он денег не даст, что вы тогда запоете? Прям как в Писании: один сказал «Иду» — и не пошел, а другой сказал «Не иду», и пошел как миленький. Против отца, дорогуша, не попрешь.

Даже туманный разум понял, что это правда. Стэнвуд застонал и зарыл лицо в подушку. Что теперь мечтать о долгих беседах с Эйлин? Да, он готовил неделями то, что прошепчет в ее перламутровое ушко, но ничего не выйдет. Она будет здесь, он — в замке. Как во многих фильмах, где она играла, молодые сердца разлучены в самую что ни на есть весеннюю пору.

— Биворский замок!.. — мечтательно произнес Огастес, так, словно смаковал бесценное вино. Среди миллионов, населяющих Лондон, никто не любил аристократию больше, чем он. Из преступного прошлого он вспоминал с удовольствием одно — как проник в кладовую графини, где его укусил жесткошерстный терьер. — А я его видел когда-то. Катался там на велике. Красивые места. Романтические. Кто бы мог подумать! Вот как бывает, а? Ну, дорогуша, подъем. Мойтесь-купайтесь, а я вам одеться приготовлю. Синий костюм, розоватую рубашку, носочки в тон, — перечислял Огастес, большой поклонник красоты. Он полагал, что хозяина никак не превратишь в картинку, но розоватая рубашка все-таки поможет.

 

Глава III

Среброголосый певец «Уэстерн Юниона», превзошедший соловья благодаря особым пастилкам, спел в трубку ту прекрасную песню, которая начинается словами:

С днем рожденья, С днем рожденья,

а продолжается, если кто забыл, так:

С днем рожденья, С днем рожде-е-е-нья!

Через час с небольшим Клод Персиваль Джон Деламер Коббодд, пятый граф Шортлендский, стоял у окна своего кабинета (Биворский замок, Кент), перебирая в кармане два шиллинга восемь пенсов, оставшихся от месячного пособия, выданного старшей дочерью. Думал он о том, насколько было бы лучше, если бы он ощупывал двести фунтов.

Солнце, пленившее в одиннадцать Огастеса Ворра, пленило в четверть двенадцатого и графа. Оно сияло. Оно золотило воду рва и башни замка. Оно играло на стенах, увитых плющом, от необитаемого крыла, сооруженного в 1259 году, до приспособленных к современности комнат, где обитало семейство. Но когда расшалившийся луч решился заглянуть в кабинет, он наткнулся на коренастого, незлобивого с виду человека, напоминающего дворецкого в скорби, и быстро исчез.

Дело в том, что двенадцатое мая, день его рождения, застало лорда Шортлендса не в лучшую минуту. Он пребывал в унынии и не ждал ничего хорошего от грядущих дней. Завидев ров, он подумал, как думал часто, что тот исключительно противен.

На самом деле, если отвлечься от легкого запаха тины и дохлых угрей, ров был достаточно хорош. Однако мы зря потратим время, пытаясь внушить это лорду Шортлендсу. Он давно невзлюбил обитель предков, а сейчас, вдобавок, у него был приступ болезни, которую, за неимением лучших терминов, называют хандрой.

Это нередко бывает с теми, кого разбудили в семь утра песенкой «С днем рожденья», но судьба не пожалела для графа и других стрел. У его собаки Усика был жар. Любимая шляпа со сломанными полями куда-то исчезла; скорее всего, ее забрала средняя дочь Клара для благотворительных целей. Завтрак стряпал Бог знает кто, поскольку кухарка миссис Пентер гостила в Уолэм Грин у родственников, и бекон походил на выжженную землю. Космо Блейр, драматург, гостивший уже неделю в замке, явно не думал уезжать, хотя, казалось бы, собирался отбыть сегодня. Наконец, старшая дочь, Адела, жена одного из американцев, при имени которых финансисты снимают шляпу, отказала собственному отцу в двухстах фунтах. Хочет, видите ли, знать, зачем они ему нужны. Не скажешь же ей, что он собирается купить на них кабачок, чтобы жениться на кухарке. Лорд Шортлендс не знал, сколько бед полагается графу в день рождения, но полагал, что это уж слишком, и погрузился бы снова в жалость к себе, если бы не заметил, что вошла Клара.

Жалость к себе сменилась праведным гневом. Есть время красть шляпы и есть время не красть их. Лорд полагал, что у него их вообще нельзя отнимать. Глаза его грозно сверкнули, а голос подошел бы королю Лиру.

— Клара, — сказал он, — это ты ее взяла?

Она не обратила на вопрос никакого внимания, поскольку интересовалась только своими делами. Конечно, к людям она лезла, как лезут сельские леди в грубых башмаках и спортивных костюмах, исправляющие нравы и манеры ближних так, что тем пора бы поднять хорошее восстание. На месте опекаемых селян, нередко думал лорд Шортлендс, он бы сдался без боя и просто лежал лицом к стене.

— Чье это? — спросила она, протягивая ему какую-то пакость, оказавшуюся альбомом для марок.

Как ни странно, этот альбом, сыгравший впоследствии огромную роль в жизни пятого графа, не произвел на него особого впечатления. К концу недели граф нарушил из-за него заповедь и пережил потрясение, но сейчас едва взглянул в его сторону, словно дворецкий, обнаруживший бутылку плохого вина. Грядущее не всегда отбрасывает тень.

— Что ты мне суешь?

— Это альбом для марок.

— Очень грязный. Положи на стол. Где ты его откопала?

— Он лежал в шкафу, — сказала Клара, отказываясь на сей раз от привычки оставлять вопрос без ответа. — Если он ничей, я возьму его для базара.

Тут бы заговорить о шляпе, но лорда заинтересовал альбом. Как все мы, он когда-то собирал марки и теперь испытал странную тоску, а потому, подойдя поближе, осторожно тронул находку, словно щенок, заигрывающий с черепахой.

— Да он мой!

— Почему это — твой?

— Я собирал марки.

— Чушь какая! Я сказала Дезборо, чтобы он посмотрел. Кто-кто, а он в марках разбирается.

Она не ошиблась. Муж Аделы, Дезборо Топпинг, увлекался с малых лет марками и детективами.

— Может быть, там есть что-нибудь ценное, — продолжала Клара, знавшая меру в благих делах. — Тогда мы это вынем.

Она направилась к двери, но отец вспомнил, что главного они не обсудили.

— Постой, а как шляпа? Оставил ее вчера на вешалке, а утром смотрю — нету. Шляпы не бегают. Мало того, шляпы не прыгают с вешалок. Ты ее не видела?

— А ты не видел Терри? — спросила средняя дочь, с которой вообще было трудно разговаривать.

— Терри? — удивился граф.

— Да. Ты ее не видел?

— Нет.

— Что ж, если увидишь, скажи, что Космо хочет прочитать ей второй акт.

Это имя не вызвало у графа радости.

— Космо!

— Да, Космо. Почему ты так говоришь?

— Как?

— Так.

— Нет, как?

— Ну, вот так.

— А что? — спросил лорд Шортлендс, открывая карты. — Он пузатый оболтус.

— Ничего подобного!

— Оболтус, — повторил пэр, словно Роджет, нашедший удачное слово. — Я к нему присмотрелся и знаю, что говорю.

— Он талант, — возразила Клара и вышла, хлопнув дверью, но тут же заглянула в нее и прибавила: — Его пьеса шла девять месяцев.

Лорд Шортлендс не был терпеливым. Ему не нравилось, что дочь уподобляется кукушке в часах. Когда дверь снова открылась, он чуть не закричал, но обнаружил, что входит не Клара, а вальяжный полубог с небольшими баками, несущий на подносе стакан молока. Один из недостатков Аделы состоял в том, что она заставляла отца пить по утрам молоко. Принес его дворецкий.

Природа рассеянна, и лучшее тому доказательство — граф со своим мажордомом. Графа она создала по модели дворецких, дворецкого — по модели графа. Мервин Спинк был высок, вальяжен и важен. Лорд Шортлендс был коренаст и походил на замухрышку. Ни один судья не усомнился бы, кому дать приз за красоту; и граф это понимал. Он отдал бы все свое состояние (сейчас, как мы помним, — два шиллинга восемь пенсов) за то, чтобы поменяться местами со своим слугой.

Тот шествовал по комнате, словно посол, приближающийся к монарху, и бедный граф отвернулся. Он не любил Мервина Спинка. Мы не знаем, любил ли бы он его при благоприятных обстоятельствах, скажем — если бы тот спас его от огня или от воды, но обстоятельства не были благоприятны. Оба они хотели жениться на Элис Пентер. Приятно ли отпрыску гордых графов соперничать с дворецким?

Собственно, это никому не приятно, тем более, хозяину замка. У слуги — немалое преимущество, они с кухаркой вечно рядом, тогда как сеньор довольствуется редкими встречами, дрожа при одной мысли о своей старшей дочери Аделе. Кроме того, слуга красив и многоопытен. Он повидал мир, включая Соединенные Штаты. Мало того, у него племянник — актер, не очень известный, правда, на характерных ролях, но сцена — это сцена.

Подумайте о том, что он подражал Спенсеру Трейси и умел делать фокусы, а потом представьте себе, как отнесется к этому живущая в затворе кухарка. Лорд Шортлендс представил, задрожал и издал тот звук, который издает сифон при последнем издыхании.

Будь обстоятельства благоприятны, могли бы прозвучать хоть какие-то фразы, смягчающие отношения между хозяином и слугой, скажем «Доброе утро, Спинк» — «Доброе утро, милорд» или «Ваше молоко, милорд» — «А? О! Спасибо». Но царило молчание. Спинк поставил поднос на столик, граф глядел в окно. Между ними маячил призрак кухарки.

Когда дворецкий удалился, зазвонил телефон. Граф поднял трубку с той осторожностью, которая понятна у человека, разбуженного сладостным тенором.

— Алло, — сказал он.

— Алло, — ответил приятный мужской голос. — Нельзя ли попросить леди Терезу?

— Леди Терезу? Я ее сегодня не видел.

— А с кем я говорю?

— С лордом Шортлендсом.

— Здравствуйте, лорд Шортлендс. Наверное, вы меня забыли. Я Майк Кардинел.

Граф признался, что это имя ему незнакомо.

— Так я и думал. Передайте, пожалуйста, Терри, что я звонил. Всего хорошего.

— До свиданья, — ответил лорд, снова погружаясь в раздумья. Однако на этот раз ему помешала та самая леди Тереза, о которой говорил мужской голос.

Мы не скажем, что лорд просиял. Люди, утратившие шляпу и соперничающие с дворецким, который мог бы служить манекеном, не сияют. Но легче ему стало. Только что мы бы приняли его за труп, отлежавшийся в воде; сейчас он скорей походил на труп свежий. Если мы сравним его с тем, кто пережил кораблекрушение, Терри показалась ему чем-то вроде паруса.

Даже в безднах уныния он знал, что у тучи есть кой-какая каемка — младшая дочь, сбежавшая в Лондон, на свободу, вернулась домой и могла его поддержать в меру своих сил.

Старшую дочь вынести трудно, среднюю — тоже нелегко, Космо Блейр и Мервин Спинк могут довести до удара. Зато Терри, дай ей Бог здоровья, девушка хорошая.

 

Глава IV

Леди Тереза Кобболд была намного красивее леди Клары. Средняя дочь пошла в отца, который был добрым (хотя бы для палаты лордов), но походил скорее на Эрика Блора, чем на Роберта Тейлора. Младшей хватило здравого смысла, чтобы пойти в мать, которая была в свое время красивейшей дебютанткой Лондона. От ныне покойной графини Терри унаследовала стройность, голубые глаза, золотистые волосы и вообще все то, что побуждало увидевших ее мужчин нервно поправить галстук.

— Привет, Шорти, — сказала она. — Поздравляю, мой дорогой.

— Спасибо, душенька.

— А вот и подарок. Увы, только трубка.

— Хорошая, — признал граф. — Как раз такую я хотел. Да, тебе сейчас звонил какой-то молодой человек.

— Майк Кардинел?

— Он самый. Вроде бы мы знакомы, но я его не помню.

— Конечно. Вы сто лет не виделись. Ну, Бог с ним. А вот скажи, — спросила она, присаживаясь на край потертого дивана, — как у тебя с праздником?

Граф помрачнел. День рождения оказался довольно убогим.

— Адела вручила мне два галстука, Дезборо — «Убийство где-то там», а Клара…

— Как насчет денег? Совсем нет?

— В сущности, совсем.

— Безобразие! А я-то надеялась, что мы съездим в Лондон покутить. Хорошо, совсем, а конкретней?

— Два шиллинга с небольшим. У тебя тоже пусто?

— Три шиллинга.

— Д-да… маловато.

— Такова жизнь.

— Именно, такова, — согласился граф, снова погружаясь в уныние.

Наше время неблагоприятно для графов. Прошли их денечки. Кое-кто еще крутится, но большей частью они, после уплаты налогов (земельный, подоходный и прочая), а также — поддержки скороспелых проектов, подходят вплотную к нищете. Лорд Шортлендс, с его двумя шиллингами и восемью пенсами, еще неплохо устроился.

Когда-то он все-таки мог заказать в своем клубе бутылку лучшего вина. Теперь приходилось довольствоваться молоком, поскольку он полностью зависел от щедрот леди Аделы, которой хватило ума выйти за Дезборо Топпинга.

Зависимость как таковая графа не мучила; он предпочитал, чтобы деньгами занимались другие. Но старшая дочь была прижимиста, тверда (скажем, не дала бы двести фунтов, чтобы он женился на кухарке) и настолько привязана к родовому гнезду, что все там жили круглый год. Граф понять не мог, почему ей нравится это гнездо, где летом очень жарко, зимой — очень холодно. Вот и сейчас он сказал:

— Представляешь, Терри, последний раз, и то ненадолго, я уезжал отсюда прошлым летом, когда тут жили американцы. Да и то Адела потащила меня в Харрогит. У Дезборо, видите ли, подагра! Я хотел поселиться в клубе, но она считает, что меня нельзя оставлять одного в Лондоне.

— И верно, нельзя.

— Надеюсь! — не без гордости заметил граф.

— Ты там такое вытворял…

— Бывало, бывало. Что с того? Я — в золотой клетке.

— Золотой?

— Если хочешь, в гробнице.

— Бедный старый Шорти! Ты не очень любишь фамильную цитадель?

— Я не люблю, чтобы мной помыкали. «Дай мне шиллинг, милочка!» — «На что?» — «На табак». — «Он не кончился». — «Кончился». — «Вот как? Много куришь». Это меня оскорбляет. Сказать не могу, как я восхищался твоим побегом. Да, ты вырвала клочок свободы. А у меня духа не хватает.

— Надо было вместе сбежать. Играли бы в оперетках, на пару. Старичок и простушка.

— Почему ты вернулась?

— Голод пригнал, мой ангел. Шоу провалилось, больше работы не было. Ты никогда не голодал?

— Неужели ты ничего не ела?

— Ела, один приятель кормил, истинный ягненок. Водил в кафе и рассказывал про свою девицу. Отец отослал его в Англию, чтобы он с ней не виделся. Он американец, но — вот странно! — фамилия у него такая же, как у нас.

— Кобболд?

— Не Шортлендс же!

Графу стало интересно. С некоторых пор это имя запечатлелось в его сердце.

— Хотел бы я знать, связан ли он с моим занудой. Какой-то Элл ери Кобболд все время шлет мне из Нью-Йорка письма и телеграммы. А сегодня он подговорил дружка, чтобы тот позвонил мне пораньше и запел в самое ухо. В семь часов! Ты только подумай. Ровно в семь. Часы над конюшней пробили — и пожалуйста.

— Насколько я понимаю, Стэнвуд — его сын. Он говорил, что они живут в Нью-Йорке или где-то поблизости. Так вот, он меня спас, но я все равно не выдержала.

— Пошла бы еще куда-нибудь. Ты такая красавица!

— Что ты, я ползти не могла. И ждать — тоже.

— Совсем денег не было?

— Совсем.

Лорд Шортлендс с пониманием кивнул.

— То-то и оно. Что ни возьми, нету денег. Вот, скажем, если бы у меня было двести фунтов, я бы женился на миссис Пентер.

— Знаю, она мне говорила.

— Хочет завести кабачок. Отдохнуть от трудов на склоне жизни. Что ж, это понятно. Женщине нужен дом со всеми финтифлюшками. Но мне-то, мне каково? Где я раздобуду деньги? А Спинк не дремлет. У него кое-что есть. Этот Блейр ему сунул фунтов пять, меня чуть не стошнило. А прошлогодние американцы? Тоже, я думаю, озолотили. Да, к цели он ближе.

— Заметь, он играет на скачках.

— Верно. А вдруг много выиграет?

— Миссис Пентер говорит, что он все время проигрывает. Это ей не нравится. Муж должен быть надежным.

— Она сама сказала?

— Да. Я заходила к ней попрощаться и хлопотала за тебя. Ты знаешь, у нее была несчастная любовь. Кто-то ее обманул, и она ищет надежности.

— Хочет прислониться к крепкому стволу?

— Вот именно. Я тебя расписала, но ты ей и так нравишься. «Ваш папаша, — говорит, — не такой красивый, как мистер Спинк, и не такой обходительный, он попроще, зато верный человек».

— Ха!

— Словом, иди вперед. Плюнь ты на эту красоту! Душа, вот что главное, а у тебя ее сколько хочешь. Поверь, мой ангел, ты выиграешь.

Граф был польщен, но не решился отбросить сомнения. Когда живешь так, как он, становишься реалистом.

— Если, — напомнил он, — раздобуду двести фунтов.

— Что ж, попробуем.

Зазвонил телефон. Теперь граф смелее поднял трубку.

— Это тебя.

— Майк?

— Да. Спрашивает, получила ли ты письмо.

— Получила. Передай ему: «Нет».

— Нет?

— Вот именно.

— В каком смысле?

— Он поймет, не бойся.

— Письмо получила, — сообщил лорд Шортлендс трубке, — и просит сказать: «Нет». А? Сейчас-сейчас. Он хочет знать, изменила ли ты прическу.

— Не изменила.

— Не изменила. А? Я ей передам. До свидания. Он говорит, очень хорошо, а то не будешь похожа на ангелов Боттичелли. А что значит «Нет?»

Терри засмеялась.

— Он спрашивает, выйду ли я за него.

Лорд Шортлендс по мере сил уподобился заботливому отцу.

— Выходи, — сказал он. — Надо же выйти замуж.

— Вообще-то надо.

— Ты подумай, что это значит. Свобода. Сво-бо-да. И потом, ты не будешь смотреть на ров.

— Адела хочет, чтобы я вышла за Блейра.

— Не стоит.

— Я и не выйду.

— Молодец. Ров рвом, но не за такую же цену!

— Это верно. И потом, он женится на Кларе.

— Батюшки! Он об этом знает?

— Пока — нет.

Граф немного подумал.

— А ты права. Она мне чуть голову не откусила, когда я его назвал пузатым оболтусом. Помню, я удивился. Что ж, спасибо, что тебе он не нравится.

— Ни в малейшей мере. Какая спесь! Говорит со мной, как с соплюшкой.

— Со мной он говорит, как с кретином. Расскажи-ка лучше про Кардинела. Когда вы познакомились?

— Помнишь, восемь лет назад Тони пригласил приятеля?

— Как я могу помнить этих жаб?

— Майк не жаба. Он очень красивый. Как-то мы сидели в кафе со Стэнвудом, а он зашел. Они подружились в Америке.

— Что, он тоже американец?

— Да, из Калифорнии. А учился здесь. Так вот, он подошел и спросил, не забыла ли я его.

— Ты не забыла?

— Конечно. Он к нам подсел, потом Стэнвуд ушел писать своей девице, и Майк прямо над кофе сделал мне предложение.

— Однако!

— Я тоже удивилась. Но он сказал, что любит меня с тех пор. Тогда не смел признаться.

— Что-то я в нем робости не заметил.

— Он ее преодолел.

— А кто он, собственно?

— Греческий бог, Шорти.

— Нет, что он делает?

— Работает в голливудской фирме, вроде актерского бюро. Уломают звезду, им — десять процентов гонорара.

Лорд Шортлендс оживился. Он читал о том, сколько получают звезды.

— Господи! Да он богач.

— Ну, он — младший партнер, но в общем — не жалуется.

— Я бы в него вцепился!

— А я не вцепилась.

— Он тебе не нравится?

— Нравится. Но замуж я за него не выйду.

— Почему?

— Есть причина.

— Какая?

— Ах, просто причина! Бог с ней. Поговорим лучше о тебе и о двух сотнях.

— Прямо не знаю, где мне их раздобыть.

— Может, попросить у Дезборо?

— Да я пытался. Он от меня убегает, как кролик.

— Сейчас он сюда придет поглядеть на эту марку. И не убежит, у него приступ.

— Да, верно.

— Хватай его и держи. Не подлизывайся, действуй шоком. А, Дезборо! Привет.

Зять лорда Шортлендса, щуплый человечек в пенсне, на пятом десятке, был вылитым вице-президентом любой компании. Шел он медленно, опираясь на трость, но взгляд его был зорок и бодр. Когда речь заходила о марках, он походил на вице-президента, подметившего непорядок в отчете.

— Скажи, Терри, — начал он, — где этот… А!

Завидев альбом, он отрешился от всего сущего. Граф и Терри переглянулись. «Ну!» — говорила она. «Сейчас, минуточку…» — отвечал он. Передав такой сигнал, лорд подошел к зятю и нежно тронул его плечо.

— Интересные марочки? — как можно сердечней спросил он. — Дезборо, старина, вы не дадите мне две сотни?

— Две сотни?

— Я был бы очень признателен.

— Почему не спросить Аделу?

— Я спрашивал. Она не дает. Дезборо ощутил, что он загнан в угол.

— Я бы отдал вам последнюю рубашку…

Лорд Шортлендс заверил, что рубашка ему не нужна, в отличие от двухсот фунтов.

— Понимаете, — объяснил зять, — у нас с Аделой общий счет.

То был конец, можно сказать — судьба. Граф побрел к окну, а там бросил на ров взгляд, по сравнению с которым прежние казались просто кроткими.

— Эти общие счета… — пылко начал он, но продолжать ему не дали. Дверь снова открылась, и вошла старшая дочь.

Леди Адела Топпинг, лет на пятнадцать моложе своего мужа, была высока и красива. Екатерину II, русскую императрицу, она напоминала не только внешностью, но и той непреклонностью, благодаря которой властные женщины не терпят всякой ерунды. Судя по ее виду, с ерундой она только что столкнулась; и результат был настолько ясен, что муж свернулся бы в клубок и закатился под диван, если бы не рассматривал марки.

— Отец, — спросила она, — ты знаешь этого субъекта? И прибавила, сверившись с бумажкой:

— Подписывается «Эллери Кобболд».

Если пикадор потревожит быка, тот оставит матадора. Распаленный мыслями об этом счете, граф дерзко произнес:

— Эллери Кобболд? Из Нью-Йорка? Конечно, знаю. Он мне жить не дает.

— Откуда ты его взял?

— Мы — родственники. Во всяком случае, он так считает.

— Это не дает ему права посылать сюда сыночка.

— А он послал?

— Да. На неопределенное время. В жизни не слышала о такой наглости!

— Чистое хамство, — согласился граф, но не удивился. После того, что случилось рано утром, его не могли удивить американские поступки Кобболда.

Обрадовалась только Терри.

— Стэнвуд приедет? — сказала она. — Как я рада!

— Ты его знаешь?

— Мы с ним — как яичница с беконом.

— Что-что?

— Очень дружим. Он меня спас в Лондоне.

Что-то зашевелилось у стола. Дезборо Топпинг вышел из транса.

— Эллери Коббодд? — проговорил он. — Я с ним учился. Толстый такой…

— Вот как?

— А сейчас — ужасно богатый. Леди Адела вздрогнула.

— Во-от как?!

— Я думаю, миллионер, — сообщил ее муж, снова ныряя в альбом с марками.

Строгое чело просветлело, грозный взор умягчился. Железная леди мелодично воскликнула:

— Вот как?

И продолжала со всей сердечностью:

— Так он наш родственник? Терри дружит с его сыном? Конечно, мы его пригласим. Дезборо, ответь ему немедленно. Вот адрес. Подпишись «Шортлендс»! Он обращается к тебе, папа.

— А не к тебе? — осведомился граф, возвращаясь к мыслям об этом счете. — Почему же ты прочла телеграмму?

— Сообщи, что отец встретится с его сыном…

Граф вздохнул. Его отпускают в Лондон, а денег нет. По-видимому, именно это Космо Блейр имел в виду, когда говорил за обедом о трагической иронии.

— …и привезет в замок. Все ясно? Да, прибавь, что мы очень рады. Нью-Йорк, заметь — одно слово.

— Сейчас, дорогая. Прихвачу альбом, он очень интересный. Я нашел марку, которая стоит фунтов десять.

— Значит, Клара не потащит его на базар, пока ты всего не просмотришь, — решительно сказала леди, знавшая, как и средняя сестра, до какой черты простирается помощь неимущим селянам.

— Минутку, минутку, — заторопился граф, взволнованный ценой марки. — При чем тут Клара? Какая чушь!

— Что ты имеешь в виду?

— Полная чушь! Вздор, я сказал бы!

— А при чем тут ты?

— Это мой альбом.

— Не говори глупостей.

— Мой. Я собирал марки.

— Бог знает когда.

— Он и в шкафу лежит давно. Смотри, сколько пыли. Проще простого — спрятал марки и забыл.

— Мне не до марок. Дезборо, чего ты ждешь?

— Сейчас, дорогая, сейчас.

Когда дверь за ним закрылась, леди Адела сказала отцу:

— Вот что, папа, езжай. Тогда ты сможешь угостить мистера Кобболда.

— Что!

— Угостить. В ресторане.

Граф закрыл на минутку глаза, словно погрузившись в молитву.

— Превосходная мысль, — одобрил он. — Я думаю, в «Ритце».

— Не угадал, — заметила Терри. — Он вечно торчит в «Баррибо».

— Значит, там, — согласился лорд Шортлендс.

— Можешь прихватить Терри. Младшая дочь часто заморгала.

— Ты слышал, Шорти?

— Вроде бы да.

— Ты не ошиблась, Адела?

— Прихорошись как следует.

— Чудеса! — воскликнула Терри и пошла прихорашиваться.

Граф был счастлив, но удивлен. Что бы это значило? Прижимистая дочь расщедрилась. Поневоле вспомнишь, что случилось со Скруджем рождественской ночью.

— Как удачно! — продолжала оттаявшая леди. — Терри очень привлекательна, и они давно дружат. Она говорит, он ее спас. Интересно, от чего? Могла бы раньше сказать. Словом, если они оба будут здесь, в замке…

— Господи! — вскричал граф, немного шокированный. — Какие вы все, однако, свахи.

— Терри давно пора замуж. Она хоть немного уймется.

— Зачем?

— Что ты говоришь! После этого побега….

— Хорошо-хорошо. Лучше потолкуем о расходах. Как я его буду кормить?

— Хватит с тебя двух фунтов.

Редко удается видеть, как графы не верят своим ушам. Леди Аделе посчастливилось. Глаза лорда Шортлендса чуть не вывалились из орбит.

— Два фунта? — переспросил он — Господи Боже! А коктейль? А сигары? А ликеры, вина…

— Напиваться незачем. Вино тебе бросается в голову.

— Мне? Ну, знаешь ли! Хорошо, предположим, — а ему? Ты хочешь, чтобы он считал нас скупыми? Не понимаю! — Он снова задрожал от жалости к себе. — Гонишь меня в Лондон, отрываешь от дел ради какого-то юнца, чей отец — редкий зануда, и даешь истинные гроши.

— Ну, ладно-ладно.

— Значит, приносят нам кофе, а я и говорю: «Нет, мой друг, ликеры нам не по карману. Сосите зубочистку». Я сгорю от стыда.

— Ладно, бери пять фунтов.

— А не десять?

— Нет. Пять.

— Ну, что ж… Приносят нам бутылку, а я и скажи: «Пейте помедленнее, Кобболд, больше не дадут». Может, отвалишь семь фунтов десять шиллингов? Для ровного счета, а? Нет-нет, я просто спросил, — добавил граф, обращаясь к захлопнувшейся двери.

Какое-то время он смотрел на ров, правда — помягче. В сущности, думал он, и на этом спасибо. Валтасарова пира не закатишь, а все-таки — кое-что. Многие графы при виде пяти фунтов верещали бы от радости. Но если бы какой-нибудь ангел принес еще пятерку, можно было бы лучше выразить себя.

Дверь отворилась так тихо, что лорд заметил зятя, когда тот подошел к нему вплотную. Дезборо напоминал нервного члена банды, впервые посетившего собрание.

— Ш-ш-ш! — прошептал он, оглядываясь. Дверь была закрыта надежно. Однако он продолжал хриплым шепотом заговорщика:

— Две сотни я вам дать не могу, но…

Что-то с хрустом скользнуло в руку графа. Удивленно встряхнувшись, он увидел, что зять пятится к выходу, умоляюще глядя сквозь пенсне, и без труда опознал семейный лозунг: «Ни слова Аделе!»

Благодетель ушел, Терри вернулась и отдала должное рассказу о манне небесной.

— Десять фунтов, ты подумай! Пришел и дал десять фунтов! Герой, ничего не скажешь. Люди получали орден за такие подвиги. Значит, всего у меня пятнадцать, не считая двух фунтов с лишним.

— Вот это — день рождения!

— То ли еще будет! Закачу такой пир, что его воспоют в песнях и сагах.

— Очень рада за Стэнвуда.

— А? — граф фыркнул. — Какой Стэнвуд? Для нас с тобой, душенька. При чем тут Стэнвуд? Его отец подбивает дружков будить меня чуть не ночью. «С днем рожде-е-енья», видите ли!

Тем временем леди Адела вызвала звонком дворецкого.

— Спинк, — сказала она, когда он вальяжно вошел в гостиную.

— Да, миледи?

— К нам приезжает мистер Кобболд. Приготовьте голубую комнату.

— Приготовлю, миледи, — холодный взор смягчился. — Разрешите спросить, это не мистер Эллери Кобболд из Америки?

— Его сын. Вы их знаете?

— Проживая в Штатах, миледи, я у них служил.

— И видели мистера Стэнвуда?

— Конечно, миледи. Очень приятный джентльмен. Леди Адела обрадовалась. Приглашая этого гостя, она полагала, что он ест ветчину с ножа, и свидетельство надежных людей ее утешило.

 

Глава V

Мы рады сообщить, что турецкая баня принесла немалую пользу, окупив свою цену. Стэнвуда мяли, томили, выпаривали, его терли и скребли, его окатывали ледяной водой, чтобы выпустить в мир крепким и свежим, как огурчик. В начале второго он почти вбежал в отель и выбрал меньший из двух баров, не потому, что больший был хуже (это не так), а потому, что именно в меньшем он назначил встречу с Майком.

Тот еще не пришел. Кроме ангела за стойкой, в баре находился только коренастый человек лет пятидесяти, похожий на дворецкого. Опытным взором Стэнвуд определил, что он пьет особый коктейль, изготовляемый упомянутым ангелом, которого звали Алоизий Сент-Ксавьер Макгаффи. Если опытный взор не ошибся, что бывало, симпатичный посетитель пил не первый бокал.

Взор был прав. Завтрак из завтраков, истинный пир, достойный песен, требует подготовки. С той минуты, как леди Адела взмахнула волшебной палочкой, отец ее думал о том, как он все устроит. Прибыв в Лондон, он сразу выделил Терри три фунта на новую шляпу, договорившись, что она придет к половине второго в вестибюль отеля. Потом он заглянул в клуб, где выпил шампанского и виски с содовой, приуготовляя себя к напитку Алоизия Макгаффи.

Стэнвуд сел к соседнему столику, заказал упомянутый напиток, и в баре воцарилось молчание. Иногда граф поглядывал на Стэнвуда, иногда Стэнвуд на графа. Ни один из них не говорил даже о погоде, которая была прекрасна, но оба ощущали тяготение друг к другу.

Быть может, людей объединяет аура или эманация, сообщающая им, что их поймут. Во всяком случае, граф при взгляде на Стэнвуда чувствовал, что с этим гиппопотамом хорошо бы подружиться. Когда же смотрел Стэнвуд, он думал примерно так: «Да, он похож на дворецкого, спущенного с поводка, но что-то подсказывает мне, что мы — родственные души».

Однако оба они молчали, пока первая оса в Лондоне не нарушила мирную картину. Так и хочется назвать ее Осой Судьбы, иначе зачем влетела она в бар знаменитого отеля? Даже для сельской местности двенадцатое мая — слишком ранняя дата, осиный сезон начинается к июлю, и почему эта проникла в каменно-стальные джунгли, неподвластно разуму.

Как бы то ни было, она проникла и кружила над графом, немало его беспокоя. Потом она перелетела на широкую спину Стэнвуда, а услужливый граф прихлопнул ее одним ударом, словно шекспировский герой.

Если пьешь коктейль, такой удар небезопасен. Стэнвуд посинел, а обретя дыхание, резонно вскричал: «Ну, что это!»

Граф поспешил объясниться.

— Оса, — сказал он.

— Оса?

— Оса.

Граф указал на останки и прибавил для верности:

— Оса.

Стэнвуд на нее посмотрел и убедился в добрых намерениях незнакомца.

— Оса, — сказал он.

— Оса, — согласился лорд. — Села к вам на спину. Я ее прихлопнул.

— Спасибо большое!

— Не за что.

— Ну что вы! Тут нужна смелость.

— Скорее, присутствие духа. Заказать вам коктейль?

— А может, вам?

— Нет-нет, вам.

— Что ж, согласен, — уступил Стэнвуд. — А следующий — я вам.

Лед был сломан. Не только любовь, но и коктейль объединяет сердца, располагая к доверию. Все больше приближаясь духом к услужливому незнакомцу, Стэнвуд хотел поделиться с ним своими бедами.

Собственно говоря, делиться можно с Макгаффи, который для того и поставлен, но тогда надо встать, дойти до стойки, поставить ноги на планку, податься вперед и тронуть ангела за плечо. Проще излить душу симпатичному соседу.

Тем самым он приступил к делу и поведал о своей любви к Эйлин Стокер, о противодействии отца, о приезде все той же Эйлин, о своих надеждах, наконец — об их крахе, связанном с телеграммой, приказывающей покинуть Лондон и ехать в какой-то мерзкий замок.

Граф слушал его с вниманием человека, приступившего к трапезе, вставляя временами «Да?» или удивленное: «Ну, знаете!» При слове «замок» лицо его помрачнело. Молодой человек нравился ему все больше. Легко ли глядеть, как тот движется к пропасти?

— Держитесь подальше от замков, чтоб им пусто было! — посоветовал он.

— Я не могу.

— Замки… — горько произнес лорд Шортлендс. — Я бы вам о них порассказал! К примеру, там есть рвы.

— Да, но…

— Мерзкие, вонючие рвы. Воняют со Средних веков. Поверьте мне, мой мальчик, держитесь подальше от замков.

Стэнвуд подумывал о том, не стоило ли, в старом добром духе, излить свою душу ангелу. Собеседник, при явном сочувствии, был вроде бы туповат.

— Как вы не понимаете? Я должен туда поехать.

— Почему?

— Отец велит.

Лорд Шортлендс это учел. До сих пор данный аспект проблемы не был ему ясен. Он поразмыслил и вскоре сказал:

— Дайте ему в глаз.

— Я не могу. Он в Америке.

— Ваш отец?

— Да.

— Я бы вам кое-что рассказал и об отцах в Америке. Сегодня утром, когда часы над конюшней пробили семь…

— Если я не послушаюсь, он не будет давать мне денег. Ну, вот в Писании, — Стэнвуд поискал пример и вспомнил замечание Ворра, — один субъект говорит «Иди», и кто-то там идет…

Теперь лорд Шортлендс понял положение дел.

— А, ясно! — сказал он. — Отец вас содержит.

— Вот именно.

— Как меня моя дочь Адела. Неприятно зависеть от людей.

— Это уж точно.

— Особенно от женщин. Скажу вам по секрету, Адела меня притесняет. Никому бы не сказал, но у вас приятное лицо. Да, так вот, притесняет. Обычно подкаблучниками называют мужей, а я — подкаблучник-отец. Из-за нее я и живу в замке.

— У вас есть замок?

— Еще бы! Из самых мерзких. Она заставляет меня там жить. Я — птичка в клетке.

— А я — последняя собака. Нет, вы подумайте, уехать из Лондона, когда я прилип к Эйлин, как пластырь! Положеньице, а?

Добрый лорд согласился с тем, что положение нового друга чрезвычайно прискорбно.

— Хотя, — прибавил он, — мне еще хуже. Я — жаба под колесом.

— Вы говорили — птичка.

— И птичка, и жаба.

— Вам надо ехать в замок?

— Я там живу. Вы что, не поняли?

— Да, неприятно…

— Как вы сказали, «это уж точно». Но не в том моя главная беда.

— А в чем?

Лорд Шортлендс немного поколебался. До сей поры британская сдержанность побеждала пинту шампанского, двойное виски и три бокала особого напитка, но сейчас она сдалась. Не устояв в духовной борьбе, сдался и он.

— Понимаете, у нас есть кухарка.

— Ах, ку-харка, как мне жарко!

— Простите?

— Вспомнил песенку.

— А… Так вот, у нас есть кухарка.

— Еще одна?

— Нет, все та же. И я… э… мэ-э… хочу на ней жениться.

— Это хорошо.

— Вы так считаете?

— Конечно.

— Очень рад, мой мальчик, очень рад. Ваше мнение чрезвычайно важно. Значит, жениться на ней?

— На кухарке из замка?

— Да.

— Конечно.

— Но тут есть трудность. Мой дворецкий тоже ищет ее руки.

— Дворецкий?

— Да. Сложная проблема. Стэнвуд задумался.

— Оба вы жениться на ней не можете.

Лорда пленила такая ясность мысли. Молод, а мудр!

— Вот именно. Что вы мне посоветуете?

— Проще всего выгнать дворецкого.

— Я не могу. «Мой» я сказал, не подумав. Платит ему моя дочь, Адела. Слуги — в ее ведении, и она не уступит.

— Смотрите-ка, как я с Огастесом! Ну, тогда надо его затмить.

— А как? Он исключительно хорош. Вы бы видели его. У него один недостаток, играет на скачках.

— Он часом не знает, кто победит в пятницу?

— Вряд ли. Он вечно проигрывает. На это я и надеюсь. Элис не нравится, что он зря тратит деньги.

— Элис?

— Ну, кухарке.

— На которой вы хотите жениться?

— Той самой. Ей нужен надежный муж. На ее взгляд, я надежен.

— Да?

— Я это знаю из верных источников.

— Что ж, дело в шляпе. Главное — не сдавайтесь. По-моему, вы перетянете.

— Правда, мой мальчик? Вы меня утешили. Однако есть еще одно препятствие. Она требует, чтоб ее жених, кто бы он ни был, купил кабачок за двести фунтов.

— Значит, нужны деньги?

— Вот именно. Как всегда. Я живу давно, пятьдесят два года, и все больше в этом убеждаюсь. Да, пятьдесят два, сегодня мой день рождения.

Стэнвуд откинул голову и запел густым басом:

Пятьдеся-ат два, Пятьдеся-ат два, А седа ли го-ло-ва В пятьдеся-ат два? Я уже не молодой, Но здоровый и живой, И доволен я собой В пятьдеся-ат два.

Он остановился и сжал руками виски. Именно о таких промахах говорили ему друзья. Ну что это, петь всякую чушь, да еще откинув голову!

— Простите, ради Бога, — сказал он, вставая. — Пойду, умоюсь холодной водой. Вы никогда не ощущали, что вам ввинчивают в череп раскаленные болты?

— Бывало, — с тоской отвечал лорд, — давно, в молодости. Вот помнится…

— Конечно, лучше приложить лед, — сказал Стэнвуд, — но глупо заказывать ведро льда и совать в него голову. Может, и вода ничего.

Он удалился, а лорд Шортлендс погрузился в думы, приоткрыв рот.

Думал он о том, как развлекается миссис Пентер в этом Уолэм Грин. Думал и о Терри, надеясь, что она купит хорошую шляпу. Думал о здешнем напитке, не заказать ли еще, но решил, что не стоит. И тут мысли его перенеслись к таким предметам, что он мгновенно протрезвел, словно все эти часы пил молочное пиво.

Мудро ли, спросил он себя, разумно ли доверять тайну своей любви этому милому юноше? А вдруг через него что-то дойдет до Аделы?

Разум, однако, его успокоил. Они с милым юношей — как корабли в ночи. Встретились, побеседовали, и больше никогда не увидятся. При чем тут Адела? Словом, беспокоиться не о чем.

Успокоенный и приободренный, но нуждающийся в подкреплении, он стал искать взглядом Алоизия Макгаффи и увидел, что на него глядят очень красивые близнецы, слившиеся по рассмотрении в одного человека, незаметно присевшего к соседнему столику. Как ни странно, человек этот (заметим, в сером костюме) поднялся, подошел к нему и сказал:

— Здравствуйте.

 

Глава VI

Лорд Шортлендс помигал, а потом осторожно ответил:

— Здравствуйте.

Шестнадцать лет назад у него занял пять фунтов вот такой незнакомец в баре. Фунты не вернулись; и сейчас, имея при себе двенадцать купюр, лорд подумал: «Осторожно, Клод Персиваль Джон Деламер».

— Я не ошибся? — продолжал незнакомец. — Вы лорд Шортлендс?

Решив, что это признать можно, боязливый пэр ответил: «Да», а молодой человек сообщил, что он так и знал, поскольку пятый граф почти не изменился, даже помолодел.

Придерживая карман, лорд Шортлендс ощутил, что незнакомец ему нравится.

— Вы меня не помните, — говорил тот. — Это естественно, мы давно не виделись. Ваш сын Тони как-то пригласил меня на каникулы. Моя фамилия Кардинел.

— Кардинел?

— Да. Сегодня утром я упомянул это по телефону, но вы меня не узнали. Хорошо встретиться снова. Как Тони?

— Ничего, в порядке. Он в Кении, разводит кофе. — Тут одурманенный напитком мозг откликнулся на призыв: — Кардинел? Это же вы влюблены в Терри!

Молодой человек кивнул.

— Да, это самое главное, — признал он. — Прямо к сути. Не сегодня-завтра я стану президентом США, но в истории хотел бы остаться как тот, кто влюблен в Терри. Приятно, я думаю, иметь такую дочь.

— О, да!

— Веселит сердце?

— Еще как!

— Удивляюсь, что вы не поете от счастья. Я очень обрадовался, когда вы сказали, что она причесывается все так же. Нельзя менять совершенство. Хотя никакие прически не уменьшат ее очарования. Первый раз я увидел ее с косичками, и что же? Сама красота.

— Да, у Терри хорошие волосы.

— Я бы сказал, великолепные. А глаза! Как они вам? Лорд Шортлендс полагал, что они недурны. Молодой человек нахмурился.

— Недурны? Говоря о Терри, надо тщательно взвешивать слова. У нее небесные глаза. Таких больше нет. А как насчет носа? Если помните, он чуть-чуть вздернут.

— Э… — проговорил граф, благоразумно избегая определений.

Молодой человек, этот придирчивый критик, стал зажигать сигарету. Граф смотрел на него серьезно и вдумчиво. Он понимал, почему Терри одобряет его внешность. Красив, ничего не скажешь; что там, ослепителен. Сидел он вполоборота, и справедливый пэр видел, как четок его профиль. Да, красота — это красота.

Майк Кардинел зажег сигарету и снова заговорил.

— Да, кто-кто, а она прекрасна. Вы не представляете, как я ее люблю. Она вернулась в мою жизнь — наяву, не в мечтаниях — совершенно случайно. Представьте себе, именно тогда я думал не о ней, а о котлетах, брюссельской капусте и картошке-фри. Искал вот тут место и увидел, что мой приятель сидит с какой-то девушкой. Подошел к ним…

— Да, она говорила

— Она говорила обо мне? Это хорошо. Кстати, вы позволите за ней ухаживать?

— Вы и так ухаживаете.

— Без разрешения. И без успеха. Почему «без успеха»? Потому что без разрешения.

— Повторите, если не трудно, — взмолился растерянный граф.

— Я хочу сказать, что неправильно подошел к делу. Мне нужна поддержка. Если бы вы были за меня, все пошло бы лучше. Знаете, отцовское влияние… Вставите словечко, напомните вовремя, а главное — пригласите меня в замок. Там, в поэтической обстановке…

— Нет, не приглашу. Это не в моем ведении.

— Что вы говорите! Ребенок, и тот мог бы…

— А я не могу. Адела не позволит.

— Вот как? Прискорбно, прискорбно. Я не знаком с леди Аделой.

— Разве ее не было, когда вы гостили у Тони?

— Не было.

— Везет же людям! — вздохнул лорд Шортлендс. Майк строго на него взглянул.

— А как насчет Стэнвуда? — спросил он.

— Что-что?

— Вы говорите, что не можете никого пригласить. Однако я звонил Стэнвуду, и его слуга сказал мне, что вы послали ему телеграмму с приглашением.

— Не я, Адела. Что ему нужно, кстати? Болван какой-то.

— Ну уж нет.

— Тогда отец болван.

— Не знаю, не видел. Вам Стэнвуд понравится, он всем нравится. Я лично люблю его как брата. Да, вернемся ко мне. Я в замке был, ничего плохого не сделал, так что ваша старшая дочь может смело меня пригласить.

— О, нет! Она приглашает только тех, кто что-нибудь пишет — романы, картины, музыку. Так сказать, служителей искусства.

— Стэнвуд ничего не пишет.

— Значит, он исключение.

— Словом, меня она не пригласит?

— Ни за что на свете.

— Прискорбно, прискорбно. У меня связаны руки. Нельзя ухаживать, если ты в Лондоне, а она — в Кенте, да еще не подходит к телефону. Вам дворецкий не нужен?

Лорд Шортлендс печально вздохнул.

— К сожалению, нет. А зачем все это? Терри за вас не выйдет.

— Да, ей так кажется. Но только пустите меня в замок…

— У нее есть какая-то причина. Майк нахмурился.

— Причина! Она сама не знает, что ей нужно. Упряма, как не знаю кто. Вот эту черту я бы подправил. Стоит ли быть похожей на ангела, спросил бы я, если не можешь опознать верное сердце? На ангела она похожа, тут спору нет. Последние годы я жил в Голливуде, на мне буквально висли красотки, но перед Терри они — тьфу! Она неповторима.

— Терри говорила, что вы там работали. Контракты с актерами, да?

— Да.

— Выгодное дельце?

— Ничего, не жалуюсь. Прокормлю вашу дочь, если что. Но в замок мне приехать надо, почта и телефон не помогают. Подумайте как следует.

Лорд Шортлендс стал думать. Приятный, обеспеченный зять со связями в Голливуде ему не помешал бы. Думы эти прервал Стэнвуд, заметно посвежевший. Холодная вода помогла.

— Привет, Майк, — бодро возгласил он.

— Привет, — отвечал Кардинел. — А ты — совсем ничего. Я к тебе заходил, и твой Огастес сказал, что ты практически скончался.

— Понимаешь, я был в турецкой бане, а сейчас поливал голову холодной водой.

— А, вон что! Ты знаком с лордом Шортлендсом?

— В жизни о нем не слышал.

— Вот он, прошу.

— Ах, да, знаком! Мы тут поболтали. Он много рассказывал про кухарку.

— Это ваш гость, — сообщил Кардинел графу. — Тот самый Стэнвуд Кобболд. Что с вами?

Пятый граф оцепенел от ужаса.

— С-с-стэнвуд К-к-коб-б-б-олд? — выговорил он. — Это вы?

— Конечно. А что такого? Что с нашим лордом, Майк? Кардинел сам удивлялся, но предложил гипотезу:

— Наверное, это от радости. Огастес говорил, что сегодня ты едешь в Кент. Значит, лорд Шортлендс — твой хозяин. Соответственно, он радуется.

Пятый граф с трудом проговорил:

— К-к-какой ужас!

— Ну, что вы! Стэнвуд — прекрасный человек.

— Понимаете, я хочу жениться на кухарке…

— Одобряю. А ты как, Стэнвуд?

— …и ему об этом сказал. То есть Кобболду. А он, то есть Кобболд, может сказать Аделе.

— Она огорчится?

— Она меня загрызет. Как по-вашему, Кобболд любит поболтать?

— Боюсь, что любит.

— О, Господи!

— Видите ли, Кобболд чист, как дитя. А дети болтают беспрерывно. Если есть, что выдать, он выдаст. Когда мать его ждала, ее напугал диктор Би-Би-Си.

— Ой, Боже мой!

— Если им с леди Аделой не хватит тем для разговора, он, то есть Кобболд, займется вами и кухаркой. Заметьте, не ведая зла. Так, ради беседы.

— Господи Милостивый!

— Скорее всего, беда нагрянет сегодня же, за ужином. Представьте эту сцену. Рыба подана, Стэнфорд ее ест. «Да, леди Адела, — говорит он с набитым ртом, — кухарка у вас превосходная». — «Спасибо, мистер Кобболд. Возьмите еще». — «А это на ней хочет жениться лорд Шортлендс? Я его понимаю».

— Ужасно, ужасно!

— Да, вы смутитесь. Вам придется нелегко. Но, к счастью, могу предложить недурной выход. Что, если задержаться в Лондоне? Тебе, мой друг, тебе.

Стэнвуд помрачнел. Вроде бы ему стало лучше, а тут эти разговоры.

— Ты пойми, отец велел! Не обрадовался и граф.

— Мой дорогой, что вы говорите! Адела послала меня за Кобболдом. Что она скажет, если я вернусь один?

— Вы вернетесь со мной.

— С вами?!

— Подумайте как следует. Я хочу поехать в замок, Стэнвуд хочет остаться в Лондоне, вы хотите привезти гостя, который вас не выдаст. Мой простой проект отвечает всем желаниям.

Лорд Шортлендс думал медленно.

— Адела ждет не вас, а Кобболда.

— Вот я и приеду под псевдонимом.

Стэнвуд взвизгнул от радости. Голову снова пронзила боль, но есть вещи поважнее.

— Майк, ты гений!

— Не без того.

— А я полчаса назад звонил Эйлин, прощался! Побегу скорее к ней.

— Ты еще не поел.

— Ну и Бог с ним!

— А как же Огастес?

— Ну его к черту!

— Он очень хочет поехать.

— Пикнет, дам в глаз, — сообщил Стэнвуд и улетел, как фея. Лорд Шортлендс, способный во всем разобраться, если дашь ему время, спросил на всякий случай:

— То есть вы поедете в замок вместо Кобболда?

— Вот именно.

— Как будто вы — это он?

— Да.

— Но, Господи…

— Что такое?

— Терри же вас знает. Что там, она и его знает! Они ходили в кафе.

— Я это учел. Положимся на ее любовь к вам.

— Ой, верно! Она ничего не скажет.

— Но все же лучше ее предупредить. Позвоните ей.

— Она здесь. Сколько сейчас, полвторого?

— Минута в минуту.

— Тогда она в вестибюле. Мы так договорились.

— Прекрасно. Мне как раз надо бы с ней потолковать. «Нет», видите ли! Эй, что там?

В бар вошел мальчик, обладавший, как все служители отеля, нежным и сладким голосом. Голос этот выпевал:

— Лорд Шо-орт-лендс! Лорд Шо-орт-лендс! Пятый граф посмотрел на Майка.

— Это он меня?

— Естественно.

— Эй, мальчик!

— Лорд Шортлендс, милорд? Вас к телефону.

— Кто бы это мог быть? — пробормотал граф.

— Пойдите и узнайте, — посоветовал Майк, — а я пока что потолкую с Терри. Вы не возражаете, если я намылю ей голову?

— А? Что?

— «Нет», видите ли! — сурово сказал красавец.

 

Глава VII

Поскольку отель «Баррибо» — пристанище богатых, а богатые почти всегда противны, вестибюль в 13.30 являл собой неприятное зрелище. Глаз отдыхал только на Терри в новой шляпе. Сидела она (Терри, не шляпа) между двумя финансистами с четырьмя подбородками на каждого, и Майк возвестил о себе, громко крикнув: «Эхей!» Подскочив на полфута, она недоверчиво воззрилась на него.

— Это вы?

— Нет, не так, — сказал он. — Надо закатить глаза и схватиться за сердце. «Это вы!?» Но я вас понял. Опять я тут как тут, да? Можно себе представить, что чувствовала Мэри.

— Да, в вас есть что-то овечье. Конечно, я рада вас видеть.

— Еще бы!

— Как вы узнали, что я здесь?

— Ваш отец сказал.

— Вы с ним встретились?

— Да, недавно.

— Поистине тесен мир.

— Чему вы удивляетесь? Я вошел в бар, он там сидел, как же мы могли не встретиться?

— Он был в хорошем настроении? Я имею в виду, до вашей встречи.

— Вполне.

— Не слишком разрезвился?

— Нет.

— Понимаете, сегодня у него праздник. Я не совсем спокойна, когда он сидит в баре.

— Сидел он не так уж долго. Его позвали к телефону.

— К телефону?

— Да. А что?

— Кто ему может звонить?

— Не спрашивайте, мы с ним едва знакомы.

— Я хочу сказать, никто не знает, что он здесь. Кроме нас, конечно.

— Значит, звонили из дома. Вот что, переменим тему. Поговорим о моем письме. Хорошо написано, а? Мысли, стиль…

— Да, неплохо.

— Мой друг Огастес тоже так думает. Захожу, а он его читает. «Здорово! — сказал он, хотя вообще-то суров. — Мне больше всего нравится композиция. А слог! Камень растопит». «Ну, это ее проймет», — думал я, когда лизал марку, но, видимо, ошибся. Или ваш отец неточно передал ваши слова. Вернее, одно слово: «Нет».

— Точно. Именно это я и просила сказать вам.

— Со всей возможной деликатностью?

— Не с грубостью же!

— Естественно. Значит, вы за меня не выйдете?

— Да, не выйду.

— Это вы так говорите, но я не отчаиваюсь.

— Не отчаиваетесь?

— Ни капельки. Терпение и труд, знаете ли. Буду ходить за вами, смотреть, и однажды мой пристальный взгляд сделает свое дело. Представьте себе собаку. Она клянчит еду. Вы думаете: «Ничего не дам, ей же вредно». Но она смотрит, смотрит — и вы сдаетесь. Кстати, о браках. Ваш отец сказал, что он хочет жениться на кухарке. Я не возражаю.

— Ох, Шорти, Шорти! Так я и знала, нельзя его пускать в Лондон с кучей денег. Душу выложил, да? Вы уж его не выдавайте.

— Что вы, как можно!

— Если Адела услышит, она его заест.

— От меня — не услышит. Я скрытен, как шпион.

— Это хорошо. А теперь откройте мне, почему вы здесь. Свидание с девицей?

— О, нет. Со Стэнвудом Коббоддом.

— Правда? Добрый старый Стэнвуд!

— Золотые слова. Он ведь нас свел. Помните? Вы сидели в малом зале, он вам рассказывал про Стокершу, и тут появился я. «Господи, — сказал я себе, — да это же Терри!»

— И угадали?

— Да.

— Что же тут такого?

— А что вам еще нужно? Блистательный сюжет.

— Стэнвуд вам сказал, что он к нам едет?

— Он не едет.

— Едет, не сомневайтесь. Мы везем его с собой. Его отец прислал Шорти телеграмму…

— Это я все знаю. Хочет оторвать его от Стокерши. А вы знаете не все. Сейчас я дополню сценарий. Для этого мы вернемся к началу. Я пришел сюда, чтобы повидаться со Стэнвудом, и встретил вашего папашу. Усвоили?

— Да.

— Прекрасно. Папаша, как я говорил, был достаточно весел. Я представился, мы поболтали — о вашей прическе, о красоте ваших волос, о форме вашего носа и, наконец, о том, что я бы хотел на вас жениться. Словом, болтали мы тихо-мирно, и тут ворвался Стэнвуд. На этом папашино веселье кончилось.

— Ему не понравился Стэнвуд?

— Скорее, слишком понравился. Я бы сказал, горячая, но глупая любовь. Насколько я понял, они познакомились до моего прихода и сразу подружились. Знаете такие дружбы — А ничего не может скрыть от Б, и наоборот.

— Неужели он?..

— Вот именно.

— Ох, Шорти, Шорти, Шорти!

— Несомненно, Стэнвуд рассказал вашему отцу о своей любви, а ваш отец, чтобы не отстать, рассказал о своей. Заметьте, они друг другу не представились. Так обычно и бывает, когда знакомятся в баре. Пока я не назвал Стэнвуда, он был для лорда Ш. приятным незнакомцем, похожим на гиппопотама.

— А ведь похож!

— Больше, чем некоторые гиппопотамы.

— Но не в том дело.

— Не в том.

— Главное, может ли он хранить тайну. Если он приедет к нам…

— …он встретит вашу Аделу. А если он проговорится, мы все пойдем прахом. Да, эта самая мысль терзала нашего лорда. Он ждал утешения, но не дождался. Мне пришлось открыть ему, что Стэнвуд — сплетник самого высокого ранга. Мы в Америке не даем рекламы в газетах, просто сообщаем что-нибудь Стэнвуду. Оно и дешевле.

— Какой ужас!

— Так сказал и граф.

— О, Господи!

— И это он, кажется, говорил. Какая драма, а? Но не пугайтесь, я все уладил.

— Уладили?

— Естественно. Где я, там счастливая развязка.

— Для вас пределов нет?

— Пока их не обнаружили. Так вот, я предложил, чтобы Стэнвуд остался здесь, а я поехал в замок.

— Выдавая себя за него?

— Вот именно.

Майк улыбнулся, ожидая похвал, но Терри задумалась.

— По-нятно…

— Какой ум, а?

— Могучий.

— Другого выхода нет. Конечно, я принимаю как данность, что вы меня не подведете.

— Ну, что вы! Зачем мне губить Шорти?

— То-то и оно. В общем, такой вот план, по-моему — идеальный. Вашей сестре нужен Стэнвуд, и она получит его в улучшенном издании. Ваш отец хочет, чтобы Стэнвуда не было, и его не будет. Я хочу попасть в замок, чтобы обхаживать вас, и я туда попаду. Живя в этом мире, пытаешься хоть как-то распространять сладость и свет — и что же, просим! Все счастливы.

— Кроме меня.

— Ну-ну, что за тон?

— Повторяю, кроме меня.

— Вы не хотите, чтобы я поехал в замок?

— Да, не хочу.

— Ничего, погодите, пока я разверну лепестки. Или, если угодно, открою свои глубины.

— У вас их нет.

— Что вы, есть.

— А я все равно не хочу, чтобы вы ехали в замок.

— Да это же истинная благодать! Как хорошо я помню старый Бивор, рай для влюбленных! Гуляя в рощах, сидя на скамейках, топча зеленые газоны, ловя угрей во рву, мы быстро преодолеем ваши предрассудки. «Ах ты, Господи! — подумаете вы. — Как же я не углядела, что именно он сужден мне судьбой?» Может быть, уроните слезинку — как-никак, мы давно могли пребывать в счастливом браке.

— А вы не задерживаете Стэнвуда?

— Он ушел. Видимо, есть не хочет. А я, так и быть, перекушу с вами и вашим отцом.

— Вас никто не приглашал.

— Мне приглашения не нужны, я из Голливуда. А вот и граф!

Действительно, лорд Шортлендс шел к ним. Вид у него был такой, что Терри вскрикнула. Больше всего он был похож на Стэнвуда в те минуты, когда тот выпил целебное снадобье. Глаза у него тоже вращались в орбитах, и он напоминал человека, сраженного молнией.

— Терри! — крикнул он. — Ты помнишь этот альбом? Он проглотил что-то раза два и продолжал:

— Сейчас я говорил с Дезборо. Он нашел там марку, которая стоит больше тысячи фунтов.

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

 

Глава VIII

Когда бой Биг-Бена плыл от Вестминстера над Лондоном, возвещая половину третьего, Огастес Ворр неслышно вошел в гостиную квартиры № 7 в Блоксем-хаусе, на Парк-лейн. Он только что окончил второй завтрак, заметим — несколько поздний, и намеревался увенчать его хорошей сигарой. Как ни прискорбно, подойдя к коробке, он заметил, что на тахте лежит хозяин.

— А, вы тут, дорогуша, — сказал он, поспешно пряча добычу в недра своих одежд. — Не заметил, как вы пришли.

Стэнвуд не отвечал. Он отвернулся к стене, и верный слуга сделал из этого выводы.

— Ну и ну! — воскликнул он. — Опять! Однако вы даете. Суток не прошло, как я вас откачал, еле справился. И что же? Надрались, как зюзя. Скажите спасибо, что вы не… э-э… грабитель, им пить никак нельзя. Помню, был такой Гарри Коркер, мы его звали Насос. Зашел он в один дом, занялся сейфом, нашел со второго раза какие-то кнопочки и глянь — музыка играет, для танцев, из приемника. Если бы он не догадался прыгнуть прямо в окно, была бы ему крышка. После этого случая он немного одумался. Что ж, пойду за другой бутылкой этого зелья. Попрошу молодого человека, чтобы покрепче сделали.

Стэнвуд присел на тахте. Лицо его было мрачно, голос — ясен.

— Я не пьян.

— Вон как? — удивился Огастес. — А с виду — хуже некуда. На воздух вам надо, дорогуша. Я уже вещи сложил.

— А теперь разложите.

— То есть как это? Мы же едем в замок.

— Нет, — ответил Стэнвуд и объяснил, в чем дело.

Мы гордимся Огастесом Ворром. От лысеющей головы до массивных стоп он был снобом и мечтал о том, как будет писать письма на бумаге с короной, а позже между делом упоминать о всяких там графах. Сейчас он чувствовал себя как пери, изгнанная из рая.

Однако его золотое сердце вынесло удар. Пробормотав: «Ну и ну..» — он взял себя в руки. Никакое занятие не укрепляет дух так, как кража со взломом. Посудите сами, трудишься полночи над сейфом, чтобы обнаружить только затхлый запах да дохлого паука, — и принимаешь это, зная, что земная жизнь полна разочарований.

Но при всей своей мудрости Огастес проекта не одобрил.

— Помяните мое слово, — сказал он, — толку не будет.

— Почему?

— А потому, дорогуша, что вранье к добру не приведет. Запутаетесь, как миленькие. Помню я такой стишок: «Ты попадешь в густой туман, когда решишься на обман». На память читал, дядя Фред даже давал мне леденцов, чтобы я, это, остановился. Ему, понимаете, мешало обед переваривать. Сядет к столу, а кулечек наготове. Ладно, если вы не надрались, что ж у вас вид, простите, поганый?

— Какой-какой?

— Ну, эдакий. Наподобие тухлой рыбы, — отвечал честный слуга.

При обычных обстоятельствах Стэнвуд остерегся бы доверять заветнейшие тайны тому, кого считал несколько фамильярным. «Ему только дай палец, — подумал бы он, — совсем распустится». Но глубокая скорбь настигла его, морозы и смерчи крушили сад его мечтаний, а в такие минуты изольешь душу любому.

— Если хотите знать, — сказал он, — у меня разбито сердце.

Огастес удивился и выказал интерес.

— Вон как! — заметил он. — А я-то думал, когда ваша девица приехала, вы будете петь, будто птичка. Что, отставку дала? Они всегда так, эти, прямо скажу, любимицы публики. Избаловали, одно слово. Им бы заехать в глаз, сразу бы стали как шелковые. Другого нашла, что ли? Так я и знал.

Стэнвуд тихо взвыл. Тон, да и смысл этой речи ему не нравился, но потребность в наперснике снова оказалась сильнее.

— Не в том дело, — сказал он. — Сейчас я у нее был…

— И зря, дорогуша, зря. Девицы всегда злятся с перепоя.

— Она не злилась.

— Вот она, корысть! Держитесь подальше, дорогуша.

— Какая корысть, чтоб вас черти драли!

— Однако, выраженьица…

— Она говорит, что брак не продержится, если жена богаче мужа.

Огастес присел на тахту, сдвинув ноги хозяина, и сложил кончики пальцев.

— Это верно, — согласился он. — Тут ничего не попишешь. Ну и ну, актерка-то — не дура. Последнее дело за всяким грошом идти к жене. Помню, мой дядя Реджинадд…

— К собачьей матери!

— Да, выраженьица… — обиженный Огастес встал. — Собирался про него рассказать, а теперь не буду. А девица — она права. Я думал, вы и сами знаете. Нехорошо от жены зависеть. Надо себя уважать.

— Уважать, трам-та-ра-рам!

— Выраженьица. Вы что, вечного огня не боитесь? Ну, ладно. Что делать-то будем?

— Не знаю.

— И я не знаю. Раз уж такое дело, я лично бы выпил. Пойду, намешаю бренди с содовой.

— Побольше бренди, если можно!

— Не беспокойтесь, дорогуша. Мне не жалко.

Огастес вернулся не сразу, его задержал звонок в передней. Когда же он пришел, он увидел, что хозяин сидит и курит.

— Я вот что сделаю, — сказал Стэнвуд, благодарно принимая бренди. — Поговорю с ней начистоту.

Огастес покачал головой.

— Нет, дорогуша, — сказал он, — ничего у вас не выйдет. Тут надо молить, просить, распинаться.

— А что? Я так и сделаю.

— Это навряд ли. Сами посудите, она — тут, а вы — в замке. Мистер Кардинел был в таком же, как говорится, положении, только его девица сидела в замке, а он — тут.

Несмотря на животворящий напиток, Стэнвуду не хотелось слушать всякую чушь. Преданный служитель явно рехнулся.

— Что вы порете? — спросил хозяин, сурово глядя на него. — Сказано вам, я не еду ни в какой замок.

— Едете, дорогуша, раз уж телеграмма пришла.

— Какая еще телеграмма? Огастес хлопнул себя по лбу.

— Ах ты, забыл сказать! Совсем голова дырявая. Да от родителя. Прочитал я ее в передней и на столик положил. Новые, как говорится, распоряжения.

— Ой, Господи! Что случилось?

— Да эти, как их, фотографии.

— Какие фотографии?

— Тихо, дорогуша, не сбивайте. Сейчас скажу. Она длинная, все не упомнишь, но самая суть — такая: родитель, значится, просит, чтобы вы послали ему побольше снимков. Тут — зала какая-нибудь, а тут — вы, собственной персоной.

— Что?

Огастес снисходительно улыбнулся.

— И то, смех один. Кому нужна, прошу прощения, такая физиономия? Я так понимаю, будет друзьям показывать. Усекли? Придет, это, в клуб или куда еще, а приятель и спросит: «Как там твой сынок? Я что-то я его не вижу». — «Хо! — говорит родитель. — Ты что, не слыхал? Он сейчас у английского графа». — «Ого! — говорит приятель. — Так-таки у графа?» — «У самого главного, в самом лучшем замке. Вот, взгляни-ка. Это у них янтарная зала, это — портретная галерея. Ничего местечко, а уж он там — как свой». Такие дела, дорогуша. Оно, конечно, грех, называется гордыня, но ничего не попишешь.

Стэнвуд стал мутно-зеленым.

— Тьфу ты!

— Вот уж не скажу, можно так выражаться или нет. Вроде бы — выраженьице, а кто его знает?

— Откуда я возьму фотографии?

— То-то и оно. Как говорится, бремя греха. Я так полагаю, надо изловить мистера Кардинела и поехать с ним. Сами посудите…

Стэнвуд, вероятно, посудил и через пять минут сидел в такси, направлявшемся к отелю. Выскочив, он схватил за локоть знакомого швейцара и проговорил, отдуваясь:

— Кардинела не видели?

— Как не видеть, сэр, — отвечал тот. — Только что ушел. Сел в машину с пожилым джентльменом и молодой дамой.

Оставалось одно — подбежать к бару и заказать Макгаффи здешний напиток. С бокалом в руке Стэнвуд глядел туманным взглядом в не менее туманное будущее, напоминая выброшенный морем мусор, на который презрительно косятся чайки.

 

Глава IX

Машина миновала ворота Биворского замка, переехала по мосту ров и остановилась у главного подъезда. Майк с чувством вздохнул.

— Переношусь в прошлое, — сказал он. — Здесь я вас впервые увидел.

— Здесь? — переспросила Терри. — Не помню.

— А я вот помню. Вы смотрели из того окна.

— Там классная комната.

— Это я понял, увидев, что вы перемазаны джемом. Пили чай между уроками?

— Ничего я не перемазывалась.

— Перемазывались. Малиновым джемом. Он был прекрасен. Подчеркивал, можно сказать, нежную белизну лица.

Лорд Шортлендс тем временем выходил из ступора, сменившего в конце пути неземную откровенность. Майк узнал буквально все о романе с кухаркой и о поверженном сопернике. Мог он и ответить на любой вопрос, связанный с маркой.

Судя по неоднократным рассказам, марка эта появилась в 1851 году и называлась «Испанская голубая неиспользованная dos reales». Дезборо, чьи заслуги поистине несравненны, обнаружил ее, когда гонг звал к ланчу, и так вознесся духом, что, не убоявшись жены, пошел не к столу, но к телефону, чтобы сообщить тестю поразительную новость. По его словам, тысяча фунтов — далеко не предел. Точно такую же марку продали недавно за полторы.

— Насколько я понял, — объяснил лорд Шортлендс, вылезая из машины, — там что-то не то с цветом.

Собственно, он говорил это в ресторане раз шесть, не меньше, да и раза четыре — в начале пути, но решил, что этого мало.

— Неверная окраска, как он выразился. Не знаю, почему она так важна.

— Когда я собирал марки, — сказал Кардинел, — такая штука ценилась ого-го-го!

— Собирали марки? — спросила Терри.

— Да, в юные годы. Разве вы не помните…

— Что именно?

— Ах ты, забыл!

— Как жаль.

— Видимо, что-то несущественное.

— Я ловлю каждое ваше слово.

— Знаю. Но — забыл. Может, вспомню, тогда скажу. Есть чего ждать.

Лично он, вступил в беседу лорд Шортлендс, ждет встречи с этим гадом дворецким. По-видимому, слухи о нежданном богатстве уже проникли за зеленую штору, и пятый граф очень хотел бы посмотреть на былого соперника. Да, очень хотел бы, просто ждет, не дождется. При всей своей мягкости пэр гадов не жаловал.

Однако, к его разочарованию, двери открыла горничная.

— Что такое? — вскричал граф. — Где же дворецкий?

— Мистер Спинк уехал на мотоциклете, милорд.

— На мотоциклете? А зачем?

По-видимому, дворецкий был одним из молчаливых, сильных мужчин, столь популярных в наше время. Он не сообщил горничной, зачем куда-то едет.

— Вот как? — сказал граф. — Ну, что же. Подождем, подождем. Леди Адела в гостиной?

— Да, милорд.

— Тогда идемте, Кобболд. Я вас ей представлю. Горничная исчезла, а ее хозяин был очень доволен собой.

— Заметили, как я вас назвал?

— Очень кстати.

— Да уж, начинать — так начинать.

— Главное — начать верно.

— Только вы сами не ошибитесь.

— Ну, что вы! Никогда.

— И ты, Терри.

— Не беспокойся.

— Один ложный шаг, и нам конец.

— Да-да. А вот ты ни о чем не забыл?

— Что ты имеешь в виду?

— Аделин характер. Она может вцепиться в эту марку.

— Вцепиться? То есть забрать себе?

— Вот именно. Можно говорить прямо при нашем синтетическом Кобболде…

— Можно, — заверил Майк. — Люблю откровенность.

— Тем более, ты и так ему все поведал, хоть биографию пиши. Представь, что Адела потребует платы.

У графа отвисла челюсть.

— Ну, знаешь ли!..

— Знаю. Потребует. Мы с тобой и с Кларой должны Дезборо больше тысячи. Кто-кто, а она таких вещей не забывает.

— Что же нам делать?

— Меня послушаете? — осведомился Майк.

— У вас есть план?

— И какой!

— Он всегда так, — заметила Терри. — Его называют Мозговым Трестом.

— И не зря, — сказал Майк. — Вот вам план, пожалуйста. Меня знакомят с леди Аделой. «Мистер Кобболд», — говорите вы.

— Точнее, «Разреши представить тебе мистера Кобболда».

— Да, так лучше. Что же за этим следует, спросите вы. Пока я пожимаю ей руку, лорд Шортлендс хватает альбом и где-нибудь прячет. Как говорится, работаем командой.

Глаза пятого графа наконец засияли. Майк явно получил один голос.

— Какой прекрасный план!

— Еще бы! Другой рукой можно ее удушить.

— Не стоит.

— Как вам угодно. А вот скажите, если я не вторгаюсь в потаенную сферу, леди Адела — железная женщина?

— Железнее некуда.

— Так я и думал. Но я смело предстану перед ней, хотя разоблачение грозит мне смертью. А, каково?

— Недурно.

— Должно быть, вы говорите про себя: «О, мой герой!»

— Говорю, как без этого.

— Опять угадал. Женщины любят отвагу. А там путь недолог: сперва — отвагу, потом — тебя. Скоро вы будете плакать горючими слезами, каясь в том, что мучили меня отказом. Даю вам самое большее неделю. Что это за дверь?

— В гостиную. Вижу, вы подзабыли географию замка.

— Меня в гостиную никто не пускал. Почему-то считалось, что мое место — сарайчик, где мы играли в карты с Тони и младшим лакеем. Что ж, лорд Шортлендс, ведите нас.

Когда Майк впервые увидел леди Аделу, даже его отвага заколебалась. Ему говорили, что хозяйка Биворского замка — женщина железная, но такого он все же не ждал. Она только что пришла из сада, держа ножницы, и он с дрожью подумал о том, какие раны они оставят.

Поразила его и сама леди, походившая больше обычного на Екатерину II. А Екатерина, при всех ее достоинствах, была, как известно, строга и величава.

Однако, взяв себя в руки, он прекрасно провел первую сцену. Помогло ему и то, что хозяйка приветливо улыбалась. Ее пленила красота, и настолько, что она приписала такие же чувства младшей сестре. На взгляд хозяйки замка, только совсем уж тупой человек устоит против таких чар, а Терри, при всей ее непредсказуемости, навряд ли останется равнодушной к греческому богу, который, кроме того, приходится сыном миллионеру.

— Рада вас видеть, мистер Кобболд, — сердечно сказала она.

— Как и я, леди Адела, как и я!

— Надеюсь, вам у нас понравится. После чая сестра вам все покажет.

— Леди Тереза уже предлагала мне…

— Розовый сад…

— Да, именно сад. По словам леди Терезы, он романтичен и полон тайн.

— Ваше окно туда выходит. Терри, покажи нашему гостю его комнату. Как раз успеешь до чая. Мы соберемся в голубой гостиной.

Когда дверь за Терри и Майком закрылась, граф, нетерпеливо шаркавший ногой, приступил к заветной теме:

— Где марка?

Леди Адела словно бы очнулась. На пути к дверям Майк явил свой профиль, а совершенство линий вместе с отцовским богатством способно ввергнуть в экстаз.

— Марка? А, марка!.. Которую нашел Дезборо?

— Дай ее мне.

— Она не твоя.

— Моя. Чья ж еще?

— Прости, забыла. Это не твой альбом. Клара искала тут что-нибудь для своей благотворительности и обнаружила твой за шкафом, в кабинете. Ошибки быть не может, на нем — твой титул. Значит, этот принадлежит Спинку.

Граф почувствовал, что из-под него уходит пол.

— Спинку!

Фамилия эта хороша тем, что сперва можно пошипеть. Лорд Шортлендс пошипел, а потом — вскрикнул, и с такой силой, что дочь его дрогнула.

— Папа! Я чуть не оглохла.

— Спинку?.. — повторил пэр чуть потише.

— Да. Дезборо сказал про марку за ланчем, а Клара сказала Блейру про твой альбом, и когда мы вышли из-за стола, Спинк сообщил мне, что первый альбом подарил ему мистер Росситер, сын прошлогодних американцев. Он, то есть Спинк, а не Росситер, всюду его искал.

Лорд Шортлендс схватился за стул. Такие речи — не для людей с высоким давлением. Как-никак дядя Джервис, передавший ему титул, умер от удара.

— Спинк так сказал?

— Да.

Граф внезапно ожил.

— Это ложь! — крикнул он.

Все инстинкты как один подсказывали ему, что дворецкий лжет или, если хотите, говорит неправду. С какой стати американец будет дарить ему альбом? Начнем с того, что у американцев вообще нет альбомов, а если есть, зачем их дарить? Дворецкие не собирают марок. Словом, чистая ложь.

— Почему? — спросила леди Алела. — Спинк сказал, что собирает марки с детства. Не вижу, что тут подозрительного. Как бы то ни было, он требует, чтобы альбом отдали ему.

— Пусть требует, пока не посинеет. Леди Адела подняла брови.

— Что с тобой, папа?

— Он лжет!

— Все равно альбом не твой. Отдадим его Спинку. Мистер Росситер вполне мог сделать такой подарок. Американцы славятся своей щедростью.

— Пусть докажет! Пусть свяжется с Росситером!

— Он как раз думает это сделать. Мрак осветила слабая надежда.

— Значит, альбом еще у тебя?

— Конечно, я не могу верить кому-то на слово. Спинк думает, что Росситер в Лондоне, и недавно сам туда уехал. А пока что марка — в безопасности. Я ее спрятала. А, вот и чай!

Пятый граф любил попить чайку, но сейчас не выказал радости. Он предпочел бы порций шесть-семь особого напитка Макгаффи.

 

Глава X

С песней на устах, победно сверкая глазами, Мервин Спинк ехал домой на своем мотоциклете, но вид у него был такой, словно он восседает на вершине мира. Если бы не руль, за который надо держаться обеими руками, он бы похлопал себя по плечу. Мир, заметим мы, был несравненно прекрасен. Мервин Спинк глядел на синее небо, на трепетных бабочек, на цветущие кусты, на поля в колосьях, напоминающие бархат, если погладишь его против шерсти, и все это ему нравилось. Он не кричал: «Ура-ура!», но как бы и кричал. Словом, во всем Кенте не было такого ликующего мажордома.

Завидев лорда Шортлендса у ворот замка, он еще больше обрадовался. Приятно полюбоваться унижением соперника. Мервин Спинк не щадил тех, кто вставал на его пути.

Остановив мотоциклет, он слез с сиденья и сказал:

— А, Шортлендс!

Граф удивился. Малиновый и без того, он совсем побагровел, а глаза его вылезли, словно у креветки или улитки.

— Как вы смеете так ко мне обращаться? Мервин Спинк нахмурил белоснежное чело.

— Давайте-ка, — сказал он, — уладим все тихо-мирно. Там, за воротами, вы «милорд», не спорю. А тут я — свободный человек. Так, повстречались на дороге. Тут я вам не слуга.

Доводы были хороши и складно изложены, но граф не угомонился.

— Слуга!

— А вот и нет. Оба мы — свободные люди. Не согласны — жалуйтесь миледи. Тогда я ей расскажу про наши с вами дела.

Лорд Шортлендс стал просто малиновым. При его давлении не побледнеешь, но он был к этому близок. Ему казалось, что позвоночник заменили желатином. Оставив манеру, свойственную средневековым графам, беседующим со смердами, он почти уподобился воркующему голубю.

— Ну-ну, Спинк! Что вы так разволновались? Это, в сущности, пустяк.

— Верно, Шортлендс.

— Пустая условность. А как насчет марки?

— Не понял.

— Леди Адела говорит, что вы на нее претендуете.

— Она моя и есть.

— Какая чушь! — вскричал граф. — Росситер подарил? Как бы не так! Вы лжете.

Ярость предков ожила в пятом пэре. Сама леди Адела не могла бы с ним сравниться.

Дворецкие не смеются, но Мервин Спинк едва не нарушил первое из гильдейских правил. Однако он сдержался, заменив саркастический смех снисходительной улыбкой.

— Послушайте-ка, — сказал он. — Очень советую, послушайте.

До сей поры мы встречали Спинка в его лучшем виде. Нашему взору представал вальяжный трезвенник, только украшавший родовое гнездо. Теперь он сбрасывает маску. Перед нами — последователь Макиавелли. Машинке, и той стыдно передавать его слова. Услышав их, пятый граф, резонно заподозривший неладное, все-таки удивился.

— Да, Шортлендс, я лгу. Ну, что будете делать? Сразу скажу, ничего не выйдет.

Граф понял, что дворецкий прав. Страх перед Аделой не позволит разоблачить козни. Придавленный грузом унижений, он слабо крякнул, хотя Огастес на его месте воскликнул бы: «Хо!» Дворецкий тем временем продолжал:

— Росситер мне никаких альбомов не дарил, я их вообще в жизни не видел. Зато у меня есть племянник, он играет на сцене и, заметьте, своего не упустит. Завтра он сыграет новую роль. Только что мы все с ним обговорили.

Тут он прервал свою речь, лицо его потемнело. Он ощутил, что надо было еще поторговаться. Скостил бы мзду до пятидесяти фунтов, тогда как теперь этот актеришка получит сто, хотя и частями. Однако человек, который вскоре выручит полторы тысячи, не должен мелочиться; и Спинк, вполне оправившись, продолжил свою речь:

— Леди Аделе я скажу, что перехватил америкашку чуть не на пути во Францию. Он обещал заехать в замок, так это, к ланчу. Ну, что? Как говорится, без сучка и задоринки.

Лорд Шортлендс, не отвечая, повернулся и направился к дому. Мервин Спинк следовал за ним, ведя в поводу мотоциклет.

— Прекрасный вечер, милорд, — заметил он, войдя в ворота.

Сказав эти слова, он посмотрел на хозяина и остался доволен. Пятый граф напоминал Стэнвуда Кобболда после возлияний. Радовала глаз и местная флора, равно как и фауна. Дворецкий с удовольствием глядел на сирень, цветущую слева, и на птичку с красным клювом, щебечущую справа. Ему доставил радость даже Космо Блейр, курящий сигарету, хотя даровитый драматург, буквально загребавший деньги и в Англии, и в Америке, не отличался красотой. Обычно, завидев его, люди моргали и отводили взгляд.

Драматурги, как правило, изящны. Рост их неограничен, а вот объем — таков, что сбоку их, в сущности, не видно. Космо Блейр не соответствовал стандарту, он был невысок и тучен. Граф называл его «пузатым оболтусом», поскольку он имел неприятную привычку говорить «мой дорогой Шортлендс» и спорить, что бы ты ни сказал.

Сейчас он посмотрел на странную пару сквозь сверкающий монокль.

— А, мой дорогой Шортлендс!

Пэр Англии издал тот звук, который издает медведь, подавившийся костью.

— А, Спинк! — продолжал Космо.

— Добрый вечер, сэр.

— Катались на мотоциклете?

— Да, сэр.

— Какая погода?

— Великолепная, сэр.

— Да, кстати…

Драматург тоже был доволен жизнью. К чаю подали пончики, буквально сочившиеся маслом, а после чая он читал Кларе второй акт. Ее непритворный восторг породил в нем благоволение к ближним, которому способствовала и упомянутая погода. Тем самым, он был рад оказать Мервину Спинку небольшую услугу.

— Да, кстати, — сказал он. — Помнится, вы меня просили помочь вашему племяннику. Роланд Уинтер, если не ошибаюсь?

— Вот именно, сэр.

— Как он сейчас, занят?

— Нет, сэр. Свободен.

— Что ж, у меня в пьесе для него кое-что есть. Странная вещь, мой дорогой Шортлендс, я все гадал, почему мне знакомо это имя, а сегодня вспомнил. В прошлом году он играл в моем шоу, и недурно, скажу вам, не…

Его прервал сдавленный крик. Мотоциклет упал на землю.

— Вы с ним знакомы, сэр? — с трудом проговорил Спинк.

— Естественно. Такой стройный, слегка косит, губы необычного рисунка. И рыжеват, да? Ну, конечно, в сущности — рыжий. Так вот, передайте ему, чтобы он заглянул к Чарли Кокберну. Я пошлю Чарли записочку.

Довольный собой, Космо двинулся дальше. Лорд Шортлендс радостно засмеялся.

— Ну как, Спинк? — осведомился он. Дворецкий не отвечал. Лицо его затуманилось.

— Если этот толстый нахал знает вашего племянника, — развернул свою мысль пятый граф, — навряд ли удастся выдать его за Росситера. Да, Спинк, вам крышка. Кончились ваши козни.

Мервин Спинк молчал. Подняв мотоциклет, он мрачно сел на него и мрачно направился в деревню.

Радость его сменилась скорбью. Синее небо было отвратительным. Бабочки — хуже некуда, колосья — это черт знает что! Словом, настроение пресловутой Пиппы, столь понятное у человека, которому светят полторы тысячи фунтов, начисто исчезло.

— Тьфу, та-ра-рам! — мрачно бормотал Мервин Спинк.

Добравшись до почты, он отправил телеграмму племяннику и мрачно поехал обратно, в замок, чтобы укрыться в своем логове.

Просидев там немалое время с мыслью о том, что нет на свете слов, печальнее чем: «Так могло бы статься», он услышал звонок из комнат леди Аделы. Когда вызывает хозяйка, надо идти, что бы ты ни чувствовал.

— Да, миледи?

— О, Спинк, приехал мистер Кобболд. Вы не посмотрите, все ли в порядке? Быть может, ему что-нибудь нужно.

— Сию минуту, миледи.

— Мистера Росситера нашли?

— Нет, миледи. К сожалению, он уехал.

— Но вы с ним свяжетесь?

— Непременно, миледи.

Мервин Спинк удалился, ничуть не страшась встречи с новым гостем. Когда он (Спинк, не гость) служил в роскошном доме Кобболда-старшего, младший ему очень нравился, поскольку, от щедрости душевной, нередко заглядывал к нему, чтобы поболтать и выпить. Мало того, несколько раз они ходили вместе на матч.

Однако, приближаясь к голубой гостиной, он был достаточно сумрачен.

 

Глава XI

Майк сидел в своей комнате, переодевшись к обеду, и ему все нравилось. Пятый граф мог терзаться и томиться, как Шильонский узник, но на свежий взгляд комнаты замка были выше всех похвал.

Скажем, окна, как справедливо заметила хозяйка, выходили в розовый сад, а дальше ласкали взор поля и рощи, где каркали грачи и бегали кролики. В самой комнате было уютно, если не сказать — роскошно. Особенно понравилось Майку мягкое кресло. В сельских спальнях сплошь и рядом обнаруживаешь мебель, сделанную в далеком прошлом по заказу инквизиции; но тут было не так.

Сидя в этом кресле, положив на столик ноги, Майк думал о Терри. Мысли его прервало то, что дверь открылась и появился вальяжный незнакомец, по-видимому — дворецкий, то есть тот самый Спинк, соперник лорда Шортлендса. Вон он каков, этот Адонис или, если хотите, змий в эдемском саду! Что ж, понятно, почему пятый граф его боится.

— Добрый вечер, сэр, — сказал Адонис.

— Добрый вечер.

Хотя Спинк и страдал, уста его тронула улыбка, какой улыбается дворецкий, когда один из вышестоящих совершит промах. Хозяйка сказала ему, что в голубой спальне находится Стэнвуд Кобболд, однако в кресле сидел кто-то другой.

— Простите, сэр, — произнес Спинк. — Должно быть, я что-то перепутал. Мне показалось, что, по словам миледи, здесь обитает мистер Кобболд.

— Да. Это я.

Дворецкие не вздрагивают, и Спинк только покрылся зыбью.

— Мистер Стэнвуд Кобболд, сэр?

— Он самый.

Они помолчали, и Спинк осторожно спросил:

— Вот как, сэр?

Надо быть особенно глупым, чтобы ничего не заподозрить, если вместо гиппопотама видишь греческого бога. Спинк был умен. Он сразу распознал, что дело нечисто, и взгляд его стал суровым.

Повторим, Спинк был умен и тут же смекнул, что на этом можно нажиться, мало того — восстановить рухнувшие упованья. Молодые люди, приезжающие в замок под чужим именем, зачем-нибудь это делают. Значит, надо узнать их тайну и назначить свою цену. Дворецкий приободрился.

— Разрешите заметить, сэр…

— Да-да. Прошу.

— Дело в том, сэр, что я знаю мистера Кобболда.

Майк обнаружил, что кресло не так уж удобно. Чем-то оно напоминало раскаленную сковороду.

— Знаете? — переспросил он, быстро вскочив.

— Да, сэр. Я служил почти целый год у мистера Кобболда-старшего, на острове Лонг-Айленд. С мистером Кобболдом-младшим мы виделись ежедневно.

— Тут есть над чем подумать, — проговорил Майк.

— Вот именно, сэр.

Словечко «сэр» подсказывало, что дворецкий не принимает его за вора. По-видимому, какая-то черточка, быть может — особое достоинство, побудила отвергнуть самую простую разгадку.

Что ж, подумал Майк, тем лучше. Должно быть, можно сговориться за сходную цену. Как видите, оба они стремились к одному и тому же.

— Присаживайтесь, — сказал Майк. — Ваша фамилия Спинк, если не ошибаюсь?

— Да, сэр.

— Так вот, дражайший Спинк, не будем делать глупостей. Договоримся тихо-мирно за круглым столом.

— Согласен, сэр.

— Начнем с того, что я не Стэнвуд Кобболд.

— Вот именно, сэр.

— Прекрасно. Теперь встает вопрос, кто же я. Как вам кажется?

— Фамилии не знаю, сэр, но имя ваше, по-видимому, Майкл. Кроме того, смею предположить, что вы — друг мистера Стэнву-да. Приехали вы вместо него, чтобы ухаживать за леди Терезой.

— Однако! Как это вам удается? Наверное, фокус с зеркалами.

Мервин Спинк снисходительно улыбнулся.

— Недавно леди Тереза получила… э-э… весьма пылкое послание с подписью «Майк».

— Господи! Она его показывала?

— Отнюдь, сэр. Одна из служанок нечаянно прочитала его, убирая туалетный столик, а позже пересказала в нашей гостиной.

Майк покраснел, что было ему к лицу, и слегка скрипнул зубами.

— Да? — зачем-то переспросил он.

— Да, сэр. Одна из горничных. Конечно, я сделал ей выговор.

— А шею не свернули?

— Нет, сэр.

— Зря. И как, ей понравилось?

— О нет, сэр. Я был очень строг.

— Не выговор. Письмо.

— Понравилось, сэр.

— Что ж, и то хлеб. Доставил человеку удовольствие. Огастес тоже его похвалил.

— Кто, сэр?

— Один лондонский критик. Если как-нибудь встретите, познакомьте его со служанкой. Явное родство душ. А что до ваших слов, вы правы. Что будем дальше делать? Кстати, фамилия моя — Кардинел.

— Я часто слышал о вас от мистера Стэнвуда.

— Мы старые друзья. Прибавлю, что он полностью согласен с моими теперешними планами.

— Так я и думал, сэр. Мистер Стэнвуд исключительно добр, тем более — к друзьям. Но вы говорили…

— …что будем делать дальше?

— Простите, сэр?

— Ну-ну, Спинк, где ваш разум? Прежде всего, надо обеспечить ваше молчание. Если Алела узнает, мне конец.

— Несомненно, сэр.

— Итак?

— Если разрешите, сэр…

— Разрешу, разрешу.

— …я бы предложил полюбовное соглашение.

— Финансового характера?

— Вот именно, сэр.

Майк облегченно вздохнул и улыбнулся Спинку, как улыбались жители Гента гонцам из Аахена.

— Значит, дело ясно, — сказал он. — Как вам десятка?

— Ну, что вы, сэр!

— Это немалые деньги.

— Меньше, сэр, чем двести фунтов. Майк засмеялся.

— Что-то у меня со слухом. Мне послышалось «двести фунтов». Или с акустикой комнаты…

— Я так и сказал, сэр. Майк щелкнул языком.

— Слушайте, Спинк! Все мы любим пошутить, но это уж слишком. Вы, наверное, имели в виду двадцать?

— Нет, сэр, двести. Мистер Стэнвуд часто говорил о ваших доходах. Мне кажется, указанная сумма не так велика по сравнению с вашими чувствами к леди Терезе. Я сужу по письму.

— А если я дам вам в глаз?

— В глаз, сэр?

— Очень уж тянет, руки чешутся.

— Весьма прискорбно, сэр.

— Нет, это подумать — двести фунтов!

— Они мне нужны, сэр.

— Знаю.

— Его светлость поделился с вами, сэр?

— Еще как! Вот вам и другая причина. Я не хочу ему мешать.

— У каждого бывают неудачи. То солнце, сэр, то дождик.

— Что-что?

— Другими словами, сэр, омлета не сделаешь, не разбив яиц.

— До омлета ли нам, Спинк? Надеюсь, вам понятно, что вы — подлый шантажист?

— Понятно, сэр.

— И вы не стыдитесь?

— Нет, сэр.

— Тогда говорить не о чем.

— Перья и чернила на письменном столе, сэр. Майк медленно подошел к столу и взял ручку.

— Что ж, утешение одно, — сказал он. — Рано или поздно вы за это ответите. Так и вижу, как вы, шаг за шагом, погружаетесь в трясину зла. Аппетит растет во время еды.

— Несомненно, сэр.

— Не хотите остановиться, пока не поздно?

— Нет, сэр.

— Дело ваше. Что ж, бегите к печальной развязке. Шантажируйте, но однажды вы оступитесь и — бамц! — упадете в яму. «Рад познакомиться», — скажет судья и вынесет приговор. Буду вас навещать, поболтаем через решетку.

— Весьма признателен, сэр.

— Не за что. Какое сегодня число?

— Двенадцатое мая, сэр.

— А как вас зовут?

— Мервин, сэр.

— Красивое имя.

— Моя матушка, сэр, тоже так считала.

— Вам не стыдно о ней вспоминать, когда вытягиваете двести фунтов из незнакомого человека?

— Нет, сэр.

— Подумайте, Спинк. Она смотрит на вас с небес.

— Она в Далидже, сэр.

— Значит, из Далиджа. Смотрит и…

— Если не трудно, сэр, чек на предъявителя.

— Ладно. Вот, прошу.

— Большое спасибо, сэр.

— Итак, ваша матушка…

Майк замолчал, услышав, что кто-то к нему стучится.

— Войдите! — сказал он. Вошла леди Адела.

— Решила посмотреть, как вы устроились, — сияя, сообщила она. — Вам ничего не нужно?

— Нет, спасибо.

— Наверное, вы болтаете со Спинком о старых временах? Он ведь служил у вашего отца. Мистер Кобболд очень изменился?

Многое в Мервине Спинке могло и не понравиться, но деньги он отрабатывал.

— Ничуть, миледи. Мы вспомнили разные оказии. Мистер Стэнвуд был чрезвычайно добр ко мне, когда я пребывал в Соединенных Штатах.

Издалека донесся жалобный голос мужа в беде. Дезборо Топпинг, страдающий подагрой, пытался завязать галстук. Леди Адела кинулась к нему, словно тигрица — к детенышу.

— Спасибо, Спинк, — сказал Майк.

— Не за что, сэр.

— Теперь я в безопасности.

— Несомненно, сэр.

— Хотел бы я вас отблагодарить. Мервин Спинк благосклонно улыбнулся.

— Вы отблагодарили, сэр.

— Как, чеком? С вас этого хватит?

— Конечно, сэр.

— Очень рад. Вижу, вам легко угодить. Но чек не годится. Он подписан «Майкл Кардинел». А я, видите ли, Майкрофт, как брат Шерлока Холмса.

Мервин Спинк, наконец, дрогнул. Лицо его перекосилось. Если бы у него были усы, он был бы похож на сбитого с толку баронета.

— Я пойду к миледи… — проговорил он.

— И признаетесь? Не советую. Придется многое объяснять. Нет-нет, инцидент исчерпан. Ваша матушка счастлива, Спинк. Любимый сын избежал ловушки. Скорее всего, — прибавил Майк, — она поет от радости.

 

Глава XII

Отцу, чья дочь обращается с ним, как с трудным ребенком, непрестанно угрожая поставить в угол и не давать карманных денег, нелегко ввести в ее дом подкидыша, и потому на первых порах граф очень волновался. Можно сказать, что он пережил целую гамму эмоций.

Поначалу главенствовал страх, побуждавший вздрагивать при громких звуках и припоминать Дамокла, о котором он читал в школьные годы. Потом пробудилась слабая надежда. Только на третий день, под вечер, когда он сидел в кабинете, ожидая обеда и почесывая собаку, пятый граф ощутил, что бояться нечего. Интрига, чувствовал он, удалась на славу.

Конечно, этот змий еще мог преподнести сюрпризец. Да, он повержен в прах, но очень живуч. Подумать страшно, что он едва не одержал победу. Если бы не редкостная сметливость нового друга, Кардинела, именно в эти дни дворецкий праздновал бы свой триумф.

Когда Майк описывал поединок, лорд Шортлендс был потрясен. Он понять не мог, почему его младшая дочь не кидается на шею этому замечательному юноше. Она как раз пришла и тоже занялась собакой, пощекотав ей брюшко.

— Вот что, — сказал отец.

Но тут дверь снова открылась, и вошел Майк. Семейная сцена умилила его донельзя. Будущая жена, будущий тесть и будущий свойственник Усик предстали его взору. Поистине, сам домашний уют! Жаль нарушать его, но он, Майк, пришел сообщить новость и должен это сделать.

— Привет, лорд Шортлендс, привет, — начал он. — Собственно, какие лорды? Вообще-то полагалось бы назвать вас «папаша» или «папочка», раз уж я буду вашим зятем. Кстати, этот Дезборо ни на что не годится. Я надеялся перенять обращение от него, но он говорит вам: «Э-э…»

— Моя сестра, — объяснила Терри, — хотела, чтобы он говорил: Papa.

— Отвратительно!

— Папе тоже не нравится, это уж слишком. Вот Дезборо и крякает.

— Может, и мне крякать? Лорд Шортлендс думал иначе.

— Называйте меня Шорти, — предложил он.

— Спасибо, — ответил Майк. — Что ж, Шорти, вам хочется узнать, зачем я нарушил ваш покой?

— Ни в малой мере, мой мальчик, ни в малой…

— Нарушил, тут спору нет. Но я принес новости, и не очень хорошие. Держитесь за кресло.

При этих словах граф снова пал духом. Задрожав, как желе, он последовал совету Майка.

— Она все узнала? — проговорил он.

— Нет-нет, дело не так плохо. Приехал Стэнвуд Кобболд. Если можно покачнуться, сидя в кресле, пятый граф покачнулся.

— Быть не может!

— Может, может. Приехал. Собственной персоной.

— Сюда, в замок? — вскрикнула Терри.

— Пока что — в местную гостиницу. Прислал мне записку, я к нему пошел. Он собирался нанести визит.

Собачка Усик дала понять, что остались непощекоченные места, но графу было не до этого.

— Господи, он встретится с Аделой!

— Мало того, — поддержал его Майк, — он представится: «Стэнвуд Коббодд». Вот я ему и растолковал, что сюда ходить не надо, и пообещал, что лучшие умы займутся его проблемой. Понимаете, отец прислал ему телеграмму. Хочет, чтобы он сфотографировал здешние интерьеры.

— О, Боже ты мой!

— Видимо, она пришла, когда мы уже уехали. Он совсем растерялся, но вчера вечером его осенило. Я сниму его в этих интерьерах очень рано утром.

Граф опять задрожал, а Терри — вскрикнула.

— Рано утром! — простонал отец.

— Самое плохое время, — пояснила дочь. — Всюду кишат служанки.

— Они примут его за взломщика…

— Начнут верещать…

— Привлекая тем самым леди Аделу, — завершил Майк, — которая нас и укокает. Именно такая картина стояла передо мной, когда он излагал свой замысел. Но не тревожьтесь. Оснований нет.

Казалось бы, приятное сообщение, однако Терри снова вскрикнула, на сей раз — от гнева, вызвав тем самым вдумчивый вопрос Майка.

— Скажите, как вам удается издавать этот удивительный звук? Я полагал, что он доступен только нескольким щенкам сразу.

Терри не собиралась обсуждать звуки.

— Зачем же вы нас напугали?

— А зачем вы пугались? Вы же знаете, что со мной не пропадешь.

— У вас не было случая это показать.

— Верно, не было. Но это правда. Могли бы привыкнуть к тому, что мой могучий разум решает любую проблему.

— Вы что-нибудь придумали?

— Естественно.

— Вот и рассказали бы сразу, чем пугать. У Шорти высокое давление.

— Наследственное, — заметил граф. — Выше некуда. Майк понял их доводы.

— Да, вы правы. Не подумал. Я всегда сперва сообщаю худшее, чтобы потом сильнее обрадовать. Многие жалуются.

— Не удивляюсь.

— Что поделаешь, художественная натура! Люблю довести до предела, а уж после — снять напряжение. Значит, снимем? Пожалуйста. Насколько я понял, в теплые месяцы ваш замок открыт для обозрения по субботам.

— Конечно.

— Что за легкий тон! Вы об этом не думали так с миллион лет.

— Стэнвуд придет с экскурсией…

— И с камерой.

— А как же Спинк? Он же их водит.

— Плюньте на Спинка. Что он может сделать? Он — пыль под моей колесницей.

Терри охнула.

— Знаете, вы просто бесподобны.

— Без «просто» как-то сильнее.

— Стэнвуд знает?

— Еще нет. Меня осенило после визита. Зайду к нему завтра с утра и успокою, а то он очень волнуется. То-то в нем и плохо, нежная душа. А теперь не пойти ли нам в столовую? По-видимому, леди Адела не терпит опозданий.

— Гонг слышали? — спросил испуганный граф.

— Нет, еще не звонили. Но уже половина девятого.

— Идем-идем-идем! — воскликнул лорд Шортлендс и в два прыжка вылетел из комнаты.

Майк и Терри медленно пошли за ним.

— Знаете ли вы, — спросил Майк, — что блоха, весящая восемьдесят тысячных унции, подскакивает на тринадцать дюймов?

— Нет, — отвечала Терри.

— Научный факт. Кстати, отец ваш очень проворен.

— Он испуган. Аделы боится.

— Вполне понятно. Если бы мы, Кардинелы, знали страх, я бы и сам ее боялся. Серьезная дама.

— Вы бы видели ее в роли разгневанной хозяйки!

— Любопытное зрелище, я думаю. Странно, что сестры настолько разные. Вы вообще не умеете гневаться. Милость, кротость, доброта — словом, истинная голубка. Идеал для семейной жизни. Вы за меня выйдете?

— Нет.

— Тут вы не правы. В один прекрасный день, двигаясь к алтарю под пение хора, я вам это напомню. «А кто говорил, — скажу я, — что за меня не выйдет?» У вас будет очень глупый вид.

Графа они застали у двери в столовую и немного успокоили. Собственно говоря, гонг еще не звонил.

Довод был так разумен, что пятый граф смог войти в комнату едва ли не с вызовом. Обнаружив, что все собрались, он дрогнул, но тут же одумался.

— Добрый вечер, — заметил он. — Что-то обед запаздывает. Леди Адела совсем не сердилась.

— Да, — отвечала она. — Мы ждем мистера Росситера.

Переступив порог, граф схватил китайскую вазочку, чтобы укрепить свое мужество. При этих словах он ее уронил.

— Росситера!

— Да, зачем ты все бьешь, папа?

Должно быть, в другое время несчастный пэр сказал бы, что кто-то толкнул его под руку, но сейчас ему было не до таких мелочей.

— То есть как — Росситера? — вскричал он.

— Насколько я поняла, мистер Росситер приехал порыбачить. Живет он в местной гостинице. Какое совпадение, правда? Спинк у него был. Конечно, я его пригласила. Росситера, не Спинка.

Открылась дверь, вошел Мервин Спинк. Когда его взор упал на хозяина, во взоре этом что-то мелькнуло.

— Мистер Росситер, — доложил он.

Входя в комнату, Стэнвуд Кобболд, как обычно, споткнулся о ковер.

 

Глава XIII

— И не просите, Шорти, — сказал Майк. — Я — во прахе.

Обед кончился, совет трех собрался в кабинете. Глава его мерил шагами ковер, заложив руки за спину, а иногда, в порыве чувств, выбрасывая руку вперед. Майк и Терри сидели тихо. Собачка Усик была тут, но участия не принимала. Она пыталась поймать назойливую блоху.

— Во прахе, — повторил Майк. — Побежден, повержен, разбит. Если вам приятней французский, «bouleversd».

Застонав, лорд воздел руки, словно семафор в отчаянии. Он вспоминал лицо Мервина Спинка. При исполнении, так сказать, тот был бесстрастен, но когда леди Адела спросила гостя, давал ли он властителю слуг альбом с марками, гость, по-видимому — нервный, опрокинул стакан и проговорил: «О, да!..», а упомянутый властитель незаметно улыбнулся. Жест, которым он предлагал овощи, искушал дать ему в ухо или, если хотите, пронзал сердце.

— Нет, — резюмировал Майк, — притворяться не стоит. Я — пас. Что это все значит?

Терри щелкнула языком, словно учительница, которую довели до ручки отсталые ученики.

— Вы что, не слышали?

— Чего именно?

— Того, что Адела сказала про марки.

— Простите, упустил.

— Спинк утверждает, что их подарил ему младший Росситер…

— Бывают же гады! — вставил граф.

— … и как-то уговорил Стэнвуда выступить в его роли. На вопрос Аделы Стэнвуд ответил «Да». Теперь ясно?

Майк свистнул. Истерзанный граф попросил его не свистеть, и Майк обещал сдерживаться, но объяснил, что первый свист вызван сложностью ситуации.

— Однако мне пришла в голову мысль, — заверил он. — Марка у змия?

— Еще нет. Он попросил ее после обеда, но Адела сказала, что лучше подождать до тех пор, пока Дезборо поедет в Лондон. По ее словам, он знает нужных людей и выручит больше.

— Умно.

— Спинк попытался спорить, но Адела его прихлопнула.

— Очень хорошо. У нас есть передышка. Если хотите — отсрочка.

Лорд Шортлендс не внял утешениям.

— Ну и что? Все равно он ее получит не сегодня — завтра.

— Отсрочка, любезный Шорти, исключительно важна. У меня есть план.

— План, — пояснила Терри.

— Да, именно — план, — поддержал ее Майк. — Не удивляйтесь, вы знаете, как я умен. Пока вашего Дезборо терзает подагра, мы не будем сидеть, сложа руки. Друзья, мы ее украдем.

— Что!

— У-кра-дем. Умыкнем. Стащим. Когда противник низок и подл, жантильничать нельзя. Его девиз — «Все дозволено». Что ж, переймем его и мы.

Справедливая Терри считала, что удачные мысли надо хвалить, даже если это и повредит их автору.

— Замечательно! — сказал она. — До чего же приятно встретить прирожденного преступника. Видимо, это — одна из тех глубин, о которых вы говорили?

Совесть пятого графа оказалась менее гибкой. Он задумчиво щупал подбородок.

— Я красть не могу.

— Почему это?

— Какого дьявола…

— Шорти!

— Отец ваш прав, — сказал Майк, — и я его понимаю, мало того, уважаю. Не хочет пятнать старый добрый герб. Не беспокойтесь, Шорти, вы просто возвращаете собственность владельцу. Альбом принадлежит Терри.

Она покачала головой.

— Спасибо, но это не пройдет. Шорти знает, что я не собирала марок с детства.

— Ценный экземпляр достался вам в те годы. Я хотел об этом напомнить, когда мы вылезали из машины, но Шорти был уверен, что она принадлежит ему, и я его пожалел. Ну, обратите взор в прошлое. Вы сидите в классной, перемазанная клеем, и рассматриваете марки. Я вхожу и говорю: «Привет. На марки смотрите?» — «Да», — отвечаете вы. — «Что-то их немного», — замечаю я и прибавляю, что как раз получил альбом в подарок от дяди, который еще не знает, что в школе это утратило престиж.

— Ах ты, Господи! Помню.

— На это я и уповал. Итак, я подарил марки вам.

— Не зная, что это — золотые россыпи.

— На что мне россыпи? Мы, Кардинелы, щедры к тем, кого любим. Представьте, какие из нас получаются мужья.

— А мы, Кобболды, не принимаем ценных подарков от красавчиков из Голливуда.

— Я совершенно на них не похож. И потом, что значит «не принимаем»? Вы его приняли.

— Могу вернуть.

— Лучше отдайте Шорти.

— Прекрасная мысль. Так и сделаю. Видишь, Шорти, марка — твоя. Поблагодари дяденьку.

— Спасибо, — рассеянно сказал граф. События развивались слишком быстро, словно он попал в водоворот. Кроме того, он ощущал, что тут есть какая-то неточность.

— Кончилась духовная брань, — продолжал Майк. — Заша совесть может поплевать на ладони и взяться за дело. Вы согласны?

— Д-да… К-конечно… Но…

— Что такое?

— Эта проклятая марка стоит полторы тысячи. Я не могу отнимать у тебя столько денег, — обратился он к дочери. — Лучше одолжи мне две сотни.

— Какая чепуха, Шорти! Все мое — твое.

— Спасибо, душенька. Прямо не знаю, что сказать.

— Поблагодари Майка.

— Спасибо, Майк. Вы щедры, как принц.

— Да, — согласился Майк. — Я вообще прекрасен. Но вернемся к делу. Марку мы крадем. Принято? Хорошо. Теперь — как? Думаю, это нетрудно. Выведаем у Дезборо со всей нашей тонкостью, где его жена держит альбом. Вероятно, в столе или в секретере. Берем хорошую отвертку…

— Но…

— Шорти, миленький, не усложняй, — попросила Терри. — Другого пути нет. К Дезборо подъеду я.

Она вышла. Граф подрагивал. Майк заботливо на него смотрел.

— Вижу, — заметил он, — вы еще в упадке. В чем дело? Опять совесть?

Лорд Шортлендс понял, что ему мешало.

— Мой дорогой, если Адела увидит, что ее стол взломан, она заподозрит меня.

— Ну и что? А вы засмеетесь. «Что будешь делать?» — осведомитесь вы, присовокупив: «Хо-хо» или «Э?», по вкусу. Леди Адела будет молча кусать губы.

— Молча?

— А что она может ответить?

Лорд Шортлендс издал такой печальный звук, что Майк похлопал его по спине.

— Хвост пистолетом! — сказал он. Лорд Шортлендс не ободрился.

— Хорошо вам говорить «хвост». Мне это все не нравится. Да я и не смогу взломать никакой стол.

— И это вас тревожит? Я же вам помогу.

— Поможете?

— Конечно. Это дело для молодых.

— Спасибо вам большое.

— Не за что.

— Надо бы Терри за вас выйти. Где она найдет такого хорошего мужа?

— Так ей и скажите. Я сам это чувствую. Она вам не давала понять, в чем загвоздка?

— Нет.

Открылась дверь, вернулась Терри, села, и Майк заметил, что она погасла. Лорд Шортлендс тоже бы это заметил, если бы что-нибудь замечал.

— Ну? — сказал Майк.

— Ну? — сказал граф.

— Я видела Дезборо, — призналась Терри.

— Узнала то, что нужно?

— Узнала то, что ненужно.

— Говори понятней. Она вздохнула.

— Я просто не хотела сразу вас пугать. Дезборо подозревает Стэнвуда.

— В чем? — вскричал граф.

— В том, что он — не Росситер.

— Спинк же его признал!

— Он подозревает и Спинка. «Что мы, в сущности, о нем знаем?» — сказал он и привел массу примеров, когда дворецкий оказывался преступником. Лучше бы он не читал столько детективов.

— Почему он заподозрил Стэнвуда?

— Заговорил с ним о марках, а тот ничего не знает. Жаль, что у Стэнвуда такая преступная внешность!

— Что Дезборо думает делать?

— Понятия не имею. Пока что положил марку в конверт и запер в сейф.

Они помедлили.

— В сейф? — спросил наконец Майк.

— Да.

— А где он?

— В библиотеке.

— Какая глупость! Да, этого я не предусмотрел. Пойду, подумаю. Если что нужно, я — у себя. Нет, это надо же, в сейф!

Когда он вошел в свою комнату, с кресла поднялся Стэнвуд.

 

Глава XIV

Стэнвуд выглядел неважно. Обед с устрашающей леди и беседа с ее мужем сделали свое дело. Когда представители Индианы или Миннесоты садились ему на лицо или на живот, он испытывал неудобство, но таких испытаний у него еще не бывало. Посмотрев на него, вы бы сказали, что душа его прошла сквозь горнило, и попали бы в точку. Во всяком случае, Майк после первого взгляда кинулся к шкафу, вынул фляжку и вручил ее другу

— Спасибо, — сказал тот, отхлебнув побольше. — Ох, что я пережил!

— Что ж, — отвечал Майк, переходя к суровости, — сам напросился.

— А кто этот субъект в очках?

— Дезборо Топпинг, муж хозяйки.

— Он говорил со мной о марках, — поведал Стэнвуд, содрогаясь при одном воспоминании.

— Чего же ты хочешь? Втерся в дом под видом филателиста, а тут еще один филателист. О чем ему с тобой разговаривать?

— Да я в жизни не видел этих альбомов! Раньше я думал, только дети собирают марки. А теперь куда ни взгляни — филателист. С ума посходили, как ты думаешь?

Майк не собирался вступать в академическую дискуссию.

— Зачем ты сюда полез? Я же тебе сказал, сиди на месте, жди указаний.

— Да-да. Но мне показалось, ты немного спекся. Скажем так, утратил хватку. В общем, когда Спинк пришел, я принял его план.

— Куда он пришел?

— Ко мне, сразу после тебя. Мы же с ним давно знакомы. Он служил у отца.

— Да, знаю.

— Вот. Я ему рассказал про эти снимки и попросил совета. А он говорит, это легче легкого. Выдайте себя за Росситера, и дело в шляпе. Ну, я согласился, он позвонил вашей леди, а она меня пригласила в самое логово.

— Что он сказал про альбом?

— Да ничего, в сущности. Просто он ему нужен.

— Еще бы! Там марка в полторы тысячи.

— Вот это да!

— Мало того, она принадлежит Терри. Доказать это нельзя, а твой Спинк теперь докажет все что угодно. Ты, несчастный, обобрал бедную девушку.

— Не понимаю.

— Сейчас объясню, — ответил Майк и объяснил. Когда он закончил речь, Стэнвуд корчился от муки. Оружие просто торчало из его души.

— Что же ты раньше не сказал?

— А как я мог знать, что ты полезешь в замок?

— Если Спинк получит марку, Шортлендс не сможет жениться на этой поварихе.

— Спинк купит ее согласие. Стэнвуд сокрушенно покачал головой.

— За Спинка ей выходить нельзя. Ты смотри, а я-то думал, он хороший парень! Откуда я мог знать, что это — бес в человеческом облике? Если ты бес, так себя и веди. Вот что, старик, теперь дело за тобой. Забудь, чему учили в детстве, и сопри марку.

— Я об этом думал. Но она в сейфе.

— Значит, надо взломать сейф.

— Как?

— Попроси Огастеса.

Майк просто ожил. Глаза его засияли тем светом, которым сияют глаза осажденного гарнизона, заслышавшего, что идет морская пехота.

— Ах ты, Господи! Я и забыл, что он медвежатник.

— Взломает за милую душу.

— Он тут, с тобой?

— Конечно.

— Старик, — произнес Майк дрожащим голосом, — забудь все, что я наговорил. Назвал тебя толсторылым кретином…

— Нет, не назвал.

— В уме, про себя. Начал ты плохо, а кончаешь — блестяще. Огастес! Так всегда, время рождает героя. Прости, отлучусь на минутку, скажу сообщникам.

Однако, не успел он выйти, появилась Терри, а за нею — лорд Шортлендс.

— Мы больше не могли ждать, — сказала она. — Мы решили… О, Стэнвуд! Здрасьте.

— Привет Терри. Пип-пип, ваша светлость. Терри глядела сумрачно и с укоризной.

— Да, натворили вы дел, теперь не распутаешь!

— Простите. Майк мне растолковал.

— Поздно сокрушаться, — прибавил пятый граф.

Он был так печален, что Майку захотелось его приободрить. Для начала он крикнул «Огэй!» отчего граф подпрыгнул, как лосось на крючке, а Терри задрожала.

— У меня хорошие новости, — пояснил Майк. — Благая весть. Проблема решена.

— Что!

— Решена. Все очень просто. Взламываем сейф. Терри закрыла глаза, явственно страдая.

— Видишь, Шорти, он всегда найдет выход. Мы взламываем сейф.

— Вы умеете их… э… взламывать? — осведомился граф.

— Лично я не умею. Но у меня есть друзья-специалисты. Пригласим Огастеса Ворра.

— Вора?

— Что еще за Огастес?

— Мой камердинер.

— Пока он не попал на собрание методистов, — пояснил Майк, — он был медвежатником.

Терри утратила мрачность. Мало того, лицо ее озарилось радостью.

— Это просто чудо! А он хороший специалист?

— Великолепный. По его словам, имя Ворра высоко ценилось в преступном мире.

— Однако, удачная фамилия!

— Я это заметил по своей тонкости. Вижу, тонки и вы. Приятно представить, что нас ждут словесные поединки у камина. Вообще-то насчет фамилии говорят все, кому не лень, но это — другое дело. Только у нас с вами — тонкий, острый ум.

— Если он обратился, он не станет красть.

— Ничего, убедим. Он увидит, что мы правы. Кроме того, он сноб. Будет счастлив выручить графа. У вас есть корона, Шорти?

— А, что? Корона? Да, где-то лежит.

— Тогда наденьте ее на время переговоров, так это, набекрень.

Советы не пригодились, поскольку раздался громкий стук, потом — возглас «Хо!», и вошел герой, рожденный временем.

— Пришел посмотреть, дорогуша, как вы тут, — сказал Огастес. — А, мое почтение! Не знал, что у вас гости. Пардонт.

Он повернулся, чтобы уйти, но Майк его перехватил.

— Не дурите, Огастес. Вы нам как раз нужны. Мы собирались послать за вами ищеек. Значит, приехали в старый замок?

— Ну! Неплохое местечко. Куда окно выходит? В сад? Вот это да, одни розы! Как говорится, шик-блеск. Что ж, наслаждайтесь, как их, земными благами. Расплата не дремлет.

— К чему эта грозная нота?

— Да так, чувство такое. Как говорится, нечестивый цветет-цветет, да и завянет.

— По-вашему, я нечестив?

— А то как же! Обманщик. Дал бы вам одну книжечку, но я их все в спешке забыл. — Огастес покосился на Терри и произнес, прикрыв рот рукой: — А это, пардонт, что за особа?

— Простите, забыл представить, — сказал Майк. — Ну, Стэнвуда вы знаете. А лорда Шортлендса, скорее — нет.

— Рад познакомиться, — сказал граф.

— Здрасьте, милорд, — отвечал взволнованный Огастес.

— Добро пожаловать в наш замок.

— Благодарствуем, милорд. Это надо же, в замок! Снаружи-то я его видел, как говорится, в молодые дни. Помню, приехал на велосипеде, сэндвичей прихватил…

— Кроме того, — заметил Майк, — вас удивляет, должно быть, что вы вошли в дверь, а не влезли в окно.

Огастес был явно шокирован, и Майк извинился.

— Виноват. Но эту тему мы скоро затронем. Перед вами — дочь лорда Шортлендса, леди Тереза, известная вам по моей корреспонденции. Благодарю, — вставил он, увидев, что верный слуга поднял большой палец. — Рад, что вы одобрили мой выбор. Присаживайтесь, вот — удобное кресло.

— Подложить подушечку, мистер Ворр? — спросила Терри.

— Сигару не хотите? — осведомился лорд Шортлендс.

— Я предложил бы выпить, — сказал Майк, — но Стэнвуд ничего не оставил.

Эти слова были не к месту. Огастес, пребывавший в состоянии, которое буддист сравнил бы с нирваной, а именно — куривший сигару, откинувшись на подушку, поджался и помрачнел.

— Хо! — сказал он. — Опять вы пьете? Ладно, умываю руки. Хотите сгубить печень, дорогуша, губите, мне-то что? Как говорится, полная индифергентность.

Все смущенно помолчали. Майк смотрел на графа, Терри — на Стэнвуда, и с многозначительным намеком. Стэнвуд был не очень умен, но понял, что надо внести мир.

— Вы уж простите, Огастес, — сказал он. — Провинился!..

Огастес цыкнул зубом.

— Он больше не будет, мистер Ворр! Огастес не отвечал.

— Леди Тереза с вами говорит, — мягко заметил Майк. — Кстати сказать, дочь лорда Шортлендса связана по материнской линии с Бинг-Браун-Бингсами и Фостер-Френчами. Конечно, сассекскими, а не этими, из Девоншира.

Огастес словно очнулся от обморока, бормоча: «Где я?» Он поморгал сквозь роговые очки, буквально впивая родовитость Терри, и мгновение-другое казалось, что он отвесит поклон. Во всяком случае, он склонил голову, а суровость исчезла из его взгляда.

— От это да! Ясно.

— Значит, все в порядке? Хвалю. Как кресло? Вам удобно?

— Еще одну подушечку? — предложила Терри.

— Сигару? — вступил в беседу граф.

— Что ж, Огастес, — сказал Майк, довольный своей работой. — Повторю, мы только вас и ждали.

— Вот именно, — поддакнул Стэнвуд.

— Да-да, — сказал граф.

— Мы так вас хвалили, мистер Ворр! — сообщила Терри, понимая, что немного сюсюкает. Что поделаешь, бывают минуты, когда грех не посюсюкать.

Огастес закашлялся. Голова у него слегка кружилась.

— Понимаете, Огастес, — продолжил Майк, — мы влипли. Под «мы» я подразумеваю прежде всего пятого графа Шортлендского, чей род, как известно, восходит к Вильгельму Завоевателю. Услугу, которую вы можете ему оказать, он никогда не забудет. Через годы, в палате лордов, беседуя с графами, а то и с герцогами, он, как и они, станет приводить примеры истинной верности. Один пэр расскажет о секретаре или управляющем, другой (скорее всего, герцог) — о преданной собаке по имени Понго, но лорд Шортлендс затмит их повествованием о вас. Все будут зачарованы. «Хо! — вскричат они, когда он кончит. — Да, это человек. Хотел бы я его увидеть».

Огастес снял и протер очки. Разум его мутился, грудь вздымалась. До сих пор он жил среди людей, говоривших, что придет в голову, а в голову им приходили низменные мирские мысли. Таких речей он практически не слышал.

— Золотые слова, — поддержал хозяина Майк. — Лорда Шортлендса буквально осаждают дворецкие. Часом, вы не видели нынешнего?

Огастес вздрогнул.

— Ну! А вы?

— Несомненно.

— Молились о нем?

— Нет, до этого я еще не дошел.

— Что же вы, а? Я-то думал, он в вас пробудит, как его, сокрушение.

— Нечестивец?

— А то! Самый отпетый грешник. Посланец Сатаны, если они баки носят.

Как сказали бы в парламентских кругах, он встретил всеобщее понимание. Лорд Шортлендс радостно засопел, Стэнвуд сказал: «Точно!», Терри ослепительно улыбнулась, Майк похлопал его по плечу.

— Прекрасно, — сказал тот же Майк. — Если так, слушайте.

Слушая историю марки, Огастес поначалу испугался. Он трижды вскрикнул: «Ого!», словно тьма греховной души все больше открывалась ему, пробуждая отвращение. Майк, несомненно, держал аудиторию.

Но когда изложение событий сменилось, скажем так, просьбой, Огастес заметно изменился. Теперь страх был направлен не на Мервина Спинка, а на того, кого он называл искусителем. В конце концов он поднялся, тяжело дыша.

— Что? Вы хотите, чтобы я взломал ящик?

— Сейф, — услужливо поправил лорд Шортлендс.

— Ящик и есть, так?

— Так?

— Несомненно, — отвечал Кардинел. — Сейфы именуют ящиками в самых лучших кругах. Ну, что скажете, Огастес?

— Что скажу? «Нет!».

Майк заморгал, словно это короткое слово пробило его навылет.

— Я не ослышался? Вы сказали «Нет»?

— Сказал.

— Да это же займет какую-нибудь минуту!

— Нет, и все.

— А как же услуга графу?

— Никаких графов.

Майк заморгал снова, потом оглядел сообщников, но не утешился — граф поник от удара, Стэнвуд скрипел зубами, что никакой пользы не приносит.

— Чего-чего, Огастес, — произнес он с укоризной, — но этого я не ждал.

— Вы знали, что я спасен?

— Да, конечно, но мы же просим о добром деле. Можно сказать, праведном.

— Кража — она кража и есть, ничего не попишешь.

— Вы не забыли, что род лорда Шортлендса восходит к Завоевателю?

Огастес чуть-чуть дрогнул.

— А что подумают Фостер-Френчи? Огастес взял себя в руки.

— Изыди, Сатана, — сказал он. — Чего прицепился?

— О Бингах-Браун-Бингсах и подумать страшно.

— Да что с ним говорить? — крикнул Стэнвуд. — Дай ему в ухо!

Майк удивился. Это мысль!

— Молодец, Стэнвуд, — одобрил он. — Это мысль.

— Скрути его, а я обработаю.

— Лучше сперва переобуйся. А вы, Терри, оставьте нас. Зрелище не для женщин.

Огастес побледнел. Он был миролюбивым человеком.

— Это что, как говорится, насилие?

— Оно самое, — произнес Стэнвуд, утративший недавнюю мягкость. — Насилие в чистом виде. На размышление даю две секунды.

Огастесу хватило одной.

— Ладно, — сказал он. — Если вы так, дорогуша, ничего не попишешь.

— Вот это разговор.

— Молодцом, Огастес.

— Только я…э… рас-тре-ни-ро-вал-ся.

— Ничего, талант не убьешь.

— И потом, это самое, невры. Слаб я стал. Не выпью — не взломаю. А пить я не буду, грех.

Он победно расправил плечи, но Терри нежно улыбнулась.

— Ну, ради меня, мистер Ворр! Малю-юсенький глоточек.

— Ы-ы… Малюсенький! Да мне ведра не хватит.

— Дадим ведро, — пообещал лорд Шортлендс. Казалось бы, дельное предложение, но Огастес не сдался.

Он покачал головой.

— Переобуйся, Стэнвуд, — сказал Майк. — И поскорее. Именно тут Огастес рухнул. Он не видел Стэнвуда на футбольном поле, но прекрасно представлял.

— Ладно, чего там, будь по-вашему. Только добра не выйдет.

— Молодец, — сказал Майк. — Мы знали, что вы не подведете. Инструменты есть?

— Придется в Лондон смахать.

— Храните их, голубчиков?

— Ну! Никак руки не доходят. Схожу, значит, к другу, на Севен Дайелз. Да, не было заботы… — и он угрюмо побрел к дверям.

— Стэнвуд! — вскричала Терри. — Вы — волшебник! Как вы до этого додумались?

— Пришло, знаете, в голову, — скромно ответил он.

— В таких деликатных делах, — пояснил Майк, — часто побеждают не тонкие, хитроумные дипломаты, а грубые практичные люди, переходящие прямо к делу. Теперь, как мы добудем выпивку? Не лезть же в погреб. Лучше я поеду с ним в город и все куплю.

— Побольше, — сказал Стэнвуд.

— Естественно.

— А главное — разного, — прибавил прозорливый пэр. — Кто его знает, что он пил. Некоторые, к примеру, не выносят виски. Накупите, мой мальчик, всего, что только бывает, и поставьте ко мне. Ему нужно тихое местечко, чтобы подготовиться. Чего не допьет, — прибавил граф, заметно оживляясь, — я использую попозже.

 

Глава XV

Если ты хочешь добиться успеха, за твоим замыслом должен стоять направляющий разум. Когда речь зашла о взламывании сейфа и извлечении марки 1851 года, план кампании разрабатывал Кардинел. Соответственно, он постановил:

1. Час 0–1.30 (полвторого ночи).

До этого времени, разъяснил он, кто-то может еще ходить по замку. Позже — самим заговорщикам не удастся толком поспать. Лично он поспать хотел, равно как и граф, поддержавший его решение.

2. Общий сбор — 1.15 в кабинете.

Надо же где-то собраться. Кроме того, Огастесу стоит вынуть в кабинете стекло и оставить отметку на мебели, наводя тем самым на мысль, что взломщик проник извне. Граф горячо поддержал эту уловку.

3. Лорд Шортлендс занимается Ворром.

Конкретно — приглашает к себе в спальню и накачивает до тех пор, пока тот не достигнет нужной кондиции. Потом он ведет его в кабинет (1.15). Собравшиеся располагают четвертью часа. Восемь минут уходит на окно и мебель, две — на то, чтобы подняться по лестнице. Пятиминутный зазор необходим, чтобы образумить Огастеса, если в нем проснется совесть.

4. Стэнвуд идет в постель.

И в ней остается, поскольку иначе может тем или иным способом испортить игру.

5. Терри тоже ложится.

Поскольку от волнения она верещит, как целая корзина щенков, да и вообще дело — не женское. (Граф поддержал и это, заметив, что в детективе, который Дезборо подарил ему на день рождения, сыщику серьезно мешает златокудрая Мейбл.)

6. Та же Терри прекращает спорить и подчиняется приказу.

Действительно, спор затянулся, но Майк поставил ее на место, указав, что и у нее — золотистые волосы.

Однако в час ночи Терри лежала здесь же, на тахте, читая второй из трех томов романа Марсии Хаддлстоун «Преданный Перси» (1869). Он валялся на столе, и она его взяла за неимением лучшего. Заметим, что ей удивительно шли пижама, халатик и домашние туфли.

В 1.03 вошел граф, которому тоже шли пижама, халат и туфли. Глаза его, и так вылезавшие от волнения, совсем уподобились улиточьим, когда он увидел дочь.

— Ой, Господи, Терри! Что ты тут делаешь?

— Читаю, Шорти, чтобы занять время.

— Он же велел тебе идти в постель!

— И то правда. Какой самоуверенный, а? Это мне, в постель! А у тебя неплохие книги. Все, как одна, изданы не позже 1870 года.

— Что-что? А, они не мои, — рассеяно бросил граф, радуясь тому, что сможет замолвить словечко за своего фаворита. — Дядины.

— Он любил викторианские романы?

— Наверное.

— Да и ты их любишь. Этот лежал на столе, чуть ли не раскрытый.

— Его брал Майк. Только что вернул. Говорил, очень помогло, не знаю уж, в каком смысле. Терри, — ловко свернул он, — я о нем немало думал.

— Вот как, Шорти? Ясное дело, он вечно лезет в глаза.

— Знаешь, он мне нравится.

— И себе тоже.

— Посмотри, как он обставил Спинка.

— Ловко, ничего не скажешь.

— Храбр, как лев. Не боится Аделы.

— К чему ты ведешь, мой дорогой?

— Я… э-э… хочу узнать, не переменила ли ты мнения.

— Поня-ятно…

— Так переменила?

— Нет.

Лорд Шортлендс печально помолчал. Все шло хуже, чем он думал.

— А почему? — спросил он.

— Есть причина.

— Какая такая причина? Он — то, что тебе нужно. Богат. Красив. Занятен. И заметь, влюблен, как не знаю кто. Обрати внимание на его взгляд…

— Преданный?

— Вот именно. Ты его сразила наповал.

— А сама не поддаюсь. Это тебя огорчает?

— Естественно.

— Хорошо, я тебе кое-что скажу. Как выразилась бы героиня «Перси», я не осталась равнодушной. Этот самый взгляд пробирает меня до костей.

— Пробирает? — обрадовался лорд.

— В высшей степени. Я чувствую себя так, словно сияет солнце, шляпка, туфли и платье — лучше некуда, и кто-то подарил мне тысячу фунтов.

— Ну, вот! В чем же дело?

— Минуточку, Шорти, потерпи. Кроме того, я ощущаю, что у меня нет на эти взгляды эксклюзивных прав.

— Не понял.

— Должно быть, он смотрит точно так же на всех женщин.

— То есть, по-твоему, он… э-э… ветреник?

— Да, если это слово обозначает человека, который ухаживает за каждой мало-мальски приятной девицей.

— Он говорит, что любит тебя с давних пор. Тебе было пятнадцать или сколько там…

— Нужно же что-то сказать, а то разговор угаснет.

— Почему ты так думаешь?

— Чутье! Оно мне подсказывает, что твой Кардинел — мотылек, порхающий от цветка к цветку. Очень может быть, что порхал он не далее как вчера. Ты его видел, когда он вернулся из столицы?

— Нет, я гулял с Усиком.

— А я видела. Мало того, мы поболтали. От него на несколько ярдов пахло чем-то эдаким, терпким, словно он провел немало времени с экзотической женщиной. Не думай, я его не виню. Он не виноват, что похож на Аполлона. Но мне поддаваться нельзя. Благоразумная Терри Кобболд в очках и в митенках шепчет на ухо, что с Аполлонами связываться опасно. Словом, сердце — за, разум — против. Наверное, так относится к Спинку миссис Пентер.

Граф удрученно запыхтел.

— По-моему, ты делаешь большую ошибку.

— Что ж, бывает.

— Насчет этого, запаха. Наверное, он просто столкнулся с какой-нибудь дамой.

— Вот именно.

— Ах, Господи! Да выходи ты за него!

— Зачем это тебе нужно?

— Он мне нравится.

— Мне тоже.

— И потом, ты думала, что будет, когда Ворр украдет марку? Я женюсь, оставлю тебя один на один с Аделой — если, конечно, Клара подцепит Блейра. Тебе придется плохо, душенька. Лучше выйди за него, а?

Картинка, нарисованная им, тронула Терри. О чем, о чем, а об этом она не думала. Когда она как следует нахмурилась, вошел Майк.

— Что вы здесь делаете? — строго спросил он. — Я полагал, вы легли.

— Да-да, но я встала. Не могу заснуть. И вообще, я не видела, как взламывают сейфы.

— И незачем. Это — не для женщин.

— Мне очень хотелось!

— Теперь я понимаю, почему в газетах вечно пишут о своеволии современных девушек.

— Жадных до сенсаций.

— Именно, жадных до сенсаций. Что ж, благодарите Бога, что у вас будет добрый муж.

— Будет?

— Несомненно. Я придумал новый метод. Где Огастес?

— Наверное, у Шорти в спальне.

— Почему же Шорти не с ним? Где дух команды?

— Он меня выгнал, — жалобно промолвил граф. — Я не хотел уходить, но он сказал, я ему мешаю. Очень чувствительный, по-видимому.

— Как он там?

— Вроде бы ничего.

— Пойдите-ка лучше, посмотрите.

— А почему не вы?

— Мне надо поговорить с Терри.

Перенапрягшийся граф нервно провел рукой по седеющим волосам и пробормотал что-то насчет выпивки. Майк удивился.

— Вы что, с ним не пили?

— Он не позволил. Сказал, что это грешно. Я стал было спорить, но он заметил, что даст мне бутылкой. Ох, — размечтался несчастный пэр, — я бы миллион отдал за глоточек!

— Зачем? — возразил Майк. — Можно и дешевле. Пойдите ко мне, пошарьте в шкафу, на верхней полке. Там вы найдете фляжку. Отхлебните, сколько надо, и положите на стол два пенса.

Хозяин резво выбежал. Гость закрыл за ним дверь.

— Наконец мы одни, — сказал он. Нежное сердце Терри тронули муки отца.

— Бедный Шорти!

— Не без того.

— Он не годится для таких дел.

— Это верно.

— У него высокое давление…

Майк осторожно взял ее за локоть, подвел к креслу, усадил, а сам сел сбоку на ручку.

— Когда я воскликнул: «Мы одни!» — объяснил он, — я имел в виду не беседы о Шорти. О нем мы потолкуем позже, в нашем доме, у камина. «Давай, — скажете вы, — обсудим его давление». — «Давай», — отвечу я, но теперь актуальны другие вопросы. Входя, я услышал, что наш граф…

— Разве можно подслушивать?

— Можно, время от времени. На сцене для этого ставят ширмы, и все рады. Словом, он говорил: «Почему ты за него не выйдешь, дурья твоя голова?»

— Не совсем так…

— А надо бы. Кого он имел в виду, меня?

— Да.

— Молодец. А как вы обо мне заговорили?

— Он просто спросил, почему я за вас не выхожу.

— Я и сам удивлялся. А сейчас, кажется, понял. Вижу, вы читаете «Перси». Прошлой ночью я его пролистал, и не зря. Он навел меня на мысли об упомянутом методе. Мне стало ясно, в чем моя ошибка.

— Да?

— Да. Я слишком легковесен, если хотите — поверхностен. Занятен, конечно, но недостаточно серьезен. В 1869-м они лучше разбирались в таких делах. Вы дошли до той сцены, где лорд Перси объясняется с ней в оранжерее?

— Еще нет.

— Сейчас я вам прочитаю. Готовы?

— Что ж, если хотите…

— Хочу. Итак, он говорит: «Любящим взором, дорогая, я следил за тем, как вы переходите от детства к юности. Передо мною раскрывалось ваше очарование, и я, побывавший при многих дворах, не мог бы найти изъяна в ваших манерах. Теперь я прошу о даре, которым бы гордился человек самого высокого ранга, ибо вы украсите любой титул, одарите радостью любой замок. Каждое ваше желание, даже малейшая прихоть — закон для меня». Ну, как?

— Недурно.

— А вот еще: «О, дорогая, не разбивайте сердца, которое бьется только для вас! Я не из тех, кто пленяет прекрасных дам, и вы пожалели бы меня, узнав, какую зависть испытываю я к такому умению. Слова мои нелепы, облик скромен, но любовь непритворна. Вино льется тонкой струей, ибо сосуд переполнен. Да и способен ли блистать красноречием тот, кто молит о жизни? Я люблю вас, люблю. Неужели вы мне не ответите?» Не пойму, чего он жалуется. Если уж это — не красноречие… Ну, как? Вы тронуты?

— Не очень.

— Странно. На ту девицу это подействовало. ««Вы молчите, — вскричал он, прижимая ее к груди, — но ваше молчание лучше многих слов. Вы бледны, но вскоре лилия сменится розой». Он склонился к ее губам, и то ли со вздохом, то ли с рыданием она потянулась к нему». Каково? Дело в шляпе, тут и спорить не о чем. У Перси все в порядке. А у меня?

— У вас — нет.

— Вы не издали то ли рыдания, то ли вздоха?

— Ни в малейшей мере.

— Ясно! У Перси, если верить автору, шелковистая бородка, которую он приобрел — надеюсь, честно, — к двадцати четырем годам. Значит, ждем, пока я ее выращу. С утра и начну.

— Я бы не начинала. Сказать, почему вы меня не тронули?

— Давно пора.

— Ну, что ж… Вам непременно надо сидеть на ручке?

— Нет. Я просто хотел быть поближе на всякий случай. Ну, если что, я успею. Лилия, знаете, сменится розой и тому подобное. Ладно, слушаю.

Терри еще помолчала.

— Слушаю, — подбодрил ее Майк. — Говорите.

— Звучит глупо, но я боюсь.

— Ничего, ничего. Так в чем же дело?

— В том, что вы такой красивый.

— Что-о?!

— Кра-си-вый. Я же вам сказала, что это звучит глупо. Майк был совершенно потрясен.

— Глупо? — повторил он — Да за такие слова сажают в желтый дом! Это я, по-вашему, красивый?

— А какой же? Просто кинозвезда. Разве вы не замечали?

— Вроде бы нет. Лицо как лицо.

— Посмотрите в зеркало.

Майк посмотрел, закрыл один глаз, потом покачал головой.

— Ничего особенного. Ну, приятен на вид. Такая хорошая, надежная внешность.

— Анфас — может быть. Тут главное профиль. Поглядитесь как-нибудь боком.

— Я кто, по-вашему, мужчина-змея? — он отошел от зеркала. — Неужели вы из-за этого не выходите за меня замуж?

— Да, из-за этого.

— Знаете, ждал я какой-нибудь чуши, но все-таки не такой. Видимо, в детстве, глядя из окна, вы упали и обо что-то стукнулись.

— Спасибо, что ищете мне оправданий.

— А что еще делать? Дитя мое, вы слабоумны.

— Нет. Я благоразумна.

— Предположим. Что же плохого в красивых мужчинах?

— Я им не доверяю.

— Даже мне?

— Даже вам.

— Но я — сама добродетель!

— Так вам кажется.

— При чем тут «кажется»? Это — бесспорный факт. Может, одумаетесь?

— Нет.

Майк тяжело запыхтел.

— Насколько я понимаю, невежливо дать даме в глаз.

— Все графство подожмет губы.

— Ох уж, эти условности! Так до какого уродства надо дойти, чтобы получить вашу руку? Если бы я был вроде Стэнвуда…

— Ой!

— Нет, не сумею. Вот что, займусь боксом, я его люблю. Даст Бог, мне порвут ухо или сломают нос. Тогда вы перемените мнение?

— Во всяком случае, подумаю.

— На этом и остановимся. Разумеется, пока что я буду по-прежнему любить вас.

— Спасибо.

— Не за что. Рад служить. Но вообще-то Шорти мог бы выложить три гинеи и показать вас психиатру. А вот и он, то есть Шорти, — заметил Майк, поскольку подкрепившийся граф входил в комнату. — Приятно смотреть на оленя, идущего от потоков вод. А знаете ли вы, что сказала мне ваша дочь Тереза? Что я, на ее вкус, слишком красив.

— Быть не может!

— Еще как может. Сказала, и во взоре ее, прибавлю, мелькали искры безумия. Но почему вы один? Что вы сделали с Огастесом?

— Его нигде нет.

— Даже у вас в спальне?

— Он оттуда ушел.

— Может быть, в библиотеку? — предположила Терри. Майк нахмурился.

— Да, наверное. Где дисциплина, хотел бы я знать? Где послушание старшим?

— Виновата, мой генерал!

— Никак с вами не справишься! Что ж, идемте в библиотеку. Терри оказалась права. Огастес ходил по библиотеке, держа бутылку creme de menthe. Когда они вошли, он бесшабашно крикнул: «Хо!»

 

Глава XVI

Да, слово «бесшабашно» точнее всего обрисует его поведение. Именно оно, в своем французском виде, пришло бы на ум такому стилисту, как Флобер, скрупулезно подыскивавшему mot juste. Лицо разгулявшегося Ворра стало пунцовым, глаза сверкали, уста растянулись в доброжелательной улыбке.

— Пр-ривет, дор-рогуши! — пророкотал он, приветливо помахивая бутылкой. Звук его голоса в ночной тиши напугал бы любого.

— Ш-ш-ш! — сказал Майк.

— Ш-ш-ш! — сказал лорд Шортлендс.

— Ш-ш-ш! — сказала Терри. Пунцовое лицо осветилось удивлением.

— Почему это «шы»? — осведомился он.

— Не так громко, Огастес. Уже ночь.

— Ну и что?

— Людей перебудите.

— Хо! И точно. Вот не подумал, — отозвался Ворр и хлебнул ликера. — Мятой пахнет, — прибавил он, стремясь просветить сообщников — Дэ, мятой, не иначе.

Майк понял, что предусмотрел не все. Он надеялся, что Огастес выпьет столько, сколько нужно, но не подумал, что тот может войти во вкус. Что он во вкус вошел, сомнений не было. В стельку он еще не напился, но был к этому близок. Оставалось пресечь зло, пока не поздно.

— Дайте-ка мне бутылку, — сказал Майк.

— Почемуй-то?

— Мне кажется, с вас хватит.

— С меня? Да я только начал.

— Ну-ну, старый друг. Я жду.

В глазах Огастеса мелькнула угроза.

— Ты только тронь, дорогуша, только, эт-та, тронь, дам по куполу. — Он отхлебнул еще. — Мята. Хорошая травка. И для здоровья полезно. Помню, любил я мятные леденцы. Дядя Фред мне давал, чтобы я не дек-ла-ри-ро-вал. Такой эт-та стих, дорогуша, туман там, обман. — Он с упреком взглянул на Майка. — Обман, дорогуша. Это грех, ложь называется. Возьмем Ананию и Сапфиру…

Лорд Шортлендс испуганно тронул локоть Майка.

— Кардинел!..

— А?

— Вы ничего не заметили?

— Э?

— Я думаю, он напился.

— И я так думаю.

— Что же нам делать?

— Прервать операцию. Огастес!

— Чего?

— Ш-ш-ш, — сказал Майк.

— Ш-ш-ш, — сказал граф.

— Ш-ш-ш, — сказала и Терри. Ворр очень обиделся.

— Заладили, «шы» да «шы»! — горестно воскликнул он. — Народ перебужу, да? Ну, что «шы»? Что «шы»?

— Простите, Огастес, — сказал миролюбивый Майк. — Больше не будем. Может, все-таки приступите к делу?

— Какому такому делу?

— К сейфу.

— Какие еще сейфы?

— Который вы собирались открыть.

— А, этот! Что ж, дорогуша, потопали. Эй!

— Что?

— Где инструменты?

— Не у вас?

— Да вроде бы нет…

— Не могли же они пропасть!

— Почему это «не могли»? Могли, как миленькие. У слесаря может пропасть инструмент? Может. А я что, хуже? То-то и оно, дорогуша. Сперва подумайте, а потом уж и, эт-та, говорите.

— Наверное, вы оставили их у папы, — предположила Терри.

— Ну, здрасьте! Теперь вы начали. Какие такие папы?

— Я хочу сказать, Шорти. Огастес повернулся к графу.

— Это вы, что ли?

— Сокращение от «Шортлендс», — пояснил Майк.

— Надо же… — удивился Огастес. — Со-кра-ще-ние… — он хрюкнул, и так громко, что измученный пэр подскочил на шесть дюймов, а спустившись, вцепился в рукав Майка.

— Зачем вы хрюкаете?

— Ды ладно, не буду.

— Адела и так плохо спит.

Майк понял, что надо было дать железной леди снотворное, скажем — в теплом молоке. Именно такие мелочи упускают стратеги.

Огастес тем временем бродил по комнате, бормоча: «Значит, от Шортлендс». Потом он опустился в кресло, благодушно бормоча и там, словно попугай, чью клетку накрыли зеленой бязью.

— Сбегайте, Шорти, посмотрите, не у вас ли они, — сказал Майк.

Граф убежал. В библиотеке воцарилась странная тишина. Огастес закончил монолог и сидел, опустив голову. Терри тронула Майка за локоть.

— Майк! — прошептала она.

— Да, моя дорогая?

— Посмотрите, он плачет.

Майк посмотрел. Действительно, из-под очков медленно текли слезы.

— Что случилось, Огастес? — спросил он. Обратившийся медвежатник утер жемчужные капли.

— Про нее вспомнил, дорогуша.

— Про кого?

— Да про нее. Потерял я одну, эт-та, особу… Майк облегченно вздохнул.

— Ничего, — шепнул он Терри. — Впал в сентиментальность.

— Да-а?

— Да. И слава Богу, следующая стадия — буйство. Не знал, Огастес, что у вас несчастная любовь. Когда вы в последний раз ее видели?

— Я не видел. Она не пришла.

— Куда?

— Да в эту, ре-гис-тра-туру. Наверное, вы думали, дорогуша, чегой-то он плывет один по, эт-та, морю житейскому. Сейчас скажу. Собирался я жениться, а она не пришла.

— Ай-я-яй!

— То-то и оно.

— Какая жалость, мистер Ворр!

— Пропала, наверное. Я ей про все рассказал, она вроде бы простила, а явился я на Бик-стрит, смотрю — ее нету. Два часа просидел.

— Какой ужас! Что же вы сделали?

— Ну, выпил шипучки, съел сэнгвич с ветчиной… А забыть — не забыл, дорогуша. Прямо вижу ее физиогномию, а сердце-то гложет, будто мыши.

Майк понимающе кивнул.

— Любовь, это вам не сахар. Вот они, женщины. Рыцарственный Огастес с ним не согласился.

— Прям сейчас! Я так думаю, — начал он, допивая сгёте de menthe, — может, это перст судьбы, а может — и нет. Эти ре-ги-стра-ту-ры есть и на Бик-стрит, и на Мик-стрит, и на Грик-стрит. Трудно ли перепутать? Я пошел на Бик-стрит, а она, значит, на Мик-стрит…

— Или Грик-стрит.

— Ну!

— Что ж вы ее не спросили?

— Опоздал, дорогуша. Целую неделю обижался, а там и подумал: не иначе как не-до-ра-зу-мнение. Пошел к ней, да не застал. Говорят, нету, уехала. Ну, я и сам уехал в Америку с одним джен-тле-ме-ном. Как говорится, пролег меж нами океан.

Воцарилось молчание. Потрясенные Майк и Терри с сочувствием смотрели на Огастеса, тогда как он, если бы не икал, мог бы сойти за статую печали.

Однако вскоре он ожил, словно Галатея.

— А ка-ак она стряпала! — проговорил он. — К примеру, пирог с почками. Одно слово, таял во рту.

— Какой ужас!

— Да, дорогуша.

— Шекспир бы написал неплохую пьесу, — предположил Майк.

— Ну! — согласился Огастес, снимая очки, чтобы утереть новую слезу. Надев их, он печально смотрел на сообщников. — Куда ни глянешь, беда. У вас-то как, мистер Кардинел? Вот с ней, с ней!

Терри залилась краской, что позволило Майку сравнить ее щеки с предвечерним багрянцем на летнем небе, а заодно подумать о том, что бы тут сделал лорд Перси. Ответ не замедлил: он бы сам превратился в розу.

— Переменим тему, — предложил он.

Огастес помрачнел и резко выставил подбородок.

— С чегой-то? — осведомился он — Тему, понимаешь! Будут мне указывать всякие…

Он замешкался, отыскивая mot juste, но тут появился лорд Шортлендс и сообщил, что инструментов нигде нет.

— Каких эт-та ин-скру-ментов?

— Да ваших.

Огастес поджался. Последний глоток cr’eme de menthe переместил его в следующую фазу алкогольной интоксикации, а потому он зорко взглянул на графа.

— А на что они вам? Тронете — дам в рыло.

— Вы же сами меня послали!

— Это кто, я?

— Послал, послал, — заверил лорд Шортлендс Майка, на которого Огастес тут же сурово взглянул, спросив при этом:

— А он тут при чем?

— Понимаете, Огастес, — сказал Майк, — без инструментов нам не обойтись. Значит, их надо найти.

— Зачем это? Они под диваном, я сам положил. Как сюда явился, так сразу и засунул.

— А, ясно! Произошло недоразумение.

— Не люблю я этого…

— Ну, ладно. Вот они, просим.

Огастес отрешенно взял сумку. Смотрел он на лорда Шортлендса, по-видимому, ощутив неприязнь к безобидному пэру.

— Графы! — произнес он, и его сообщники поняли, что сгёте de menthe обратил записного сноба в бескомпромиссного мятежника. — Чихать я на них хотел. Тоже мне, графы!

— Они совсем неплохи, — возразил Майк, пытаясь остановить дрейф в сторону Москвы.

— Прям сейчас! Рыщут, как говорится, обирают сирот и вдов. И вообще, никакой он не граф.

— Поверьте, граф. Завтра он покажет вам корону, можете поиграть с ней. Так вот, Огастес…

— Мистер Ворр.

— Простите.

— Еще чего, простить! Я вам не Огастес. Пораспустились! Чего не люблю, того не люблю. Надо бы Стэнвуду сказать, а то он… Может, я и не граф, но тоже человек, себя, эт-та, уважаю.

— Конечно, мистер Ворр, — заверила Терри.

— Ну!

Лорд Шортлендс ощутил, что пора переменить тему.

— Я постоял у Аделы под дверью. Кажется, спит.

— Это хорошо, — откликнулся Майк.

— Какие такие Аделы? — спросил Огастес.

— Леди Алела, моя дочь.

Огастес нахмурил лоб. Он знал, что разум его почему-то затуманен, но не мог уловить, где же тут ошибка.

— Прямо! — наконец догадался он. — Вон ваша дочка.

— Нас трое, мистер Ворр, — сообщила Терри.

— Хо! — заметил Огастес тоном, каким говорят, чтобы не обидеть даму. — Ладно, потолкуем с этой Аделой.

— Может, попозже? — предложил Майк, видевший, что граф — в агонии. — Сделайте дело, и потолкуете. Кстати, сейф у окна.

— Справа от окна, — уточнила Терри.

— Почти рядом, — добавил граф, чтобы не допустить и малейшей ошибки.

— Ы-р-р, — сказал Огастес. — Чего ж время теряли? Ой! Его сообщники вскочили разом.

— Ш-ш! — сказал Майк.

— Ш-ш! — сказал лорд Шортлендс.

— Ш-ш! — сказала и Терри.

— Опять за свое, — огорчился Ворр. — Судорга, как говорится. Ногу схватило.

Он медленно встал, размялся, подошел к сейфу и постучал по нему, а потом презрительно хмыкнул.

— Хо! Тоже мне сейф! Сообщники приободрились.

— Значит, вам легко его вскрыть? — проверил Майк.

— Да хоть ножом от сардинок! Дайте-ка… Не-а, лучше шпильку.

Растерянный граф, которого Огастес явно считал чем-то вроде подмастерья у слесаря, сидел на тахте, обхватив голову руками. Урезонивать героя пришлось Терри.

— Может быть, лучше ваши орудия, мистер Ворр? Как-никак, ездили за ним в Лондон.

Огастес, большой поклонник красоты, все-таки не сдался.

— Шпильку.

Майк пожалел, что отослал Стэнвуда. Вот кто тут нужен. Что ж, придется заменить его по мере сил.

— Ладно, — сказал он, — хватит. Кончайте комедию, работать пора.

Однако он ошибся. Суровость обидела Огастеса.

— Ах, вот как? — поинтересовался он. — Да я их в окно выброшу!

И, подняв сумку, он стал ею размахивать.

— Майк! — закричала Терри.

— Остановите его! — вскрикнул граф.

Майк кинулся к Огастесу и застыл на месте. Он услышал женский голос за дверью. Сумка, полная острых инструментов, ударила его по лицу. Вслед за этим раздался звон, она вылетела в окно и, судя по всплеску, упала в ров.

— От это да! — заметил медвежатник.

— Майк! — вскричала Терри. — Вы ранены?

Но Майк выскочил из комнаты и хлопнул дверью.

 

Глава XVII

Сообщники удивленно смотрели друг на друга. Первым заговорил граф.

— Пойду-ка я лягу.

— Почему он убежал? — спросила Терри.

— Глаз промыть, дорогуша, — объяснил Огастес. — А то распухнет, будь здоров. Ловко я его, однако!

— Шорти! — воскликнула дочь — Как ты думаешь, он ранен?

Лорд Шортлендс уклонился от обсуждения этой проблемы. Майк ему нравился, и при нормальных обстоятельствах он бы ему посочувствовал, но сейчас им владела мысль о том, что Огастес, должно быть, выпил не все. Отсюда следовало, что можно хлопнуть стаканчик, а после того, через что прошел бедный граф, это поистине необходимо. Время ли размышлять об увечьях человека, который скорее знакомый, чем близкий друг?

— Спокойной ночи, — сказал он, уходя. Огастес тем временем сокрушался.

— Что ж это я, а? — сетовал он. — Много кому я дал бы в глаз, но не мистеру Кардинелу. Я его очень уважаю.

Терри кинулась на него, как самка леопарда.

— Вы его убить могли!

— Ну уж, дорогуша! — возразил он. — Одно дело — убить, другое — заехать в глаз. А что вы орете, это хорошо. Значит, как говорится, в сердце проснулась любовь.

Негодование исчезло. Чувство юмора у Терри надолго не засыпало.

— Вы так считаете, мистер Ворр?

— А то! Зря силы тратите, как этот, фараон. Помните, жабы у них расплодились, а он и ожесточись? Эй, пить больше нечего!

— Какая жалость!

— Мята, — констатировал Ворр. — Вас и на свете не было, а мой дядя Фред, помнится…

— И я помню, вы рассказывали.

— Вон как? Так о чем мы говорили?

— О жабах.

— Это я так, к слову. А говорили мы об, эт-та, ожесточении сердец. Значит, проснулась любовь. Самое время пойти к мистеру Кардинелу. Обнимете-поцелуете…

— Да?

— А то как же! Он вас, что называется, любит.

— Он вам говорил? Ах, забыла, вы же прочитали письмо.

— Ну! На столе лежало.

— Вы всегда читаете чужие письма?

— Могу, так читаю. Интер-ресно, как люди живут, а уж мистер Кардинел — и подавно. Всем хорош. В Америке сказали бы — туз.

— Вам нравится Америка?

— Да ничего. Хаш с кукурузой ели?

— Нет, не доводилось.

— Будете там, поешьте. И вафли у них — ого!

— Расскажите мне про вафли.

— Прям сейчас! Я вам про мистера Кардинела скажу. Одно слово, туз.

— Вы часто видите тузов? Огастес молчал, он был в трансе.

— А рыба печеная? — проговорил он наконец. — А курица по-мэрилендски? А пирог с клубникой?

— Я вижу, вы любите поесть.

— Это да. И мистера Кардинела люблю. Вот с кого Стэнвуду пример брать. С ним хлопот не оберешься. Уж как я за ним смотрел, а что толку? Пьет как не знаю кто, и еще дворецких всяких слушает. Росситер он, это надо же!

— Не знала, что Стэнвуд пьет.

— Сосет, как насос, дорогуша. Прямо, эт-та, жаждущий цветок. То ли дело мистер Кардинел! Посадите его в погреб, он выйдет — ни в одном глазу. И такая пигалица выйти за него не желает!

— Вы грубоваты, мистер Ворр.

— Для вашего блага, дорогуша.

— А! Ну, тогда простите.

— Ничего, ничего. Значит, выходите, не прогадаете. Положение занимает.

— Вроде бы да.

— Веселый такой.

— Да, веселый.

— Играет на укулеле.

— Просто идеал.

— И кошку-собачку не обидит. Как сейчас помню, подобрал он песика, грязный такой, мокрый — и отнес к нам. Прямо Авраам, одно слово. — Огастес утер слезу. — Она тоже собачек любила. Ладно, так вы к нему пойдите и, эт-та, скажите: «Да».

— Не стоит, мистер Ворр.

— Вы что ж, за него не выйдете?

— Не выйду.

— Ума у вас нету, дорогуша. А, привет, мистер Кардинел!

— Майк! — вскрикнула Терри.

Огастес глядел на дело своих рук — один глаз закрыт, по щеке расползается пятно, словно пчелы искусали.

— От это да! Виноват, мистер Кардинел. Майк отмахнулся.

— Да ладно, с кем не случается! Где Шорти?

— Собирался лечь, — отвечала Терри. — А почему вы убежали?

— Услышал голос вашей сестры.

— О, Господи!

— Не беспокойтесь. Я все уладил.

— Как?

— Думать пришлось на месте. Она спросила, что со мной. Так Шорти лег? Это хорошо. Пусть поживет, пока можно. Бедный он, бедный! Сердце кровью обливается.

— Что вы ей сказали?

— Сейчас, сейчас. А вам я сказал, что думать пришлось на месте?

— Да.

— Так вот, я заложил Шорти. Как русский крестьянин, знаете. Бегут за ним волки, он им ребенка и выбросит, все же саням легче. Итак, я сказал вашей сестре, что Шорти напился и бьет окна. «Посмотрите, — говорю, — и мне перепало». Она хотела зайти, но я ее убедил, что с ним справлюсь. Она меня благодарила: «Какое утешение, что вы тут!» И ушла. Что-то вы не радуетесь.

— Шорти жалко.

— Мне, собственно, тоже. Но, как выражается Спинк, омлета в белых перчатках не сделаешь.

— Да, наверное. И вам пришлось думать на месте…

— Именно. А Шорти не рассердится. Он меня похвалит.

— Не очень пылко.

— Может быть, не очень. Но увидит, что иначе я поступить не мог.

— Надеюсь, это его поддержит при беседе с Аделой. А что будем делать с глазом? Его надо промыть.

— Мяса сырого положите, — твердо сказал Огастес. — Пойдите в кладовую, возьмите хороший кусочек. Сразу легче станет.

— Я думаю, вы правы.

— А то! Мясо — его ничем не пробьешь.

— Жестокие забавы старины, — заметил Майк. — «Пробивать мясо». Сколько со мной хлопот!

— Ничего, — ответила Терри и ушла делать доброе дело. Огастес осмотрел глаз и вынес приговор эксперта:

— Фонарь, дорогуша.

— Да, Огастес. А как распух! Вроде свинки.

— И не ко времени. Эти, особы, что они любят? Красоту. Так-то, дорогуша. Пожалеть — пожалеют, а уж любить — не обессудьте. Вот ваша сейчас…

— Я бы сказал «леди Тереза».

— Ладно, леди. Что бишь я? А, помню! Я, значит, ей говорю чтобы она, эт-та… Ух ты, прям черный! Помню, один со-ци-а-лист тоже мне в глаз заехал, за консервированные взгляды. Так где мы были?

— Не знаю.

— А я знаю. Значит, сказал я вашей…

— Огастес!

— Ничего девица, хо-хо! Как говорится, пупсик.

Майк вздохнул. Ему хотелось обойтись без методов Стэнвуда, но становилось ясно, что других в данном случае нету.

— Вы не заняты? — спросил он.

— Вроде нет. А что?

— Не могли бы вы повернуться ко мне спиной?

— Зачем это?

— Не важно. Сделайте одолжение, повернитесь — и наклонитесь.

— Вот так?

— Именно. Р-раз! — и Майк ударил в зад добровольную жертву с силой, которой позавидовал бы Стэнвуд.

— Ой! — заорал Огастес и что-нибудь прибавил бы, если бы в это мгновение не появилась Терри с миской теплой воды и мясом на тарелке.

— Прошу, — сказала она. — Какой вы суровый, мистер Ворр!

Тот не ответил. Поправив роговые очки, он бросил на Майка долгий, скорбный, укоризненный взгляд и удалился.

— Что это с ним? — спросила Терри.

— Пришлось ему врезать.

— Врезать?

— Да.

— Почему?

— Он непочтительно отзывался о даме.

— Быть не может!

— Еще как может! Назвал вас пупсиком.

— А это не так?

— Не в этом дело. Если мы допустим, чтобы медвежатники непочтительно отзывались об ангелах, нас ждет печальная участь Вавилона и Рима. Где иерархия, где порядок? Нет, вы подумайте, «пупсик»!

— Пригнитесь немного, — сказала Терри, отерев ему глаз губкой. — Я думаю, вы еще пожалеете.

— О чем мне жалеть, если вы не будете лить мне воду за шиворот?

— О том, что вы его ударили. Он — ваш верный защитник. Перед тем как вы пришли, он уговаривал меня за вас выйти.

— Что!

— Вот, пожалели.

— Да уж, совесть не молчит. Как мне искупить вину?

— Лучше послушайте. Он удивлялся, что такой человек нашел в какой-то пигалице.

— Однако! С утра попрошу прощения. Удивительно…

— Не дергайтесь. Вода потечет за шиворот.

— Мне это нравится. Так вот, удивительно, что все как один за меня хлопочут. Сперва Шорти, теперь Огастес. Почему бы вам не прислушаться к гласу народа?

— А теперь мясо. Так. Привяжу вашим платком. Майк сентиментально вздохнул.

— Думал ли я в одинокие дни, что здесь, у вас в доме, вы будете привязывать к моему глазу сырой бифштекс!

— Вы были одиноки?

— Еще как!

— Странно.

— Что тут странного?

— Стэнвуд говорит, на вас вечно висели дюжины девушек.

— Он так говорит?!

— Да. Увидит вас, и думает, как в старой песенке: «Ну, что это творится? Еще одна девица…»

Майк не в первый раз подумал, что Стэнвуду самое место в хорошей психушке.

— Разве это неправда? — продолжала Терри.

Трудно ответить с достоинством, если у тебя бифштекс на лице, но Майк сделал, что мог.

— Иногда я общался с особами женского пола. Там это принято. И что же?

— О, ничего! Просто сказала.

— Голливуд — не монастырь.

— Я слышала.

— Там есть женщины, мало того, они на вас виснут. Приходится быть вежливым.

— Ну, вот. Я думаю, держаться будет. Хотела бы я, чтобы вы посмотрелись в зеркало.

— А что, очень страшный?

— Страшнее некуда. Вроде гангстера после драки.

— Что ж, самое время возобновить мои старания. Если помните, вы сетовали на мою… э-э… красоту. Пожалуйста, она пропала.

— Я думаю, только на время. Если мясо не упадет, завтра будете, как раньше. Ну, я пошла.

— Нет, что за глупости! Вы не уйдете, пока не образумитесь.

— В каком смысле?

— Сами знаете, в каком. Итак, вы за меня выйдете?

— Нет.

— Почему?

— Я же вам сказала.

— А я ответил, что это бред. Девушки не отвергают мужчин за то, что у тех правильный профиль.

— Кто как. Я — отвергаю.

— Вы же знаете, что я вас люблю!

— Знаю? Не уверена.

— Зато я уверен. Кроме вас мне никто не нужен.

— А Стэнвуд…

— К черту Стэнвуда! Его давно пора отдубасить.

— Да? Тогда он вас отдубасит так, что вы себя не узнаете.

— Верно. И почему бессовестные люди обычно бывают такими глыбами? Праведным остается терпеть.

— Расскажите мне про этих девушек.

— Что тут рассказывать? Ну, танцевали.

— Ага!

— При чем здесь «ага»? Танцуют обычно парами. Как вы думаете, через сколько времени вышвырнут из «Трокадеро» субъекта, который кружит пируэты один?

— Что такое «Трокадеро»?

— Одно местечко в Голливуде.

— Там вы держите свой гарем?

— Опять! Какой гарем? Это — просто знакомые. Плюньте на них.

— Не могу. Понимаете…

— Нет.

— Хорошо, я объясню. Я не доверяю красивым мужчинам потому, что уже обожглась.

— Господи! Когда же?

— Не так давно. Когда служила в оперетте. Там был герой-любовник, Джеффри Харвест.

Майк закричал от ужаса:

— Боже мой! Этот червь? Этот смазливый гад? Помню, мне всегда хотелось перескочить через рампу и врезать ему как следует.

— Но вы не можете отрицать, что он красив.

— В самом мерзком, слащавом, приторном духе.

— Мне он казался Аполлоном.

— Стыдитесь!

— Я и стыжусь.

— Герой-любовник! Нет, только подумайте: вы — и герой-любовник! Заметьте, не чечеточник, не куплетист, те еще ничего, а сладенький тенор! Какой позор! Что вас подвигло на такие глупости?

— Сказано, красота. Но пелена упала с моих глаз. Он оказался ветреником.

— Кем-кем?

— Так называет это Шорти.

— Где он берет такие словечки?

— Если хотите — ловеласом. Когда я это заметила, я разорвала помолвку. И решила, что больше меня не поймать. Теперь ясно?

— Да я же не ветреник! Откуда вы взяли?

— Так, чутье.

— Оно вас обманывает.

— Может быть. Но рисковать я не хочу. Второго раза мне не вынести.

— Я вас никогда не оставлю!

— Кто его знает…

— Ну, попытайтесь хотя бы.

— Это не игра, Майк. Боюсь, я старомодна. Брак для меня очень серьезен.

— И для меня.

— Неужели?

— Почему вы мне не верите?

— Ну, вы вечно шутите, и…

Майк стал бить себя в грудь, как Гость на свадьбе.

— Так я и знал! Так и знал! Так и чувствовал! Значит, дело в том, что я — клоун. Сколько раз я себе говорил: «Брось, не паясничай, смени пластинку» — но не могу. Надо же как-то прикрывать свою робость.

— Робость?!

— А то что же? Все влюбленные робеют. Я вас люблю всерьез. Я вас люблю с самой первой встречи. Ну, поверьте мне, Терри! Я же умру без вас!

— Если бы вы так говорили…

— Но еще не поздно? Терри, не поздно? Больше мне случая не представится.

— Почему?

— Мне надо ехать.

— Куда?

— Туда, в Голливуд.

— Ой! — тихо выдохнула Терри.

— Да, на той неделе. Меня ждала телеграмма. Старший партнер заболел. Так что это — мой последний шанс. Через шесть тысяч миль не объяснишься.

— Ой! — повторила Терри.

Советы опытного Ворра припомнились Майку. Как он сказал, «обнимете-поцелуете»? Конечно, напился дальше некуда, но эти слова достойны внимания. У некоторых cr’eme de menthe обостряет разум.

Тем самым, Майк обнял Терри и поцеловал. Совет сработал на славу.

 

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

 

Глава XVIII

Стэнвуд Кобболд присел в постели и зажег свет. Он посмотрел на часы. Было самое начало третьего.

Футбол приучил его к послушанию, и когда Майк велел ему лечь, он лег. Конечно, он жалел, что отстранен от дела, но понимал, что так лучше. Действительно, того и гляди, он бы испортил всю игру. Оглядываясь назад, он видел, что всю свою жизнь портил игру где только мог, значит — испортил бы и эту.

Однако сейчас, проснувшись, он подумал, что не будет особого вреда, если сходить в библиотеку и посмотреть, все ли в порядке. Операция должна бы уже закончиться; интересно, как там что. Кроме того, интересно посмотреть на Огастеса. Все-таки, исключительное зрелище.

Где библиотека, он знал. Этот очкастый тип водил его туда после обеда. Облачившись в халат, Стэнвуд спустился по лестничке и пошел по коридору. Из-под заветной двери сочился свет; значит, компания — на месте. Конечно, они могут рассердиться, что он нарушил приказ, но все-таки стоит войти. Он и вошел, словно мокрая собака, проникающая в гостиную, чтобы присоединиться к людям, и опасающаяся, что ее плохо примут.

Увидев, что там только Терри, он облегченно вздохнул. Она сидела в кресле и о чем-то думала.

— Эй! — произнес он, как ему казалось, шепотом. Терри очнулась и вскрикнула. Майк понес посуду на кухню, а она осталась, пообещав, что ляжет в постель; но не легла, поскольку хотела хоть как-то развеять чары. Голос Стэнвуда, похожий на вопль приемника, когда ты повернешь эту штуку больше чем надо, ее напугал.

— Стэнвуд! — сурово сказала она. — Почему вы кричите?

— Я шепчу, — возразил огорченный гость.

— Шепчите тише. Садитесь сюда, на тахту, и говорите мне на ухо.

Стэнвуд подошел поближе, свалив по дороге столик.

— Все в порядке? — хрипло выговорил он.

— О, да! — отвечала Терри, сияя.

Стэнвуд обрадовался. Его это дело не касалось, но за друзей — приятно.

— Очень хорошо. Значит, она у вас?

— Кто именно?

— Да эта марка.

— А, марка! Нет, не у нас. Видите это окно? Мистер Ворр бросил в него свои инструменты, и они упали в ров.

Стэнвуд заметил сразу, что откуда-то дует, но решил, что ему кажется.

— Зачем он их бросил?

— Обиделся. Майк с ним грубо говорил.

— Вон как! Напился, я думаю.

— Да, напился.

— Жаль, я его не видел.

— Жаль. Исключительное зрелище.

Стэнвуд испытал много чувств — сострадание к графу, не получившему марки; жалость к себе (см. выше); а главное — растерянность. Если все провалилось, почему Терри так рада?

— Помнится, вы говорили, что все в порядке, — намекнул он.

— Конечно. Вам казалось когда-нибудь, что вы плывете на розовом облаке?

— Еще бы! — воскликнул он, живо припомнив оба случая: когда Эйлин, стряхнув пепел, ответила ему: «Да», и несколько раньше, когда именно его удар в последние полминуты обеспечил команде счет 7:6.

— Вот и мне сейчас так кажется. Понимаете, я выхожу за Майка.

— Да? А я думал…

— И я думала. Но изменила мнение.

— Рад за вас.

— Рады?

— Конечно.

Они помолчали. Терри покачивалась на облаке, сияя глазами, а Стэнвуд с облегчением думал о том, что Майк любит не Эйлин.

— Это приятно, — объяснил он наконец. — Старый добрый Майк уходит с поля. Все же легче.

— Я не совсем поняла.

— Когда человек так красив, как-то страшновато.

— Почему?

— Кто его знает, что случится! Мне казалось, ему нравится Эйлин.

Облако выскользнуло из-под Терри, она упала в океан, причем не сверкающий, а холодный, и кишащий, вдобавок, колючими чудищами.

— Какая глупость! — сказала она чужим, незнакомым голосом.

Но Стэнвуд продолжал, как ни в чем не бывало:

— Началось все на этой вечеринке. Позвал я гостей в честь Эйлин, Майк пришел и как-то так на нее поглядывал. Вы не замечали, как он смотрит на женщин? Такой, знаете, взгляд… А, что?

— Ничего.

— Вы хотели что-то сказать?

— Нет-нет.

— Значит, он на нее глядел, и мне это не понравилось. Конечно, они знакомы по Голливуду…

— Близко?

— Ну да. И когда она мне сказала вот это…

— Что именно?

— Я вам не говорил? Да, конечно, случая не было. Она сказала, что не выйдет за меня, пока у меня нет денег. Понимаете, она выходила замуж за бедных, и ничего не получалось. А сейчас, когда я лег, мне подумалось, что она крутит.

— Крутит?

— Финтит, — пояснил Стэнвуд. — Понимаете, вспомнил я вечеринку и этот самый взгляд… В общем, а вдруг она просто хочет от меня отделаться? Но сейчас я успокоился. Если вы за него выходите, значит, мне просто показалось.

Терри не разделяла эту наивную веру. Простодушный Стэнвуд успокоился, а она — нет. Ей припомнился Джеффри Харвест, непостоянный красавец. Он глядел и на нее, и на всех других. С болью подумав об этом, она вскрикнула и закрыла лицо руками.

— Эй! — заволновался Стэнвуд. — Что это вы?

Простодушные люди мыслят штампами. Когда добрая приятельница вскрикивает, словно умирающая утка, и закрывает руками лицо, они знают, что делать. Взволнованно спросив: «Эй, что это вы?», они по-братски ее обнимают. Когда Стэнвуд все это сделал, он услышал голос:

— Мистер Росситер!

В дверях стояла леди Алела, неприязненно глядя на происходящее.

Когда женщина строгих правил хочет в два часа ночи посмотреть, какие разрушения произвел ее пьяный отец, и видит младшую сестру в пижаме и халате с молодым человеком, тоже в халате и пижаме, она, то есть женщина с правилами, бывает очень суровой. Так оно и случилось, а потому Стэнвуд взвился ввысь, словно под него подложили тринитротолуол.

У таких, как он, есть заповедь, начертанная золотыми буквами: если честный человек скомпрометировал даму, он должен немедленно это исправить, не щадя затрат.

Тем самым, он знал, что делать. Путаясь в полах халата и свалив по пути бюст покойного Гладстона вместе с подставкой, он промолвил с неброским благородством:

— Не беспокойтесь, миледи. Мы помолвлены.

— Вот как? — откликнулась леди Адела, глядя еще суровей. — Не говорите ерунды. Какая помолвка? С моей сестрой вы познакомились вчера, за обедом.

Тут ей припомнилось, что муж бормотал что-то попозже, когда она мазала кремом лицо. Получалось, что Росситер — самозванец, поскольку совершенно не разбирается в марках.

Тогда она не обратила внимания, мало ли что бормочет муж, но теперь склонилась к тому, что гипотеза его интересна. Еще через мгновение она стала ее пламенной сторонницей. Конечно, Дезборо прав не бывает, но тут он не ошибся.

Примерно год назад, в Харрогите, она читала ежемесячный отчет дворецкого и сейчас ясно вспомнила одну фразу. Мервин Спинк сообщал, что Росситер-младший разбил очки, а потому нечаянно толкнул большую китайскую вазу.

Очки!

Посмотрев на Стэнвуда огненным взглядом, она спросила:

— Где ваши очки?

— Простите?

— Вы очки носите?

— Н-нет.

— Тогда КТО ВЫ?

— Стэнвуд Кобболд, — честно ответил Стэнвуд. Майк не ошибся в своих предсказаниях.

Леди Адела ахнула. Чего-чего, но этого она не ждала.

— Стэнвуд Кобболд?

— Да.

Как обычно бывает в запутанных случаях, леди Адела проверила его слова.

— Это правда, Терри?

— Правда.

— Кто же тот, другой?

— Друг Стэнвуда. Его фамилия Кардинел.

Леди Адела стала пунцовой. Ни одну хозяйку не обрадует такая весть, а ее — меньше прочих.

— Зачем же он назвался Кобболдом? — опять обратилась она к ночному гостю.

Стэнвуд откашлялся, развязал пояс халата и завязал заново. Кроме того, он почесал подбородок и коснулся рукой затылка.

— Понимаете… — начал он.

Терри догадалась, что сейчас он расскажет историю графа и кухарки, и побыстрее вмешалась в беседу:

— Стэнвуд не мог покинуть Лондон, у него дела… Благодарный за помощь, он это подтвердил, — …и мистер Кардинел предложил его заменить.

— Вот-вот!..

— …Они поспорили, что никто не догадается…

Терри замолчала. Несмотря на поддержку, ей казалось, что объяснения неубедительны.

— Ну, такая шутка, — неуклюже прибавила она.

Дочери графов не фыркают, но леди Адела издала очень похожий звук.

— Шутка?

— А потом Стэнвуд все-таки смог приехать…

Терри снова помолчала.

— …и приехал.

Как ни странно, сестра вроде бы смягчилась, словно возобладало ее лучшее «я». La chatelaine одарила гостя улыбкой.

— О, понимаю! — лукаво заметила она, несказанно удивив Терри, которая никогда не видела ее лукавой. — Вы не могли выдержать разлуки. Я угадала?

Стэнвуд с трудом проговорил:

— Д-да.

— И Спинк предложил, чтобы вы представились Росситером?

— Д-д-да…

— Сегодня же с ним поговорю, — сказала леди Адела, подходя ближе к прежней манере. — На вас я тоже сержусь, мистер Кобболд.

— Э-э…

— Но не очень. А теперь — идите к себе.

— Э-э-э…

— Мне надо побеседовать с Терри. Спокойной ночи. Беседа сестер была краткой.

— Ну, знаешь!

Терри молчала.

— Странная ты, все-таки. Но я не сержусь. Я рада.

Леди Адела обняла младшую сестру и нежно ее поцеловала.

— Дезборо говорит, — пояснила она, — что у его отца миллионы.

 

Глава XIX

Солнце нового дня позолотило древние стены Биворского замка. Часы над конюшней мелодично пробили девять раз. Лорд Шортлендс, входя в столовую для завтраков, увидел Дезборо и вздохнул. Хотя мысли его были тяжки, он надеялся побыть наедине с ними.

— О, привет! — сказал Дезборо. — С добрым вас утром.

— Добрым утром… — отозвался граф.

Голос его был тускл, лицо бледно, ибо он почти не спал. Мало что препятствует сну больше, чем крах всех надежд. Забросив в ров свои орудия, Огастес обрек хозяина на бессонницу. С двух часов ночи злосчастный пэр ворочался в постели, на мгновение отключаясь и тут же просыпаясь снова. Так и шло до того часа, когда приличная птичка приступает к ловле червей.

— Какая погода, а? — не унимался зять. — Бекона не берите, подгорел.

— Да? — произнес граф, равнодушный к чужим несчастьям.

— Просто уголь, — продолжал тот. — Слава Богу, миссис Пентер сегодня вернется.

Граф совсем опечалился. Он знал, что она вернется, и думал порадовать ее счастливыми новостями, но Огастес разрушил мечту. Оставалось налить себе кофе, достаточно черного, но не чернее этих дум.

Завтракали в замке по обычаю предков. В обычном состоянии лорд начал бы с овсянки, перешел к копченой рыбе, колбаскам, яичнице, бекону и, наконец, к мармеладу. Судите сами, что он чувствовал, если взял только тостик, хотя славился утренним аппетитом. Друзья нередко говорили: «Что-что, а позавтракать он умеет».

Когда он снова налил себе кофе, Дезборо, оторвавшись от яичницы, поднялся и взял колбаску.

— Этот Кобболд уехал, — сообщил он, садясь на место.

— А?

— Уехал. Наскоро поел и сказал, что у него дела.

— О!

— Наверное, хочет показать глаз.

Лорд Шортлендс был тугодумом, но даже он понял, что про глаз знать не должен.

— Что-что?

— Ему глаз подбили.

— Как же это?

— Ума не приложу. Я ему сказал: «Вижу, у вас синяк», а он ответил: «Бывает, бывает». Странно!

— Может быть, обо что-то ударился.

— Да, наверное.

Дезборо молча занялся колбаской.

— Но обо что? — спросил он наконец.

— А?

— Обо что он ударился? Граф немного подумал.

— О дверь?

— Почему же прямо не сказать?

— Не знаю.

— И я не знаю. Загадка!

— Да уж…

— Тут вообще что-то творится. Слышали ночью грохот?

— Грохот?

— Я даже проснулся.

— А я ничего не слыхал.

— Что-то упало. Часа в два. Мало того, — прибавил Дезборо, глядя сквозь очки, как сыщик, идущий по следу. — Как быть с этим субъектом, который выдавал себя за Росситера?

Граф облизнул губы — нет, не «облизнулся», а именно облизнул, молясь при этом, чтобы tete-a-tete кто-нибудь нарушил. Молитва была услышана. Дверь открылась, вошла Клара в сопровождении драматурга.

— Здрасьте, Шортлендс, — сказал тот.

— Доброе утро, папа, — сказала средняя из дочерей.

— Доброе утро, — отвечал пэр, чувствующий то, что чувствует человек, из которого изгнали беса, но тут же явились семь других. Молясь, он не имел в виду замены Дезборо на Блейра. Тот, кстати сказать, был в прекрасном настроении.

— Грохот слыхали? — спросил Топпинг.

— Мой дорогой, — отвечал Космо, — мне не до того. Спешу сообщить, что сегодня — счастливейший день моей жизни. — Он подошел к столу и положил руки на скатерть. — Прошу внимания! Наполните чашки и выпейте за здравие молодой четы.

— Мы обручились, папа, — прямо сообщила Клара.

— Не беспокойтесь, — заверил он. — Вы не теряете дочь. Вы обретаете сына.

— Жить мы будем здесь, — прибавила Клара.

— Словом, все в порядке, — поддержал ее жених, спешивший утешить будущего тестя. — Мы вас не оставим.

Графу захотелось поскорее уйти от всего этого. Общество Космо Блейра часто давало такой эффект. Только что пэр собирался налить себе третью чашку кофе, но теперь решил перебежать к младшей дочери, которая, скорее всего, завтракает у себя. Терри всегда была для него лучшим лекарством или, точнее, противоядием.

Он вскочил. Дезборо удивился.

— Как, и все?

— Да.

— Больше ничего не съедите?

— Аппетит пропал.

— Это нехорошо.

— Примите пилюльку, Шортлендс, — посоветовал Космо. — От печени. Запейте водой.

— А, кстати! — воскликнула Клара. — Аделе от тебя что-то нужно.

— Аделе? Что именно?

— Не знаю. Я заглянула в дверь, чтобы сказать о помолвке, а она просила передать.

Лорд Шортлендс задумчиво направился к Терри. Весть о том, что драматурга придется терпеть пожизненно, потрясла его, но не больше, чем весть об Аделе. Когда старшая дочь говорила с ним, слова ее бывали неприятны, а сейчас он мог бы выдержать только нежную, щадящую речь.

Однако он быстро утешился. Как-никак, совесть его была чиста, как голубка. Аделе не в чем его винить, кроме каких-нибудь мелочей. Да, он хочет жениться на кухарке, он протащил в замок самозванцев, он склонил ко греху былого взломщика, но ничего этого она не знает. По-видимому, сейчас речь идет о домашних делах. Стучась к Терри, он был преисполнен той нравственной мощи, которой наделены отцы, когда суровой дочери не в чем их обвинить.

Дезборо доел тем временем колбаску и, как обычно, пошел к жене. Она сидела в постели, опершись на подушки, а на коленях у нее помещался особый столик. Преданный муж с удовольствием отметил, что она — в прекрасном настроении.

— Доброе утро, душенька, — сказал он.

— Доброе утро, милый. Ты видел Клару?

— Да, только что. Она сообщила мне о помолвке. Вижу, ты рада.

— Еще бы! Космо мне очень нравится.

— И деньги у него есть.

— Да. Удивительно! Такие события — одновременно.

— А?

— Разве ты не знаешь? Терри обручилась со Стэнвудом Кобболдом.

— Быть не может!

— Может. Истинное чудо! Он так мил, и потом — у него миллионы.

— Да уж, старый Эллери не беден. А когда же это они?

— Я узнала под утро.

— Почему он мне не сказал? Прибежал, поел наскоро — и куда-то делся. Значит, обручились. А вид у него такой, будто он подрался в баре. Глаз подбит. Интересно, кто его отделал?

Леди Адела стала суровой.

— Могу тебе ответить. Папа.

— Кто?

— Мой отец. Он страшно напился. Утром я зашла к нему, там полно бутылок.

Дезборо был потрясен. Он не ждал от тестя такой прыти, не ждал и такой силы.

— Вот это да! — сказал он. — Спасибо, что мне не досталось. То-то я вижу, сегодня он какой-то странный. Естественная реакция. Я спросил про синяк, а он ничего не помнит.

— Я ему напомню, — сухо обещала леди Адела. — Только это был не Стэнвуд, а некий Кардинел. Вот мистер Росситер — Стэнвуд.

Дезборо опустился на постель.

— Что-что? Не понимаю.

— Я сама немного запуталась. Терри говорит, что Стэнвуд не мог приехать, и этот Кардинел его заменил. Что-то вроде пари.

— Чушь какая-то!

— Да. Надо мне будет поговорить с Кардинелом.

— Он уехал в Лондон.

— Ну, когда вернется.

— Все равно не понимаю. Ты сказала, он приехать не мог, а он приехал.

— А, это ясно! Через день-другой он затосковал по Терри. Приехал, поселился в гостинице, а Спинк посоветовал ему прийти сюда под видом Росситера.

Дезборо протяжно свистнул.

— Значит, Спинк…

— Вот именно. Спинк это подстроил, чтобы завладеть маркой. Я его немедленно уволю.

— Правильно. Какой подлец! Да, в этих книжках все верно, дворецким доверять нельзя. Помнится, в «Убийстве на ферме»… Что ты думаешь делать с маркой?

— В толк не возьму. Теперь нам никогда не узнать, чья она. Возьми лучше себе.

— Себе?

— Знаешь, пора возместить все, что ты на нас потратил. Как-никак ты много лет содержишь семью.

Дезборо был тронут. Он наклонился и поцеловал супругу.

— Спасибо, душенька. Пополню свою коллекцию. Это тебе не шутка, dos reales с изъяном! Расскажи-ка мне еще про папашу. Значит, напился?

— До отвращения.

— Ты его видела?

— Собственно говоря, нет. Я слышала ночью грохот.

— Я тоже что-то слышал.

— Мне показалось, что это — из библиотеки. Бегу туда, а мне навстречу выбегает мистер Кардинел с подбитым глазом. Он и сказал, что папа в ужасном состоянии. Разбил окно, ударил гостя, но беспокоиться незачем, Кардинел отвел его в постель.

— Вот это да!

— Я очень сержусь на Кардинела, но тут он, видимо, справился. Во всяком случае, я больше ничего не слышала. Через какое-то время я решила пойти взглянуть, что же разбилось, и увидела, что Терри сидит на тахте со Стэнвудом. В половине третьего ночи!

— Да-а!

— Он ее обнимал.

— Ну что такое!

— Увидев меня, он вскочил, и я вспомнила про это письмо. Помнишь, насчет очков.

— Каких очков?

— Спинк писал мне прошлым летом, что Росситер-сын носит очки. Соответственно, я спросила, кто он. Он ответил: «Стэнвуд Кобболд», и прибавил, что они обручились.

— Что им понадобилось в библиотеке?

— Видимо, услышали грохот и пошли посмотреть. А там сели на тахту. Нет, ты подумай, в половине третьего! Терри совершеннейшее дитя. Слава Богу, что она пристроена.

— И заметь, жених будет очень богат, если Эллери даст дуба. А он даст, как без этого.

— Лучше ты пошли ему телеграмму. Такую дружескую, сердечную.

— Сейчас, душенька.

— А папе скажи, что он мне нужен.

— Скажу, скажу.

Дезборо вернулся довольно скоро.

— Телеграмму я послал. «Эллери запятая старик запятая как ты там вопрос твой сын обручился леди Терезой точка очаровательная девушка точка поздравляю восклицательный знак». Хорошо?

— Замечательно. Папу видел?

— Никак не мог отыскать, потому и задержался. Наконец, Клара сказала, что они с Терри уехали в Лондон. Собирались пойти в ресторан.

— У папы же нет денег! Я подарила ему пять фунтов на день рождения, но их он, я думаю, истратил, когда ездил в прошлый раз. Как он расплатится?

Дезборо поспешил сменить тему.

— Знаешь, — осторожно сказал он, — в утренней газете очень занятная статья о современных девушках. Сейчас покажу.

 

Глава XX

Решение лорда Шортлендса было одним из тех решений, которые принимают в час беды. Когда он узнал о хитрой уловке, при помощи которой Майк не допустил его старшую дочь в библиотеку, ему тут же пришло в голову, что надо бы убраться из замка.

Повествование Терри он слушал со смешанными чувствами. Как человек разумный, он понимал, что перед лицом этой грозной фигуры Майку пришлось что-то делать, и все-таки жалел, что тот не сделал чего-нибудь другого. Выслушав рассказ, он за тридцать секунд уговорил младшую дочь поскорее одеться и поехать с ним в город.

Конечно, побег давал только отсрочку, но ему представлялось, что после ланча в «Баррибо» или в чем-то подобном будет легче встретиться с Аделой. Кроме того, он помнил, что большая часть десяти фунтов, подаренных ему зятем, еще при нем. Словом, он походил на узника, который собирается позавтракать перед казнью.

Сели они на поезд 11.03, с одной остановкой в Севеноксе. Граф прибыл в столицу почти таким же мрачным, а вдобавок и растерянным. Его измученный разум не мог вместить рассказов Терри. За кого же она, в сущности, выходит — за Майка, за Стэнвуда или за обоих?

«Туманно, туманно», — думал он. Заботливые дочери не обрушивают такие рассказы на отца, проведшего почти бессонную ночь. Одно было ясно: самое время поспешить в клуб и спросить там карту вин; что он и сделал, договорившись с Терри встретиться в «Баррибо» не позже половины второго. После этого он устремился к клубу, как стрела.

Терри, со своей стороны, пошла побродить, поглядеть на прохожих, а главное — на витрины, особенно те, где красовались шляпы, туфли, косметика и драгоценности. Это подбодрило ее, и она, равно как и лондонцы, ощутила свое сходство с каким-нибудь духом весны. Да, на шляпу ей денег не хватило бы, но что с того? Безоблачная радость не нуждается в шляпах. Словом, Терри плыла сквозь мир, полный солнца и роз.

Как известно, радость приходит поутру. Сомнения и заботы, смущавшие Терри в ночи, исчезли при свете дня. Теперь она могла оценить по достоинству бормотание Стэнвуда, которое казалось недавно таким зловещим. После того что было в библиотеке, и коту ясно, что Майк любит только ее. Предполагая, что он увлекся какой-то актриской, Стэнвуд расписался в полном невежестве.

Да уж, этот Стэнвуд! Близко общаясь с ним, всякий убедится, что он несет чепуху, но нельзя же, в конце концов, доходить до таких глупостей. Надо быть с ним похолодней, вернувшись в замок, решила она; но тут же увидела, что можно сделать это и раньше.

Блуждая примерно час по залитым солнцем улицам, она добралась до Беркли-сквер, где остановилась, сокрушаясь о том, что этот прелестный оазис испорчен министерством и многоквартирными домами. Тогда она и заметила, что к ней ковыляет именно Стэнвуд в таком жалком виде, что враждебные мысли мгновенно покинули ее.

— Что с вами? — вскрикнула она.

Он отряхнулся, словно выходя из транса.

— Привет!.. — глухо проговорил он, по всей вероятности, не помня об их последней встрече. Видимо, какие-то беды оттеснили ее в разряд событий, не стоящих внимания.

— Привет… — повторил он, глядя на Терри, как гиппопотам, услышавший дурные вести. — Что вы тут делаете?

— Мы с Шорти сбежали из темницы. Собираемся зайти в «Баррибо». А вы что делаете?

Стэнвуд, должно быть, ее не слышал. Взор его блуждал, и Терри пришлось легонько пнуть его по лодыжке.

— Ой! — вскрикнул он и провел ладонью по лбу. — Что вы сказали?

— Я спросила, почему вы в Лондоне. Лицо его искривилось.

— Хотел повидать Эйлин.

— И как она?

— Не знаю. Я ее не видел.

— Каким вы поездом ехали?

— Я взял в гостинице машину. Терри, мне конец.

— Бедный вы, бедный! А что случилось? Терри взглянула на часы.

— Ох, мне пора. Шорти ждет меня к полвторого. Я бы вас пригласила, но он тоже совсем расстроен.

— Мне хуже. Червю пришлось бы уши прижать, чтобы со мной сравняться. Конечно, есть я не могу, кусок в горло не полезет.

— Тогда проводите меня и расскажите, в чем дело.

— Началось с письма, — сказал он, приноравливаясь к ее шагу. — Я его увидел в гостинице.

— Адресовано вам?

— Да.

— Значит, вы там живете под собственным именем?

— Конечно.

— О, Господи! Хотя теперь это не важно.

— Теперь все не важно.

Терри подумала о том, что в такой радостный день она общается только с сокрушенными духом, и благодарно вспомнила Майка. Да, у него есть недостатки — Адела к этому часу, должно быть, нашла не меньше дюжины, — но тоску он ненавидит.

— Ну, подбодритесь! — предложила она.

— Подбодриться? — переспросил он и глухо засмеялся. — Да уж, самое время!

Дальше они шли молча. Облако скорби, окутавшее Стэнвуда, понемногу втягивало Терри. Прежние сомнения нет-нет, а возвращались, словно рядом шла та особа в очках и митенках, о которой она говорила Шорти, и нашептывала в своей излюбленной манере, что общение с греческим богом к добру не приведет.

«Они такие, — говорила особа, — они все одинаковые. Вспомни, как ты относилась к Джеффри Харвесту. Да-да, ты считала его совершенством. А кем он оказался? Мотыльком».

Терри отмахнулась. Майк — не Джеффри. Майку можно доверять.

— Что же с этим письмом? — спросила она. — Почему оно вас расстроило?

— Эйлин отвечала на мое послание. Я ее просил забыть к собакам всякую чушь насчет денег. Помните, я вам рассказывал?

— Помню.

— Она писала, что не сдается.

— А вы чего ждали? Конечно, она не сдастся сразу. Тут горевать незачем.

— Я читал между строк. Прошу, взгляните, — ответил он. — Сами увидите.

В отличие от Огастеса Терри не любила читать чужие письма и хотела отказаться, но он уже вынул из нагрудного кармана большой белый конверт, издающий сильное благоухание.

Некоторые ароматы буквально неповторимы. Аромат, издаваемый письмом, был густым и терпким. Он принадлежал к тем запахам, которым их изготовители с такой поспешностью дают неподобающие названия. Во всяком случае, он запоминался, и Терри его запомнила. Именно так пахло вчера прошлой ночью от злосчастного рукава.

Они свернули на Дьюк-стрит. Отель «Баррибо» громадой вздымался перед ними, но был не настолько прочен, чтобы не шататься, словно пьяный. Словно во сне, Терри слышала скорбную речь.

— Помните, я говорил о шутках? Ну, о розыгрышах. Насчет того, что Эйлин морочит мне голову. Я еще сказал, что Майк затеял это ради нее. Так, хорошо. Приехал я в Лондон, звоню ей, а она вешает трубку. Бегу к ней, она меня не принимает. Это еще что! Захожу в бар, к «Баррибо», а Макгафи говорит, что вчера она была там с Майком. Ели ланч. А, каково?

Терри заставила себя выдавить:

— Что же тут такого?

Стэнвуд не принял столь легкомысленного мировоззрения.

— То, — отвечал он.

— Я же бывала с вами в ресторане.

— Это другое дело. Ланч ланчу рознь.

— Почему? — спросила она, не желая сдаваться.

— Потому. Между ними что-то есть. Иначе он нам сказал бы. Не-ет, ясно, куда ветер дует!

Ветер и впрямь подул, мешая говорить. Когда он утих, разговору помешало другое препятствие.

Перед главным входом отеля стоял ревностный служитель футов восьми ростом, да еще в парадной форме руританского адмирала. Дело его состояло в том, чтобы встречать машину, распахивать дверь перед владельцем или нанимателем и помогать ему выйти. Сейчас орнаментальная фигура склонилась к подъехавшему такси.

Адмирал был не только высок, но и объемист, а потому заслонил на мгновение новоприбывшую пару. Вскоре, однако, она стала видна. Даму узнал бы каждый из многочисленнейших поклонников, основавших по миру клубы Эйлин Стокер. Терри со Стэнвудом, однако, узнали и ее спутника.

Майк Кардинел прошел мимо них, не глядя. Внимание его было сосредоточено на прекрасной спутнице. Задержавшись на секунду у вращающихся дверей, он бросил на нее взгляд, который лорд Шортлендс определил бы сразу.

Улица поплыла перед Терри, а заодно и потемнела. Из плотного тумана донеся вскрик, какой издают в агонии, когда же туман немного рассеялся, она оказалась одна.

Терри стояла на месте, бледная и прямая. Лондон шумел вокруг, но она его не замечала. «Дура! — говорила она себе. — Какая же ты дура!» Особа в очках и митенках удовлетворенно поддакивала.

— А, вот и ты! — сказал кто-то. — Я не опоздал? Заметно повеселевший граф вступил на тротуар обутыми в гетры ногами. Детская вера в погреб его клуба не подвела. Он был резв, даже слишком, и встреча с Аделой больше не пугала его. Смелость эту породило не только вино, но и внезапное озарение.

Если Терри, подумал он, выходит за Кардинела — а беседа в поезде явно свидетельствует об этом, — он запросто даст искомые двести фунтов.

У графа, как и у нищих, были свои правила, запрещавшие, к примеру, брать деньги у чужих. Знакомым опасность не грозила. Но если они собирались стать зятьями, их могла спасти разве что верхушка дерева — конечно, если они, в отличие от глупого Дезборо, имеют отдельный счет. Словом, дело в шляпе. Как тут не ликовать?

— Идем, — благодушно сказал он. Утреннее воздержание обострило его аппетит, и он радостно предвкушал, как отведает прославленных блюд. Терри не шевельнулась.

— Шорти, лучше не сюда!

— Что?

— Я тебя прошу!

— Ну, хорошо. В «Ритц»?

— Ладно.

— Такси! — крикнул граф, и адмирал кинулся ловить машину. — «Ритц», — прибавил он уже адмиралу.

Граф не поскупился. Адмирал снял шляпу. Шофер что-то завел, и машина тронулась.

— Терри, — сказал отец.

— Шорти, — сказала дочь в тот же самый миг.

— Да?

— Прости, ты что-то хотел сказать?

— После тебя, дорогая.

Такое великодушие приостановило ее. То, что она хотела сказать, могло огорчить отца. Майк ему явственно нравился.

— Понимаешь, — начала она, — я немного ошиблась. Это он понимал. Ошибок он наделал достаточно.

— Ошиблась?

— Да. Я не выйду за Майка.

— Не выйдешь?!

— Нет.

Графу показалось, что солнце фукнуло и погасло. В полной прострации он откинулся на спинку сиденья.

 

Глава XXI

Дворецкие, как и моллюски, умеют скрывать свои эмоции. Когда Мервин Спинк величаво подошел к телефону в кабинете хозяина, никто бы не догадался, что стервятник терзает его утробу. Шерлок Холмс, и тот не определил бы, что недавно он претерпел достаточно бурную беседу с леди Аделой. Конечно, бурным был не он; а сейчас, ровно в четыре часа пополудни, держался с обычным достоинством и превосходно владел голосом.

— Алло! — сказал он. — Это редакция «Кентиш Тайме»? Не окажете ли любезность… Кто выиграл в 3.30, в Кемтоне? Благодарю.

Он повесил трубку. По его лицу нельзя было определить, какую он услыхал новость. Покинув кабинет, он направился в холл, там всегда найдется дело — выбросить окурки, сложить аккуратно бумаги. Да, леди Адела вроде бы его выгнала и завтра он, по-видимому, уедет, но долг есть долг. Пока он здесь, девиз его — служение.

Обычно в четыре часа удавалось выкурить в холле с полдюжины сигарет из серебряной шкатулки, стоящей на центральном столике. Однако сейчас там сидели хозяин с младшей дочерью. Граф выглядел так, словно перенес кораблекрушение; леди Тереза бессильно откинулась в кресле. Когда дворецкий вошел, она посмотрела на него исключительно скорбным взглядом.

— Мистер Кобболд вернулся? — спросила она.

— Да, миледи. Должно быть, он в своей комнате.

— Передайте ему записку, если вам не трудно.

— Сию минуту, миледи.

Лорд Шортлендс немного ожил.

— Спинк!

— Милорд?

— Миссис… э-э… Пентер вернулась?

— Да, милорд.

Мервин Спинк почтительно подождал, не будет ли новых указаний, и, убедившись, что хозяин — в скорби, тихо вышел. Граф повернулся к Терри. Голос его был хриплым, как у разбойника в старинной оперетте.

— Знаешь что…

— Нет.

— Ты ничего не заметила?

— В каком смысле?

— Ну, этот змий. Мне кажется, у него глаза блестят.

— Да?

— А я заметил. Блестят. Это неспроста. Ты слышала, что он сказал? Миссис Пентер вернулась.

— Слышала…

— Я думаю, он от нее не отходит. Ему и карты в руки, между ними нет преград. Наверное, посочувствовал: «Ах, вы устали» — и угостил хересом. Именно такие действия прельщают женщин. Но важно ли это? — он тяжело вздохнул. — Если ты не выходишь за Кардинела, мне конец.

Вздохнула и Терри. И в «Ритце», и в поезде, и позже, когда она писала записку, отец немало говорил об ее оборвавшейся помолвке. Казалось бы, тема исчерпана.

— Прости, — сказала она.

— Никак не пойму, почему ты порвала с ним.

— Я же объяснила.

— А я не понял. Может, они просто друзья. Заглянули в ресторан…

— Сказано тебе, я заметила его взгляд.

— Ну и что?

— После того, как я намучалась с Джеффри…

— Ерунда!

Реплики эти были исключительно неприятны, но Терри, сжав зубы, как-то держалась.

— Ради Бога, Шорти! — сказала она. — Хватит об этом говорить.

Лорд Шортлендс вылез из кресла. Он понимал, что дочери плохо, но все же обиделся.

— Пойду, — сообщил он, — прогуляюсь.

— Да, прогуляйся. А то сидишь, ждешь. Припомнив, чего он ждет, граф вздрогнул.

— Прогуляюсь у рва, — сказал он. — Можно бы туда броситься. — Эта мысль его оживила, но ненадолго. — Интересно, где твоя сестрица?

— Я думаю, в саду.

— Как она играет на нервах! Я в таком состоянии, что, не поверишь, хотел бы на нее наткнуться.

Граф удалился, но через минуту-другую пришел Стэнвуд, скорбный и молчаливый, как все, у кого разбито сердце. Он тоже видел Майкла с Эйлин и тоже простился с последней надеждой.

— А, вот вы где, — мрачно промолвил он. — Спинк передал мне записку.

— Что! Я писала Майку, а не вам.

— Знаю. Спинк перепутал. Не вините его, он уволен. Это нелегко. Значит, разорвали помолвку?

— Да.

— И правильно. Покажете ему, что почем. Вот оправлюсь чуть-чуть и напишу ей. Как звали эту злодейку в Библии?

— Далила?

— Нет, Иезавель. Огастес часто ее поминает. Так и начну: «Иезавель!» Она у меня попляшет. Еще есть вавилонская блудница, надо и ее ввернуть. А вот скажите, дать мне Майку в ухо?

— Нет.

— И то верно.

Он угрюмо замолчал. Терри хотела бы, чтобы он оставил ее наедине с горем, но он явно не собирался этого делать, и она поискала нейтральной темы для беседы.

— Вы Аделу не видели? Он всполошился.

— А что? Она меня искала?

— Вроде бы нет.

— Слава тебе, Господи! Почему вы спросили?

— Сама не знаю.

— Лучше не надо. Я ее боюсь.

— А ночью не растерялись.

— Что?

— Ну, ночью. Помните, «мы обручены»…

— Ах, вот вы о чем! Надо же было что-то сказать.

— Да…

— И, заметьте, сработало. О! Вы мне подали мысль. Почему бы нам с вами…

— Что-что?

— …не обручиться?

Терри едва не задохнулась.

— Вы серьезно?

— Да.

— Нашли время для предложения!

— Очень удачное. Посмотрите: вы должны показать Майку, а я — Эйлин. Мне худо, вам худо. Ну, как?

Терри расхохоталась. Ему это не понравилось. Смех был мелодичный, ничего не скажешь, но какой-то истерический. Что делать, когда у дамы истерика? Совать ей в нос жженые перья? Или бить по спине?

— Эй! — крикнул он. — Уймитесь!

— Не могу. Слишком смешно.

— Что тут смешного? — обиделся Стэнвуд. Терри стало стыдно.

— Простите, — сказала она. — Очень уж это неожиданно. Вы что, всерьез?

— А то как же?

Терри задумчиво глядела на него. Он ей всегда нравился. Она испытывала к нему материнские чувства. Кроме того, он надежен. Брак с ним — далеко не худший удел. Она обретет мирную гавань, укроется от бури. Может быть, судьба и припасла для нее тихий, лишенный романтики союз, основанный на дружбе.

И еще одно — она уедет из замка, в широкий мир. Там легче забыть. «Больше не могу!» — думала она, представляя одинокую жизнь в этой ловушке, где все напоминает о нем. Собственно говоря, ей предложили бежать из темницы.

— Если вас беспокоят деньги, все в порядке, — продолжал Стэнвуд. — Когда отец узнает, что я женюсь на вас, он мигом раскошелится.

— Какие деньги! — сказала Терри. — Я о вас беспокоюсь. Зачем это вам? Будете жалеть.

— Вы не будете — и я не буду.

— Это точно?

— Еще как! А что такого?

— Понимаете, я боюсь, что не разлюблю Майка.

— А я — Эйлин, чтоб ей пусто было. Ну и что? Любовь, видите ли! Одно мучение. Посмотрите на этих, влюбленных. Месяца два держатся за руки, пылинки друг с друга сдувают, и глядишь — они в суде, разводятся. Любовь! Ха-ха! Да я ее даром не хочу.

— Вам больше нравится дружба?

— Естественно. Крепче как-то.

— В этом что-то есть…

— А мы с вами всегда ладили. Как в этой песенке: «Тамтам, та-ра-рам, у меня хороший друг».

Терри вздохнула.

— Что ж, Стэнвуд, я согласна.

— По рукам?

— По рукам.

— Можно, я вас поцелую?

Он клюнул ее в щеку. Они помолчали, не зная, о чем говорить. Однако и ей, и ему было полегче, когда явился пятый граф.

Ров, как обычно, усугубил его тоску. Вид у него был такой, что дочь немедленно сообщила:

— Спинк уволен, Шорти.

Слова эти и впрямь оживили его на минутку, но эффект их быстро прошел. «Ну и что? — подумал лорд. — Денег все равно нету».

— А мы со Стэнвудом обручились, — добавила она же. Пятый граф сжал голову руками. Опять эта неразбериха!

— Со Стэнвудом?

— Да.

— Не с Кардинелом?

— Нет.

— Значит, ты и Стэнвуд?

— Вот именно.

Лорд Шортлендс наконец понял.

— Желаю счастья, — сказал он. — Мой мальчик, вы уж ее не обижайте! Кстати, вы не можете дать мне двести фунтов?

Стэнвуд очень удивился.

— Конечно, — ответил он.

— Мой дорогой! Спасибо!

— То есть, конечно, не могу.

— Не можете?

— У меня их нет. Отец послал мне тысячу долларов, но я почти все истратил. Подождите немного, пока я снова получу.

— А… сколько мне ждать? Стэнвуд подумал.

— Примерно месяц.

— Месяц?

Если в замке нет Спинка с его роковыми чарами, это совсем небольшой срок, подумал пэр.

— Месяц?

— Может, и поменьше.

— Это замечательно, мой мальчик!

Лорд Шортлендс закрыл глаза, как бы погрузившись в молитву. Когда он их открыл, он увидел Спинка.

— Вас вызывает Нью-Йорк, сэр, — сказал тот.

— Нью-Йорк? — переспросил Стэнвуд.

— Да, сэр.

— Не иначе как отец!

С этими словами он выбежал из холла.

— Слышал, вы нас покидаете, Спинк?

— Да, милорд.

— Какая жалость.

— Весьма признателен, милорд. Я тоже сожалею, что ухожу из замка. Мне посчастливилось провести здесь много незабываемых часов.

— Завели друзей?

— Да, милорд.

— Будете по ним скучать?

— Да, милорд. Но есть и утешение.

— А?

— Мне повезло на скачках, милорд. Сегодня, в половине четвертого, победил мой фаворит. Ставка — сто к восьми.

Челюсть у графа медленно отвисла, словно ее тянула невидимая рука.

— Сколько вы поставили? — почтительно прошептал он.

— Пятьдесят фунтов, милорд.

— Пятьдесят фунтов? Постойте, постойте! Сто к восьми…

— Да, милорд. Я рискнул всеми сбережениями.

Мервин Спинк удалился, но граф этого не заметил, поскольку стоял у стола и что-то подсчитывал.

Потом он обратил к собравшимся посеревшее лицо.

— Шестьсот двадцать пять! Этот змий получил шестьсот с лишним фунтов! Я говорил, что он себя еще покажет! — граф отер мокрый лоб. — Пойду-ка я прилягу, — добавил он. — В библиотеке. Адела не подумает, что я там. Если что, вы меня не видели.

Он вышел. Минуты через две раздался веселый свист, и вошел Майк.

 

Глава XXII

Сразу стало ясно, что он доволен собой. Свист намекал на это, манера — утверждала. Он источал bien etre, и самая мысль о том, что этот король мотыльков чем-то доволен, глубоко оскорбила Терри. Она посмотрела на него, как Снежная королева. Так и казалось, что у ее висков образуются сосульки.

Однако он этого не заметил, поскольку поцеловал ее, мало того — приподнял и опустил в кресло. По-видимому, он полагал, что она ему рада.

— Мой ангел! — сказал он. — Мой херувим! Мой серафим! Как мы давно не виделись! А ты все такая же, не постарела.

Терри не отвечала. Что тут скажешь?

— Глаз заметила? — спросил он.

Терри как можно холодней посмотрела на глаз. Синяка под ним не было.

— Зашел в косметический кабинет, — пояснил он. — Ради тебя. Огастес сказал, что девушки не любят фонарей под глазом, а он такие вещи знает. Кстати, у меня новости. Где Шорти?

— Наверху, в библиотеке.

— Сейчас он будет прыгать, как холмы. Огастес согласен! Терри его не поняла, что и показала, холодно подняв брови.

— Да, Огастес снова в деле, — продолжал Майк. — Начнет с того, где остановился. Я разыскал его с утра и уговорил. Поначалу он был довольно сдержан. Но я указал на то, что он сам довел меня до ручки, и попросил взглянуть на предмет либеральнее, шире. В конце концов он отмяк и сообщил, что если я зайду за инструментами на Севен Дайлз, остальное он сделает. «Передайте, — сказал он, — что Гасу нужны отмычки». Я, конечно, зашел, этот тип оказался очень милым, только глазки слишком близко к носу, — так вот, я зашел, передал, а совсем недавно вручил инструмент по назначению. Твоя сестра Адела, несомненно, в саду, морит несчастных улиток, а Дезборо Топпинг — у себя, держит в горячей воде больную ногу. Словом, берег свободен. Если Шорти в библиотеке, он горячо приветствует Огастеса, понимая, как поймешь и ты, что счастье близко. Огастес обещал управиться за пять минут.

Майк завершил рассказ. И менее внимательный человек подметил бы, что Терри не рада.

— Не вижу девичьего восторга, — сказал он.

— О, я счастлива!

— Тогда почему ты не визжишь? Какой тут, однако, странный запах!

Терри усмехнулась.

— Вероятно, — сказала она, — вы не заметили, что он исходит от вас.

— От меня? А ведь верно! Ай-я-яй!..

Терри удивила такая реакция. Казалось бы, он должен сгореть со стыда. Неужели его ничем не пробьешь?

— Ничего странного, — горько прибавила она. — Хороший был ланч?

— При чем тут ланч? Мы говорим о запахе.

Терри закусила губу, чтобы та не дрожала. Лучше умереть страшной смертью, думала она, чем расплакаться.

— Какой такой ланч? — настаивал Майк.

— Я случайно видела, как вы входите в отель.

— Не знал, что ты была в Лондоне.

— Была.

— И заходила в «Баррибо»?

— Нет. Стояла у входа.

— И увидела меня?

— Да, увидела.

— Значит, — обрадовался Майк, — ты подстерегла мой звездный час?

— Что-что?

— Я уломал Стокершу. Контракт на пять лет. Добрая старая фирма будет платить ей не так уж много. Если она попробует вырваться, ее растерзают дикие юристы. Это сделал я, Кардинел. Здорово, а? Здорово, здорово, здорово!

Терри охнула. Сердце ее, судя по всему — омертвевшее, тем не менее часто забилось. В руинах души зазвучала небесная музыка, хотя разум подозревал, что леди Тереза Кобболд сделала глупость.

— О, Майк! — воскликнула она.

— Надо было тебе сказать, что босс прислал мне телеграмму, — продолжал он. — Перед отъездом Стокерша порвала с нами отношения. Он просил меня найти ее и умаслить. Вчера я угостил ее за счет фирмы так, что она закачалась на тонких каблуках, сегодня закрепил результаты. И не зря, мой ангел, не зря. Понимаешь, она очень упрямая. Много раз мне хотелось дать ей по башке бутылкой, но я добился победы. Одного не понимаю, почему ты не скачешь? Что с тобой?

Терри испытывала странные чувства. Должно быть, под воздействием музыки сердце ее кружилось в медленном танце.

— Это все правда? — проверила она.

— Ты о чем?

— Вы встречались по делу?

— Конечно.

— О, Майк!

— Правильно, восторгайся. Я превзошел самого себя. Чего я только не делал — шептал комплименты, невзначай трогал руку, улыбался, смотрел таким это взглядом…

Терри смущенно засмеялась.

— Взгляд я видела.

— Да? Надеюсь, тебе не пришло в голову…

— Пришло. Ты же ничего не сказал.

— Кардинелы слов не тратят. Они действуют.

— Уехал рано утром…

— Не так уж рано, в 9.45. И честно, заметь, не скрываясь. Вышел из замка, расправив грудь, помахивая тростью. Значит, ты решила, что я ловелас?

— Да. Порхающий с цветка на цветок.

— Ловеласы это делают?

— Конечно. Они очень похожи на мотыльков. И не смотри на меня, как Артур на Гвиневеру!

— Я смотрю не с упреком, а с болью. Могла бы знать, что кроме тебя я никого не люблю. И вообще, только полный дурак станет порхать, если он с тобой помолвлен. Ты смотрелась когда-нибудь в зеркало?

— Но ты на нее так глядел!..

— Думая, заметь, о контракте.

— Любой ошибся бы. Даже Стэнвуд…

— При чем тут он?

— Он тоже видел.

— Вот это да! Что же он подумал?

— Самое худшее. Собирался написать ей письмо, называя вавилонской блудницей.

— Откуда он знает про эту блудницу?

— От Огастеса. А потом он сделал мне предложение.

— Что?!

— Предложение. Я согласилась. Майк задрожал.

— Согласилась?

— Хотела тебе показать…

— Если Шорти пожалеет три гинеи, я сам раскошелюсь на психиатра. Какие предложения? Ты выходишь за меня.

— Да, за тебя.

— Это ясно?

— Ясно.

— Нет, что за легкомыслие! Играет, видите ли, сердцами. Теперь мне придется огорчить старого друга.

— Ты ему скажешь?

— Естественно.

— О, Майк, как благородно! Я бы не смогла.

— Где этот злодей?

— Звонит отцу, в Нью-Йорк.

— А теперь я тебя утешу. Он не будет очень страдать. К концу, когда мы все обговорили, я стал работать на него. Она согласится, как только он попросит. Надо было раньше сказать.

— Да, надо.

— Грешен, люблю нагнать страха. Но Бог с ним, со Стэн-вудом. Его любовные дела нас, в сущности, не касаются. Перейдем к нашим.

— Перейдем.

— Поженимся как можно скорей, а?

— Если хочешь.

— Вот это разговор! Хочу. Только время теряем! Мне уезжать на той неделе.

— Голливудские девицы будут очень рады.

— Там есть девицы?

— Стэнвуд говорит, есть.

— Не замечал.

— А если они закричат: «Майк, наш дорогой!»?

— Обращусь в полицию. Да, так я говорил, поскорей поженимся. Запросто, в регистратуре.

— На Бик-стрит?

— Или на Грик-стрит, не важно. Только не спутай, как невеста Огастеса. А! — сказал Майк, услышав тяжелые шаги. — Ватсон, вот и наш клиент.

 

Глава XXIII

Сразу было ясно, что разговор по телефону дал свои плоды. Глаза у Стэнвуда сияли, волосы стояли дыбом в тех местах, где он ерошил их от волнения, сам он походил на Пробуждение Души, насколько это возможно. Представьте гиппопотама, узнавшего, что гиппопотамша отвечает на его пылкую любовь, и вы увидите Кобболда-младшего в счастливейшей час его жизни.

— С-с-с… — зашипел он, и Майк, призывая к порядку, стукнул кулаком по столику.

— Сплюнь, — посоветовал он.

Стэнвуд не сплюнул, а сглотнул раза два-три и овладел своими чувствами.

— Сейчас я говорил с Эйлин, — сообщил он.

— Ты хочешь сказать, с отцом.

— Нет, я хочу сказать «с Эйлин». Поговорив с ним, я позвонил ей. Она за меня выйдет.

— Выйдет?

— Да.

Майк нахмурился.

— Постой, постой…

— Ждать не могу, — возразил Стэнвуд. — Надо снова нанять эту машину.

— Однако, — возразил и Майк, — постой минутку. Значит, ты женишься на Эйлин?

— Да.

— А я слышал, ты женишься на Терри.

— Ой, забыл! — спохватился Стэнвуд. — Как же это я? Он немного подумал.

— Да-а… Терри, вы не против?

— Нет-нет.

— Ну и слава Богу.

— Хорошо, что вы все уладили, — заметил Майк. — Потому что Терри выйдет за меня. Не хватало, чтобы ты явился в регистратуру и сказал: «Запрещаю».

— За тебя?!

— Да.

— После того, как…

— Майк мне все объяснил, — сообщила Терри. Стэнвуд подозрительно взглянул на друга. Если он это смог объяснить, для него поистине нет предела.

— Он чист, как снег, — прибавила Терри.

— Чище, — поправил Майк. — Твои подозрения, мой милый, совершенно необоснованны. Спроси свою Эйлин, когда вы встретитесь, и она тебе скажет, что я вел с ней чисто деловые переговоры, не имеющие никакого отношения к так называемому сексу. Между мной и твоей пассией ничего не было и не будет. Если хочешь знать, она мне даром не нужна. Я бы ее и шестом не коснулся.

Стэнвуд обиделся, а Терри спросила, не грубы ли такие метафоры. Майк немного подумал.

— Прости, — сказал он. — Хорошо, коснулся бы, но если шест очень длинный.

— Спасибо, старик.

— Не за что.

— Ну, все в порядке, — обрадовалась Терри.

— Приятно, — заметил Майк, — видеть счастливую любовь.

— Молодец она, — одобрила Терри. — Согласилась, хотя денег у вас нет.

— Денег? — удивился Стэнвуд. — Есть, есть. Забыл вам сказать. Этот очкарик сообщил отцу, что я женюсь на вас, и тот сразу выделил мне сто пятьдесят тысяч. Потому он и звонил.

С этими словами Стэнвуд нырнул в дверь, чтобы поскорей нанять машину.

— Да!.. — сказала Терри, и Майк признал, что больше тут ничего не скажешь.

— Надеюсь, он будет счастлив, — неуверенно прибавила она.

— Еще как, — заверил Майк, — хотя и не в том духе, что мы. Она вообще-то ничего. Любит поговорить о своем последнем фильме, но ему это нравится.

— Духи у нее противные.

— Ему нравятся и они, он мне сам говорил.

— А как насчет верности? Порхать она не будет?

— Да что ты! Тихая, домашняя женщина. Любит читать, в интервью это особенно подчеркивается, любит и стряпать, подвязав простой ситцевый передник.

— Я бы очень хотела, чтобы Стэнвуд был счастлив.

— Не беспокойся, они созданы друг для друга. Оба — чистая слоновая кость, с головы до пяток. А, вот и Шорти!

Как и Стэнвуд, граф ожил, обретя редкостное сходство с «Пробуждением Души». Терри вопросительно взглянула на Майка.

— Скажем ему сразу или сначала подготовим?

— Я думаю, сразу.

— Хорошо. Рада тебе представить…

— Нет, лучше: «Разреши…»

— Намного лучше. Так вот, разреши тебе представить моего жениха, мистера Кардинела.

Граф растерялся, ощущая, что это все-таки слишком.

— Жениха? — переспросил он.

— Да.

— Кардинела?

— Да.

— А не Стэнвуда?

— Нет.

— Значит, Кардинела?

— Да.

— Господи! — пробормотал пэр, отирая лоб рукой.

— Понимаете, любезный Шорти, — пояснил Майк, — дела немного запутались, но нам удалось их распутать. Были и ошибки, и недоразумения, очень похожие на те, что описаны в «Преданном Перси» (том второй). Вероятно, вы читали этот роман, а может быть, не читали. Сейчас все распуталось, повторю, так что готовьте старый добрый цилиндр, предстоит свадьба. Колокола деревенской церкви, точней — небольшой регистратуры, скоро издадут свой веселый звон. Огастеса не видели?

Лорд Шортлендс снова уподобился «Пробуждению Души». После того что случилось прошлой ночью, он не думал, что имя Ворра усладит ему когда-нибудь слух, но теперь питал к нему искреннее уважение.

— Как не видеть! Только что расстались.

— Вы не хотели подождать?

— Он не разрешил. Ему это действует на нервы. Очень чувствительный человек. Я сказал ему, что иду сюда.

— Значит, с минуты на минуту. А, вот и он!

Огастес вошел, словно актер, ожидающий аплодисментов. Приняли его прекрасно.

— Мистер Ворр! — воскликнула Терри.

— Ну, как? — воскликнул лорд Шортлендс.

— Порядок, дорогуша, — отвечал он. — Всем привет! Значит, порядок. Но…

Неожиданное вмешательство заставило Майка замолчать. В дверях возникла леди Адела.

На ней были садовые перчатки. В руках она держала ножницы. Завидев отца, она бросила на него взор, который бросает тигрица, прежде чем прыгнуть на козленка, которому выпало стать ей ужином. Праведный гнев возрастал в ней с половины десятого, и она, несомненно, собиралась спустить пары.

— А! — сказала она. — Мне надо с тобой поговорить. Наедине, — прибавила леди, оглядев помещение.

Огастес был учтив, как всегда. Социальное чутье его еще не подводило, а кроме того, он собирался подслушивать у дверей.

— Убраться нам, дорогуша? — благодушно спросил он. — Это можно.

Леди Аделу никто не называл «дорогушей», и она брезгливо подняла брови.

— Кто вы такой?

— Фамилия — Ворр, дорогуша. Огастес Ворр.

— Камердинер Стэнвуда, — пояснила Терри.

— Вот как? — только и сказала леди, проглотив прочие слова. Вассалы Кобболда-младшего неприкосновенны. Позже, быть может, придется указать дорогому мальчику, что его камердинер не совсем таков, как следует, но пока что наглеца надо пощадить. Тем самым она только на него поглядела.

Этого вполне хватило, ибо взгляд ее разил не хуже молнии. Огастес удалился, равно как и Майк с Терри, и леди обернулась к отцу.

— Та-ак, — сказала она.

— Да? — откликнулся лорд Шортлендс.

Слово это, если, например, увидишь его в книге, навряд ли поразит вас. Казалось бы, оно совершенно безобидно. Но услышьте, как его громко и дерзко произносит человек, распрямивший плечи и сунувший пальцы в проймы жилета, и у вас перехватит дыхание. Леди Адела испытывала то же, что испытывает тигрица, если козленок укусит ее за лапу.

Ничто не вселяет такой прыти в неимущих графов, как мысль о том, что у них есть тысяча пятьсот фунтов. Дух предков, отличившихся и при Гастингсе, и среди нечестивых, осенил графа. Так и казалось, что он, одетый в кирасу, взмахнул боевым топориком.

— Да? — спросил он. — В чем дело? Не доводи меня, Адела. Все равно толка не будет.

Старшая дочь, женщина храбрая, попыталась стряхнуть наваждение. Нельзя же поверить чувству, что тебя ударили по лбу мокрой рыбой.

— Отец! — вскричала она.

Лорд Шортлендс громко фыркнул. Упомянутых предков особенно раздражало, когда подавали голос женщины.

— Ну что «отец»? Что «отец»? Сказано, больше я этого терпеть не буду. Мне давно не нравится твоя манера. Когда я был молод, дочери почитали родителей.

Тут бы и заметить, что, наверное, родители были другими, но чувство, что тебя ударили рыбой, никак не проходило.

— Я решил уехать, — продолжал граф. — И немедленно. Мне достались большие деньги, зачем же мне здесь жить? Меня давно тошнит от этого рва, и от крыла, построенного в 1259 году, и от прочей мерзости. Если хочешь знать, я куплю кабачок.

— Отец!

— Что «отец»? Ну, что «отец»? Ты не попугай.

Разум леди Аделы был в таком смятении, что она сама не знала, можно ли причислить ее к попугаям. Знала она одно — ей грозит что-то похуже Французской революции.

— Да, кстати, — прибавил лорд Шортлендс. — Я женюсь на миссис Пентер.

Судите сами, в каком состоянии была его дочь, если она не поняла, о ком он говорит.

— Пентер? — растерянно спросила она. — Из дорсетширских Пентеров или из эссекских? Пентер…

— Да. Пентер, Пентер, Пентер. Ты ее прекрасно знаешь. Наша кухарка.

— Кухарка? — закричала леди Адела.

— Кухарка, — ответил граф. — И не ори.

Заговорив снова, несчастная леди не орала, она шептала, а перед этим издала звук, который только врач с очень хорошим слухом отличил бы от предсмертного хрипа.

— Ты не можешь на ней жениться!

— Не могу? — спросил лорд Шортлендс, утверждая пальцы в проймах. — Посмотри на меня!

Леди Адела поняла, что остается потолковать с кухаркой, которая всегда казалась ей разумной женщиной. К замыслу она приступила так быстро, что граф не понял, что происходит. Прыжок, резкий свист — и дочь исчезла. Через миг-другой вошел Огастес, довольный тем, что слышал.

— Хо! — одобрил он. — Можно сказать, врезали.

— Ха! — отозвался граф, козырем пройдясь по паркету.

— Что я вам скажу, — продолжал Огастес. — Минуточку! Он подождал, пока войдут Майк и Терри. Она волновалась, он гладил ее руку.

— А дочка ваша, Тереза, прямо намучалась. Думала, сестрица вас заест. Да и я пред-по-ла-гал, что пора покупать венок или там букет лилий. А смотрю, вы целы.

Лорд Шортлендс с этим согласился.

— Ух, он ей показал! — сообщил Огастес новоприбывшим. — Р-раз — и готово. В лёжку.

Терри была потрясена.

— Шорти! Это правда?

— Естественно, — отвечал граф с той гордостью, какая приличествует победителю. Должно быть, после Ватерлоо Веллингтон вел себя примерно так же. — Я ее распустил, да, распустил. Пришла пора исправить ошибку. Как справедливо заметил мистер Ворр, теперь я показал ей. Ха! Вы бы видели ее лицо, когда я сообщил, что женюсь на Элис.

— Сообщил?

— Конечно.

— Аделе?

— Кому же еще? Так и сказал, я женюсь на миссис Пентер.

— Нет, дорогуша, — мягко вставил медвежатник. — Ни на ком вы не женитесь.

— Э? — удивился граф. — Что-что?

Огастес снял очки, протер их и надел снова.

— Это я на ней женюсь, — ответил он.

— То есть как?

— Так, дорогуша. Помнится, я говорил мистеру Кардинелу, мы давно хотели пожениться, только она пошла на Мик-стрит, а я ее ждал на Бик-стрит. Бывают такие случаи.

Терри охнула.

— Значит…

— Именно, дорогуша. Ее я любил, ее и утратил. А сейчас иду с этой самой маркой, чтобы у себя где-нибудь припрятать, а навстречу кто? Она.

— Господи!

— Верно, дорогуша. Я чуть не грохнулся. Ка-ак закричу: «Элис!», а она — «Гас!» — «Ты?» — говорю. — «Я. Хорош, однако, голубчик». Ну, разобрались мы, что к чему, на той неделе поженимся. Теперь не перепутаем, хо-хо! На Бик-стрит.

— Можете встретить там нас, — сказал Майк. — От всей души поздравляю.

— Благодарствуем, дорогуша.

— Что люблю, то люблю — счастливые сердца, соединившиеся после разлуки, особенно — по весне. Но вы учли, что у миссис Пентер очень высокие идеалы? Ее избранник должен иметь двести фунтов, чтобы купить кабачок.

— У меня есть и побольше.

— Банк ограбили?

— Нет, банк я не грабил. Такой у меня, дорогуша, тайный источник. Куплю ей хоть дюжину кабачков.

Замечание это вызвало глухой стон. Лорд Шортлендс сидел в кресле, словно лишился костей. Терри виновато на него посмотрела. Рассказ Огастеса был так интересен, что она забыла, как он огорчает отца.

— Шорти! — вскричала дочь. — Я о тебе не подумала.

— Ничего, — подбодрил ее Майк. — У него остаемся мы…

— Да, Шорти, мы с тобой, — …и марка.

Граф приподнялся, словно покойник, восстающий из гроба. О марке он чуть не забыл.

— Где она? — слабо проговорил он.

— Дайте его милости марку, — обратился Майк к Огастесу. Тот почему-то растерялся. Переминаясь с ноги на ногу, он смущенно поглядывал на собравшихся.

— Такое дело, — начал он. — Случился, дорогуша, случай.

Положил я эту марку в рот, чтобы вернее припрятать, а увидел ее и, как говорится, от полноты чувств…

— Что? — закричал лорд Шортлендс, полностью вставая. — Что-о-о?

— Проглотил, дорогуша.

Давление у графа подскочило, словно кто-то его подстегнул.

— Такова, дорогуша, жизнь, — заметил Огастес. — Самому жалко. Ну, привет.

И он исчез с такой быстротой, какую не смогла бы развить леди Адела.

Первым из оставшейся троицы отреагировал лорд Шортлендс.

— Не верю! — вскричал он. — Этот гад унес ее! Майк сочувственно кивнул.

— Боюсь, Шорти, что вы правы. То-то он говорил о тайном источнике.

— Я в суд подам! В палату лордов!

— Х-мм… — отозвался Майк, и граф, поразмыслив, тоже сказал: «Х-мм…».

Но тут же заорал так, что Терри подпрыгнула, и даже Майк испугался. Будущий тесть напомнил ему дворецкого, который увидел муху в своем портвейне.

— Что мне делать? — причитал пэр, заметно дрожа. — Я сказал Аделе про миссис Пентер! Она меня загрызет! Будет следить за каждым шагом! Узник в оковах, и тот…

У Терри округлились глаза. Майк похлопал графа по плечу.

— Ничего, — сказал он, — не волнуйтесь. Если Майкрофт Кардинел с вами, судьба бессильна.

— У тебя есть план? — спросила Терри.

— Да. Шорти поедет с нами.

— Ну конечно!

— Когда я тебя отучу от восклицаний?

— Виновата, мой повелитель!

— Так и быть, повелительница.

— А куда? — спросил лорд Шортлендс.

— Да есть один городок у Тихого океана. Иногда его называют «Голливуд». Поженимся как можно скорей, выправим вам паспорта — и в путь. А пока соберите самое нужное и переезжайте в клуб. Кстати, любезный Шорти, вы созданы для роли дворецкого.

Терри вскрикнула.

— А я все гадала, кого мне отец напоминает! Конечно, ты прав. Вылитый дворецкий.

— Неужели? — удивился граф.

— Один к одному, — отвечала Терри.

— На них огромный спрос, — пояснил Майк. — Звездой вы не будете, текста мало. Скажите-ка: «Сию минуту, милорд».

— Сию минуту, милорд.

— Великолепно! Вы украсите экран. А теперь мы вас покинем. Моя будущая жена хочет показать мне розы.

— Разве вы их не видели?

— Видел, но не с ней.

Оставшись в одиночестве, граф постоял немного, глядя в радужное завтра. Потом медленно подошел к зеркалу и повторил, поставив локти под правильным углом:

— Сию минуту, милорд.

Лицо его озарила улыбка. Да, вылитый дворецкий. Один к одному.

Мервин Спинк появился бесшумно, граф увидел его отражение. Сильные люди, связанные любовной бедой, посмотрели друг на друга. Спинк думал, что хозяин — неплохой старик; граф думал, что слуга не так уж и страшен.

— Слышали, милорд? Граф кивнул.

— Какой удар, милорд!

— Ужасный.

— Не будем падать духом, милорд.

— Не будем. Мы — британцы.

— Если хотите выпить, милорд, у меня есть все, что нужно.

Граф облизнул сухие губы. Выпить! Ну конечно. Как он только мог недолюбливать этого сенбернара?

— Пойдемте, Спинк.

— Сюда, милорд.

— Не называйте меня «милорд».

— Сюда, Шортлендс.

— Какой Шортлендс? Шорти.

Он взял друга под руку, и они удалились.

 

Грабят ли дворецкие банки?

 

Перевод с английского Е. Доброхотовой-Майковой

 

Глава I

В то июньское утро Гораций Эпплби собирался на веллингфордские скачки и беседовал с Костоломом Эвансом, когда к нему нежданно заявился чикагский гангстер Чарли Йост.

Ферди объявил посетителя.

— Пришел Чарли, шеф, — сказал он.

Гораций нахмурился. Он был недоволен заокеанским гастролером и не желал впредь вести с ним никаких дел.

Гораций Эпплби возглавлял банду Эпплби, весьма известную и уважаемую в преступных кругах; Чарли, который по некоторым соображениям счел за лучшее временно променять Чикаго на Англию, до недавних пор подвизался у него. В своей долгой и успешной карьере Гораций во многом зависел от подчиненных, таких, как Костолом Эванс, специалист по сейфам, или Ферди Муха — сей последний, хоть и не блистал интеллектом, умел взобраться по любой стене, используя лишь руки, ноги и личный магнетизм. Сам Гораций исполнял роль боевого генерала, то есть планировал и направлял кампанию, не покидая ставки.

Они жили душа в душу. Гораций по-отечески заботился о благополучии «ребят», ко взаимному удовольствию вознаграждая каждого после успешного дела. Однако ему случалось бывать строгим родителем. Чарли Йост вышел на задание с пистолетом, а в этом отношении Гораций был непреклонен. Он запретил огнестрельное оружие, о чем Чарли своевременно уведомили. Тот не подчинился старшему, за что был наказан. Гораций твердой рукой удержал причитающуюся ему долю, отказавшись выплатить даже символическое вознаграждение.

Поэтому сейчас он нахмурился. Неприятно, когда наказанные сотрудники нарушают твой покой. Кроме того, Гораций немного нервничал. Чарли, узнав, что не получит своей доли, явно выказал неудовольствие, и сейчас злополучный пистолет наверняка был при нем. Человек импульсивный, с младых ногтей приученный сначала стрелять, потом объясняться, вполне может выразить свою мысль пулей.

— Да впустите его, шеф, — сказал Костолом, читая мысли Горация. — При мне он бузить не станет.

Гораций взглянул на него и сразу понял, что означают эти слова. К Льюэллину (Костолому) Эвансу можно было применить лишь одно определение, которое немедленно пришло бы на ум любому обитателю Голливуда — «колоссальный». Он изумлял даже не столько исключительным ростом, сколько телосложением. Везде, где мускулы могут бугриться, они бугрились. Более того, они выпирали даже там, где мускулам выпирать не положено. Костюм его безусловно соорудил портной, но трудно поверить, чтобы такой масштабный труд осилил кто-нибудь, кроме Омара Делателя Палаток.

Беглый осмотр еще раз убедил Горация, что в присутствии этого исполина ему и впрямь не страшны самые взбешенные снайперы.

— Отлично, — сказал он. — Введите его, Ферди. — И через мгновение вошел Чарли.

Бытует мнение, будто в силу некоего строгого кодекса все американские гангстеры обязаны походить на Хэмфри Богарта и криво ухмыляться при разговоре. Отступника отводят на пустырь, где в кругу мрачных типов по прозвищу Билли-Бык или Беф-Строганофф прилюдно лишают атрибутов гангстерского ремесла — черных пальто и шляпы.

В действительности же правила не столь строги, и рядовые гангстеры могут невозбранно следовать собственным вкусам.

К примеру, Чарли Йост был невысок, с тихим приятным голосом и открытым лицом, безобидность которого подчеркивали большие очки в роговой оправе. На улице вы бы приняли его за мелкого банковского служащего, а отнюдь не за головореза.

Впрочем, Чарли Йост и впрямь был по натуре человек мирный, а к насилию прибегал лишь в силу деловой необходимости, когда было нужно устранить зарвавшегося конкурента. Он отличался сентиментальностью, исправно жертвовал на приюты для бездомных животных и всегда плакал в кино, если картина плохо кончалась.

Гораций, черпая уверенность в присутствии Костолома, встретил его холодно.

— Ну?

Величавая манера Горация, так не похожая на все, что он видел в Чикаго, обычно внушала Чарли трепет, но столь велика была обида, что сейчас он не дрогнул. Скривив рот, что делал лишь в минуты величайшего волнения, он с такой же холодностью процедил:

— Деньги гони.

— Какие деньги?

— Какие мне причитаются.

Гораций выпрямился в полный рост. Рост этот не был велик, но само движение впечатляло. Этим умением мастерски владел Наполеон.

— Ничего вам не причитается, — сказал Гораций. — Вы знали правила, когда вступали в мою организацию. Вам простыми словами объяснили, что я не разрешаю носить огнестрельное оружие. Вы сознательно не подчинились, и я в воспитательных целях наложил на вас денежное взыскание. Разговор окончен. Костолом, проводите мистера Йоста.

— Пошли, Чарли, — сказал Костолом, и Чарли остановил на нем долгий, задумчивый взгляд.

Вообще-то Льюэллин Эванс был кроток и прозвание Костолом получил не за то, что ломал людям кости, а за то, что всем своим видом внушал подобные опасения. Ничто в его внешности не развеивало опасений самого мрачного рода, и Чарли, как было предсказано, не предпринял ни малейших поползновений к тому, что Костолом определил метким словом «бузить». Он покорно двинулся к двери, однако на пороге обернулся и тихим, но угрожающим голосом произнес:

— Еще увидимся.

С этой многозначительной речью он удалился.

Костолом вернулся в комнату и увидел, что Гораций уже вернул себе обычное, спокойное расположение духа. Подобные пустяки никогда надолго не выводили его из равновесия.

— Ушел, — сказал Костолом, — и вам лучше двигать, шеф, не то на поезд опоздаете.

— Вы совершенно правы, — отвечал Гораций. — Опаздывать нельзя. Мне намекнули, какие лошади придут первыми в два тридцать и три часа, так что я рассчитываю сорвать неплохой куш.

С этими словами он вышел из дома, чтобы сесть на поезд до Веллингфорда, где, неведомо для себя, должен был встретить Майка Бонда, Аду Кутс, Джил Уиллард, сержанта Клода Поттера из Скотланд-Ярда и других лиц, которые сыграют важную роль в его жизни.

Верно говорят: мы не знаем, что ждет нас за следующим поворотом.

 

Глава II

1

Продиктовав приятным голосом несколько малоинтересных деловых писем, Майк Бонд замолчал и словно впал в тяжелое забытье. Ада Кутс воспользовалась передышкой, чтобы поднять глаза от блокнота и оглядеться. До сих пор она исполняла секретарские обязанности исключительно в банке, а в Мэллоу-холл попала впервые и была потрясена его пышностью. Она много слышала о здешнем великолепии от своей подруги Джил Уиллард, сиделке при тетушке Майка Изабелле, но сейчас, подобно царице Савской, чувствовала, что ей не сказали и половины.

Усадьба Мэллоу-холл — одна из достопримечательностей Вустершира — на протяжении четырех столетий принадлежала семье Армитейдж, пока последний представитель рода не уступил ее сэру Хьюго Бонду из «Банка Бонда». Изящная елизаветинская постройка высится среди обширного парка неподалеку от городка Веллингфорд, что в долине Ившем. Первой мыслью Ады было, что покупка наверняка стоила сэру Хьюго немыслимых денег. Впрочем, такие мелочные соображения не могли остановить легендарного человека, который всегда жил по принципу: довольствоваться лучшим, пока не подвернется что-нибудь еще лучше.

Сейчас они сидели в комнате, где, как догадывалась Ада, старик разместил свой кабинет. Все изумляло габаритами: письменный стол, камин, портрет румяного сэра Хьюго в охотничьем костюме, напольные часы и буфет в углу у окна. Лишь люди, сидевшие в кабинете, не вязались с его героическими масштабами: Ада была низенькая и коренастая, Майк — худой и жилистый. Он много ездил верхом, а студентом Кембриджа успешно выступал как боксер в весе пера.

Недавно он унаследовал от дяди «Банк Бонда», один из тех процветающих банков, которые переходят от отца к сыну (или, как в данном случае, от дяди к племяннику) из поколения в поколение, богатея с каждым новым владельцем. Майк не особо стремился сделаться банкиром, но, как ближайший родственник старого холостяка, счел своим долгом продолжить семейную традицию.

Молчание длилось так долго, что Ада забеспокоилась. Верная секретарша наблюдала за Майком как мать или нянюшка и заметила, что после смерти сэра Хьюго в нем произошла разительная перемена. Он утратил ту веселость, которая прежде скрашивала их совместную работу в конторе. Аду это удивляло и настораживало.

Дверь отворилась и вошел Коулман, дворецкий.

— Простите, сэр, — сказал он извиняющимся тоном дурного вестника. — К вам дамы.

Майк вышел из транса и непонимающе уставился на дворецкого.

— Дамы?

— Числом шесть, сэр. Как я понимаю, они явились за портретом сэра Хьюго.

— Для статуи, которую они хотят поставить на рыночной площади, мистер Майк, — напомнила Ада. — Скульптор будет лепить ее с портрета. Леди Пиннер недавно вам об этом писала.

Майк перевел на нее отсутствующий взгляд.

— Правда?

— На прошлой неделе. От имени Веллингфордской Женской Ассоциации. По ее словам, комитет единогласно проголосовал за установку памятника. Наверное, это дамы из комитета. Вам нужно их принять.

— Обязательно?

— Да, мистер Майк. — Ада Кутс умела при необходимости проявить твердость. Майк вышел в настроении еще более подавленном, чем минуту назад. Иные мужчины возликовали бы при мысли побеседовать с шестью общественницами, но он явно не принадлежал к их числу.

Ада вернулась к своим раздумьям. Одно из писем, которые она только что записала, разбудило ее воображение. Письмо это, адресованное мистеру Дж. Б. Ричардсу из конторы «Ричарде, Прайс и Грегори», содержало просьбу встретиться и обсудить крайне срочное дело. Спешка наводила на мысль, что у банка возникли какие-то финансовые затруднения. Впрочем, поверить в это было трудно — стабильность «Банка Бонда» вошла в пословицу.

Ада все еще перебирала в голове тревожные мысли, когда ее раздумья прервала особа, куда более привлекательная, чем дворецкий Коулман, а именно, Джил Уиллард.

Ада обрадовалось. Они с Джил познакомились в детективном отделе местной библиотеки, подаренной городу сэром Хьюго Бондом. Дружба, возникшая на почве общих литературных пристрастий, быстро окрепла. Теперь Ада знала о Джил все: что та — дочь бедного сквайра, получила, как пишут в «Кто есть кто», домашнее образование, рано оставила родителей, чтобы не быть им финансовой обузой, и пошла учиться на сиделку, а теперь скромно зарабатывает на жизнь этой профессией.

— Привет, Джил, — сказала она. — Освободилась?

— Нет, просто выскочила на минутку передохнуть. Коулман сказал, ты здесь.

— Как ты ладишь с мисс Бонд?

— Отлично.

— Говорят, она — самодурка.

— Только не со мной. Мы отлично спелись. Водой не разольешь. А ты как здесь оказалась?

— Мистер Майк хотел надиктовать несколько писем.

— В субботу?

— Я не в претензии. Он ужасно милый.

Еще недавно Джил от всей души поддержала бы это высказывание. До последнего времени их с Майком отношения были более чем теплыми, но внезапно наступило охлаждение, и, как следствие, обида. В ее голосе прорезались стальные нотки.

— Нда?

— Заботливый и все такое. Минут десять извинялся за то, что просит меня поработать в субботу.

— Еще бы не извиняться!

— Он думал, может быть, я собираюсь на скачки.

— А ты собиралась?

— Еще не хватало! — строго ответила Ада. — Все равно, согласись, разве не мило с его стороны?

— Просто исключительная доброта. Ада осторожно понизила голос.

— Знаешь, Джил, у мистера Майка что-то неладно.

— Простудился?

— Да нет, я не о том. Какой-то он сам не свой. Я это заметила сразу после смерти сэра Хьюго. Раньше он был веселый и приветливый. Когда я приносила чай, мы всегда болтали.

— О чем?

— Обо всем. О булочках.

— О каких булочках?

— Которые я ему пекла. Говорил, какие они вкусные. Теперь ни словечка не проронит. Все время хмурится, будто что-то его гложет. Должно быть, что-то с банком.

— Что ему беспокоиться о банке? Это все равно что беспокоиться о «Стандарт Ойл».

— Ты не думаешь, что там могут быть какие-то неприятности?

— Конечно, нет. С какой стати?

— Но что-то его мучает.

— Совесть, наверное.

Впервые до Ады начало доходить, что подруга не разделяет ее восторженного отношения к начальнику.

— Тебе не нравится мистер Майк? — удивилась она.

— Не очень, — ответила Джил. Тут вошел Коулман и сказал, что мисс Бонд просит мисс Уиллард подняться к ней.

— Что-то стряслось?

— Мисс Бонд просила передать, что не может решить кроссворд.

— Да, и впрямь беда, — согласилась Джил. — Ладно, иду. Она вышла и, преодолев два лестничных пролета, оказалась в комнате окнами на парк, где мисс Бонд томилась со сломанной ногой — результат неудачной автомобильной поездки.

2

Страдалица возлежала в обществе таксы и двух кошек. Это была властного вида старая дама; вероятно, лет сорок назад она блистала красотой, но уже тогда внушала почтительный трепет. Все окружающие ее боялись, но Джил ей с самого начала понравилась, так что они и впрямь чудесно ладили. Сейчас в ее голосе звучала лишь самая слабая нотка укоризны.

— Вот и вы, наконец.

Джил ласково похлопала ее по руке.

— Я бежала со всех ног, капрал. Слышала, у вас заминка с кроссвордом? Может, я чего подскажу?

— Не надо. Я решила его бросить. Слишком сложный. Вот, двенадцать по горизонтали, «крупная река в Южной Америке», восемь букв. И все остальное в таком же духе. Самое удивительное, что в следующем номере напечатают список победителей, и все они будут из Лидса, Хаддерфидда и других подобных мест.

— Там народ более мозговитый.

— Я решила не тратить время. Жизнь так коротка. Еще раз попробовала читать книжку, которую вы вчера принесли мне из библиотеки.

— Ну как, хорошая? Я из-за названия взяла.

— Смотря что называть хорошим. Это про молодого человека по имени Торквил, который все не может решить, идти ли ему к психоаналитику. То соберется, то снова передумает.

— Чем не интрига?

— Не нужна мне интрига. Мне нужен честный любовный роман, чтобы губы дрожали, глаза горели и грудь вздымалась. Только нынче таких не пишут. Кстати, о любви. Как продвигаются ваши дела с юным Майком?

Джил не помнила, как ее сокровенные сердечные тайны стали достоянием пациентки. Видимо, мисс Бонд была из тех проницательных старух, от которых ничто не скроешь. В один прекрасный день она неожиданно выказала полную осведомленность и с тех пор имела обыкновение задавать бестактные вопросы.

— Никак, — коротко ответила Джил. Мисс Бонд подняла брови.

— Милые бранятся?

— Для этого мы слишком редко видимся.

— Он вас избегает?

— Изо всех сил.

— А при встрече смущается и нервничает?

— Думаю, можно сказать так.

— Тогда мне все ясно. Он собирается с духом, чтобы сделать предложение. Мужчины всегда так себя ведут перед решительным шагом. Боятся отказа. С Хьюго в молодости постоянно такое было. Просто узлом завязывался. А поскольку ему всегда отказывали, он мог бы не мучиться, а посвятить это время полезному чтению. Майк надеется, что, если долго ходить и трястись от страха, вы не выдержите и сделаете первый шаг.

— Предложу ему руку и сердце?

— Почему бы нет?

— А если он потупится и промямлит: «Ах, очень, очень жаль, но это невозможно. Давайте останемся добрыми-предобрыми друзьями»? Что мне тогда делать? Покраснеть и уехать в Африку?

— Думаете, он так ответит?

— Судя по его поведению, да.

— Вам кажется, его чувства остыли?

— Впечатление такое.

— Вот болван! Чего ему надо? Внешность? Красивее вас он не найдет. Характер? Он отлично знает, что девушка, которая способна столько времени выносить меня, обладает всеми качествами идеальной жены.

— Кроме одного.

— Это еще какое?

— Деньги, — горько ответила Джил. — Думаю, он наконец осознал, что если не поостережется, то взвалит себе на шею нищую жену, хотя мог бы жениться на богатой.

Мисс Бонд возмутилась.

— Майк не такой.

— Вы уверены?

— Да. Чего-чего, а корысти в нем нет. Если он странно себя ведет, значит, что-то неладно с банком.

— Ада тоже так считает.

— Какая Ада?

— Ада Кутс, его секретарша.

— А, видела. Приятная девушка. Значит, она права.

— Нет. Вы обе ошибаетесь. Права я.

— Ничего подобного.

— Да.

— О, дьявол! Видела я упрямых дурех, но такую — в первый раз. Идите, принесите мне виски с содовой.

— А доктор одобрит?

— Он не узнает, — ответила мисс Бонд.

3

Майк, успешно спровадив дам из женского комитета, вернулся в комнату и взглянул на часы.

— На сегодня все, Ада, — сказал он. — Я и так вас слишком задержал. Спасибо за терпение. Я отвезу вас домой.

— Ой, мистер Майк, спасибо, не надо.

— Мне не трудно.

— Да нет, не стоит. Тут всего миля.

— Две.

— Хорошо, две. Погода чудесная. Я с удовольствием пройдусь пешком.

— Вы уверены? Не забывайте, сегодня бега. Публика может быть самая разная, в том числе нехорошая.

Ада резко выпрямилась. Ее гордость была уязвлена.

— Спасибо, мистер Майк, я могу сама за себя постоять, — ответила она уверенным тоном девушки, которой дважды приходилось усмирять подгулявших сограждан с помощью зонтика, да так успешно, что те еще долго пытались прийти в себя. При малом росте она отнюдь не страдала хрупкостью телосложения и, вооруженная своим Эскалибуром, могла дать отпор любому врагу, что в латах, что без. Ее крепкая рука была вполне способна преподать достойный урок.

Соответственно она без всякого страха вступила в город. Погода и впрямь стояла чудесная, двухмильная прогулка взбодрила Аду Она уже собиралась свернуть в проулок к своему дому, когда взгляд ее внезапно привлекло зрелище, которое, по счастью, не часто увидишь в Веллингфорде даже в дни скачек. Дородный господин, осанкой напоминающий римского императора, вытащил бумажник, намереваясь, вероятно, полюбоваться содержимым, и тут верткий тип вынырнул ниоткуда, как свойственно вертким типам по всему миру, выхватил у господина бумажник и со всех ног припустил в сторону Ады.

Если не считать двух стычек с подгулявшими согражданами, Ада вела безбурную жизнь, и сейчас не опыт, но только женское чутье помогло ей сориентироваться. С решимостью, достойной Жанны д'Арк, она выставила вперед верный зонтик. Верткий тип, получив подножку, исполнил несколько танцевальных па, и бумажник вылетел из его руки. Тип, не останавливаясь, продолжил стремительное движение вперед, а римский император торопливо подошел, нагнулся и прижал свое сокровище к груди.

Таким драматическим образом судьба свела Аду Кутс и Горация Эпплби, чьи пути в противном случае могли бы не пересечься. Судьбе свойственны неожиданные выкрутасы.

4

Гораций стоял ошеломленно, по-прежнему сжимая раздутый, как при водянке, бумажник (заезды в два тридцать и три действительно принесли удачу). Мысль, что, если б не Ада, он мог бы утратить все это богатство, наполняла душу благодарной теплотой. Успешная деятельность на протяжении многих лет сделала его человеком состоятельным, однако он предпочитал не кичиться достатком, жил в скромном домике неподалеку от Лондона и, как многие богатые люди, к деньгам относился бережливо. Утрата бумажника поразила бы его в самое сердце.

Он принялся благодарить спасительницу. Слова лились нескончаемым потоком, а особа, которой предназначались эти хвалы, краснела и ножкой чертила на мостовой арабески.

Как мы уже сказали, Гораций был бережлив. Однако он чувствовал, что не жаль раскошелиться, дабы отблагодарить эту замечательную девушку за доблестное противостояние силам тьмы. Даже если ее предпочтения склоняются в сторону шампанского, признательность требует не мелочиться.

— А сейчас, мэм, если вы никуда не спешите, думаю, мы могли бы где-нибудь посидеть, чтобы успокоиться после пережитого волнения. Позволите вас угостить?

Лишь огромным усилием воли Ада не ответила: «Блеск!». Слово уже готово было сорваться у нее с языка, когда она осознала его неуместность и заменила на более изящное: «О, спасибо, буду очень рада!».

— Замечательно, — сказал Гораций, — замечательно. Тут за углом бар, — добавил он, и Ада содрогнулась от столь недолжного предложения. Не только мать, но и обе тетки учили ее никогда не заходить в бары. Что там творится, она не ведала, но воображению смутно рисовалось что-то вроде тех оргий, которым Вавилон обязан своей дурной репутацией. Она предложила взамен чайную, которых на Хай-стрит целых четыре, и Гораций с облегчением принял поправку. В чайных шампанское не подают.

Через пятнадцать минут в «Медном Чайнике», за желтым столиком, расписанном синими колибри, окончательно разомлев от приятной беседы, чая и вполне сносных булочек (хотя и не таких вкусных, как Адины домашние), Гораций задал вопрос, который не давал ему покоя с самого приезда.

— Скажите мне, мисс Кутс, — спросил он, — почему все в этом городе носит имя Бонда? Бондовская библиотека, бондовская больница, бондовское то, бондовское се. Я почти ожидал, что букмекер представится бондовским жучком. Кто этот Бонд, о котором я все время слышу?

Ответ последовал немедленно, но не сильно прояснил дело.

— О, это банк. Но он умер.

— Простите?

— Сэр Хьюго Бонд. Он скончался примерно месяц назад. Гораций ответил, что все мы там будем, и Ада согласилась, что в этом высказывании есть определенный резон.

— Но почему вы назвали его банком? — спросил Гораций, по-прежнему недоумевая.

— Он им владел. Пока был жив, разумеется.

— Разумеется, — поддержал Гораций, чувствуя, что это логично.

— Теперь им владеет племянник. Мистер Майк. Я — его секретарша. Сэр Хьюго строил все эти библиотеки и больницы на свои деньги. Очень был щедрый человек. Если город в чем-то нуждался, надо было только попросить сэра Хьюго.

— Замечательный человек. Наверное, очень богатый.

— Ну да. «Банк Бонда» гребет деньги лопатой. Сэр Хьюго ведь не только библиотеки строил, но и Мэллоу-холл купил. Тут есть деревушка, Мэллоу, в двух милях от города, и там усадьба. Раньше она принадлежала судье, сэру, не помню как зовут, Армитейджу. Не знаю, слышали ли вы про него.

Гораций слышал. Всего восемнадцать месяцев назад сэр Роджер Армитейдж приговорил его друга по имени Рыжий Моффет к пяти годам тюремного заключения.

— Да, — сказал он, — фамилия звучит знакомо.

— Я как раз сегодня там была, писала письма для сэра Майка. Это надо видеть! Роскошное место.

— Большое?

— Огромное. Акры сада, мили парка. Сэр Хьюго был такой. Сорил деньгами направо-налево.

Гораций завороженно слушал, боясь пропустить хоть слово. Они с ребятами специализировались именно на усадьбах сельских богачей, а в таком деле половина успеха — внедрить в дом своего представителя. Обычно Гораций устраивался дворецким, чтобы проложить дорожку Ферди и остальным. Как правило, это не составляло труда. Внешность и манеры образцового дворецкого действовали безотказно; домовладельцы сразу соглашались взять его на работу, и только что не расстилали перед ним красный ковер.

Дородство и лысина милы сердцу сельского домовладельца. Разумеется, дворецкие бывают всех форм и расцветок; иные хозяева вынуждены довольствоваться долговязым и кудрявым, но они всегда чувствуют некоторую ущербность и втайне мечтают, что агентство пришлет им кого-нибудь поплотнее фигурой и пожиже шевелюрой. Гораций Эпплби идеально отвечал этим требованиям. Лорд Уонтаг («брильянты Уонтага»), сэр Руперт Финч («жемчуга Финча») и другие считали, что обрели сокровище. Разумеется, в действительности все было наоборот. Сокровище обретали Гораций и его присные.

— А внутри! — продолжала Ада.

— Шик?

— Не то слово.

— По описанию похоже на Нортон-корт.

— А что это?

— Поместье сэра Руперта Финча в Шропшире. Я там служил дворецким.

Ада взволнованно вскрикнула:

— Так вы дворецкий?

— Да, от случая к случаю. Вообще-то у меня есть средства, но я иногда нанимаюсь на службу, больше из любви к искусству. Надеюсь, у вас нет предубеждения против этой профессии?

— Отнюдь. Мой отец служил дворецким, пока не скопил денег и не ушел на покой.

— Надо же! Он служил в Мэллоу-холле?

— Нет, в другом месте.

— А там кто дворецкий? Может быть, я его знаю. Мы составляем довольно тесную гильдию.

— Кажется, мистер Майк называет его Коулманом. Гораций покачал головой.

— Нет, такого не знаю. А кто еще работает у мистера Бонда? Наверное, у него большой штат прислуги?

— Нет, совсем маленький для такого большого дома. Только мистер Коулман, кухарка, камеристка и Айви.

— Кто такая Айви?

— Горничная. Больше никого.

— Довольно скромно. Не как у сэра Руперта Финча. Но расскажите о себе, мисс Кутс. Вам нравится работа секретаря?

— Очень.

— И что за человек ваш мистер Майк?

— Ой, он — душка. Если вы часто бываете на бегах, то наверняка его видели. Он известный жокей-любитель. Участвует в Национальном Кубке.

— Вот как?

— Один раз даже пришел третьим.

— Удивительно! Опасные скачки — Национальный Кубок. Странно, что его жена не возражает.

— Он не женат.

Гораций огорчился. Он надеялся, что у мистера Майка есть обожаемая супруга, которую тот задаривает украшениями — такими, какие обычно хранят в верхней комнате, вполне доступной для Ферди Мухи. В его деятельном мозгу уже зрела мысль устроиться к мистеру Майку дворецким. Лорд Уонтаг и сэр Рупер Финч осыпали жен драгоценностями — привычка, которую Гораций всячески одобрял. Дом, где нет бриллиантов и жемчугов, не представлял для него ни малейшего интереса.

И вдруг, как часто случалось с этим даровитым человеком, сердце озарив желанным светом, на ум уловка дерзкая пришла. Да, Мэллоу-холл не отвечает необходимым требованиям. Но ведь есть еще банк, который гребет деньги лопатой! Прежде ему не приходило в голову расширить свою деятельность на банки, но все когда-то бывает в первый раз, и теперь он видел, какие богатые возможности сулит эта идея. В Веллингфорде он пробыл всего день, но знал, что в таких сонных городках полиция обычно пребывает в приятной дреме, не подозревая о готовящемся преступлении. Наверняка в банке даже ночного сторожа нет!

Из мечтаний, становящихся с каждой минутой все более радужными, его вывел возглас спутницы.

— Ой, мне пора! — воскликнула она. — Я еще должна приготовить ужин на троих!

Гораций моргнул раз-другой и вновь превратился из финансового воротилы в обаятельного собеседника.

— Ужин? Неужели секретарша должна еще и готовить? Ада музыкально хихикнула.

— Ой, какой вы глупый! Не для мистера Майка. Я пригласила двух подружек.

— Утомительное завершение рабочего дня.

— Для меня — ничуть. Я люблю стряпать. Наверное, потому что хорошо умею.

Гораций встрепенулся. Готовка была одной из любимых его тем. Разговор вновь оживился, зазвучали названия экзотических блюд.

Аду осенила внезапная мысль.

— Ой! А может, вы к нам зайдете? Или вам надо возвращаться в Лондон?

— Я не спешу, — сказал Гораций. — Могу сесть на последний поезд. Спасибо огромное, мисс Кутс. С радостью приму ваше любезное приглашение.

 

Глава III

1

Айви, горничная, кормила на кухне кошек, которые всегда обедали в этот час, когда с черного хода зазвонил колокольчик. Она пошла открывать и увидела перед собой, как выразился бы поэт Теннисон, мужа величавейшей осанки. Тот обратился к ней отеческим тоном — так говорило бы выдержанное бургундское, если бы обрело голос.

— Добрый вечер, — сказал он.

— Добрый вечер, сэр.

— А как вас зовут, милочка?

Айви ответила, что ее зовут Айви. Посетитель одобрительно кивнул.

— Какое красивое имя! Мистер Коулман дома?

— В буфетной, сэр.

— Сделайте одолжение, проводите меня к нему. Коулман возлежал в кресле, читая детективный роман.

— К вам джентльмен, мистер Коулман, — сказала Айви и вернулась к кошкам. Джентльмен спросил, может ли он переговорить с мистером Коулманом по очень спешному делу, и, чтобы сразу создать доверительную атмосферу, предложил сигару весьма отменного качества. Гораций был бережлив, но на табаке не экономил.

— Моя фамилия Эпплби, — представился он. — Вы, вероятно, спрашиваете себя, в чем причина этого неожиданного визита. Если совсем коротко, мистер Коулман, я предложу вам способ улучшить свое материальное положение.

Юстас Коулман сигару взял, но всем своим видом выказал, что это не накладывает на него никаких обязательств. Человек он был осторожный, а первые слова прозвучали подозрительно похоже на речь страхового агента. Вскоре, предполагал он, визитер вытащит из внутреннего кармана брошюрку и начнет рассказывать о мудрой системе накопления, при которой всю сумму страховки (включая проценты) получит член фонда, переживший остальных. Он сдержанно сказал: «А!», и Гораций продолжал:

— Но прежде я должен сообщить дурные известия о вашем отце.

— Мой отец умер десять лет назад.

— У вас неверные сведения, — поправил Гораций. — Он не умер, но тяжело болен, и я приехал вас подменить, чтобы вы могли поспешить к болящему. Вероятно, вы думаете про себя, что Коулман незаменим, но я буду стараться изо всех сил. Позвольте сказать, что я служил дворецким в лучших домах. Сейчас временно на покое.

Коулман слегка встревожился. У него зародились сомнения в душевном здоровье собеседника. Посетитель выглядел вполне нормальным, но детективный роман учил не доверять первому впечатлению. Безумец, совершивший четыре убийства и замышляющий пятое, описывался там как человек с внешностью скромного университетского профессора. Коулман задрожал и уронил пепел с сигары, но тут, на его счастье, Гораций поспешил с объяснением.

— Мне необходимо закрепиться в Мэллоу-холле, мистер Коулман. Я намерен развернуть наступательную кампанию. Поскольку это выражение несколько расплывчато, выражусь яснее: я собираюсь ухаживать. Я влюблен, мистер Коулман.

— Что-что?

— И единственная надежда привести дело к счастливой развязке — обосноваться в доме, где работает моя обожаемая, чтобы ежедневно ее видеть и, по возможности, внушить ответное чувство. Вряд ли необходимо объяснять, что предмет моих воздыханий — Айви, — продолжал Гораций, надеясь, что правильно запомнил имя.

Мистер Коулман успокоился. Стало ясно, что гость — не сумасшедший убийца. Счастливо овдовев после нескольких бурных лет брака, он сам не имел ни малейшего желания ухаживать за Айви, поскольку считал женитьбу игрой в наперстки и не рассчитывал со второй попытки сорвать куш. Однако ясность взгляда он не утратил и понимал, что Айви вполне способна увлечь мужчину ладной фигуркой и смазливым личиком в обрамлении густых белокурых волос. Еще он знал, что Айви встречается с сержантом веллингфордской полиции, о чем и сказал, считая своим долгом предупредить о возможных преградах. Гораций ответил, что знает о сопернике, но не намерен воспринимать его всерьез. Сержант — тьфу, деревенский увалень.

— Думаю, что без труда сумею ее отбить, — сказал он, — но для этого мне надо быть на месте. Отсюда маленькая уловка, которую я выдумал.

— И вы хотите, чтобы я заявил об уходе.

— Вот именно.

— Я должен предупредить за месяц.

— Но не когда ваш отец лежит на смертном одре. Уверен, в этом случае мистер Бонд разрешит вам уехать незамедлительно.

— Возможно.

— Всенепременно. И потом, вы же не увольняетесь. Ему придется промучиться без вас лишь некоторое время — скажем, несколько недель.

Мистер Коулман выпустил облако дыма. Глаза его сузились. При обсуждении серьезной сделки всегда наступает такой момент.

— И что, — спросил он, — я получу взамен? Гораций ждал этого вопроса.

— Десять фунтов? — предложил он.

Коулман улыбнулся как человек, услышавший забавную шутку.

— Двадцать?

Снова улыбка.

Чувствуя, что его бережливая душа завязывается морским узлом, Гораций сказал:

— Пятьдесят?

Казалось бы, такая щедрость должна была произвести на Коулмана впечатление, но тот лишь скривился.

— Так я и поверил.

— Во что?

— В то, что у вас есть пятьдесят фунтов.

— Думаете, нет?

— Уверен.

— Вот как? — оскорбился Гораций. — Так позвольте сказать, что сегодня я выиграл на бегах сто фунтов и все они при мне.

— На том и сойдемся, — сказал Коулман с довольным видом человека, нашедшего взаимоприемлемое решение. — Сто будет в самый раз.

Слишком поздно Гораций понял, что собеседник хитростью выманил у него неосторожное признание. Безумием было посвящать Коулмана в тайну своего богатства. Короче, он поддался соблазну, от которого столько предостерегал ребят, — соблазну похваляться деньгами.

Разумеется, он мог изменить планы и вернуться домой ни с чем, однако рассказ Ады воспламенил его до такой степени, что отступить было невозможно. Кроме того, это значило бы подвести ребят. Разумеется, они не посвящены в новый проект и не разочаруются, однако на его совести тяжким грузом будет лежать мысль, что он по скупости лишил их возможных доходов. Разумеется, больно расстаться со ста фунтами, но деньги будут потрачены не зря, если в итоге ему не стыдно будет смотреть ребятам в лицо.

Он вздохнул. Другая сторона ожидала решения, и тянуть не имело смысла. Гораций вытащил искомую сумму, и Коулман спрятал деньги в задний карман брюк.

— Посидите тут, пока я ему скажу, — произнес он.

— Как вы объясните, что я оказался здесь с вестями о вашем отце?

— Не подумал.

— Всегда обо всем думайте. Лучше сказать, что я — ваш двоюродный брат.

— Или родной?

— Двоюродный. Для родных мы недостаточно схожи.

Гораций всегда был внимателен к мелочам. И впрямь, Юстас Коулман не дотягивал до его высоких стандартов, будучи щуплым и без единой залысины.

Через несколько минут Коулман вернулся и сообщил, что человеколюбивый хозяин не только не возражает против смены мажордома, но и выражает всяческое сочувствие.

— Разумеется, он хочет вас увидеть.

— Естественно, — сказал Гораций. Он и сам не согласился бы на другой вариант. Все приличия должны быть соблюдены.

Гораций и Майк произвели друг на друга приятное впечатление, особенно Гораций на Майка. Если управляющего банком и тяготили какие-то заботы, они не помешали ему с ходу распознать идеального дворецкого.

— Кажется, Коулман не сказал, как вас зовут.

— Эпплби, сэр.

— Вы — его двоюродный брат?

— Да, сэр.

— Спасибо, что вызвались помочь. Сочувствую вашему дядюшке.

— Печальная история, сэр.

— Я так понимаю, он совсем плох?

— Его состояние вызывает худшие опасения.

— Хорошо, что вы оказались свободны. Можете приехать сразу?

— Как только заберу веши, сэр. Они у меня дома, в одном из лондонских предместий. И рекомендации.

— Да ладно.

— Я предпочел бы, сэр, чтобы вы их посмотрели. — Гораций по праву гордился своими рекомендациями. — Я привезу их с собой. Последний раз я служил у сэра Руперта и леди Финч в Шропшире. Сэр Руперт был так добр, что отозвался о моих услугах в самых восторженных выражениях.

— Отлично. Финч, говорите? В Шропшире?

— Нортон-корт, сэр. Недалеко от Бриднорта.

— Это там была крупная кража?

— Да, сэр, и как раз во время моего пребывания. Полиция считает, что действовал вор-форточник.

— Так, наверное, и есть.

— Я уверен, сэр. Этим негодяям ничего не стоит вскарабкаться по внешней стене здания. Отрадно сознавать, что все драгоценности были застрахованы. В таком случае, я забираю веши и вернусь завтра.

Гораций вышел из кабинета очень довольный. Мысль об утраченных ста фунтах по-прежнему жалила, как змея, но он был человек практичный и понимал, что, не вкладывая, не заработаешь. Просто не хотелось бы вкладывать так много, и мысли его на пути через холл были мстительны. Горация порадовала бы весть, что Юстас Коулман, спеша положить в банк сто фунтов, поскользнулся на банановой кожуре и вывихнул ногу

Он как раз собирался свернуть в буфетную, свою новую штаб-квартиру, когда изумленный голос окликнул его сзади.

— Эпплби! — сказал голос.

2

Гораций несколько испугался. Его душевное равновесие отнюдь не восстановилось, когда, развернувшись, он узнал в говорящей мисс Уиллард, которая работала в Нортон-корте сиделкой, когда он состоял там в ранге дворецкого. Менее всего он нуждался в знакомцах из недавнего прошлого.

Однако суровое ремесло приучило Горация носить личину. Ничуть не выказав внутреннего смятения, он сказал:

— Доброе утро, мисс.

— Никак не думала вас здесь встретить! Вы ведь меня помните?

— Разумеется, мисс. Вы были в Нортон-корте, ухаживали за вдовствующей леди Финч.

— Сейчас я ухаживаю за теткой мистера Бонда. Как вас занесло в Мэллоу-холл?

— Я замещаю дворецкого, мистера Коулмана.

— Странно. Не слышала, что он уходит.

— Неожиданный поворот событий. Его спешно вызвали домой.

— А вы случайно проходили мимо и предложили свои услуги?

— Не совсем так, мисс. — Гораций снисходительно улыбнулся. — Я — двоюродный брат мистера Коулмана. Меня попросили известить его о тяжелой болезни отца. Чтобы он смог поспешить к недужному, я вызвался заменить его в качестве дворецкого.

Ах, если бы Гораций мог вернуть эти слова! Слишком поздно он вспомнил, что и к сэру Руперту поступил на место дворецкого, спешно вызванного к больному отцу. Мисс Уиллард, особа проницательная, вполне могла прийти к определенным умозаключениям.

Гораций не ошибся. В отличие от сэра Руперта и леди Финч, для которых он всегда был женой Цезаря, Джил частенько задумывалась, не связан ли этот внешне безупречный человек с пропажей драгоценностей. Странно, думала она, что вор точно знал, где искать знаменитые жемчуга. То ли он обладал сверхъестественным чутьем, то ли в доме имелся сообщник — например, дворецкий. Она не высказывала своих соображений, ибо от сиделок не ждут детективных расследований, но и отделаться от них не могла.

Теперь ее подозрения обрели новую жизнь. Подобно Юстасу Коулману и Аде Кутс, Джил любила детективы, и обширное чтение принесло плоды. О повадках преступного мира она знала практически все. Гораций, прежде лишь один из подозреваемых, окончательно занял место персонажа, отлично известного любому читателю детективов как «наводчик». Преуспев в Нортон-корте, он теперь намеревается осуществить свои гнусные планы в Мэллоу-холле.

— Ясно, — беспечно отвечала она, потому что тоже умела носить личину. — Что ж, надеюсь, вам здесь понравится.

— Я в этом уверен, мисс. Мистер Бонд — крайне любезный молодой человек, и, разумеется, я знаю свою работу досконально.

Джил не сомневалась, что это так, если под словом «работа» они разумеют одно и то же. Едва выждав, пока он уйдет, она вихрем устремилась в кабинет. Разумеется, Майк не заслужил, чтобы его предупреждали о нависшей над домом опасности, и Джил, по доброте сердца, решила презреть обиду. Она влетела в кабинет, преисполненная самого искреннего рвения.

Майк сидел над бумагами. Он поднял усталый, отрешенный взгляд.

— Да? — сказал он.

Стакан холодной воды в лицо и то не произвел бы столь сильного действия. Джил вспыхнула от праведного негодования. «Да?» сказал он тоном, подразумевающим, что самое ее общество ему утомительно. И это человек, который две недели назад, не прерви их, сделал бы ей предложение! Тут Джил не испытывала ни малейших сомнений. В ухажерах, как выразился бы Гораций, у нее недостатка не было; нескольким уже пришлось отказать, и всякий раз перед решительным объяснением у молодого человека внезапно садился голос, в точности как тогда у Майка. В изображении больного ларингитом Майк даже превзошел остальных.

Больше всего Джил хотелось разразиться гневной тирадой (на что девушка в такой ситуации безусловно имеет полное право), однако она решила, что лучше повести себя с женским достоинством, и сказала:

— Не могли бы вы уделить мне минутку?

— Да?

Оскорбительное слово, прозвучавшее во второй раз, решило исход дела. Джил поняла, что Майк заслужил свою участь. Если однажды вечером Гораций Эпплби и его сподручные вынесут все содержимое Мэллоу-холла — что ж, поделом. Будет урок: впредь не говори «Да?» девушкам, которые желают тебе помочь. В приступе злости она сама охотно помогла бы собрать и упаковать ценности.

— Ничего, пустяки, — сказала она.

 

Глава IV

1

Дом Горация Эпплби (21, Кроксли-род, Вэлли Филдс, что под Лондоном), был мил и уютен, хотя его хозяин и мечтал со временем перебраться на Французскую Ривьеру. Увы, с этим шагом приходилось повременить — человек в столь деликатном положении вынужден соблюдать осторожность. Неизбежно возникнет вопрос: откуда у него столько денег, и Горацию ответить было бы непросто. Поэтому вот уже несколько лет он жил в этом славном предместье, в доме под несколько пугающим названием «Упокоение».

Жизнь в лондонском предместье, при всей своей скромности, не лишена преимуществ. Такой дом не требует большого штата прислуги. Гораций обходился без дворецкого, судомойки, старшей и младшей горничных: с уборкой и готовкой вполне справлялся Ферди Муха. Готовил он хуже, чем взбирался по стенам, но в одном ему не было равных: он великолепно жарил яичницу.

Превосходная глазунья с ветчиной стояла перед Горацием наутро после визита в Мэллоу-холл, однако тот не уделял ей должного внимания. Он думал об Аде Кутс.

Гораций Эпплби не был дамским угодником. В юности он пережил несколько мимолетных увлечений, но с годами остепенился и полностью посвятил себя бизнесу. Собственно, он относился к противоположному полу примерно как Юстас Коулман, в чьей жизни, после неудачного опыта семейной жизни, женщины не играли практически никакой роли.

Ада тем не менее произвела на Горация неизгладимое впечатление, хотя он и сознавал, что внешность новой знакомой не лишена недостатков. Ее личико, хоть и приятное, не погнало бы в дальний путь тысячи судов, коренастая же фигура вполне подошла бы игроку в регби. Однако Гораций вспоминал о ней с сентиментальной теплотой. С лица не воду пить, думал он. Куда важнее женские добродетели, которые так трудно сыскать. Ими Ада Кутс была наделена в достатке, и особенно умением готовить.

Она не преувеличивала, говоря о своих кулинарных талантах. Вчерашний ужин стал для Горация откровением. Такой стряпни не подавали даже в доме сэра Руперта Финча, чей француз-повар гремел на весь Шропшир. Простая пища — мясо с почками в тесте, два овощных гарнира и домашний пудинг — но каждый кусочек таял во рту. Вчера, украдкой расстегивая нижнюю жилетную пуговицу, Гораций прекрасно сознавал, что переживает нечто необычайное.

От прогулки по аллее воспоминаний его оторвал Ферди Муха. Вчерашний ужин у Ады заставил Горация припоздниться, а его служитель укладывался спать рано, так что возможность побеседовать представилась им только сейчас.

Ферди был щуплый, сморщенный, с постоянно озабоченным лицом человека, которому частенько приходится удерживаться на высоте сорока футов исключительно силой природного дарования. Жизнь домушника состоит не из одних радостей. Горация он приветствовал с почтением и любовью, достойными этого великого ума.

— Доброе утро, шеф.

— Доброе утро, Ферди.

— Хорошо съездили?

— Прекрасно, спасибо. Чем вы занимались в мое отсутствие?

— Мы с Костоломом пошли в кино.

— Что-нибудь интересное?

— Очень. Про шпионов.

Гораций нахмурился. Он не разделял любви Ферди к шпионским фильмам, считая шпионаж вульгарным занятием.

— Вам понравилось? Что ж, у каждого свои вкусы. Кстати, позвоните, пожалуйста, Костолому и сообщите, что я хотел бы его видеть. Скажите, что это спешно.

Ферди вышел и через минуту вернулся с известием, что Костолом едет.

— Хорошо, — сказал Гораций, чувствуя, что на Костолома всегда можно положиться. — Ну, Ферди, что новенького?

Ферди откликнулся сразу:

— Про Рыжего Моффета читали?

Ферди имел в виду довольно известного специалиста по сейфам, который некоторое время подвизался у Горация, а затем основал свое собственное дело. На беду, его застигли с паяльной лампой в руке и отправили в Дартмур.

— Нет, а что?

— Махнул из тюряги.

— Да неужели!

— Вчера вечером. Славная оплеуха старику Армитейджу. Гораций согласился, что для сэра Роджера Армитейджа, судьи, приговорившего Рыжего Моффета к пяти годам тюремного заключения, побег осужденного должен стать тяжелым ударом. Любому судье обидно сознавать, что его труд пропал понапрасну. Впрочем, нет худа без добра, на что он и не преминул указать.

— Отрадно думать, Ферди, что нынешнее тюремное начальство утратило всякую бдительность, и можно покинуть места лишения свободы, как только сочтешь нужным. Современный заключенный — не более чем постоялец. Как говорится, сегодня здесь, завтра там. Можно не горевать, когда твой друг угодил в кутузку. Просто говоришь себе словами песни: «Он вернется, когда в полях забелеют маргаритки». Думаю, Ферди, в этих обстоятельствах вы можете поджарить мне еще яичницу.

Покончив со второй порцией, Гораций закурил утреннюю сигару и вновь погрузился в воспоминания о рассыпчатом тесте и превосходно отваренном картофеле в дивной густой подливке. Тут вернулся Ферди и привел с собой Льюэллина Эванса.

2

Тот приветствовал Горация обычной кроткой улыбкой. Он был, как подсказывает имя, валлиец по рождению и в речи сохранил свойственную этому народу напевность. Слова «Доброе утро, шеф» прозвучали, как первые ноты музыкального шлягера.

— Ферди сказал, вы хотите срочно меня видеть, шеф.

— Да, Костолом, и это моя последняя возможность, поскольку этим утром я отбываю в сельскую местность, Ферди, запишите адрес, куда пересылать почту. Мэллоу-холл, Мэллоу. Это деревушка в Вустершире.

— Там какой-то отель? — спросил Костолом.

— Большая усадьба. Я в ней теперь дворецким.

Смысл фразы не ускользнул от слушателей. Оба заметно встрепенулись.

— Ба, шеф! Работа?

— И большая.

— Как в Нортон-корте?

— На этот раз нет. В самом доме ничего интересного. Холостяцкое хозяйство — ни женщин, ни драгоценностей.

— Так зачем нам туда?

— Мне нужно закрепиться на месте. Моя цель — местный банк.

— Будем его чистить?

— Да. Вижу, вы огорчены, Ферди. Что-то случилось?

— Ничего, шеф, просто, если это банк, я вам не понадоблюсь.

— Еще как понадобитесь! Вы залезете в чердачное окно и впустите нас внутрь.

— Тогда отлично, — сказал Ферди, светлея. — Нельзя обчистить банк, пока не попадешь внутрь. А у банков есть чердачные окна?

— У этого — есть. Заведение старинное. Полагаю, сто лет назад хозяин жил на втором этаже. Что-то и вы, Костолом, кажется, не в восторге. Какие у вас возражения?

— Только одно. В деревне банк, должно быть, не ахти.

— Успокойтесь, Костолом. Ваша беда в том, что вы — лондонец. Сельский банк представляется вам чем-то вроде ломбарда. Я навел справки и уверяю: работа вполне достойна вашего уровня. Мне сказали, банк гребет деньги лопатой, как, впрочем, любой уважающий себя сельский банк. Думаю, у «Банка Бонда», как он называется, вкладчики по всему Вустерширу, Глостерширу, да и Шропширу тоже. Возможно, мой бывший хозяин, сэр Руперт Финч, держит там свои сбережения. И, разумеется, банк расположен не в деревушке Мэллоу, а в городке Веллингфорд, в двух милях от нее. Надеюсь, я развеял ваши сомнения? Все препоны убраны?

Слово «препоны» было для Костолома новым, как, впрочем, и многие другие слова, которые произносил Гораций, но главную суть он уловил и сказал, что больше скрипеть не будет. Костолом по-детски верил в своего вождя. Если шеф поставил на работе печать «Одобрено», то и размышлять не о чем.

— А когда мы вам понадобимся?

— Я вас извещу. В таких делах спешка противопоказана. Однако будьте готовы ехать в Веллингфорд по первому моему зову. А пока угощайтесь сигарой. Вам же, Ферди, пора заняться обязанностями по дому.

— Хорошо, шеф.

Ферди собрал остатки завтрака и удалился, но через минуту вернулся с виноватым видом.

— Простите, шеф, забыл сказать. Вчера, пока вас не было, снова заходил Чарли.

Гораций заметно вздрогнул.

— Чарли?

— Да. Чего ему нужно, не сказал, просто спросил вас, а когда я ответил, что вы уехали, не поверил. Весь дом обошел, вас искал, а не найдя, сказал, что зайдет еще.

— Зайдет еще, — вдумчиво повторил Гораций.

Лишь через несколько минут он вновь обрел душевное равновесие, вспомнив, что уезжает в Вустершир, где Чарли вряд ли его разыщет. Он как раз наставлял Ферди при встрече с Чарли ни в коем случае не упоминать Мэллоу-холл, когда Ферди сказал, что его просят к телефону.

3

Для людей деловых время — деньги, поэтому их телефонные разговоры обычно бывают краткими, и Гораций в этот раз не стал отступать от правил. Сказав «Алло» и выслушав несколько крайне неприятных слов, он нервно повесил трубку, не видя причин продолжать беседу. Когда он вернулся и рухнул в кресло, лицо его выражало величайший душевный дискомфорт, а в голосе отсутствовала обычная звучность.

— Звонил Чарли.

Так Костолом и думал. Капельки пота на лбу господина и повелителя были достаточно красноречивы.

— Говорит, если я не отдам то, что ему якобы причитается, он отстрелит мне голову.

Здесь Костолом смог вставить слова утешения:

— Не станет он этого делать, сэр. Здесь не Чикаго. Он знает, что в Англии порядки другие. Охота ему рисковать пожизненным за мокрое дело. Продырявит вам руку или там ногу.

Гораций не успокоился. Он не хотел, чтобы ему дырявили руку или там ногу, о чем и сказал Костолому. Костолом согласился, что мысль резонная, и предложил другой вариант.

— А чего бы ни отдать ему деньги?

Глаза Горация, до сих пор просто выпиравшие из орбит, вспыхнули огнем.

— Нет! Это дело принципа! — вскричал он, и Костолом понял, что уговоры бессмысленны. Если шеф пошел на принцип, его не переубедить.

— Ну ладно, в этой деревне он вас не найдет.

Гораций признал, что тоже черпает утешение в этой мысли. Однако на пути к счастливой развязке всегда возникают преграды.

— Как я туда попаду? Чарли сказал, что будет поджидать на улице.

— Не выходите на улицу.

Горацию подумалось, что из всех тупоголовых кретинов, которыми в избытке населен Лондон, Костолом в наибольшей степени обделен серым веществом. Ему показалось, что даже умственно отсталому кролику природа подарила больше мозгов. С трудом сохраняя спокойствие, он сказал:

— Если я не выйду на улицу, то как попаду в Мэллоу? Костолом признал, что это хороший вопрос. Довольно долго он сидел в глубоком раздумье.

— Знаю! — воскликнул он наконец.

— Что именно? — спросил Гораций, явственно показывая, что любое знание со стороны подчиненного будет для него неожиданностью.

— Придумал, — сказал Костолом. — Выйдете в сад, сиганете через изгородь в соседний и так до автобусной остановки. Чарли до такого не додумается. Он будет ждать у парадного входа. А я привезу вам чемоданы на вокзал.

Горация захлестнула волна раскаяния и стыда. Еще минуту назад он ставил этого человека ниже умственно отсталого кролика и лишь сейчас осознал всю глубину своего заблуждения. В решении сложных задач ни одному умственно отсталому кролику за ним не угнаться. Даже кролик с исключительно высоким уровнем интеллекта вынужден был бы признать, что встретил достойного соперника.

— Костолом, — вскричал он, расплываясь в улыбке, — вы нашли выход! Сейчас же пойду укладывать вещи.

4

Стратегия, предложенная Костоломом, сработала безотказно, однако натяжкой будет сказать, что ее осуществление доставило Горацию много приятных минут. Выйти в сад не составило труда, чего не скажешь о скачках через изгороди. Человеку солидной комплекции даже через одну изгородь трудно сигануть, не повредив лодыжку, и к концу путешествия ноги Горация пребывали в самой плачевном состоянии. Более того, в одном из садов он имел несчастье повстречать враждебного пса.

Однако в конце концов он выбрался на дорогу, сел в автобус и попал на вокзал к двенадцати двадцати, когда отходил экспресс до Веллингфорда. Костолом, как было обещано, ждал его с чемоданами, и не только встретил, но и усадил в поезд. С тем приятным чувством, которое приходит после пережитой смертельной опасности, Гораций устроился на угловом сиденье. В купе был только один пассажир — молодой человек с жидкими светлыми волосами и такими же усиками, создававшими впечатление, будто он ел мед и забыл вытереть верхнюю губу. Попутчик искоса взглянул на Горация и снова углубился в газету. Поезд тронулся, и на некоторое время в купе установилась тишина, столь ценимая британскими путешественниками.

Однако Гораций всегда был общительным собеседником, особенно в то утро: мысль, что Чарли ходит под дверью «Упокоения» в Вэлли Филдс, шепча про себя: «Он верно не придет», как Мариана на уединенной мызе, наполняла душу блаженством и любовью ко всему человечеству. Хотя единственный представитель человечества в купе не выказывал особого дружелюбия, Гораций без колебаний вступил в разговор.

— Хороший денек, — сказал он, воспользовавшись тем, что попутчик отложил газету и закурил.

Молодой человек повернулся, и Гораций с изумлением увидел, что глаза у него умные. Было видно, что спутник исключительно высокого мнения о себе, и, несмотря на розовое лицо и усики, не без оснований. Он напомнил Горацию одного из прежних ребят, который при обманчивой внешности пустого красавца взбирался по стенам не многим хуже Ферди Мухи.

— А?

— Я сказал, хороший денек.

— О?

Начало не слишком обнадеживало, но Гораций не сдался.

— Далеко едете?

На миг показалось, что молодой человек возмутится такой назойливостью и ответит ледяным взглядом, однако он нехотя процедил: «В Веллингфорд», и Гораций, восхитившись совпадением, сообщил, что направляется туда же.

— О?

— Живописный городок. Я был там вчера на скачках.

— О?

Гораций счел, что содержательную беседу, вероятно, лучше отложить на потом.

— Не позволите взять вашу газету, сэр?

— Конечно.

— Спасибо. Я забыл купить на вокзале.

В утренней газете оказалось много интересного, и в купе снова надолго воцарилась тишина. Однако Гораций не мог молчать вечно.

— Вижу, этого типа так и не поймали.

— Какого типа?

— Некоего Моффета. Он сбежал из тюрьмы. Я особенно заинтересовался этой историей, поскольку лично присутствовал на процессе.

— Я тоже.

— Так вы адвокат?

— Скотланд-Ярд.

Гораций нервно вздрогнул. Он никогда не сидел так близко к сотруднику Скотланд-Ярда, и сейчас не испытывал никакого восторга. Ничего путного, чувствовал он, такое сомнительное соседство не принесет. Гораций хрипло выдавил: «Да что вы?!». Молодой человек принял его нервический тик и хриплый тон за дань восхищения и, не будучи избалован столь лестными знаками внимания (поскольку был всего лишь мелкой шестеренкой в огромном механизме Скотланд-Ярда) сделался необычайно разговорчив.

— Да, я пошел в Скотланд-Ярд сразу после Оксфорда. Туда начали брать университетских выпускников с научным складом ума. И вовремя. Скотланд-Ярд закоснел. Нельзя ловить сегодняшних преступников вчерашними методами. Нужна свежая кровь, свежие мысли.

Гораций, слегка оправившись от первого потрясения, согласился, что сегодняшние преступники очень умны.

— Интересная, наверное, жизнь.

— Да. Только очень многое раздражает.

— Что именно?

— Приходится постоянно иметь дело с сельскими блюстителями порядка. Вот ведь олухи!

— Олухи, говорите?

— Всегда считают, что смогут разобраться сами, и за нами посылают, когда уже поздно.

— Поэтому вы и едете в Веллингфорд? За вами послали?

— Нет, я в отпуске. Я говорю про дело в Нортон-корте.

И вновь Гораций содрогнулся всем своим внушительным телом. Он сглотнул, прежде чем переспросить:

— В Нортон-корте?

— Это в Шропшире. Усадьба сэра Руперта Финча. Там недавно было крупное ограбление.

— Кажется, я читал в газетах.

— Нас позвали только через неделю. Безнадежно. Что можно сделать по остывшим следам?

— Вы там были?

— Вместе с коллегой. И пришел к выводу, что за ограблением стоял дворецкий. Видно невооруженным глазом.

Гораций был потрясен.

— Какая проницательность! Вы его арестовали?

— Он скрылся. Подал в отставку и растворился в воздухе.

— Какая жалость! Вы и впрямь считаете, что он украл драгоценности?

— Я этого не говорил. Я сказал, что он стоял за кражей.

— Боюсь, что не совсем вас понимаю.

Молодой человек покровительственно улыбнулся. Наивность Горация его тронула.

— Мне, но не этому дурачью, которое зовет себя местной полицией, было ясно, что в доме работал, как мы говорим, наводчик — сообщник воров, который рассказал им, где искать драгоценности. Все указывает на дворецкого. Если бы я его увидел, то сразу вывел бы на чистую воду.

— Взяли бы за жабры и раскололи? Так это называется, да?

— В Америке, кажется, да. Мы задерживаем подозреваемых для дознания. Однако это бы не понадобилось. Я узнаю мошенников с первого взгляда. Шестое чувство.

— Как интересно, — сказал Гораций.

Вопреки обыкновению, он замолчал, и до конца пути разговор больше не возобновлялся. Его деятельный ум анализировал ситуацию. Как появление в Веллингфорде столичного детектива может повлиять на его планы? Гораций пришел к выводу, что никак. Даже человек, обладающий шестым чувством, не заподозрит, что дворецкий в усадьбе планирует ограбить банк в ближайшем городке. Иное дело Нортон-корт, где обстоятельства требовали его личного присутствия.

Совершенно успокоенный, Гораций погрузился в мысли об Аде Кутс и ее превосходной кухне.

 

Глава V

1

Решительно тряхнув головой, мисс Бонд объявила, что в жизни не слышала ничего глупее. Пусть Джил и думать забудет про эту ерунду.

— Я не смогу без вас обойтись, — сказала она.

— Конечно, сможете, — отвечала Джил. — Я уеду всего на одну ночь, и с вами будет Айви. Она говорит, что, прежде чем поступить сюда, постоянно ухаживала за тетками, сестрами и бабушками. Уверена, она вам понравится. Приятный мягкий голос и куча историй про передряги, в которые вечно попадают ее родственники. Попросите, пусть расскажет, как ее брата чуть не до смерти искусал ангорский кролик.

Она только что попросила мисс Бонд (которая, по обыкновению, возлежала в обществе таксы и двух кошек) отпустить ее домой на похороны дяди Вилли.

— Не понимаю, зачем вам это надо, — сказала мисс Бонд. — Вы что, очень любили дядю?

— Девочкой — просто обожала. Всякий раз, выпросив у папы пять фунтов, он дарил мне шестипенсовик. Позже у меня возникли сомнения. Он был из тех, кто живет смекалкой, но что-то им все время мешает как следует развернуться.

— Пройдоха?

— Я слышала, отец его так называл.

— Знаю этот тип. Сорок лет назад я чуть не вышла за одного такого. Все шло к свадьбе, но тут он сбежал в Австралию. Ладно, езжайте.

— Спасибо, дорогая мисс Б. Я знала, что могу рассчитывать на вашу доброту. Разгладить вам подушку?

— Нет.

— Смешать прохладительное питье?

— Нет.

— Вывести песика побегать?

— Куда ему бегать, такому жирному. Только что съел половину моего завтрака.

— Надо же ему подкреплять силы.

— Порой мне кажется, что это солитёр под личиной таксы. Когда вы едете?

— После обеда. Вернусь утренним поездом.

— Смотрите, не опоздайте на него. Странно, — задумчиво произнесла мисс Бонд, — что вы заговорили о похоронах. Перед вашим приходом я читала колонку некрологов в «Дейли Телеграф» и узнала, что умер Реджи Вулс. От сердечного приступа. В возрасте семидесяти лет.

— Ой, сочувствую. Вы его знали?

— Очень близко. Одно время казалось, что наша дружба перейдет в нечто большее.

— Это он сбежал в Австралию?

— Нет, то был Берти Понсфорд-Йетс. За Реджи я сорок лет назад чуть не вышла замуж.

— Такое впечатление, что сорок лет назад вы чуть не вышли замуж практически за всех.

— Да, как посчитать, их набегает порядочно.

— А почему вы не вышли за мистера Вулса?

— Он струхнул, как многие другие. Я их распугивала.

— Уже тогда были с характером?

— Сейчас я вижу, в чем была моя ошибка: язык без костей. Я так и не усвоила главный урок: если хочешь удержать молодого человека, не критикуй его. Даже из лучших побуждений. Однажды я чистосердечно высказалась о том, как Реджи играет в бридж. Оглядываясь на тот день, я думаю, что тогда у него и закрались первые сомнения. Я сказала всего-то: «Реджи, понимаю, что ты учишься бриджу с сегодняшнего утра, но мне интересно, с какого часа», а он почему-то обиделся. С тех пор его как подменили. Стал какой-то пугливый. Видимо, понял, что жена, которая будет высказывать такие замечания каждый вечер, — не очень большой подарок. Через два месяца он обручился с самой глупой девушкой Вустершира, а это что-то да значит. Кстати, вы говорили, что Майк к вам переменился. Наверное, вы его критиковали.

— Нет.

— Точно?

— Ни словечком.

— Тогда мы с вашей Кутс правы. Он беспокоится из-за банка.

— Думайте, что хотите, — сказала Джил. — И спасибо, что отпустили меня.

Она спустилась в холл и увидела нового дворецкого за работой — тот метелочкой из перьев обметал старинное кресло.

— Доброе утро, Эпплби, — холодно сказала Джил.

— Доброе утро, мисс, — отвечал Гораций с той старомодной учтивостью, за которую его так справедливо ценили.

2

Гораций жил в Мэллоу-холле уже пять дней. Как и предсказывала Джил, ему тут нравилось. Нет ничего лучше холостяцкого жилья, говорил он себе. Владетельные дамы, даже самые лучшие, способны проесть дворецкому плешь, хотя в его случае это выражение можно было применить только фигурально. Например, леди Финч, женщина, достойная всяческого восхищения, имела один изъян. Она увлекалась переселением душ и настойчиво снабжала Горация соответствующей литературой, которую тот вынужден был читать, вместо того чтобы шлифовать планы по извлечению жемчугов. В Мэллоу-холле ему ничем подобным не докучали.

От раздумий его отвлек хозяин.

— Ой, Эпплби, — сказал Майк.

— Сэр? — отозвался Гораций.

— Сегодня я угощаю ленчем мистера Ричардса — он едет на север и заглянет к нам по дороге. Передайте миссис Девис, пусть расстарается.

Гораций изобразил почтительное изумление.

— Разве вас не поставили в известность, сэр?

— О чем?

— Сегодня миссис Девис подвернула ногу. Споткнулась о Томаса. Это один из наших котов, сэр. Она не сможет готовить еще несколько дней.

Майк застыл. Убеждение последних недель, что рок нарочно его преследует, сейчас еще окрепло. Он возлагал на завтрашний ленч большие надежды, поскольку хотел просить мистера Ричардса из конторы «Ричарде, Прайс и Грегори» об одолжении, и рассчитывал, что кулинарные чары миссис Девис создадут у того нужный настрой. Дядя Хьюго всегда говорил: «Хочешь человека о чем-нибудь попросить — накорми его хорошим ленчем». Майк не сомневался, что миссис Девис, если расстарается, сможет привести мистера Ричардса в благостное расположение духа. Она досталась ему по наследству от сэра Хьюго, который, как уже говорилось, выбирал все самое лучшее, и его кухарка, безусловно, отвечала названным требованиям.

И вот она, вместо того чтобы готовить банкет, который войдет в легенду или, по крайней мере, растопит сердце мистера Ричардса, ходит по дому и спотыкается о кошек. Такое может приключиться лишь с человеком, которого судьба намерена доконать.

— Эпплби, — сказал Майк тоном ребенка, в отчаянии прибегающего к мудрому отцу, — что мне, черт возьми, делать?

— Отменить визит?

— Невозможно. Я не знаю, где мистер Ричарде. Он едет на машине.

— И впрямь большое затруднение, сэр.

— Как насчет Айви?

— Сэр?

— Сможет ли она заменить миссис Девис?

Гораций задумался. Выражение его лица не обнадеживало. Он питал к Айви отеческую приязнь, но по отдельным замечаниям миссис Девис смог заключить, что готовит та не лучше Ферди Мухи.

— Позвольте осведомиться: джентльмен, которого вы ожидаете, привык к самой изысканной кухне?

— Боюсь, что да.

— Тогда, к сожалению, я вынужден ответить на ваш вопрос отрицательно. Миссис Девис и впрямь преподает Айви уроки кулинарного мастерства, но, увы, дальше азов та пока не продвинулась.

— О, Господи!

— Понимаю вашу озабоченность, сэр. Однако, если позволите высказать предложение…

На осунувшемся лице Майка мелькнул проблеск надежды.

— У вас есть идея?

— Да, сэр. Позвольте сказать, что мисс Кутс вполне способна заменить миссис Девис.

Разум Майка настолько ослабел под натиском бед, что в первый миг имя показалось ему пустым звуком.

— Мисс Кутс?

— Ваша секретарша, сэр.

— Ада?!

— Именно, сэр. Я по личному опыту могу засвидетельствовать, что она прекрасно готовит. Мы познакомились в тот день, когда вы приняли меня на службу, и скажу, не преувеличивая: обед у нее стал для меня откровением. Мисс Кутс ограничилась столь непритязательными блюдами, как мясо с почками в тесте и домашний пудинг, но я читал между строк. Она — прирожденная кулинарка. Самый взыскательный гурман — а из ваших слов я заключаю, что джентльмен, которого вы ожидаете, относится к этой категории, — найдет готовку мисс Кутс достойной всяческих похвал.

Майк растерянно пробормотал, что всегда любил Адины булочки.

— Просто проба пера, сэр. Убежден, что она способна на более высокий полет, — сказал Гораций, и Майк испустил вздох облегчения. Тучи не рассеялись, но впервые сквозь них проглянул солнечный лучик.

3

Джил, как и обещала, вернулась на следующий день. Она приехала сразу после обеда и едва успела смыть дорожную пыль, как позвонила Ада с просьбой о встрече. В полпятого Джил сидела в «Медном Чайнике», вдыхая запахи чая, кофе, булочек и посетителей. Через десять минут появилась Ада.

С первого взгляда Джил поняла, что подруга чем-то взбудоражена. Это не стало неожиданностью: по телефону та говорила с не свойственной ей ажитацией и загадочно намекнула, что при встрече сообщит потрясную новость. Не могу, сказала она, звоню из банка, и любопытные кумушки обоего пола уже навострили уши.

Однако и сейчас Аду словно что-то сдерживало. Она краснела. Хихикала. В том, как она откусывала пирожное с розовой глазурью, явно сквозила робость. Наконец она раскрыла душу — разумеется, шепотом, потому что свои кумушки есть не только в банке, и одна из них сидела за соседним столиком.

— Гораций сделал мне предложение, — сказала Ада, и Джил спросила: «Что?» — поскольку в шепоте не разобрала ни одного слова. Тут кумушка из-за соседнего столика встала и вышла. Ада повторила свою новость чуть громче.

Джил страшно обрадовалась. Она частенько думала, что Ада создана для семейной жизни, и горевала, что прекрасные принцы на белом коне объезжают Веллингфорд стороной.

— Ой, Ада, как здорово! И, конечно, ты от него без ума.

— Да.

— Это тот, с которым ты познакомилась в день скачек?

— Он самый. Говорит, что влюбился с первого взгляда.

— Самая правильная любовь. И ты будешь миссис Кто? Или леди Что? Или герцогиня Каковская? Ты не называла его фамилию.

— Разве?

— Если и называла, то я забыла.

— Гораций Эпплби, — сказала Ада, и улыбка сошла с лица Джил.

— Это ведь не… не… не дворецкий?

Ада напряглась. В словах подруги ей почудился обидный снобизм.

— Дворецкие ничем не хуже других людей.

— Разумеется.

— Мой папа служил дворецким.

— Знаю. Ты говорила.

— А если ты хочешь сказать, что Гораций слишком старый…

— Не в этом дело.

— Или слишком толстый…

— Да нет же!

— Или слишком лысый…

— Нет, нет!

— Тогда зачем ты говоришь ерунду?

— Я не говорю ерунду. А если и говорю, то просто от растерянности. Я никак этого не ждала.

— Я сама не ждала.

— Когда это случилось?

— Вчера. После ленча.

— Вы вместе ели ленч?

— Да. В Мэллоу-холле. После того, как откушали мистер Майк и его гость.

— Как тебя занесло в Мэллоу-холл?

— Это все Гораций.

— Что все?

— Устроил, что я там оказалась. Кухарка споткнулась о кошку и подвернула ногу. Теперь она лежит, а мистер Майк ждал к ленчу очень важного гостя. Какого-то большого воротилу, как объяснил мне Гораций со слов мистера Майка. Он едет на север, а мистер Майк уговорил его заглянуть на ленч. Хотел особенно хорошо накормить, и тут эта история с кухаркой. Мистер Майк был в отчаянии. И тут Гораций сказал, что я отлично готовлю, а мистер Майк обрадовался и пригласил меня подменить кухарку. И знаешь, ленч мне действительно удался. А когда мы доедали остатки, Гораций внезапно подался вперед и сказал: «Ада, я вас люблю. Выйдете за меня замуж?». Я чуть жареной картошкой не подавилась.

Она засмеялась забавному воспоминанию, однако Джил было не до смеха. В чайных атмосфера всегда несколько тяжеловатая, а сейчас как будто самый воздух давил на плечи. Голосом, который должен был явно показать подруге, что не все на свете одобряют ее выбор, Джил выдавила:

— Ты выйдешь за него?

Ада от удивления широко раскрыла глаза.

— Конечно! Что за вопрос!

— Ты ему это сказала?

— Не совсем.

— Что значит «не совсем»?

— Ну, я решила для приличия сказать, что мне нужно подумать. Но я позволила себя поцеловать, — сказала она, расцветая от воспоминания о нежной сцене.

Обычно Джил за словом в карман не лезла, но сейчас, едва ли ни первый раз в жизни, не нашлась, что сказать. Ада, судя по всему, разглядела в Горации Эпплби нечто, ускользнувшее от взгляда Джил, и, коли так, не жестоко ли будет ее разочаровать? Джил по собственному опыту знала, как больно разувериться в любимом человеке. Как ни слабо верилось, что кто-то может полюбить Горация Эпплби, Аде, по всей видимости, удался этот подвиг. Правда о его истинной сущности сразит ее наповал.

С другой стороны, можно ли допустить, чтобы подруга связала себя с человеком, которого могут прямо из-под венца забрать в Брикстон, Пентонвиль или другое место лишения свободы? Джил решила, что нет. Лучше бедной девушке разочароваться сейчас, нежели потом, в начале счастливой семейной жизни. Однако слова по-прежнему не шли, и Джил предприняла обходной маневр.

— Он говорил тебе, зачем заходил в Мэллоу-холл? Чтобы повидаться с Коулманом?

Ада мотнула головой.

— Нет, он спросил у меня, кто там дворецкий, вдруг это его знакомый, и я сказала, что мистер Майкл обращается к нему «Коулман», и Гораций ответил, нет, впервые слышу. Думаю, он просто хотел посмотреть усадьбу, я так восторженно ее расписывала. Тут выяснилось, что Коулман уезжает, и Гораций ухватился за это место, потому что хотел быть рядом со мной. Сказал, удивительное везенье, что место освободилось как раз в тот день. Сказал, что ему вообще везет. Вот посмотрите, сказал он, как мы с вами познакомились. Сказал, это самое большое везенье в его жизни. Он все время говорит приятные вещи.

Глаза ее горели, голос так и заливался. Джил на мгновение дрогнула. Однако тягостное дело надо было довести до конца.

— Ада, — сказала она, — ты выдержишь потрясение? После этого слова полились сами собой, и хотя каждое ранило Джил душу, она сказала все без утайки. Она обратила внимание на странное противоречие в словах Горация, который сказал Аде, что не знает Коулмана, а Джил — что они двоюродные братья. Она отметила необычное совпадение, что и в Мэллоу-холле, и в Нортон-корте Гораций заменил дворецкого, срочно вызванного к больному отцу. Знаменательно, сказала она, что вскоре после его появления в Нортон-корте воры похитили знаменитые жемчуга, точно зная, где их искать. Закончила она тем, что Ада — девушка сообразительная и сама сможет сделать выводы.

Судя по лицу, Ада выводы сделала. Она ничего не говорила, только все сильнее бледнела с каждым словом Джил. Дослушав до конца, она встала.

— Я пойду, — сказала Ада, и Джил осталась одна, чувствуя себя особо бессердечной убийцей.

4

Если бы внимательный наблюдатель вошел на следующее утро в буфетную, от него бы не ускользнуло, что Гораций Эпплби пребывает отнюдь не в лучшем расположении духа. С тех самых пор, как он забрал утреннюю почту и прочел письмо, адресованное ему округлым девичьим почерком, на яркий цвет решимости природной легла бледная немощность заботы, и весь он поник, как под тяжелым ударом Судьбы.

Более того, ударом совершенно непредвиденным. Конечно, Ада сказала, что должна обдумать его предложение, но Гораций без малейших сомнений отнес эти слова на счет похвальной девичьей скромности. Что она может ответить ему отказом, не приходило Горацию в голову. Девушки, которые намерены ответить отказом, не млеют, выслушивая нежности. Ада вела себя так, будто считает идею совместной жизни удачной и достойной всяческого развития. Как музыкально она хихикнула, когда он заключил ее в объятия и поцеловал — только сумасшедший букмекер принял бы ставку против счастливого исхода в соотношении один к двум. Скорее уж два или даже три к одному.

И тут такое.

Она не объяснила причин, не привела резонов, просто сообщила (правда, другими словами), что свадебные колокола не зазвонят, и Горацию, если он собирался сшить к свадьбе новые штаны, стоит пойти к портному и отменить заказ.

Вскоре первое недоумение уступило место обиде. Некоторые литераторы, особенно философ Шопенгауэр, крайне нелестно отзывались о противоположном поле, но никто из них больше Горация не возмущался изъянами женской натуры. Если бы Шопенгауэр вошел сейчас в буфетную, они бы полностью сошлись во мнениях.

Однако вместо Шопенгауэра в буфетную вошла горничная Айви и сообщила, что к мистеру Эпплби джентльмен. Тот, как ни мало стремился сейчас к общению, вынужден был ответить, что примет посетителя, и через минуту появился сморщенный человечек, с лицом озабоченным, как будто сейчас ему предстоит взбираться по стене дома.

Гораций застыл от неожиданности.

— Ферди! — вскричал он. — Какого черта вы здесь?

— Мы все здесь, шеф, все наши ребята. Решили быть на месте, вдруг вам срочно понадобимся.

Эти слова произвели на Горация самое благотворное действие. Пусть женщины ветрены и непостоянны, у мужчины всегда остается его работа.

— Разумеется, — согласился он. — Кстати, я как раз собирался вам звонить — сказать, чтобы приготовились. Где вы?

— В одном из городских пабов. «Голова Короля» называется.

— Кто там кроме тебя?

— Смити и Фрэнк. Костолом приезжает завтра.

— Фрэнк? Кто такой Фрэнк?

— Приятель Смити.

— Никогда о нем не слышал.

— Он недавно в Англии.

Гораций вздрогнул. Явное смущение в голосе Ферди внушало опаску.

— Янки?

— Ну, в общем да, шеф, — виновато ответил Ферди. — Только он не такой, как Чарли. Знает, что нельзя носить с собой пушку.

— Думаете, надежный человек?

— Смити за него ручается.

— Что ж, Смити я доверяю. И все же предпочел бы, чтобы все американцы вернулись восвояси.

— Подумайте, сколько денег они увезут тогда из страны.

— Верно.

— Плохо для торгового дефицита.

— Да. Ладно, тогда, наверное, ничего.

— Вы уже все продумали, шеф?

— Да, все готово. Банк видели?

— Вчера ходили смотреть.

— Он не составит для вас затруднения?

— Я могу забраться туда хоть со сломанной рукой.

— Инструменты готовы?

— Все, что нужно.

— Тогда, как только вы удалитесь, я возьму хозяйское ружье и выстрелю в окно.

Ферди наморщил лоб. Он знал, что хозяин все делает, как надо, но последние слова поставили его в тупик. Он не видел за ними стратегической перспективы и робко выразил свое сомнение:

— И что это нам даст, шеф? Гораций снисходительно улыбнулся.

— Представьте Ферди: я сообщаю в полицию, что кто-то выстрелил по окнам самого значительного дома в округе. Хотите знать, что будет дальше? Я вам скажу. Полицейские проведут осмотр на месте и заверят хозяина, что будут тщательно следить за развитием событий. Когда же это повторится…

— А это повторится, шеф?

— Разумеется. Первый выстрел будет только для затравки. На следующий раз все полицейские города встанут в дозор — думаю, на целую ночь. По совпадению, в ту же самую ночь мы и возьмем банк.

— А легавые будут здесь.

— Вот именно.

— Ух ты, — сказал Ферди. Примерно то же испытывал доктор Ватсон, когда Шерлок Холмс объяснял ему свои методы. Он понял, как глупо было сомневаться в действиях этого блистательного ума.

— Лопни моя селезенка, — добавил он.

— Одобряете план?

— Как сказал бы Смити: «Узнаю Эпплби».

— Ребята от меня другого не ждут.

— Верно, шеф. Все знают, какой вы головастый. Великий человек, навроде Чарлза Писа.

Гораций не смог сдержать самодовольной усмешки.

— О, это природный дар. Или он есть, или его нет. А сейчас, Ферди, — сказал Гораций, вставая на звук колокольчика, — я вынужден вас оставить. Мистер Бонд зовет меня в кабинет.

5

Майк вышел из кабинета, как раз когда показался Гораций. В этой самый миг Джил, спускаясь по лестнице, увидела его и застыла на месте. Как всегда при виде Майка, сердце ее временно остановилось.

— Ой, Эпплби, — сказал Майк. — Сегодня утром я жду двух банковских попечителей. Когда они придут, проводите их в мой кабинет.

— Как я определю, что это именно они, сэр? — вкрадчиво осведомился Гораций, и Майк досадливо хохотнул, как человек, который только что сморозил глупость.

— Да, надо сказать, как их зовут, верно? Один — генерал Федерстон, другой — мистер Мортлейк.

— Генерал Федерстон и мистер Мортлейк. Очень хорошо, сэр.

— Я должен вернуться до их прихода, но, если не успею, скажите, что я уехал в банк за бумагами и прошу подождать в кабинете.

— Очень хорошо, сэр.

— И достаньте бутылку шампанского. Немного рановато, но им, наверное, понадобится. — Майк глухо рассмеялся и вышел через парадную дверь. Как только она захлопнулась, Джил пришла в голову внезапная мысль.

Предположение Ады, будто перемена в Майке вызвана деловыми неприятностями, поначалу не показалось Джил убедительным, но поддержка мисс Бонд, особы безусловно проницательной, добавила ему вес. Что мужчины под гнетом деловых забот становятся раздражительны, Джил знала с тех пор, как вообще стала что-то замечать. Антони Уиллард, ее отец, любил вкладывать деньги в экзотические деловые начинания вроде золотых рудников, и неприятности, которые за этим следовали, всякий раз подхлестывали его природный темперамент. Он ложился спать веселый и бодрый, но, как только утренняя почта приносила печальные известия, тень его дурного настроения ложилась на весь дом. Отец смотрел на Джил стеклянными глазами, словно не узнавая свою вчерашнюю любимицу, и, если обращался к ней, то лишь с раздраженной просьбой шуметь поменьше.

Не так ли — исключая просьбу не шуметь — ведет себя Майк? Отец смотрел на нее стеклянными глазами, Майк смотрит стеклянными глазами. Отец почти с ней не разговаривал, Майк почти не разговаривает. Разумеется, Ада и мисс Бонд правы! Какие-то ужасные деловые неприятности похитили всегда приветливого Майка Бонда и вместо него подкинули в Мэллоу-холл мрачного буку.

Слова «я жду банковских попечителей» сказали ей все. Просто поболтать и выпить пару коктейлей попечители заходят в пять вечера, а никак не в столь ранний час. Утренний визит означает серьезные неприятности.

И последние слова Майка насчет шампанского. «Им понадобится», — сказал он с глухим смехом. Что это может предвещать, как ни развязку, от которой мурашки пойдут по коже? Огненные письмена, представшие на пиру Валтасару, и то не были столь зловещи.

Джил охватило неудержимое желание узнать, что произойдет, и, по счастью, устроить это было несложно. Мы уже упоминали, что в кабинете покойного Хьюго Бонда стоял огромный буфет. Джил частенько разговаривала в этой комнате с Майком, и буфет не укрылся от ее внимания. Она чувствовала, что он стоит тут, словно по заказу.

Через две минуты после того, как парадная дверь захлопнулась и Гораций вернулся в буфетную, она уже сидела в шкафу, идеально приспособленном для подслушивания, и жалела, что там нет сиденья поудобнее, чем кипа журнальных подшивок.

Через десять минут, которые показались ей вечностью, в коридоре послышались шаги, дверь отворилась, и Гораций ввел посетителей.

6

Джил никогда не видела генерала сэра Фредерика Федерстона и его коллегу Огастеса Мортлейка, но знала их по рассказам мисс Бонд, которая живописала обоих весьма нелестными красками. По ее словам (она любила старомодные выражения), выходило, что генерал — напыщенный балабол. Интеллектуальный уровень Гасси Мортлейка мисс Бонд оценивала еще ниже — он определялся как балбес. Термин «пустозвоны» она относила к обоим и отказывалась понимать, почему брат Хьюго назначил их банковскими попечителями. Не желая бахвалиться, но с полной уверенностью в своих силах, мисс Бонд уверяла Джил, что сделала бы попечителей получше из замазки и пары кусков угля.

Беседа двух джентльменов сполна подтвердила мнение мисс Бонд. Генерал заговорил первым. Это был один из тех сухопарых седоусых отставников, которых так много в верхних эшелонах британской армии. Ему было к семидесяти, его коллеге Гасси Мортлейку, тоже высокому, но, в отличие от генерала, тучному — к сорока.

— Почему вы в бриджах для верховой езды, Огастес?

— Катался верхом.

— А, — сказал генерал, довольный, что вопрос решился так просто. — Я в молодости много ездил верхом. Конечно, не как Бонд, в Национальном Кубке не участвовал, но один раз выиграл стиплчез.

— Я часто гадал, почему он так называется.

— Надо ж было как-то назвать.

— Наверное.

Наступившее задумчивое молчание нарушил Гораций — он вошел осторожной походкой, чтобы не пролить шампанское на подносе. Поставив бутылку на стол, Гораций удалился, и оба попечителя сразу встрепенулись. Как и сказал Майк, час был еще ранний, но для искрометного вина любой час впору. Более того, генерал увидел в бутылке доброе знамение.

— Шампанское! Видно, молодой Бонд хочет сообщить какую-ту радостную новость.

— Да, шипучкой запивают только приятные известия. Генерал осмотрел этикетку и остался доволен.

— «Вдова Клико» пятьдесят первого года. Лучше и быть не может. Любимое шампанское старого Хьюго.

— У него все было самое лучшее.

— Знаете, чего я никогда не понимал, — сказал генерал, — это как пили шампанское из дамских туфелек.

— А что, пили?

— В старые времена — сплошь и рядом.

— Мда, мне бы не хотелось.

— Мне бы тоже.

— А они все-таки пили.

— Да, у каждого свой вкус.

— Вы правы.

— Сколько людей, столько мнений.

— Верно. Очень точно подмечено.

Возможно, хоть и маловероятно, что разговор достиг бы новых глубин, но тут снова вошел Гораций.

— Простите, джентльмены, но я подумал, возможно, вы захотите, чтобы я откупорил бутылку.

Это он и сделал, причем мастерски, после чего вышел. Гасси проводил его взглядом.

— Он тут недавно, да?

— Всего несколько дней, Майк мне говорил. Коулману пришлось срочно уехать.

— Вроде свое дело знает.

— Да, очень толковый малый.

— Хорошие дворецкие в наше время редкость.

— Днем с огнем не сыщешь.

— Хотя кому сейчас по средствам держать дворецкого! Только таким богатеям, как Майк. У меня вот приходящая домработница.

— И у меня. По воскресеньям она не ходит.

— И что, супруга заставляет вас мыть посуду?

— Только вытирать. Мытье она мне не доверяет.

— Тяжелая у нас жизнь, генерал.

— Да уж, нелегкая.

— Не знаю, как бы я сводил концы с концами, если бы не жалованье попечителя. Вот почему я не могу спокойно смотреть на эту бутылку. Месяцев шесть шампанского не нюхал. Может, начнем?

— Не дожидаясь Майка?

— А что? Если он велел принести бутылку, значит, хотел, чтобы мы ее выпили.

— Вы совершенно правы, Огастес. Хьюго не стал бы томить нас ожиданием. Эх, какой человек ушел!

— Да, нам всегда будет его не хватать. Как сказал кто-то: «Он человек был, человек во всем. Ему подобных нам уже не встретить». Так что, начнем… А, Майк. Мы тут гадаем, что вас задержало.

— Простите, что запоздал. Пришлось заехать в банк, взять некоторые бумаги. Разве Эпплби вам не сказал?

— Ах да, теперь припоминаю. Мы только что обсуждали, что он, видимо, очень толковый малый.

— Как открывал шампанское! — добавил Гасси. — Прямо мастер!

— Уже открыл? — сказал Майк. — Так что же вы не пьете? А, вижу, пьете.

— Решили обмыть сразу, — сказал генерал. — Я всегда говорю: собрался праздновать — не тяни. Ну, Майк, выкладывайте свои хорошие новости.

— Не знаю, можно ли назвать их хорошими, Гасси. Чтобы не тратить лишних слов, сразу перейду к главному и скажу, что со дня на день в банке будет ревизия. Она обнаружит недостачу примерно на сто тысяч фунтов, — сказал Майк, и Джил свалилась с кипы журналов. Трое мужчин в комнате должны были явственно различить грохот.

 

Глава VI

1

Они ничего не заметили: грохот утонул в тех звуках, которые разом издали Гасси и генерал. Что-то подобное можно было бы услышать, если бы два увесистых пешехода одновременно наступили на двух связанных хвостами котов. Мгновение оба сидели, в немом ужасе вытаращив глаза, потом разом рефлек-торно потянулись к бутылке. Гасси, более молодой и проворный, ухватил ее первым, налил себе бокал, выпил и обрел дар речи.

— Это шутка?

Майк помотал головой.

— Увы, нет. Наверное, я мог бы сообщить новость более мягко, но таковы факты.

Генерал, который пыхтел, как автомобиль, взбирающийся на слишком крутой подъем, совладал наконец с голосовыми связками.

— Этого не может быть! «Банк Бонда» всегда был надежен, как Английский банк.

— До недавнего времени, — поправил Майк.

Генерал пригвоздил его взглядом, который так часто нагонял страх на провинившихся адъютантов. Природа подарила ему исключительно кустистые брови; когда они сходились, сильные люди трепетали. Сейчас он свел их, устремив на Майка испепеляющий взгляд.

— Майк! Вы хотите сказать, что мухлевали с деньгами банка?

— Да, увы.

— Господи.

— Я оказался в трудной ситуации. Единственное, что оставалось — рискнуть. Основательно подумавши, я так и сделал. К сожалению, итог неутешителен: мы все в очень тяжелом положении.

— Мы? Не понимаю вас, — сказал генерал. — Мы с Огастесом не участвовали в ваших подлых делишках.

— Конечно, — вступил Гасси. — Я немедленно подаю в отставку.

— Я тоже, — добавил генерал.

— Мы не собираемся ни в чем участвовать.

— Ни в коем разе.

— Если вы заварили кашу, мы не имеет к этому ни малейшего касательства.

— Вот именно.

Майк предполагал, что разговор получится тягостным, и его ожидания полностью сбылись. Он не испытывал приязни к попечителям, назначенным покойным дядюшкой, но сейчас вполне им сочувствовал.

— Боюсь, — сказал он, — что сейчас поздно уходить в отставку.

— Поздно?!

— В качестве попечителей вы должны были наблюдать за банковскими активами. Вам это было скучно, и вы завели опасную привычку подписывать бумаги, не читая.

Наступила тишина. Попечители мучительно сознавали всю правдивость услышанного. Оба всегда думали только о вознаграждении, а не о тех обязанностях, за которые оно причиталось.

— Так что теперь вы оба глубоко втянуты в то, что назвали моими подлыми делишками.

Снова наступила долгая тишина. Гасси заговорил первым.

— Бонд, — сказал он, — вы — бессовестный негодяй.

— Никогда бы не подумал, — подхватил генерал. — Мы вам верили, верили безраздельно.

— А вы все время вели двойную игру, — сказал Гасси.

— Старый Хьюго перевернулся бы в могиле, — добавил генерал.

Майк криво улыбнулся. Они приближались к сути дела.

— Сомневаюсь, — сказал он. — Не думаю, что дядя сильно бы удивился. Понимаете, всю эту кашу заварил он. Я лишь унаследовал череду подлогов.

— Что?!

— Я выразился вполне ясно.

У генерала начались перебои с дыханием, так что задавать вопрос пришлось Гасси.

— Вы хотите нас убедить, что старый Хьюго был мошенником?

— Высокого полета. Как вы помните, он все делал с размахом. Когда я вступил в права наследства, то обнаружил, что дела банка, мягко говоря, запутаны. Видимо, дядя Хьюго на протяжении многих лет запускал руку в кассу.

Лучшие друзья не назвали бы Гасси интеллектуалом, однако порой не нужен интеллект, чтобы осознать очевидное.

— Так вот на какие деньги он строил больницы и библиотеки!

— Да.

— Чтоб мне провалиться!

— Боюсь, нам всем скоро захочется провалиться. Дядя об этом позаботился.

Генерал преодолел дыхательные затруднения и заговорил — правда, не обычным решительным тоном, а глухо и сбивчиво:

— Старик Хьюго! Поверить не могу! Самый популярный человек в стране! Мы возвели его на пьедестал! До хрипоты распевали на банкетах: «Наш друг — отличный малый». На похоронах все плакали. Вот о ком бы никогда не подумал… Зачем он это делал?

— Думаю, что могу объяснить, зачем, — сказал Майк. — Ради того, что назвал Гасси. Больницы, библиотеки. Популярность вскружила ему голову. Все на него молились, и он хотел сохранить эту любовь, а чтобы ее сохранить, надо было по-прежнему осыпать Веллингфорд своими щедротами. Думаю, начинал он честно, со своих собственных денег, а когда они кончились, надо было либо отказаться от роли ангела-хранителя, либо залезать в чужие. Обычная история. У меня был однокашник, которого все обожали, — в школьной лавчонке он проявлял чудеса щедрости. «Чего тебе купить, Джонс? — спрашивал он. — А тебе, Смит? Робинсон, хочешь еще сандвич с джемом?» Денег словно вовсе не считал. Только некоторое время спустя выяснилось, что он вот уже несколько недель лазает у одноклассников по карманам. Вероятно, он тоже начинал с собственных денег, а когда они кончились, не смог расстаться с образом всеобщего любимца.

— Вот скотина!

— Ничего подобного, Гасси. Вполне славный малый. Мы все его любили, даже после того, как узнали правду. Сейчас он в парламенте.

— Неудивительно!

— Да, и так же, думаю, рассуждал дядя Хьюго. Он грабил одних, чтобы облагодетельствовать других. Благодеяния достались Веллингфорду, роль ограбленных — вам.

Оба слушателя дернулись, как будто обоих разом прихватил ревматизм. Первым раздался хриплый голос генерала.

— Нам?!

— У вас обоих счета в доверительном управлении.

— Не хотите же вы сказать, что Хьюго обокрал нас… своих компаньонов… друзей… своих ближайших товарищей?

— Часть документов, которые вы не удосужились прочитать, относились к вашим деньгам. Подписав их, вы автоматически перешли в разряд ограбленных.

— Чудовищно! Невероятно!

— В страшном сне не привидится! — сказал Гасси. — Попадал я в переделки, но в такие — не случалось. Значит, когда вы принимали банк, в нем была недостача?

— Да.

— И вы не сказали ни слова!

— Как я мог? После похорон? Весь город в трауре, все говорят, что таких уже не будет… какая щедрая душа… какой отзывчивый филантроп. И что, я должен был встать и сказать: «Ошибаетесь, ребята. Человек, которого вы так превозносите, был обманщик и плут»? Немыслимо. А потом, когда управляешь банком, не будешь кричать на каждом углу, что в нем двести тысяч фунтов недостача.

— Двести тысяч?

— Такова была сумма, когда умер дядя Хьюго. В результате моих рискованных операций она снизилась до ста тысяч, но не все прошло гладко, и теперь мы в том неприятном положении, которое я обрисовал.

Генерал стиснул руками голову.

— Крах! — вскричал он. — Полный крах!

— Разумеется, есть простой способ погасить недостачу, — сказал Майк. — Моя страховка.

Гасси встрепенулся.

— Вы действительно застрахованы на столько?

— На эту самую сумму. Дядя Хьюго сделал первый взнос и обещал выплачивать последующие. Думаю, он сдержал слово. Он всегда был щедр. На чужие деньги, но щедр.

Генерал с шумом выдохнул.

— Господи, какое облегчение!

— Не вижу, что тут хорошего, — сказал Гасси. — Могут пройти годы, прежде чем Майк сыграет в ящик.

— Если только не… Гасси заметно просветлел.

— Кажется, я вижу, куда вы клоните, генерал. Вы хотите сказать…

— Вот именно.

— Если он…

— В точности это самое.

— А он согласится?

— Конечно. В Европе это обычное дело. Человек попадает в переплет — скажем, передернул в картишки, и его на этом поймали. Без шума, без скандала, кто-нибудь из нас приходит и оставляет ему заряженный револьвер. Он понимает намек и…

— Вы предлагаете…

— Да. И всем так спокойнее.

— Себе же лучше, вы хотите сказать.

— В точку.

Майк понял, что пора вмешаться. Жаль было разочаровывать собеседников, но иного выхода не оставалось.

— Прежде чем мы продолжим, вынужден сказать, что моя жизнь застрахована на пять тысяч фунтов.

Он ожидал, что этот факт разочарует слушателей, и не ошибся. Челюсть у Гасси повисла, как усталая лилия, у генерала возобновились перебои с дыханием.

— Но вы сказали, что застрахованы на…

— Мелкое недоразумение. Я говорил не о страховании жизни. Дядя Хьюго купил мне несколько иной полис. Я получу деньги, если кто-то причинит мне телесные повреждения с целью убийства, так это называется юридически.

— Не валяйте дурака.

— Я и не валяю. Дядя Хьюго сделал это на случай, если какой-нибудь обиженный вкладчик решит меня укокошить после того, как он сам, дядя то есть, отправится на небеса или куда там он собирался. Тогда я не понял, о чем он говорит. Теперь понимаю.

— От этого не страхуют.

— Я тоже так думал, но, как выяснилось, в «Ллойде» страхуют от всего. Дядя Хьюго привел мне пяток примеров: владельцы кинотеатра застраховали зрителей на случай смерти от страха на премьере фильма ужасов; магазин в Сиднее — на случай падения советского спутника, парижский парфюмер — на случай утраты обоняния, и еще несколько. Так что если кто-то нанесет мне телесные повреждения с целью убийства, я получу деньги.

Гасси задумчиво теребил подбородок.

— Это мысль, — сказал он. Генерал внезапно очнулся.

— Глупость несусветная, — возмущенно пробасил он. — За такое можно получить десять лет. А когда выйдете, никто не захочет с вами знаться.

Майк по-прежнему пытался помочь.

— Не обязательно делать это самим. Можете скинуться и нанять безработного убийцу. Наверняка кто-нибудь из них не откажется от честного заработка.

— Тьфу!

— Что вы сказали, генерал?

— Я сказал «тьфу», мистер Бонд.

— Что ж, боюсь, больше мне предложить нечего, — сказал Майк. — А теперь, когда мы все обсудили, я вас провожу. Думаю, вам обоим не помешает прогулка на свежем воздухе.

2

Джил вылезла из шкафа. Как известно, женщины могут отбросить частности и сосредоточиться на главном. Вот и Джил сейчас была исполнена ликования. Так вот что омрачало их отношения! Не перемена в сердце Майка — он всего лишь переживал, что разорен, как будто на такие пустяки стоит обращать внимание. Когда Майк, распрощавшись с двумя самыми несчастными попечителями в истории банковского дела, вернулся в кабинет, она, без предварительных неофициальных переговоров, бросилась ему на шею с криком: «О, Майк, Майк, Майк!» — и прижалась так, словно они вдвоем пережили кораблекрушение и благополучно выбрались на необитаемый остров.

Первое чувство Майка — что о чем-то подобном он мечтал с начала знакомства — длилось всего миг. Совесть шептала, что именно этого он мучительно избегал последние недели. Разумеется, он был на седьмом небе, но как раз туда таким неудачникам вход строжайше заказан.

— Нет! — сказал он. — Нам нельзя.

— Майк!

— Нет!

— Но, Майк!

— Нет!

Джил рассмеялась счастливым смехом.

— Ты будешь и дальше притворяться, будто не любишь меня? Помнишь то утро, когда мы были здесь, и пришел Коулман сказать, что к тебе посетитель?

— Я не забыл.

— Не станешь же ты отрицать, что, если бы не приперся болван-дворецкий, ты бы сделал мне предложение?

— Не стану.

— Так может, ты боишься, что я — как это говорят? — не разделяю твоих чувств? Думаю, такие сомнения должны бы давно рассеяться. Однако на всякий случай внесу полную ясность. Майк, хочешь ли ты, чтобы я стала твоей женой? И не смей потупиться, покраснеть и сказать, что лучше нам остаться добрыми-предобрыми друзьями, потому что добрых-предобрых друзей из нас как раз не получится. И не говори, будто мы не можем пожениться, потому что твой банк вот-вот рухнет! Какое нам до этого дело?

Майк вздрогнул едва ли не энергичнее своих недавних собеседников, которые при упоминании этой темы вздрогнули с исключительной силой.

— Ты знаешь?

— Конечно. Я сидела в шкафу и объясню тебе, почему. Потому что хотела узнать, из-за чего ты ходишь чернее тучи и ведешь себя так, будто мы дальние знакомые, а тебе хотелось бы еще увеличить дистанцию. Почему ты мне не сказал? Не поверю, будто ты думал, что я от тебя отвернусь. Я люблю тебя, а не твои деньги. Ну и что, если у тебя нет ни пенни? Как-нибудь проживем.

Лицо Майка свела судорога.

— Джил, — с усилием проговорил он, — сядь, пожалуйста. Я должен кое-что тебе объяснить. Суть не в том, что у меня нет ни пенни. Все гораздо хуже.

— Что такое?

— Не знаю, как сказать помягче. Через несколько месяцев я почти наверняка буду в тюрьме.

— Майк! — завопила Джил. — Не может быть!

— Не вижу другого исхода. Ты слышала, что я сказал этим двоим. О том, как пытался вытащить банк из ямы. Одни мои операции были успешными, другие провалились. Вот за провалы и сажают в тюрьму. Я рисковал, а банкирам не позволено играть в азартные игры на деньги вкладчиков. Если игра успешна, она сходит с рук. Если нет, то зовется мошенничеством. Я уже слышу, как прокурор спрашивает: «Должны ли мы понимать, мистер Бонд, что вы использовали вверенные вам средства для биржевых спекуляций?». И что я смогу ответить? «Да, сэр, верно, сэр, но, честное слово, сэр, я делал это из лучших побуждений». Присяжные даже в комнату для совещаний выходить не будут. Видит Бог, как мне больно это говорить, но ты не можешь выйти за человека, который вот-вот окажется за решеткой.

— Могу!

— Нет, милая, я тебе не позволю.

Целую минуту Джил молчала. Потом проговорила сдавлено:

— Так надежды нет?

— Я не вижу. Вчера сюда заезжал крупный финансист, я надеялся одолжить нужную сумму, но ничего не вышло. Если какой-нибудь добрый взломщик не возьмет на себя труд обчистить банк до ревизии, мне конец.

Джил опешила.

— Не понимаю. Как это поможет?

— Это бы разрешило все затруднения. Если кто-то проник в банк и вынес крупную сумму денег, как ревизоры узнают, сколько там было? Они полностью растеряются, наверное, даже бросят аудит и пойдут торговать сеном и соломой. Однако за последние сто сорок лет ничего подобного не случалось, так что надежда слабая. Я просто размечтался. Ладно, мне, наверное, пора возвращаться на соляные копи, — сказал он, вставая, — хотя прока от этого теперь чуть. Увидимся, когда вернусь, Джил, милая, и постарайся не очень огорчаться. Наверняка есть какие-то пути, до которых я еще не додумался. Надо просто рыть землю носом и не складывать лапки. Главное, что ты меня любишь, все остальное ерунда. Как я могу называть себя неудачником, если это знаю?

Оставшись одна, Джил уставилась на портрет сэра Хьюго, словно задаваясь вопросом, который поставил в тупик генерала Федерстона… Зачем он это сделал? Она слышала, как отъехала машина Майка, но не тронулась с места. Просидев так довольно долго, Джил встала, подошла к телефону, набрала номер банка и попросила Аду.

— Ада? Это Джил. Сможешь вырваться? Ада замялась.

— Ну, не знаю. Мистер Майк только что пришел, и мы разбираем почту.

— А потом?

— Постараюсь на несколько минут сбежать.

— Так сбегай, и встретимся в «Медном Чайнике». Я тебя жду.

3

«Медный Чайник», как уже говорилось в этом повествовании, не создан для тайных переговоров — это популярное место обычно забито до отказа, а столики стоят до того близко, что любое сказанное вслух слово немедленно становится достоянием гласности. Многие самые занятные веллингфордские скандалы начинались с того, что кто-то неосторожно повысил голос за кофе с пирожными.

Однако в этот час дня посетителей было совсем немного, и Джил смогла рассказать Аде историю с банком, не опасаясь, что их подслушают. По ходу дела ей пришла в голову мысль, что последнее время она постоянно сидит в «Медном Чайнике» и расстраивает подругу. Она ждала, что та примет услышанное близко к сердцу, и не ошиблась. Лицо у Ады было скорее флегматичное, чем выразительное, но вскоре на нем отразились изумление, отчаяние, ужас и множество других чувств. Единственное, чего на нем не было, так это сомнения. В отличие от Гасси, ей и на миг не пришло в голову, что история с недостачей в банке — шутка. Она безропотно выслушала убийственные новости, а, когда Джил закончила, воскликнула чисто по-женски: «Я ж тебе говорила!»

— У меня несколько недель было нехорошее чувство, — продолжила Ада. — Я видела, что мистер Майк чем-то встревожен. Иначе он по-прежнему хвалил бы мои булочки! Ох уж этот сэр Хьюго! Швыряться деньгами на больницы и библиотеки, зная, что он роет яму мистеру Майку, банку и всем нам. Самое обидное, что теперь ничего не поделаешь.

— Тут ты ошибаешься, — сказала Джил. — Мы можем помочь.

— Чем?

Секунду Джил молчала. Не то чтобы она затруднялась с ответом, просто не знала, способна ли Ада сразу после одного потрясения выдержать второе. Может быть, стоит повременить, пока нервная система подруги освоится с услышанным, а не вываливать все сразу.

Потом Джил рассудила, что Ада девушка крепкая, менее всего склонная ломаться под бременем обстоятельств, и решила продолжить.

— Скажи, Ада, что бывает, когда Майку надо что-нибудь из большого сейфа? Он велит тебе это принести?

— Или идет сам.

— Так ты знаешь комбинацию?

— Конечно.

— Тогда все в порядке. Можно приступать.

— К чему?

— Мы с тобой ограбим банк.

К несчастью, Джил сказала это, когда Ада поднимала чашку. Та вздрогнула, пролила кофе на стол, и прошло некоторое время, прежде чем разговор возобновился. Когда справедливо возмущенная официантка сменила скатерть и, выслушав последние извинения, удалилась с ледяным видом, Ада спросила:

— Что ты сказала?

Лицо у нее было ошарашенное, и Джил поняла, что первое, быть может, чересчур резкое заявление, необходимо дополнить.

— Ты, конечно, думаешь, что я рехнулась, — сказала она, — но сейчас я все объясню, и ты поймешь, что другого выхода нет. Дело в том, что мы с Майком хотим пожениться.

— Неужели?!

— Да.

— Ты же уверяла, будто он тебе не нравится.

— Просто оговорилась.

— И вы правда поженитесь?

— Да. Точнее, нет. Понимаешь, он сказал, что банк лопнул, и его посадят в тюрьму, потому что объявят виноватым, и мы не можем пожениться, поскольку это нечестно по отношению ко мне.

Ада выхватила ключевое слово.

— В тюрьму?! Посадят в тюрьму?!

— Он говорит, что да, если кто-нибудь не ограбит банк. Все очень просто. Если мы откроем сейф, вытащим много денег и где-нибудь их спрячем, ревизоры не смогут сказать, сколько там было изначально. Они не заметят недостачу, и все будет прекрасно, потому что Майк, конечно, ее покроет — он страшно умный, ему надо только дать время. Так ты мне поможешь? Я без тебя не справлюсь и знаю, что ты ради Майка пойдешь на все.

Она исчерпала слова и откинулась на стуле, умоляюще глядя на Аду. В подруге происходила перемена, при виде которой Джил затрепетала от радости: лицо Ады приняло то выражение суровой решимости, с каким она однажды отбилась зонтиком от двух хмельных сограждан, а после тем же орудием остановила верткого типа, покушавшегося на бумажник Горация Эпплби. Вероятно, с таким лицом Жанна д'Арк отдавала своим воинам приказ к наступлению.

— Когда начнем? — спросила Ада.

 

Глава VII

1

Утро подошло к тому часу, когда даже в маленьких городках вроде Веллингфорда люди берутся за дела. Почти все чем-нибудь да занимались, пусть даже пили кофе с булочками в чайной или дожидались, когда откроются пабы. Мисс Бонд показывала свою ногу врачу. Гораций чистил серебро. Айви достала шитье, до которого у нее прежде все не доходили руки. Ферди Муха ушел на вокзал встречать Костолома Эванса. Смити и Фрэнк резались в картишки. Майк и Ада трудились в банке. А в невзрачном кабинете невзрачного домика с табличкой «Полиция» на двери суперинтендант Джессоп играл в шахматы со своим шурином Клодом Поттером, сержантом Скотланд-Ярда, приехавшим к нему в отпуск.

Суперинтендант Джессоп горячо любил жену, с которой много лет прожил в мире и согласии. Единственное, чего он не разделял — ее привязанности к брату Клоду, и с тайным огорчением выслушал весть о том, что вышеупомянутый Клод приедет к ним в отпуск. Манера шурина себя держать, высокомерная и покровительственная, раздражала его и выбивала из колеи. В присутствии родственника суперинтендант переставал быть заметным человеком в округе и становился, по снисходительному выражению все того же Клода, сельским блюстителем порядка.

Порой он чувствовал, что мог бы это стерпеть, будь Клод тем пустым фанфароном, каким выглядел. Тогда его можно было бы просто не брать в расчет. Однако суперинтендант не мог отказать шурину в уме. Клод был первым учеником в школе, блистал в Оксфорде, а если до сих пор не продвинулся в Скотланд-Ярде, то лишь потому, что чины там идут не быстро. Не было сомнений, что его ждет блестящая карьера. При всей своей неприязни суперинтендант вынужден был признать, что слушать его интересно. За шахматами Клод рассказывал про Скотланд-Ярд. Суперинтендант завистливо вздохнул.

— Вы нашли себе дело по душе, Клод. Все время чем-то заняты. А у нас тут тишь да гладь. Никогда ничего не происходит.

Клод хохотнул.

— Я бы поостерегся так говорить.

— Почему?

— Мат, — сказал Клод.

Суперинтендант скорбно взглянул на доску, убеждаясь, что так оно и есть.

— Где мне с вами тягаться, Клод!

— Просто надо работать мозгами.

— Да, наверное. Так почему бы вы поостереглись так говорить?

Клод погладил усики.

— Я когда-нибудь рассказывал вам про человека по фамилии Йост?

— Нет, не припомню. Кто это?

— Чикагский гангстер и специалист по взлому сейфов. Нам телеграфировали из Нью-Йорка, что он здесь. Мы задержали его по поводу ограбления в окрестностях Уимблдона, но ничего не нашли, и вынуждены были отпустить. Он в Веллингфорде.

— Не может быть!

— Видел его вчера в кинотеатре. Сидел передо мной.

— Но что ему здесь понадобилось?

— Именно этот вопрос я задал себе. Потом вспомнил ваши слова об успехах здешнего банка и понял — он затевает ограбление.

Суперинтендант ахнул. Веллингфордец по рождению, он сызмальства глубоко чтил «Банк Бонда». При мысли, что какой-то злоумышленник, пусть даже из Чикаго, печально известного своей беспринципностью, способен на такое святотатство, он временно утратил дар речи.

— Вряд ли американец слышал про ваш банк, но кто-то ему, наверное, сказал, вот он и решил попытать счастья, — продолжал Клод. — Так что напрасно вы рассчитываете на спокойную жизнь.

— Вы точно видели именно его?

— Точно.

— Вы могли ошибиться.

— Я не ошибаюсь.

Лицо суперинтенданта приняло еще более озабоченное выражение.

— Его не должны были пускать в страну.

— Не было причин для отказа. Его документы в полном порядке.

— Так депортировали бы!

— Депортируют, если он будет плохо себя вести. А пока будьте начеку, и поосторожней, если с ним встретитесь — известно, что он носит при себе огнестрельное оружие. Ну ладно, я пошел.

— Может, еще партию?

— Какой смысл? Все равно я выиграю. И потом, мне пора на утреннюю прогулку. Нужно сделать девушкам приятное, — ответил сержант, поглаживая усики.

Он вышел легкой походкой, преисполненный сознанием своих обязательств перед женским населением Веллингфорда, а суперинтендант остался в глубокой задумчивости. Он размышлял, как сильно шурин действует ему на нервы, и жалел, что не проявил большую твердость, когда жене пришла фантазия пригласить того в гости.

Из раздумий его вывел телефонный звонок.

— Кто там? — грубо спросил суперинтендант, не отличавшийся вежливостью в телефонных беседах. — А, здравствуйте, мистер Эпплби, — добавил он, услышав голос уважаемого знакомца. — Что?!. Кто-то выстрелил вам в окно?.. Господи… Вы, небось, перепугались. А я только сейчас говорил, что в Веллингфорде никогда ничего не происходит. Немедленно выезжаю, мистер Эпплби.

2

Когда прибыл суперинтендант, Гораций успокаивал Айви. Бедная девушка до сих пор видела перестрелки только по телевизору, и даже там их боялась, поэтому бурно отреагировала на выстрелы в окно дома, где служит горничной. Гораций оставил ее поправлять самочувствие с помощью рюмочки бренди, и с приличествующим трагическим видом повел суперинтенданта в зал.

— Спасибо, что приехали незамедлительно, мистер Джес-соп, — сказал он. — Вот это окно.

— Ба! И правда разбито! — воскликнул суперинтендант, обозревая ущерб. — Вы случаем не разглядели этого фрукта?

— Как ни странно, разглядел. Я как раз проходил через зал и, само собой, сразу выскочил наружу.

— Без оружия?

— Иногда приходится рисковать.

— Ну и ну!

— Я успел увидеть его мельком. Высокий рыжий детина. Лица я, разумеется, видеть не мог, потому что он убегал, тем не менее мне хватило увиденного, чтобы составить гипотезу. Вы читаете газеты, мистер Джессоп?

— Да, «Миррор».

— Тогда вы, наверное, знаете о побеге заключенного Моффета из Дартмура.

— Да, читал.

— Я убежден, что стрелявший был этот самый Моффет. Мне случилось быть на процессе, и я приметил его рост и рыжий цвет волос. Думаю, мистер Джессоп, это он.

На этом месте суперинтендант Джессоп, подобно Ферди Мухе, открыл рот. Ход его мыслей, медлительный, как у Ферди, не поспевал за столь быстрым полетом ума.

— Но Дартмур — в Девоншире. Чего бы Моффета понесло в Вустершир?

— Очевидно, он пробрался сюда с определенными намерениями. Эти намерения озадачили бы меня, не будь я на процессе. Вы, вероятно, знаете, что покойный сэр Хьюго Бонд приобрел эту усадьбу у сэра Роджера Армитейджа?

— Да, слышал.

— Однако вы, возможно, не в курсе, что сэр Роджер — судья? И что именно он председательствовал на процессе Рыжего Моффета и приговорил того к пяти годам тюрьмы? Оглашение приговора сопровождалось неприглядной сценой. Осужденного силком волокли из зала, а тот выкрикивал угрозы в адрес судьи и клялся страшно отомстить, как только выйдет на свободу. Вот теперь он и стреляет сэру Роджеру в окна — показывает, что вышел на его след. Как видите, все сходится, мистер Джессоп.

— Но ведь сэр Роджер больше здесь не живет!

— Этот человек только что сбежал из Дартмура. Откуда ему знать?

Последние сомнения развеялись. Суперинтендант восхищенно смотрел на Горация, чувствуя, что умозаключения такого масштаба были бы достойны его шурина Клода.

— Думаю, мистер Эпплби, вы правы.

— Я в этом убежден. И полагаю, что вам следует направить своих людей — всех, коли потребуется — на охрану Мэллоу-холла. Разумеется, если такое повторится. Естественно, вы не можете дежурить тут каждую ночь. Однако, если будут еще выстрелы… Возможно, преступник хотел просто напустить страху и теперь покинет окрестности, но я лично в этом сомневаюсь. Думаю, он настроен более решительно. Как он буйствовал в суде! И если только он не узнает, что сэр Роджер съехал из Мэллоу-холла, что весьма маловероятно, мы еще о нем услышим. Вы согласны?

— Да. Еще выстрел, и мы немедленно выставим оцепление.

— Спасибо, мистер Джессоп. Я знал, что на вас можно положиться. Я поставлю в известность мистера Бонда, а пока зайдемте ко мне в буфетную и откупорим бутылочку портвейна.

3

Угостив суперинтенданта изрядной порцией портвейна из запасов покойного сэра Хьюго, Гораций вернулся к себе в наилучшем состоянии духа. Пошатнувшаяся было вера в собственную звезду полностью восстановилась. Он был суеверен — отказ Ады не только нанес удар по самолюбию, но и оставил неприятное чувство, что удача от него отвернулась. Гораций невольно припомнил, что подобное случалось с Наполеоном, Джеком Демпси и другими, которые хорошо начинали, а после входили в полосу невезения. Его самоуверенность была поколеблена. Он уже почти решил отойти от дел сразу, как завершит операцию с «Банком Бонда», поскольку будет достаточно богат, чтобы никогда больше не работать. Однако легкость, с которой суперинтендант заглотил историю про Моффета и сэра Роджера, убедила Горация, что глупо уходить на пике формы.

Таковы были мысли Горация Эпплби, когда тот, проводив посетителя, сидел в буфетной, и настолько они укрепили его дух, что, когда зазвонил телефон, он уже готов был услышать голос Ады, берущей назад свои жестокие слова.

Однако услышал он не Аду, а Ферди Муху, и человек, настроенный менее оптимистично, немедленно распознал бы нотку беспокойства в приветственном: «Шеф?». Гораций, впрочем, ничего не заподозрил.

— А, Ферди, — сказал он. — Костолом приехал?

— Приехал, шеф.

— Замечательно.

— Не так уж замечательно, шеф.

— Что вы хотите этим сказать, Ферди?

— Знаете, что стряслось с Костоломом?

Только сейчас Гораций встревожился. Костолом был краеугольным камнем, на котором строился план кампании. С дрожью в голосе он проговорил:

— Снова под машину попал?

Он не забыл, как Костолом столкнулся на Фулхем-род со спортивным автомобилем. Автомобиль пострадал сильнее, но и ценный сотрудник банды был доставлен в больницу для ремонта и на целую неделю вышел из строя.

Тут Ферди смог его успокоить:

— Нет, шеф, не под машину.

— Так что с ним?

— Подал в отставку.

— Что?!

— Да, шеф. Подал в отставку. Завязал. Ударился в религию.

Гораций ахнул. Удар был столь же тяжелый, сколь и неожиданный. Как всякий руководитель, он порою сталкивался с трудностями в коллективе, но еще никто из его подопечных не ударялся в религию.

— Это случилось вчера, он мне рассказал, — продолжал Ферди. — Зашел на молитвенное бдение. Самое смешное, что он просто хотел спрятаться от дождя. Часа в четыре была гроза, ливень, и как раз подвернулся молитвенный дом. Боюсь, шеф, все пропало. Говорит, покажи мне сейф с драгоценностями короны, пальцем не притронусь, хоть бы епископ Кентерберийский умолял меня на коленях.

Гораций все еще не обрел дар речи. Ну вот, полагайся на этих валлийцев, горько думал он. На миг выпустишь их из виду, а они уже — бац! — и обрели спасение. Ни чувства долга, ни благодарности, одна эгоистичная забота о собственных удовольствиях. Только когда Ферди второй раз произнес: «Вы здесь, шеф?» — Гораций сумел выговорить сдавленным голосом: «Где он?».

— В баре, пиво пьет. Я звоню из гостиницы.

— Скажите, чтобы сейчас же был у меня. Пусть возьмет такси.

Дожидаясь отступника, Гораций в праведном негодовании мерил шагами буфетную. Наконец появился Костолом, с виду еще более раздавшийся в плечах, и произнес свое мелодичное приветствие.

Оно отнюдь не умиротворило бывшего начальника. Существовало два Горация: один нашептывал нежные слова на ушко любимой, весь — сладость и свет, другой же — каменное лицо, голос сержанта на плацу, взор, как у Марса, властная гроза — предстал сейчас перед провинившимся Эвансом.

— Что за чушь, Костолом? — резко и отнюдь не мелодично вопросил он. Таким голосом мог бы заговорить ветхозаветный пророк, обличая грехи народа израильского. Человек послабее духом дрогнул бы, но Костолом, очевидно, вооружился доблестью так крепко, что все угрозы проносились мимо него, как легкий ветер. Его спокойствие осталось неколебимым.

— Чушь, шеф?

— Ферди сказал, ты ударился в религию.

— Верно, шеф, — сказал Костолом и заголосил «Аллилуйя» так, что вазочка с нарциссами едва не рухнула со стола. Глаза его в экстазе закатились к потолку. — Да, я узрел свет и… того… этого… мир. Я был заблудшей овцой, но услышал голос пастыря и вернулся в эту… ну… овчарню, и как же все жутко обрадовались. Их главный сказал, на небесах больше радости об одном грешнике кающемся, чем о девяносто девяти, вроде он сказал, которым нечего каяться, а потом мы пили чай с плюшками, и я почувствовал себя просветленным, да, шеф, прямо-таки почувствовал. Аллилуйя, — присовокупил он, считая, видимо, это своего рода музыкальной заставкой.

— Костолом! — рявкнул Гораций, и вазочка на столе вновь закачалась.

— Шеф?

— Кончай нести ахинею, Бога ради!

Дрожь прошла по массивному телу Костолома, как тень по склону горы.

— Божба! — осуждающе произнес он, потеребив губу. — Вам надо следить за своим языком, шеф. Не поминай всуе, сказал их главный. Не то, что входит в уста, оскверняет человека, сказал он, но то, что исходит из уст.

Тоскливое чувство, что все впустую, посетило Горация, но, как хороший полководец, он умел быстро изменить тактику. Было видно, что суровостью этого фанатика не проймешь. Может быть, убеждение подействует лучше. Он заговорил с дрожью в голосе:

— Я потрясен, Костолом, потрясен и расстроен. Вот уж о ком не думал. Если бы мне сказали, что Льюэллин Эванс нас подведет, я бы смеялся, смеялся до колик.

Менее удачный подход трудно было бы сыскать. Костолом словно ждал этого слова:

— Смеялись бы, шеф? Вы сказали «смеялись»? Вы бы смеялись от всей души, если бы, как я, узрели свет и сбросили бремя грехов. Вы бы веселились, как дитя. Я смеюсь без умолку, вспоминая, что все мои греховные деяния позади.

Тоскливое чувство усилилось. Не такие слова рассчитываешь услышать от своей правой руки. Вы не слишком ошибетесь, назвав их роковыми. Однако Гораций не сдавался.

— Костолом, ты спятил. При твоих дарованиях нельзя оставлять карьеру. Вспомни притчу о талантах. И вспомни, что писали газеты после Нортон-корта: «Сейф явно вскрыл настоящий мастер своего дела». Не о каждом так напишут. Тех, кто вскрывает сейфы, обычно и не упоминают. И подумай о ребятах.

— О ребятах?

— Они на тебя полагаются. Верят в тебя. Рассчитывают на твою помощь. Им нужны деньги.

— Плата за грех. Лучше совсем без денег.

— Я увеличу твою долю, — сказал Гораций, но Костолом только помотал головой.

— Я этого ждал, шеф, — ответил он. — Главный выступавший сказал, что меня будут соблазнять, но он верит в меня и знает, что я устою. Отыди от меня, сатана, и забери с собой свою лишнюю долю. Не узри я света, я бы сказал, куда вам засунуть эти деньги.

В самом начале разговора лысина Горация порозовела. Теперь она стала пунцовой. Встреть он сейчас их главного, за последствия трудно было бы отвечать. Суеверная сторона его натуры снова взяла верх, и он думал, что опасно игнорировать такое упорное невезение. Сперва Ада, теперь Костолом. Судьба словно советовала ему поостеречься.

— Я затем и пришел, — продолжал Костолом, запуская могучую лапищу в карман и вытаскивая толстую пачку банкнот, — чтобы вернуть злосчастные деньги. Все я вернуть не могу, потому что потратил, но вот, что осталось.

С этими словами он выложил деньги на стол и вышел, оставив Горация пересматривать вопрос о собственном невезении. Удача все же не совсем ему изменила. Пересчитывая упавшие с неба деньги, он решил, что они вполне восполняют утрату Ады и уход Костолома. В пачке были сотни фунтов, а Гораций, при всей своей состоятельности, никогда не отказывался от нескольких лишних сотен.

Он как раз пересчитывал злосчастные деньги Костолома, когда открылась дверь, и вошла Айви.

— К вам еще джентльмен, — сказала она, и вошел Чарли Йост.

 

Глава VIII

1

За дни, прошедшие с тех пор, как он вынужден был отказать своему виноградарю в динарии, который сей виноградарь столь явственно считал заслуженным, Гораций не раз задумывался, что будет, когда Чарли Йост застанет его наедине. В прошлую встречу рядом был Костолом, чье присутствие действовало умиротворяюще на самого взвинченного посетителя. Как Ада Кутс никого не боялась в обществе верного зонтика, так и Гораций готов был бестрепетно встретить любого врага, покуда рядом оставался Костолом.

Теперь он понял, что будет делать. Он обмякнет всем телом, как кролик перед удавом, и будет стоять, уронив челюсть, в ожидании худшего. По мере того как Чарли приближался, Гораций мучительно сознавал, что не создан для таких переделок. Он был человек мирный, выезжавший за счет умственного превосходства, и чувствовал, что исход этой схватки решит не ум.

Мысль, что где-то под сшитым на заказ костюмом у Чарли прячется пистолет, из-за которого и начались все неприятности, могла бы привести в замешательство и человека более храброго, ибо Гораций подозревал, что на этом пистолете имеется множество насечек по числу жертв, а вскорости прибавится еще одна.

Невозможно описать его облегчение, когда посетитель начал разговор с бодрого: «Привет!». Дружелюбный тон наводил на мысль, что старые обиды забыты и прощены. Кое-как совладав с голосовыми связками, Гораций отвечал: «Здравствуйте, Чарли», стараясь, чтобы прозвучало как можно более радушно. Получилось сдавленней, чем он предполагал, но Чарли, по-видимому, остался доволен, поскольку продолжил тем же приятельским тоном:

— Небось ломаете голову, как я вас выследил? Встретил американского знакомого по имени Фрэнк, и тот сболтнул, что вы здесь. Неплохо устроились.

Гораций согласился, что Мэллоу-холл имеет много достоинств.

— Нет ничего лучше старых английский усадеб, — произнес Чарли, впадая в лирический настрой. — Парки, сады, террасы, туда-сюда. Вспоминаются былые времена, рыцари в доспехах, все такое. Я видел одно кинцо с Фредом Астером и помню, прямо-таки умилился. Чей это дом?

— Мистера Майка Бонда. Его дядя, покойный сэр Хьюго Бонд, приобрел усадьбу у сэра Роджера Армитейджа, чья семья обитала здесь несколько столетий. Сэр Роджер — судья.

— Судья? Денег, небось, куры не клюют.

— Полагаю, сэр Роджер располагает значительным состоянием.

— Небось на взятках заработал. Кстати о деньгах, — с неожиданной сердечностью подхватил Чарли Йост. — Вижу, вы их уже приготовили. Вот это я называю сервис.

На глазах у потрясенного Горация он подскочил к столу и сгреб в карман пачку банкнот. Гораций сделал, что мог.

— Вы не можете их взять, Чарли, — сказал он. — Это деньги Костолома.

— Были, — отвечал Чарли Йост.

Наступило молчание. Не приходилось ожидать, что после этой сцены беседа пройдет в благожелательной атмосфере. Внимательный наблюдатель различил бы, по крайней мере со стороны Горация, некоторую натянутость, как если бы он, подобно поэту Вордсворту при виде самого скромного цветка, думал думу, что слишком для слез глубока. Вместо того чтобы утешаться мыслью, что Чарли со своими методами убеждения так или иначе вытянул бы из него деньги, и пусть уж это будут деньги Костолома, он — увы! мог думать лишь о том, с каким удовольствием огрел бы Чарли графином по голове. Это явно выходило за рамки реальной политики — как бы он потом избавился от трупа? Поэтому Гораций просто сел и нахмурился, предоставив собеседнику улыбаться за двоих.

По счастью, с этим затруднений не было. Успех поднял Чарли настроение. У него камень упал с души. Он предвидел тягостный деловой разговор, может быть, даже вульгарную перебранку, а вместо этого беседа прошла в светском русле — два старых приятеля собрались поболтать за рюмочкой чего там есть в графине.

— Что это? — спросил он. Гораций мрачно ответил, что портвейн, и Чарли, никогда прежде не пробовавший портвейна, поспешил восполнить пробел в образовании. Он придвинул графин, отхлебнул большой глоток и, довольный результатом, отхлебнул второй.

— Славно, — сказал он. — Что-то легонькое, да?

Горация передернуло. Кощунственные слова, прозвучавшие сразу после утраты денег, переполнили чашу его терпения. Он натянуто отвечал, что содержание алкоголя в портвейне весьма значительно.

— Ну, такое содержание алкоголя мы и любим, — веско произнес Чарли. Он еще раз приложился к графину, и Гораций отвел глаза. До эпизода с пистолетом он не питал к Чарли приязни, а глядя, как тот хлещет драгоценный напиток, который положено смаковать по глоточку, окончательно укрепился в своем нерасположении.

— Да, — продолжал Чарли. — Содержание алкоголя в самый раз. Что доктор прописал. Как вы сказали, портвейн?

— Портвейн.

— Думаете, в Чикаго такой есть?

— Вероятно, какую-то разновидность портвейна в Чикаго приобрести можно.

— Надо будет купить. А вы в Америке бывали?

— Нет.

— А зря, — сказал Чарли. — Обязательно съездите. Вот это страна, так страна. Благодатная. Я ничего не имею против Англии, а все-таки здесь не то. Знаете, чего мне не хватает? Наших фараонов. Ваши им в подметки не годятся. Слишком вежливые. Меня допрашивали в Скотланд-Ярде — разве это та хватка? Разве сравнишь с тем чувством опасности, которое испытываешь у нас, когда тебя приводят в комнату для допросов и сажают напротив лампы? Можно подумать, здесь боятся тебя обидеть. Да, сэр, вам обязательно надо побывать в Штатах. Вы бы там развернулись. И Ферди. Про Костолома не знаю. У него котелок слишком плохо варит. Кстати, вы сказали, что деньги — Костолома? Что-то я не понял.

— Он был здесь перед вашим приходом и оставил их на столе.

После портвейна со значительным содержанием алкоголя мозг Чарли работал не лучшим образом. Объяснение показалось ему недостаточным.

— Костолом?

— Да.

— Оставил на столе?

— Да.

— Забыл, что ли?

— Нет, отдал мне.

— Отдал?!

— Да.

— Он, верно, спятил.

— Да, — горько отвечал Гораций. — Он назвал их платой за грех и решил от них избавиться. Костолом ударился в религию.

— Шутите!

— Нет. Он попал на молитвенное бдение и обратился, болван этакий.

Тактичнее со стороны Чарли Йоста было бы не рассмеяться, видя, как опечален бывший начальник, однако содержимое графина привело его в то состояние духа, когда практически все вокруг кажется уморительным. Мысль об уверовавшем Костоломе показалась ему смешнее любого комедийного шоу, и он загоготал, как студийная аудитория.

— Думаете, это смешно? — с кислой миной произнес Гораций. — Мне так не кажется. Он разбил все мои планы.

Чарли все еще вполголоса хихикал, протирая запотевшие очки (он дохохотался до слез), но при последних словах резко встрепенулся.

— Какие планы? Есть работа?

— Да.

— И вам нужен Костолом?

— Да.

— Что-нибудь насчет сейфов?

— Да.

— Так чего бы вам не взять меня в дело? Я свободен, а с сейфами справляюсь почище Костолома.

Гораций вздрогнул. Предложение прозвучало крайне неожиданно, и, как всякую новую мысль, его надо было переварить. В начале разговора ему бы в голову не пришла мысль возобновить отношения с человеком, который не только отобрал у него крупную сумму денег, но еще и хлещет бесценный портвейн покойного сэра Хьюго, как какой-нибудь американский бурбон. Он говорил с Чарли, даже угощал его портвейном, пусть и не по собственной воле, но не собирался снова включать его в число своих ребят. В том, что касалось Чарли, он надеялся, что впредь их дороги не пересекутся.

Однако дезертирство Костолома все изменило. Бывают минуты, когда надо отбросить личную неприязнь. Гораций сознавал, что для операции «Банк Бонда» нужен не приятный и обаятельный взломщик, а первоклассный специалист, в этом же смысле Чарли не вызывал никаких нареканий. Гораций честно признавал, что, будь у него Чарли, он никогда не поручил бы эту работу Костолому. Поэтому он не долго колебался и на вопрос Чарли: «Ну как?» — ответил, что находит предложение вполне приемлемым. Сказано это было без теплоты, но Чарли так нагрузился портвейном, что не заметил.

— Что ж, идет, — сказал Чарли. — И на этот раз, — строго добавил он, — чтобы без фокусов, — с каковыми словами и удалился.

С песней на устах Чарли вышел в сад Мэллоу-холла и сразу же увидел Костолома, склоненного над розовым кустом. По пути сюда они разминулись, поскольку любитель цветов отошел к беседкам полюбоваться на душистый горошек. Костолом жил в Брикстоне, где не так много цветников, и сад покойного сэра Хьюго его очаровал. Он совершенно слился с Природой и не осознавал, что рядом кто-то есть, пока Чарли дружески не хлопнул его по мощному заду. Эванс в изумлении выпрямился.

— Ой, Чарли! Как ты здесь очутился?

— Босса навещал.

— Я тоже. Только что от него.

— Он говорил.

— Пришлось его огорчить.

— Знаю. Ты ударился в религию?

— Да, Чарли. Я обратился и спасен. Как говорится, головешка из огня.

— Хорошо тебе. А вот боссу — нет. Говорит, ты его бросил и не пойдешь брать банк.

— Я поступил, как требовала моя совесть, и ликую при мысли, что разрушил его греховные замыслы.

— А вот и нет, приятель. Я тебя заменю.

— Что?

— Да. Уже договорились. Мы снова друзья-приятели, и я У него в штате.

Широкое лицо Костолома приняло озабоченное выражение.

— Зря ты, Чарли. Загляни в себя и спроси свое сердце, правильно ли ты поступаешь.

— Спросил, и оно меня всецело одобрило. Озабоченность Костолома усилилась.

— Ох достанется тебе на Страшном Суде, Чарли.

— Кто так сказал?

— Главный на молитвенном бдении, где я просветлился. Он сказал, если бы я не бросил старое, была бы мне крышка. Сказал, я вовремя покаялся. Еще одно или два дела, и пиши пропало. Ты бывал в пекарне, Чарли?

— Вроде не случалось.

— Пойди и погляди в тамошние печи, какой там огонь. А то ли еще ждет тебя, если не бросишь грабить банки! Где ты остановился, Чарли?

— В «Синем льве».

— Я зайду к тебе сегодня вечером, помолясь.

— Заглядывай, как надумаешь, — дружески отвечал Чарли.

С веселым: «Увидимся!» он двинулся прочь и вскоре уже выходил через ворота на дорогу. Пройдя по ней — не очень твердой походкой, но в самом лучшем расположении духа — примерно милю, он увидел, как из домика, полускрытого деревьями, медленным удрученным шагом вышел человек в бриджах для верховой езды.

2

Выйдя от Майка, Гасси Мортлейк отправился вместе с генералом Федерстоном к сему последнему, дабы обсудить ситуацию, а теперь направлялся домой, где собирался еще раз обдумать сложившиеся затруднения над виски с содовой. Обычно он не пил по утрам, хотя, как мы видели, не отказывался от возможности пропустить бокальчик шампанского. Однако человеку, у которого под ногами только что разорвалась бомба, простительно отступить от размеренных привычек. Гасси стремился к виски с содовой, как лань стремится к потокам вод.

День был ясен и безмятежен, чего не скажешь о жертве финансовых махинаций покойного сэра Хьюго. Выходя на дорогу, он недобрым словом поминал усопшего и горько сожалел о пятидесяти шиллингах, которые понапрасну выбросил тому на венок. Не чувствовал он особого расположения и к генералу Федерстону: тот еще раз презрительно отмел предложение Майка нанять бандита, который выстрелил бы в него с намерением убить. На взгляд Гасси, это был бы идеальный ход, конец всем их затруднениям.

Разумеется, оставался вопрос, где найти бандита, и Гасси сознавал, что придется поломать голову. То ли дело Соединенные Штаты Америки, где подобные представители фауны водятся в изобилии. Там, если тебе нужен бандит, достаточно дать объявление в газету или полистать телефонный справочник, но здесь, в Англии, такая процедура весьма хлопотна. Тем не менее Гасси был убежден, что небольшие разыскания непременно увенчаются успехом, и настолько утвердился в этой мысли, что в тот миг, когда Чарли Йост приставил ему к животу пистолет со словами: «Стоять, это ограбление», первым делом подумал: вот он, тот головорез, которого мы собирались разыскивать по всей стране. Как говорится, на ловца и зверь бежит.

Экстравагантная мысль ограбить Гасси пришла Чарли под воздействием портвейна, выпитого в буфетной. Просто для смеха, решил он, не рассчитывая на значительную выручку. По молодости в начале карьеры он частенько грабил прохожих ради заработка, однако те дни давно миновали. Переместившись в более высокие сферы и занявшись сейфами, он давно забросил это занятие, недостойное солидного человека. Однако портвейн пробудил в нем ностальгию по юношеским безумствам. Итак, как уже описано, он приставил пистолет к животу Гасси, и дальше произошла заминка. Гасси видел много гангстерских фильмов и знал, что положено делать в таких случаях, поэтому поднял руки вверх, а Чарли, слегка одумавшись, уже спрашивал себя, не слишком ли далеко зашел и не раскается ли в поступке, на который толкнула его ностальгия. В этот момент из-за угла выехал на велосипеде Герберт Брюстер, сержант веллингфордской полиции.

Ранее упоминалось, что между сержантом и Айви, горничной в Мэллоу-холле, существовало нечто больше простой Дружбы. Они встречались уже несколько месяцев, и сержант завел привычку, проезжая мимо Мэллоу-холла, заглядывать к Айви на кухню — выпить чашечку кофе и поболтать. Сейчас он как раз ехал от нее, когда на дороге ему предстал маленький человек в больших очках и другой, повыше, в бриджах для верховой езды, которого сержант узнал. Это был мистер Мортлейк, с которым они вместе играли в городской крикетной команде. Мистер Мортлейк стоял, держа руки вверх.

Подобно Гасси, сержант Брюстер часто ходил в кино и без объяснений понял, что происходит. Как ни трудно вообразить такое в сердце мирного Вустершира, он стал свидетелем вооруженного ограбления. Человек сердобольный пожалел бы преступника, поверившего, будто у Гасси Мортлейка могут быть деньги. Однако единственной мыслью сержанта было: вот он, счастливый случай задержать преступника и продвинуться по службе. Глаза его загорелись, он приналег на педали, и Чарли Йост, увидев приближающегося полицейского, понял, что его сомнения в разумности предпринятых действий были вполне оправданы.

Полисмены — люди скорее дела, чем слова, и многие в сходных ситуациях, не зная, с чего начать разговор, ограничились бы официальным окриком: «Эге!», однако сержант Брюстер не испытывал подобных затруднений. Суровым голосом, от которого у Чарли Йоста все внутри похолодело, он спросил:

— Что тут происходит? — и добавил: — Попали в беду, мистер Мортлейк?

Чарли застыл, со страхом ожидая ответа.

Страх этот был вполне оправдан. Гораций, делая ему выговор, внятно объяснил, как неблагосклонно английские законы смотрят на пистолеты, и сейчас Чарли с мучительной четкостью вспомнил его слова. Насколько Чарли понял, в Англии можно совершать практически любые преступления, лишь бы при тебе не было огнестрельного оружия, но если у тебя обнаружат хотя бы один ствол, то расплата наступит задолго до Страшного суда. Чарли, который без пистолета всегда чувствовал себя голым, в свое время пропустил эти мудрые слова мимо ушей, но сейчас его чувства были совсем иными. Он сжался под обличающим взглядом сержанта Брюстера. Гадалка как-то сказала, что ему следует опасаться брюнета. Шевелюра сержанта Брюстера вполне подходила под это описание, и Чарли понял, что роковой час наступил.

Гасси опустил руки.

— А, привет, Герберт, — сказал он. — В беду? Нет, спасибо, все замечательно. Этот джентльмен попросил у меня спички.

— Вы держали руки вверх.

— Просто разминался. Затекли что-то.

— Это не ограбление?

— Помилуй Бог, конечно нет! Какая нелепость!

— Эге, — отвечал сержант голосом, тусклым от огорчения. Разумеется, именно с этого он и должен был начать, хоть и совершенно другим тоном. Ничто так не расстраивает сержантов, как крушение надежд в тот самый миг, когда все, казалось, так хорошо складывается. Он мрачно влез на велосипед и понуро поехал прочь. Если случалось в истории британской полиции сержанту пить горькую чашу разочарования и катить на велосипеде в безутешной тоске, то это был сержант Брюстер.

Однако частенько случается, что когда один человек — назовем его А — пребывает в горе и мрачно размышляет о несбывшемся, другой — назовем его Б — чувствует себя преотлично. Чарли Йосту казалось, что солнце сияет исключительно ярко, а пернатые певцы заливаются с мелодичностью, необычной даже для Вустершира, где птицы, как правило, в голосе. Еще он осознавал, что обязан всем этим чрезвычайной любезности Огастеса Мортлейка. Чарли с изумлением таращился на своего спасителя. Ему и в голову не приходило, что какой-нибудь человек в бриджах для верховой езды способен на подобную доброту.

— Жутко благородно с вашей стороны, — сказал он, обретая наконец дар речи.

Гасси только отмахнулся.

— Пустяки. Не стоит благодарности.

— Если бы я мог чем-то вам отплатить…

— Можете.

За очками Чарли блеснула самая трогательная признательность. Голос его задрожал.

— Только скажите, и я сделаю!

— Все не просто. Должен предупредить, что в две минуты этого не объяснишь.

— Располагайте моим временем!

— Так, значит, вот… — начал Гасси.

3

Майк сидел в своем кабинете в банке и диктовал Аде Кутс, когда доложили, что к нему Огастес Мортлейк.

Даже в самых благоприятных обстоятельствах Майк не слишком стремился к обществу Гасси, а после недавней беседы и вовсе утратил вкус к его компании. Единственное, что в нем можно было найти хорошего, — это то, что он — не генерал Федерстон. Однако управляющий банком не может скрыться от посетителей, и через минуту вошел Гасси в сопровождении щуплого человечка. Очки в роговой оправе, да и весь вид незнакомца наводили на мысль о безработном клерке, пришедшем просить места. Майку показалось, что щуплый человечек погружен в какие-то размышления.

Так оно и было. По пути к кабинету Чарли Йост заметил большой сейф и несколько приуныл. Он сразу понял, что с этим сейфом придется изрядно попотеть, и даже засомневался, справится ли с этой работой. Однако истинный профессионал не позволяет сомнениям надолго себя одолеть. Чарли вспомнил прежние многочисленные победы, отбросил неуверенность и даже сумел выдавить улыбку.

— Это мистер Йост, Майк.

— Очень приятно, — произнес Майк, в последний миг удержав сорвавшееся было с языка: «Мистер Кто?».

— Мистер Бонд, Чарли.

— Рад познакомиться, мистер Бонд. Отличный денек.

— Замечательный.

— Мы пришли к вам, — сказал Гасси, — по важному делу.

— Да?

— По важному личному делу.

— А? Вас не затруднит, Ада?

— Конечно, мистер Майк.

Ада вышла, и Чарли задал вопрос:

— Здесь жучков нет?

— Чего-чего?

— Чарли имеет в виду микрофоны, — пояснил Гасси. — Потому что в противном случае нам лучше придержать язык и перенести разговор в подвал или куда-нибудь еще.

— А! Микрофонов нет, — отвечал Майк, гадая, мерещится ему или Гасси еще более поглупел. — Я довольно занят, — заметил он, и Гасси сказал: — О да, конечно, конечно.

— Простите, что мы так к вам ворвались, — продолжал он, — но когда вы нас выслушаете, то поймете, что мы пришли не просто отнять у вас время. Вспомните наш утренний разговор. Я рассказал о нем мистеру Йосту. Нет, я не про начало разговора, — поспешил успокоить Гасси, заметив тревогу на лице Майка, — а то, что вы сказали в самом конце. Помните? Речь шла о том, что вам нужно много денег и быстро. Вы упомянули, что застрахованы на крупную сумму от увечья, полученного при покушении на вашу жизнь. Если кто-то покусится на вашу жизнь и вы получите телесное повреждение, то вы — кум королю. Не забыли?

Майк ответил, что не забыл.

— Если помните, — продолжал Гасси, — генералу идея не понравилась, но военные, особенно старые отставники, страдают некоторой косностью. Мне мысль показалась очень удачной. Мгновенное решение всех наших — то есть ваших — затруднений. Однако оставалась одна загвоздка — как найти исполнителя. Люди, готовые покуситься на чужую жизнь, на дороге не валяются. По счастью, мне встретился мистер Йост, который успешно занимается этим много лет. Он говорит, что будет счастлив продырявить вас в любое удобное для вас время и не возьмет за свои услуги ни цента. Благодарите свою звезду, Майк, — заключил Гасси.

Со смешанным чувством Майк перевел взгляд на щедрого благодетеля. Во-первых, он изумился. Судя по виду, Чарли не мог бы покуситься даже на жизнь комара, и Майку нелегко было переварить услышанное.

Во-вторых, он испытывал то, что Гораций назвал бы резонными опасениями. Сколько бы ни выигрывал человек оттого, что его продырявят, перспективу трудно назвать заманчивой. Даже то, что идея была его собственной, не добавляло ей привлекательности.

— Продырявить меня? — повторил он. — Где?

— Ну, предпочтительнее всего у вас дома, — ответил Чарли, внезапно обретая голос. — Понимаете, надо, чтобы выглядело правдоподобно, а то, когда пытаешься сорвать со страховой компании хороший куш, они обычно начинают задавать вопросы. Например, вы приходите с перевязанной рукой и говорите: «Гляньте-ка! Один тип только что пальнул в меня на улице!» Они спрашивают: «А кто он?» Вы отвечаете: «Убейте, не знаю». «Ваш враг?» — спрашивают они. «Говорю вам, что видел его первый раз в жизни, — отвечаете вы. — Я шел, никого не трогал, а он выхватил пушку и начал палить в белый свет, как в копеечку». «Тогда откуда вы знаете, что он покушался на вашу жизнь? — говорят они. — Может, это просто случайность. Рука у него дрогнула». Единственный, кто может пальнуть именно в вас, это грабитель. Потому что, если грабителя застукали, он в девяти случаях из десяти начнет палить. Вот как мне это видится. Мы обговариваем дату. Я забираюсь к вам в дом, вы меня ловите, я стреляю. Все довольны. Самое обычное дело. Комар носа не подточит.

— Ясно. Правда, спрашивая «где», я, собственно, хотел узнать, в какую часть тела.

— А, понял. Да в какую угодно, — отвечал Чарли с веселостью, которая показалась Майку несколько неуместной. — Ногу, руку, плечо — что вам больше нравится. Ваше дело назвать, мое дело — продырявить.

Гасси, внимательно наблюдавшему за Майком, показалось, что тот проявляет недостаточно энтузиазма. Ему подумалось, что надо было яснее растолковать, как важны для общего благополучия услуги отзывчивого мистера Йоста. Объяснить это в присутствии Чарли было затруднительно, и он попросил нового знакомца выйти.

— Жутко извиняюсь, но мне надо сказать несколько слов мистеру Бонду с глазу на глаз.

— Да, конечно, — благодушно ответил Чарли. — Рад был познакомиться, мистер Бонд. Если понадоблюсь, найдете меня в «Синем льве».

— Конечно, понадобитесь, — сказал Гасси.

Он не сомневался, что его красноречие возымеет действие. Едва дверь закрылась, он устремил на управляющего банком взгляд, полный строгой укоризны.

— Что за муха вас укусила? — спросил он. Майк вышел из задумчивости.

— Муха?

— Да, муха. Когда я привел мистера Йоста и объяснил, как он вытащит вас из переделки, я ждал, что вы если не запрыгаете от счастья, то, по крайней мере, оцените, какая удача свалилась вам на голову. Не каждый бандит возьмется за такую работу совершенно бесплатно. Вы могли хотя бы поблагодарить его за щедрое предложение. А вы просто сидели и смотрели на него, как не знаю на что.

— Ну, любоваться особенно нечем.

— Не в этом дело. Согласен, ему никогда не победить на конкурсе мужской красоты, но, Господи, когда человек должен вас продырявить, неужто ему обязательно быть эталоном внешности? Вы должны задать себе один вопрос: меткий ли он стрелок?

— И что, меткий?

— Разумеется. Это видный чикагский гангстер, по людям стреляет всю жизнь, и я настоятельно рекомендую вам безраздельно ему довериться. Вы только выиграете, и больно не будет, если вас это тревожит. Не страшнее сильной простуды.

— Кто вам сказал?

— Все говорят. Вы наверняка читали про людей, в которых стреляли. Они вообще ничего не чувствуют, и только через полчасика замечают: «Батюшки, да во мне дырка! И откуда бы это?» Чарли говорит, его дырявили чаще, чем талон на социальную помощь, и хоть бы хны. И вообще, Майк, хватит выдумывать глупые отговорки. Постарайтесь понять, что это единственный способ выпутаться. Доверьтесь Чарли Йосту, и банк не лопнет, я, вы и генерал не попадем за решетку, и все будет отлично. В противном случае мы будем хлебать баланду, уж не знаю, что это такое, и шить мешки для почты. Не глупите, Майк. Вы упускаете случай, который больше не повторится.

Гасси не зря верил в силу своего красноречия. Преувеличением будет сказать, что Майк расцвел, однако он больше не пытался возражать.

— Ладно, — сказал он.

— Вы согласны сотрудничать с Чарли?

— Кажется, ничего больше не остается.

— Верно. Идемте.

— Куда?

— В «Синего льва», — отвечал Гасси.

 

Глава IX

1

Ночь окутывала Веллингфорд с той обстоятельностью, с какой она обычно окутывает подобные городки. Магазины закрылись, улицы вымерли, оба кинотеатра были давно заперты. Только в «Банке Бонда» жизнь не прекращалась. Разумеется, он тоже закрылся несколько часов назад, но, в отличие от магазинов и кинотеатров, не опустел. Ада и Джил стояли посреди главного помещения в кромешной тьме, какая наступает в банках, когда час поздний и весь свет выключен. Джил, хоть и не видела Аду, черпала уверенность в присутствии подруги, ибо, вдобавок к естественному трепету, с которым любая девушка берется за первое в жизни ограбление, ощущала близость множества призраков. Они не оскорбляли слух ужасным воем, как те, что метались по улицам накануне гибели Цезаря, но чувствовалось, что они здесь и настроены враждебно — духи былых Бондов, Бонды времен Регентства в узких панталонах и крахмальных шейных платках, викторианские Бонды в цилиндрах и с пышными усами, возмущенные вторжением в их доселе неприкосновенное обиталище. Джил подумалось, что среди них есть и дух покойного сэра Хьюго — ему бы как раз хватило на это наглости, — но, если бы не он, вторжение не потребовалось бы. Она сжала кулаки и набрала в грудь воздуха.

— В глухой ночи без берегов, когда последний свет потух, благодарю любых богов за мой несокрушимый дух, — сказала она, и Ада спросила: «Что?».

— Просто подбадриваю себя. Научилась в детстве у дяди Вилли. Он всегда цитировал эти строчки, чтобы поддержать себя в опасности, а уж он-то этих опасностей навидался. Он был в семье паршивой овцой, постоянно балансировал на грани разорения, и, когда он сваливался нам на голову, папа, как леди из Шалотта, чувствовал, что скоро свершится проклятье — придется дать в долг по меньшей мере пять фунтов, а с фунтами у нас всегда было не густо.

— Кто такая леди из Шалотта? — спросила Ада.

— Ой, это долгая история. Как-нибудь в другой раз. По тому, как я болтаю без умолку, — добавила Джил, — ты, наверное, уже догадалось, что я напугана до полусмерти. А ты?

— Я — нисколечко, — отвечала невозмутимая Ада. — Это ты просто от темноты. Сейчас свет включу.

— А не опасно?

— Все равно рано или поздно придется, — резонно заметила Ада, — иначе как мы увидим сейф? Да и ставни закрыты. Вот.

Зажегся свет, и Джил сразу полегчало. Она редко надолго поддавалась девичьим страхам.

— Хорошо, — сказала она, — но одно меня по-прежнему беспокоит. Мы рассчитываем, что все поверят, будто банк ограбили профессионалы. А вот поверят ли?

— А почему нет?

— Как они открыли сейф? Не просто же отперли?

— Просто отперли. Нашли комбинацию.

— Как?

— Она у мистера Майка в записной книжке. Книжку он держит вот в этом маленьком сейфе. Вечно забывает, вот я и сказала, чтобы он записывал. Они просто поискали как следует и нашли. Мы оставим сейф открытым, когда будем уходить.

— Ясно. Да, вполне правдоподобно. Все равно жалко, что мы — бедные слабые женщины и не можем воспользоваться настоящим воровским инструментом, чтобы вышло поубедительней. С другой стороны, оно и к лучшему, не то пришлось бы изрядно помучиться. Думаю, это оборотная сторона воровской жизни — тяжелый физический труд. Что такое?

— Ничего.

— Ты вздохнула.

— Я нечаянно.

— Но все равно вздохнула.

— Ну, если ты действительно хочешь знать, я подумала про Горация.

— Я так и решила.

— Мне порой так горько думать, что он этим занимается.

— Вообще-то нет. Мистер Эпплби не принимает участия в практической стороне операций. Он — мозговой центр. Сидит, как паук в паутине, и плетет свои замыслы. Сомневаюсь, что он когда-нибудь держал в руках фомку или отмычку.

— И все равно это в конечном счете одно и то же. О, Господи!

— Выше нос, старина!

— Не могу.

— Ты правда его любишь?

— Да.

— Ой, Ада, как грустно. Я думала, ты выбросила его из головы.

— Нет, никогда!

И снова Джил онемела от такого чуда, что кто-то может полюбить Горация Эпплби. Она пожалела, что открыла Аде глаза на его истинную сущность. Лучше б уж та вышла за него замуж, и будь, что будет. В конце концов, многие беспринципные люди оказывались замечательными мужьями. Она тоже вздохнула.

— Нам обеим не повезло, Ада. Ты не можешь выйти за Горация, потому что не одобряешь его профессию, а я не могу выйти за единственного, которого люблю, потому что ему грозит тюрьма. И самое обидное, что я — однолюбка. Если я не смогу выйти за Майка, то останусь старой девой и буду разводить кошек.

— Мистера Майка правда могут посадить в тюрьму?

— Он сказал, что да, и, думаю, ему виднее. Ужасно обидно. Он не хотел заведовать банком, мечтал эмигрировать в Америку, или в Канаду, или куда еще, и работать на свежем воздухе, но сэр Хьюго убедил его, что надо поддержать семейную традицию. Знаешь, Ада, чем больше я думаю о сэре Хьюго, тем труднее мне согласиться с тем, что о мертвых можно говорить только хорошее. Если Майк попадет в тюрьму, то исключительно по его милости. Ладно, мне должно быть стыдно за такой пессимизм. Майк не угодит в тюрьму, мы его спасем, и лучше приступить к этому сейчас же, не тратя времени на разговоры. Комбинацию надо смотреть в записной книжке или ты ее помнишь?

— Помню.

— Тогда вперед, и позволь заметить мимоходом, что пусть страшны тяготы борьбы, пусть муки ждут меня в тиши — я властелин своей судьбы, я капитан моей души.

Через несколько минут они стояли в огромном сейфе, которым банк, как и недостачей, был обязан покойному сэру Хьюго. Джил изумленно вскрикнула.

— Ну и ну! А еще говорят, что банку не хватает денег! Их здесь тьма-тьмущая. Мы и половину не сможем засунуть в этот чемоданчик.

Ада возилась с пачками купюр. Она критично осмотрела чемодан.

— Да, маловат.

— Надо было брать пароходный кофр. Тут Аду осенило.

— Знаю! — сказала она. — Подвал!

— Где это?

— Вниз по лестнице.