Том 2. Лорд Тилбури и другие

Вудхауз Пэлем Грэнвил

Задохнуться можно

 

 

Перевод с английского Н. Трауберг

 

Глава I

Солнце пронзило дымку, окутавшую Лондон. Лучи его упали на Флит-стрит, свернули направо, остановились у издательства «Мамонт» и, проникнув сквозь одно из верхних окон, нежно обласкали лорда Тилбери, основателя и владельца этой фабрики дешевого чтива, когда он просматривал газеты, услужливо предложенные секретарем. Секрет его успеха в немалой степени сводился к тому, что он держал под личным контролем всю свою продукцию.

Солнце и Лондоне — приятная редкость, и потому, казалось бы, великий человек хоть улыбнется ему. Но нет. Он нажал кнопку. Явился секретарь. Лорд Тилбери, без единого слова, указал ему на окно. Секретарь задернул штору и выгнал солнце, заглянувшее без приглашения.

— Простите, лорд Тилбери…

— Да?

— Звонила леди Джулия Фиш.

— М-да?

— Хочет вас видеть.

Лорд Тилбери стал мрачен. Леди Джулию он помнил, они мило общались в Биарице, но здесь — не курорт, в конце концов, а Тилбери-хауз.

— Что ей нужно?

— Не знаю, лорд Тилбери.

— Так.

Секретарь удалился. Хозяин вернулся к газетам. Под руку ему попалась прелестная газета «Мой малыш», и он углубился в нее, но сердце было не с нею. Приключения Пинки, Винки и Попей в Стране Лентяев оставили его холодным. Не тронула его и Лора Дж. Смедли, сообщавшая, как хорошая девочка может помочь маме. Раздраженно хрюкнув, он отшвырнул газету и в третий раз за это утро занялся письмом, которое выучил наизусть. Людям свойственно бередить свои раны.

Письмо было коротким. Предки автора, заполнявшие века два назад по дюжине листочков, огорчились бы, увидев его; но, несмотря на краткость, оно сумело испортить день великому издателю. Что же в нем было? Вот что:

«Бландингский замок Шропшир

Глубокоуважаемый лорд Тилбери!

Возвращаю аванс за «Мемуары». Я подумал и решил не издавать их.

Искренне Ваш

Г. Трипвуд».

— Хр-р! — сказал лорд, как говорил обычно в минуты тяжкого стресса. Он встал и принялся ходить по комнате. Небольшой, квадратный, плотный, он напоминал Бонапарта, а сейчас, конкретней, — Бонапарта, совершающего утренний моцион на острове Святой Елены.

Однако многие в Англии взвыли бы от радости при виде этого письма. Что там, многие зажгли бы костры, зажарили быка для верных селян. Несколько слов, которые вы только что прочитали, оросили бы радостью земли от Камберленда до Корнуолла. Поистине, все на свете зависит от точки зрения.

Несколько месяцев назад, когда Англия узнала, что Галахад Трипвуд, брат лорда Эмсворта, вспоминает свою жизнь, почтенные представители правящего класса испытали страшное потрясение. Добродетельные виконты и чистые сердцем графы трепетали при мысли о том, какие скелеты вылезут теперь из шкафов.

Прекрасно зная друга своей беспутной юности, они живо представляли, какую книгу он напишет. Именно это, подсказывали им стареющие кости, критики именуют «собранием занятнейших случаев». Многие, в частности сосед Эмсворта сэр Грегори Парслоу-Парслоу из Митчингем Холла, чувствовали себя так, словно ангел, отмечающий наши грехи, решил издать свои записи.

Лорд Тилбери смотрел на дело иначе. Уж он-то знал, сколько денег приносит такая словесность. Успех газетки, посвященной сплетням и слухам, блестяще это доказывал. Перси Пилбем, ее редактор, ушел и открыл небольшое агентство, но она как была, так и осталась золотыми приисками. Галахада Трипвуда он тоже знал, не близко, но вполне достаточно для того, чтобы жадно желать его мемуаров. Он ощущал, что книга станет скандальной сенсацией:

Теперь мы поймем, что чувства виконтов и графов, при всей своей остроте, уступали его нынешнему горю. У великих людей есть слабое место: у Ахилла — пята, у лорда Тилбери — карман. Деньги уходили на глазах; так удивимся ли мы, что владелец «Мамонта» не мог сосредоточиться на детской газете?

Он страдал, когда вошел секретарь с какой-то бумажкой.

Там было написано: «Леди Джулия Фиш. По личн. д.».

Лорд Тилбери сердито фыркнул. Нет, в такую минуту!

— Скажите, что я за… — начал он.

И вдруг вспомнил. Да, да, да, этот Бландинг… Он кинулся к словарю и стал лихорадочно листать пэров на «э».

Вот он, «Лорд Эмсворт». Ну, как же! Леди Джулия Фиш родилась леди Джулией Трипвуд. Она — сестра Галахада.

— Пускай войдет, — сказал великий издатель.

Леди Джулия Фиш, величавая блондинка лет сорока с чем-то, отличалась и живостью, и властностью. Когда она, словно галеон, вплыла в кабинет лорда Тилбери, ярко-голубые глаза и решительный подбородок свидетельствовали о полной уверенности в себе. Неохотно поклонившись, хозяин злобно смотрел на нее. Кроме сомнительных родственников, его раздражала ее снисходительная манера. И впрямь, у леди Джулии был один недостаток — она слишком походила на хозяйку замка, которая, потехи ради, пытается беседовать с отсталым ребенком одного из своих селян.

— Прелестно! — сказала она, не гладя хозяина по голове, но как бы и гладя. — Вы прелестно выглядите. Биариц пошел вам на пользу.

Лорд Тилбери, словно волк в ловушке, признал, что на здоровье не жалуется.

— Вот, значит, где вы все издаете? — продолжала леди Джулия. — Я просто перепугалась! Такие строгости… адмиралы в парадной форме допрашивают, по какому делу, мальчики — истинные львы… Да, к вам не проникнешь!

— Так по какому вы делу? — осведомился лорд Тилбери.

— Практичен, как всегда! — одобрила леди Джулия. — Время — деньги, и так далее. Очень мило. Мне нужно местечко для Ронни.

Лорд Тилбери стал похож на того же волка, который давно уже не ждет ничего хорошего.

— Ронни? — переспросил он.

— Это мой сын. Он был в Биарице. Такой розовый, помните?

Лорд Тилбери вдохнул побольше воздуха, чтобы верней нанести удар.

— Мне очень жаль… — начал он.

— Знаю, знаю. У вас и так слишком много народу. Повернуться негде, и так далее. Ну, Ронни особенно не повредит. Работает же у вас племянник сэра Грегори Парслоу! Ронни никак не Спиноза, но уж Монти Бодкина он умней.

Лорд Тилбери вздрогнул. Эта женщина коснулась его тайной раны. Он всегда гордился тем, что к нему никого не пристроишь, но несколько недель назад, в минуту слабости или безумия, после очень хорошего обеда, он уступил соседу слева и взял его племянника. Наутро он об этом жалел; увидев юного Монти, жалел еще больше; и чувства эти не исчезли.

— Это, — сказал он, — тут совершенно ни при чем.

— Почему же? Нет, нет, мой дорогой! Неужели вы пристрастны?

— Совершенно ни при чем, — повторил лорд Тилбери, все лучше понимая, что беседа идет куда-то не туда. Он собирался быть сильным, резким, решительным — в общем, железным; и что же? Она довела его до каких-то объяснений, извинений… Как многие люди, общающиеся с леди Джулией, он ощущал, что в ней есть что-то такое, гипнотическое.

— Почему ваш сын хочет здесь работать? — спросил он, и тут же понял, что железный человек до таких вопросов не опустится.

Леди Джулия немного подумала.

— Ради денег, — сказала она, — ради жалкой, рабьей маммоны.

Лорд Тилбери выразился яснее:

— Нет, почему? У него есть талант журналиста? Леди Джулию это позабавило.

— Ну, что вы! У членов нашей семьи нет никаких талантов. Едят и спят, больше ничего.

— Тогда почему вы хотите его ко мне пристроить?

— Как вам сказать?.. Во-первых, он рассеется.

— Что?!

— Скажем так, отвлечется.

— Я вас не понимаю.

— Видите ли, мой дурачок хочет жениться на хористке. Вот я и думаю, здесь столько дел, столько народу… Может быть, он о ней забудет.

Лорд Тилбери вдохнул очень много воздуха. Слабость прошла. Он был железным. Когда оскорбляют твое любимое дело, твое детище, остается весомо произнести, сунув большие пальцы в проймы жилета:

— Боюсь, леди Джулия, что вы ошиблись.

— Простите?

— Мы издаем газеты, журналы, альманахи. Здесь — не курорт.

Они немного помолчали.

— Ах, вон что! — сказала леди Джулия. — Однако вы сердитый. Совсем не то, что в Биарице. Вам плохо после завтрака?

— Хр-р.

— Что-то с вами не так. Помню, вы были такой веселый! Лорд Тилбери не желал светской болтовни.

— Да, — согласился он. — Если хотите знать, у меня нет причин помогать вашему семейству. После того что случилось…

— А что такое?

— Ваш брат Галли… вот, взгляните.

Леди Джулия изучила письмо с томной любознательностью.

— Чудовищно! — комментировал издатель. — Какая низость, а? Он обязан выполнить договор. Хоть объяснил бы… Зачем? Почему? Непонятно. Попросил бы прощения! Куда там… «Не хочет печатать», видите ли! За тридцать лет…

Леди Джулия слушать не умела.

— Странно, — сказала она, возвращая листочек. — Загадочная личность мой брат. Как говорится, его пути — не наши пути. Может быть, ему пригрозил какой-то герцог? Или граф с нечистой совестью?

— Хр-р.

— Или баронет? «Грозный граф, бурный баронет». Какая шапка! Не воспользуетесь?

— Такими вещами не шутят.

— Хорошо, но при чем тут я? Галли — одно, мы — другое. Бедная, слабая мать просит за сына. Значит, Ронни вы не возьмете?

— Ни в коем случае.

— Что ж, честный ответ на честный вопрос. Дискуссия закрыта.

Леди Джулия встала.

— Да, с Галли у вас плохо вышло, — заметила она. — Вы бы на нем заработали. Вот эти мемуары леди Уэнслдейл, как их? «Шестьдесят лет на краю»? Разошлись сто тысяч. Галли начинает там, где старая Дженни кончает. Ей и не снилось… Рада была вас видеть, лорд Тилбери. Всего хорошего.

Дверь закрылась. Владелец «Мамонта» смотрел в пустоту, не в силах вымолвить «Хр-р!»

 

Глава II

Судорога прошла. Мы не скажем, что лорд Тилбери стал таким, как прежде, но он хотя бы начал действовать. Словно выздоравливающий, который тянется за целебным отваром, он взял дрожащей рукою детскую газету.

Тут бы нам его и оставить — что может быть лучше, чем добрый человек, восстанавливающий душу целебной словесностью! — но нет, судьба снова показала, что утро выдалось несчастливое. Едва он начал читать, глаза его полезли на лоб, крепкое тело содрогнулось, из полуоткрытого рта вырвался странный звук. Словом, все было так, словно из-под страниц выползла змея и ловко укусила его в подбородок.

Обычно газета «Мой малыш» не вызывала таких эмоций. Издавал ее Обри Селлик, писатель и пастырь, прославленный своим здравомыслием. Особенной умеренностью отличалась первая, главная страница. Но именно она поразила лорда Тилбери.

Сперва он подумал, что горести довели его до слепоты. Он поморгал и стал читать заново.

Нет, все оставалось, как прежде.

«Дядя Обри своим маленьким друзьям, — читал издатель. — Ну, ребятки, как жизнь? Няню слушаетесь, а? Шпинат едите? Молодцы. Знаю, знаю, он пахнет грязной перчаткой, но в нем вроде бы железо, полезная вещь».

Лорд Тилбери издал тот звук, какой издает напоследок сифон, и стал читать дальше.

«Так вот, скажу вам одну штуку. Время тяжелое, деньги нужны, верно? Можете их очень просто раздобыть. Поспорьте с каким-нибудь идиотом, что в полулитровой бутылке — не пол-литра, а больше.

Странно, да? Прямо не верится. Вот и он не поверит. А правы-то мы, и я это сейчас докажу. Наполните бутылку. В нее войдет пол-литра. Заткните пробкой. А теперь — внимание! внимание! — переверните. А, что? Правильно, у донышка — пустое место. Туда вошло бы еще. Вы выиграли.

Большое спасибо Фрэнку Кендину за его письмо. Я рад, что канарейка поет тю-лю-лю. Спасибо и Мьюриэл Пут, которая предлагает написать и прочитать слово "игуанодон"».

Дальше лорд Тилбери читать не мог, хотя тогда узнал бы об Уилли Уотерсе и его кошке Минни. Он нажал на кнопку.

— Кто издает «Малыш»? — прохрипел он. — Кто там редактор?

— Вообще-то мистер Селлик, лорд Тилбери, — отвечала секретарша, которая знала абсолютно все и носила, чтобы это подтвердить, очки в роговой оправе. — Но у него отпуск. Его заменяет мистер Бодкин.

— Бодкин!

Голос его был громок, глаза настолько вылезли, что секретарша немного попятилась.

— Этот хлыщ! — глухо и грозно продолжал издатель. — Так я и знал. Пошлите его ко мне!

Вот она, кара, думал он. Вот они, званые обеды. Один шаг, одно движение — и пожалуйста! Какие плоды! Да, это — воздаяние.

Лорд Тилбери откинулся в кресле, стуча по столу разрезалкой для бумаги. Когда он ее сломал, раздался стук в дверь.

— Здрасьте, здрасьте, здрасьте, — приветливо сказал Монти Бодкин, — хотели меня видеть?

Монти Бодкин был приятным хлыщом. Многие, строго говоря, считали, что он красив; многие — но не лорд Тилбери.

Владелец «Мамонта» не мог бы выразить в слове свой идеал молодого журналиста, но этот журналист был бы погрубее, может быть — в очках, несомненно — без гетр. Правда, сейчас на Монти гетр не было, но они парили, словно аура, около его стоп.

— Ха! — сказал лорд Тилбери, его увидев. Сейчас он походил на Бонапарта, который распекает маршала, хотя у него болит зуб. — Входите! Закройте дверь! Не скальтесь! По-че-му вы ска-ли-тесь?!

Слова эти покажут, как плохо мы, люди, понимаем друг друга. Да, губы у Монти растянулись, но он твердо знал, что это приветливая улыбка. Именно ее он замыслил, а вышло, по-видимому, что-то другое. Несколько растерявшись, он ее выключил, поскольку был одним из самых добродушных, услужливых хлыщей.

— Погода хорошая, — заметил он на всякий случай.

— К черту!

— Хорошо.

— К че-ерту!

— Хорошо.

— Вы что, попугай? Заладил: «Хорошо, хорошо»! Прекратите.

— Хорошо, — согласился послушный Монти.

— Эт-то что такое?

Монти взял страничку злосчастной газеты.

— Прочитать вслух?

— Не беспокойтесь. Сам читал. Тут, тут!

— А! Дядя Обри, да.

— Ну?

— Э?

— Вы написали?

— Да, я.

— Хр-р!

Монти совсем растерялся. Он больше не мог скрывать от себя, что лорд Тилбери неприветлив. Конечно, у него вообще плохой характер, но все же не до такой степени.

— Думаете, я ошибся? — спросил юный Бодкин. — Нет, нет, не бойтесь, все так! Мне сказал сам Галли Трипвуд, брат лорда Эмсворта. Уж он-то знает!

Лорд Тилбери, к его удивлению, треснул кулаком по столу.

— Какого черта! — взревел он не совсем внятно, поскольку сосал кулак. — Это дет-ска-я газета!

— Вам не понравилось? — обеспокоился Монти.

— Вы о матерях думали? Как они будут читать такую чушь?

— По-вашему, дурной тон?

— Пари… Пол-литра… Мы потеряем всех подписчиков!

— Правда? Вот, не подумал. Очень может быть. Дурной тон… Да, да, да, есть немного. Что ж, виноват, больше ничего не скажешь.

Лорд Тилбери с этим не согласился.

— Ничего? Идите в кассу, берите деньги за месяц — и вон отсюда!

Монти окончательно удивился:

— Прямо подумаешь, что вы меня увольняете! А? Что?

Лорд Тилбери онемел, но указал рукой на дверь — и такова была власть его личности, что Монти мигом оказался у выхода.

— Подумайте! — сказал он напоследок. Лорд Тилбери зашелестел бумагами.

— Дядя Грегори обидится.

Лорд Тилбери дернулся, словно в него Осадили шило, но молчания не прервал.

— Обидится, — повторил Монти, при всей свой мягкости вынужденный предупредить о возможной беде. — Он очень хочет меня пристроить. Да, да, обидится. Дядя Грегори.

— Во-о-он!

Монти гладил ручку двери, не зная, как начать.

— Вы еще тут?!

— Да, да, — заверил Монти. — Я хочу сказать одну штуку. Понимаете, я должен работать целый год. Это очень важно. Вы не знаете такую Гертруду Баттервик? Нет? Жаль. В общем, это долго рассказывать. Вы поверьте, я должен работать так до середины июня, а то все провалится. Значит, вы меня не увольняйте. Работать я буду хорошо, без дураков. Первым приду, последним уйду, себя не пожалею…

— Во-о-о-о-он! Они помолчали.

— Значит, не передумаете?

— Нет.

— Не пожалеете меня?

— Нет.

Монти Бодкин выпрямился.

— Ну, хорошо, — сказал он. — Ладно, чего уж там. Если у кого нет сердца, ничего не поделаешь. Скажу вам две вещи. Во-первых, вы разбили мне жизнь. Во-вторых, всего хорошего.

Он вышел достойно и гордо, словно молодой аристократ, направляющийся к гильотине; а секретарша отскочила от двери как раз вовремя, чтобы не получить ненароком по уху.

Монти Бодкин стоял у издательства с жалованьем в кармане, горем — в сердце и тем желанием выпить, которое посещает молодых людей, когда у них неприятности. Судьба же пыталась понять, что ей с ним делать.

«Послать его, что ли, за угол, в «Гроздь винограда?» — размышляла она. — А может, сунуть в такси и отправить в клуб «Трутни», где он встретит Хьюго Кармоди?»

От ее решения зависела участь Ронни Фиша и его невесты Сью; Кларенса, девятого графа Эмсвортского, и его свиньи Императрицы, лорда Тилбери; сэра Грегори Парслоу-Парслоу; наконец, Перси Пилбема, прежде издававшего «Светские сплетни», а теперь владевшего сыскным агентством «Аргус».

— Х-м… — сказала Судьба. — М-да… Ладно, «Трутни». Так и случилось, что минут через двадцать Монти сидел в баре и, попивая коктейль, рассказывал Хьюго Кармоди о крахе своей карьеры.

— В общем, выгнали! — закончил он, горько усмехнувшись. — Прямо в снег. Такова жизнь, я думаю.

— Да, не повезло, — сказал Хьюго. — Слушай, зачем тебе работать? У тебя этих денег…

Монти признал, что не бедствует, но указал на то, что не в этом суть.

— Тут не в деньгах суть, — пояснил он. — Есть причины. Хочешь расскажу?

— Я и так верю.

— Ну, ладно. Еще закажем? Эй, два коктейля!

— Знаешь, — сказал Хьюго, чтобы его утешить, — все равно бы уволили. Что ты там можешь делать? Разве что служить пресс-папье. Про бутылку все перепутал…

Этого Монти пропустить не мог.

— Да что ты! — пылко воскликнул он. — Мне верный человек сказал, брат лорда Эмсворта. У меня там дядя живет, в Шропшире, совсем рядом, я у него часто гостил. Как-то Галли отвел меня в сторону…

Хьюго оживился.

— Дядя? Это не сэр Грегори Парслоу?

— Он самый.

— Здорово! Я и не знал, что ты его племянник.

— А вы знакомы?

— Еще бы! Я все лето жил в Бландинге.

— Правда? Ну конечно, вы же дружите с Ронни.

— Не в том дело. Я служил у Эмсворта. Секретарем. Хорошая работа!

— Я думал, у него такой Бакстер.

— Да что ты! Он давно ушел. Монти печально вздохнул.

— Давно я не был там, года три… Как они все? Как старый Эмсворт, все такой же?

— А какой он был?

— Тихий, сонный, рассеянный. Вечно говорил о розах. Да, и о тыквах.

— Значит, такой же, только говорит о свиньях.

— О свиньях?

— Его свинья Императрица получила медаль. В этом году он опять надеется.

— А как Галли?

— В порядке.

— А Бидж?

— В самой лучшей форме. Монти умилился.

— Значит, все по-прежнему, — начал он и вдруг вскрикнул «О, Господи!», проливая коктейль на брюки. Его посетила идея.

— Минуточку, — сказал он, дрожа от волнения. — Давай разберемся. Ты служил у Эмсворта секретарем?

— Да.

— И тебя выгнали?

— Что ты говоришь! Я ушел. Если хочешь знать, я женюсь на его племяннице. Сейчас везу ее в Вустершир, к моему дяде Лестеру.

Монти был слишком занят мыслью, чтобы отвлечься на поздравления.

— Когда ты ушел?

— Позавчера.

— Кого-то взяли на твое место?

— Вроде бы нет.

— Хьюго, — Серьезно сказал Монти, — туда поступлю я. Пойду позвоню дяде Грегори, пусть похлопочет.

— Я бы не спешил, — сказал его друг. — Ты не все знаешь. Твой дядя не в самых лучших отношениях с лордом Эмсвортом. Недавно он увёл свинаря…

— Какие пустяки!

— Что ж, кроме того, Эмсворт вбил себе в голову, что сэр Грегори строит козни против его свиньи.

— Почему?

— У дяди тоже есть свинья. Если бы не Императрица, она бы получила медаль. Когда Императрицу украли…

— Украли? Кто же это?

— Ронни.

У Монти закружилась голова, и без того несильная.

— Ронни Фиш?

— Он самый. Это сложная история. Ронни хочет жениться, но не может, пока Эмсворт не даст денег. Чтобы его заставить, он украл свинью.

Голова закружилась еще больше.

— Прости, не понял?

— Очень просто. Он решил украсть ее, спрятать, а потом как бы найти. Умный план. Только ничего не вышло.

— А почему?

— Сложно рассказывать. В общем, ее нашли у Бакстера.

— Тогда Эмсворт знает, что дядя ее не крал?

— Ничего подобного. Он думает, что Бакстер работал на твоего дядю. В общем, отношения плохие. Я бы на сэра Грегори не полагался.

Хьюго встал.

— Ладно, мне пора, а то на поезд опоздаю. Монти проводил его до улицы.

— Может, помирятся, — задумчиво сказал он.

— Все может быть.

— Установят… как это? Конкордат? Нет, кон-сен-сус.

— Что-то не похоже. Ну, я бегу. — Хьюго сел в такси и прибавил из окошка: — Да, держись крепче. Там гостит одна девушка, вторая красавица Англии.

— Э?

— Невеста Ронни. Если что, он тебя задушит голыми руками. Лично я ревности не понимаю. Доверяешь — так доверяй. Совершенная любовь, как говорится… А Ронни — просто Отелло. Там один тип вроде бы с ней ужинал, так он весь ресторан разворотил. Тонкий человек, чувствительный.

— Как это «вроде ужинал»?

— Она была со мной, а Ронни не знал. Видит, Сью сидит с Пилбемом…

— Сью?

— Да. Ее зовут Сью Браун.

— Что!

— Сью Браун.

— Это не Сью Браун? Она еще в хоре пела.

— Она самая. Ты ее знаешь?

— Еще бы! Года два не видел, а в свое время… Старая добрая Сью! И красива, и умна, и…

Хьюго покачал головой.

— Именно этого я и боялся. Слава Богу, тебе не попасть в замок. Неприятно прочитать в газете, что твое тело нашли в озере.

Такси укатило. Монти долго стоял на ступеньках, погруженный в думы. Если в замке Сью, думал он, попасть туда необходимо. Что же до свиней, не так все страшно. Хьюго — хороший парень, но вечно все преувеличивает. Преисполнившись радушных надежд, он направился к будкам.

— Междугороднюю, — сказал он. — Матчингем 8–3.

 

Глава III

Примерно через сутки после того как Монти заказал междугороднюю, приметливая птица, взглянувшая со своего, птичьего полета на парки и угодья Бландинга, заметила бы, что у прославленного замка ходит какая-то пара. Сузив глаза и прикрыв их когтистой лапкой, она разглядела бы, что эту пару составляют румяный белокурый молодой человек и удивительно красивая девушка в легком зеленом платье с отложным воротничком. Роналд Овербери Фиш прощался со своей Сьюзен, прежде чем отправиться в Маркет Бландинг, а там сесть на поезд 12.40. Ехал он в Норфолк, на свадьбу двоюродного брата.

Собственно говоря, уезжал он всего лишь до завтра, но все-таки счел нужным дать Сью кой-какие советы. Прежде всего, он рекомендовал ей, не щадя никаких сил, пленять дядю Кларенса.

— Да, конечно, — сказала Сью, которая, заметим, была изящнейшей девицей с прелестной улыбкой и большими светлыми глазами. Сейчас глаза эти лучились умом, ибо она живо следила за рассуждениями юного Ронни. Тот доказывал, что графа надо пленить, чтобы уж точно дал обещанные деньги. Ее это не пугало. Кроткий, мечтательный пэр ей очень нравился.

— Да, — сказала она, — конечно.

— Крутись около него.

— Да.

— Поговори с ним о свиньях.

— Конечно.

— А что до тети Констанс…

Ронни помрачнел; он вообще мрачнел, думая о леди Констанс Кибл. Когда последний из Фишей, единственный сын леди Джулии, племянник лорда Эмсворта, сообщил, что женится на хористке, отзывы были, скажем так, разные. Одни — получше, другие — похуже.

Дворецкий Бидж, восемнадцать лет любивший его как сына и сразу полюбивший Сью, был очень рад. Рад был и Галли Трипвуд, который когда-то, в бурной молодости, едва не женился на той, кто стал бы Роналду тещей. Кларенс, девятый граф, проговорил: «О! А?» — и вернулся к мыслям о свинье.

Протесты, как обычно бывает, исходили от женщин. У них всегда нет-нет, да есть сословные предрассудки. На честную бедность, в сущности, они смотрят иначе, чем Бернс. Мы знаем, что думала леди Джулия. Не лучше относилась к предстоящему браку и сестра ее, Констанс, которую явственно ужасало пятно на славном гербе. Чувств своих она не скрывала, то глубоко вздыхая, то сухо поджимая губы. Теперь мы поймем, почему Ронни помрачнел.

— Что до тети Констанс…

Собирался он сказать, чтобы в случае чего Сью дала ей по уху; собирался — но не сказал, ибо из дома вынырнул молодой человек с юрким рыльцем, подвитыми бачками и мерзкими усиками. Помешкав на пороге, он увидел юного Фиша и нырнул обратно. Юный Фиш напряженно смотрел ему вслед.

— У, гад! — заметил он, мягко скрипнув зубами. П. Фробишер Пилбем всегда будил в нем зверя. — Наверное, тебя ищет.

Сью забеспокоилась.

— Ну что ты! Мы совсем не общаемся.

— Он к тебе не вяжется?

— Нет, нет!

— Вообще, что он тут делает? Вроде бы уехал.

— Наверное, лорд Эмсворт попросил его остаться. Нам-то что, в конце концов?

— Он посылал тебе цветы.

— Да, но…

— И тогда, в ресторане…

— Да, да. Ты больше не ревнуешь?

— Я? — удивился Ронни. — Ну, что ты!

Сью не успокоилась. Она хотела покончить с этим раз и навсегда. Единственной тучкой на небесах ее счастья были те самые свойства Ронни, на которые намекал Хьюго в беседе с Монти Бодкином. Она понять не могла, какая ревность, если ты любишь. У нее был ясный, детский ум.

— Значит, не будешь волноваться?

— Ну, что ты!

— И вообще ревновать не будешь?

— Конечно, нет. Только…

— Да?

— Очень уж я розовый!

— Самый красивый цвет. Ангелы тоже розовые. Я тебя люблю.

— Правда?

— Правда.

— А не разлюбишь?

— Какой ты глупый!

— Да, знаю… А вдруг разлюбишь?

— Скорей уж ты разлюбишь меня.

— Что ты говоришь!

— Приедет твоя мама…

— Какая чепуха!

— Я ей не понравлюсь.

— Понравишься.

— Не нравлюсь же я твоей тете.

— Тете! То-то я думаю, о чем мы говорили. Так вот, если что, дай ей в ухо. Вынет лорнет — бей.

— А если мама его вынет?

— Ну, что ты!

— У нее нет лорнета?

— Она… она не такая.

— Не такая, как тетя?

— С виду — примерно такая же, а по сути — нет. Тетя у нас фу-ты, ну-ты, а мама — свой парень.

— Все равно, она будет тебя отговаривать.

— Не будет.

— Будет. «Роналд, мой дорогой! Какое нелепое увлечение! Кто бы мог подумать?» Так и слышу.

— Ничего подобного. Она хорошая баба.

— А я ей не понравлюсь.

— Понравишься. Какая ты… забыл слово. Да, пессимистка.

Сью кусала губу маленьким, белым зубом. Светлые глаза потемнели.

— Лучше бы ты не уезжал!

— Я завтра вернусь.

— А нельзя остаться?

— Ну, что ты! Я — шафер. И вообще, интересно посмотреть, как это люди женятся. Скоро пригодится.

— Вряд ли.

— Перестань!

— Прости. Лучше бы ты не уезжал. Знаешь, здесь все такое старое, огромное… Я — как щенок в соборе.

Ронни окинул взглядом родовое гнездо.

— Да, домик — будь здоров, — признал он. — Как-то не замечал, а вообще-то бывают и поменьше. А что тут плохого?

— Понимаешь, я выросла в квартирке. Мне так и кажется, что твои предки закричат: «Эт-то еще кто?!»

— Какая ты, честное слово! Тебя все любят — дядя Кларенс, дядя Галли, все, кроме тети. Чихать нам на нее!

— А мама?

— Да сказано тебе!

— Такая важная, темная леди…

— Она — блондинка.

— Все равно, очень неприятное чувство. Как будто Мартин вот-вот придет.

— Что?

— У одной нашей девочки есть пластинка. Какой-то тип попал в пустой дом, там — кошки, вылезают друг за другом. Кошка вылезла и поет: «Ну, как, начнем?», а остальные отвечают: «Нет, нет, подожди, пока Мартин не придет!» Скоро он придет, помяни мое слово.

— Да перестань ты! Все будет хорошо. Мама тебя полюбит. А что ей делать? Ты же самая…

Однако ему не довелось удариться в лирику — из-за угла выехала машина, которую вел шофер по фамилии Ваулз.

— Значит, пора, — опечалился Ронни.

Машина подъехала к ним. Ронни сурово взглянул на Ваулза. Нет, они дружили издавна, играли в крикет, но есть минуты, когда и знакомый с детства шофер кажется несколько лишним.

Избегая его взоров, Ронни (густо-вишневый) обнял свою невесту со всей страстью Фишей, вскочил в машину, помахал из окна, помахал еще, и махал, пока видел Сью; после чего сел прямо и стал дышать носом.

Сью постояла на дорожке, а когда машина скрылась за рододендронами, задумчиво побрела к террасе. Августовское солнце палило вовсю. В траве стрекотали кузнечики, в лавандовом бордюре гудели пчелы и все это, вкупе с жарой, располагало к отдыху. Заглянув за кедры, Сью увидела, что в тени стоит шезлонг, в шезлонге лежит Галахад, попивая виски с содовой, а рядом — еще одно кресло, явно для нее.

Однако долг превыше всего, как бы не пекло, не стрекотало и не гудело. Ронни просил поговорить о свиньях; значит, надо поговорить.

Она спустилась по каменным ступеням, свернула к западу и направилась к тому уголку поместья, где обитала Императрица, прославленная свинья.

Жилище ее помещалось на полянке, усеянной лютиками и ромашками и окаймленной серебряным извивом ручья, несущего воды в озеро. По своему обычаю лорд Эмсворт отправился туда после завтрака и теперь, в половине первого, мягко висел на перильцах, беззлобно и благоговейно глядя на прекрасную даму. Рядом с ним, на тех же перильцах, висел свинарь Пербрайт.

Время от времени кроткий пэр втягивал носом воздух, но не благоухания позднего лета привлекали его. Собственно говоря, вокруг обиталища ощущался лишь один запах, достаточно резкий, своеобразный, но для кого-то — и дивный.

Служители прекрасной свиньи на нее не походили. Лорд Эмсворт был длинным и тощим, равно как и Пербрайт. Императрица же напоминала (особенно в полумраке) готовый к полету монгольфьер. Мода на стройность не коснулась ее. Она любила поесть и в жизни своей не делала гимнастики. Глядя на то, как она поглощает болтанку из льняного семени, картошки, желудей и отрубей, девятый граф ощущал примерно то же, что ощущает поэт при виде радуги.

— Какая красота! — сказал он.

— Ну! — согласился Пербрайт.

— Мы непременно победим.

— Ну!

— Только бы ее опять не украли…

— Ыр!

Лорд Эмсворт озабоченно поправил пенсне. Глаза его угасли, лицо омрачилось. Он думал о зловещем баронете, сэре Грегори Парслоу.

Когда оказалось, что некий Бакстер, его секретарь, украл ее, граф долго гадал, в чем тут дело. Да, странноват, может быть — и безумен, но это уж слишком! Наконец его осенило: Бакстера нанял сэр Грегори. Потерпев поражение, баронет притих. Но до выставки — две недели, можно сделать многое. В любую минуту вправе мы ждать, что явится злоумышленник в маске, с отравленной иглой в руке.

Граф огляделся. Место пустынное, жилья поблизости нет… Словом, она будет тщетно взывать о помощи.

— Как по-вашему, Пербрайт, — спросил взволнованный пэр, — не переселить ли ее к огороду? Все-таки там вы рядом.

Мы не знаем, что ответил бы Пербрайт — «Ну!» или «Ыр», — поскольку на поляне появилась дама, при виде которой он коснулся лысины и ретировался на задний план.

Лорд Эмсворт подхватил пенсне и воззрился на сестру тем взглядом, которым смотрит овца на соседний участок.

— А!.. — сказал он. — Копни!

Внезапное появление леди Констанс обычно смущало его, ибо она сгущалась буквально из воздуха и начинала рассуждать о том, можно ли тратить время на свиней, а не на письма. Однако последние двое суток у него не было секретаря, а без секретарей письмами не займешься. Тем самым, совесть молчала, и ответил он без той раздраженной робости, которая придавала ему сходство с каким-нибудь загнанным животным.

— А, Конни! — сказал он. — Вот ты и посоветуешь. Тут мы с Пербрайтом…

Леди Констанс не стала ждать конца фразы. Общаясь с главою рода, она вела себя примерно так, как ведет себя строгая нянька с отсталым ребенком.

— Ты знаешь, который час? — осведомилась она.

Он этого не знал. Его представления о времени вполне удовлетворяла мысль о том, что если ее не разглядишь с трех футов, скоро позовут обедать.

— С минуты на минуту явятся гости, — продолжала сестра. — В половине второго мы сядем за стол.

Лорд Эмсворт немного подумал. Нет, это не обед, еще светло. Видимо, второй завтрак.

— А! — сказал он. — Да, да, да, за стол. Вымыть руки?

— Неплохо бы. Вообще, умойся. И переоденься. И переобуйся! А воротничок? Господи, Кларенс, сколько с тобой забот! Никак не пойму, зачем ты возишься со всякой пакостью!

Покорно бредя за сестрой, граф думал о том, как одинок он среди близких. «Пакостью»! Про нее!

Никто, никто… Нет, простите! А эта барышня, ну, с Роналдом? Она всегда о ней спрашивает.

— Хоть один хороший человек! — тихо проговорил он. Леди Констанс возмутилась:

— Что? Кто у тебя хороший?

— Эта барышня. Ну, с Роналдом. Как ее, Молли Смит.

— Сью Браун.

— Именно. Именно, Браун. Сью. Она хорошая.

— Как для кого, — сказала леди Констанс. Несколько секунд они шли молча.

— Да, кстати, — вспомнила усталая сестра, — насчет твоей мисс Браун, — она скрипнула зубами. — Пришло письмо от Джулии.

— От Джулии? — откликнулся граф, уделяя этой новости две пятьдесят седьмых своего внимания. — А кто такая…

Леди Констанс, как то ни трудно, не дала ему по голове. Великая вещь — воспитание!

— У нас в семье, — выговорила она, — только одна Джулия.

— А, Джулия! — оживился граф. — Что с ней такое? — Он поднапрягся. — Она в Биарице? Развлекается?

— Она — в — Лондоне.

— Э? А?

— А завтра будет здесь. В 2.45. Лорд Эмсворт мгновенно очнулся.

— Почему?

— Потому что это самый удобный поезд.

— Нет, почему она приедет?

Леди Констанс не хрюкнула, дамы не хрюкают, но какой-то звук издала.

— Господи! — сказала она. — У нее женится сын. На танцорке.

— На певичке.

— Какая разница?

— Какая-то есть. Спрошу у Галахада, он знает. А ты что, ее не любишь?

— Джулию?

— Мисс Смит.

— Браун! Не люблю.

— Ты не хочешь, чтобы Роналд на ней женился?

— Кажется, я своих чувств не скрывала. Снобизма во мне нет…

— Что ты, есть!

— Ну, если это снобизм!.. Роналд должен жениться на девушке своего круга.

— А Галахад хотел жениться на ее матушке.

— Галахад способен на все.

— Как сейчас помню! Повел он меня в «Тиволи», она пела… Долли Хендерсон. Очень красивая улыбка, прямо весеннее утро. Поет, все подпевают… Сейчас, сейчас! Там-там-тамти-там? Нет, пам-пам-тури-тури-тури-пам!

— Неважно, — сказала леди Констанс, полагавшая, что на семью хватит одного мемуариста. — Какое нам дело до этой особы? Жаль, что у нее есть дочь.

— Почему? Очень хорошая девушка. Красивая, вежливая, любит свиней. Я вот говорил Пилбему…

— Да! — вскричала леди Констанс. — Почему он еще здесь? Вообще, кто он такой?

— Сыщик.

— Кто?

— Частный сыщик, — гордо объяснил граф, за все шестьдесят лет впервые нанявший сыщика. — У него такая контора, называется «Аргус». Или бюро. Они все ищут.

Леди Констанс пылко пыхтела.

— Танцорки! — воскликнула она. — Сыщики! Шулеров у нас еще нет?

Брат ответил, что не знаком ни с одним шулером.

— Разреши спросить, — не отстала сестра, — зачем нам сыщик?

— Чтобы Императрицу не украли.

— Твою дурацкую свинью давно нашли. Что он тут делает?

— Галахад сказал, лучше подождать до выставки. Мало ли что! Сэр Грегори…

— Кла-ренс!

— Что «Кларенс»? Ну, что «Кларенс»? Галахад совершенно прав. Ты думаешь, Бакстер ее украл, потому что он ненормальный. А мы с Галахадом думаем, его подучил Парслоу.

— Это ты ненормальный!

— Я нормальный. Просто я знаю Галахада, а уж он знает Парслоу. Прочитай в книге, там все точно. Вот, например, в 1894 году твой Парслоу обкормил перед боем собаку. А? Как тебе? Звали Кнут. У Галахада — Кнут, у него — Банджо. А кто увел Бурбона? Такой человек способен на все.

Леди Констанс нетерпеливо копнула ножкой газон. Лучше бы лягнуть брата, но — воспитание!

— Кларенс, ты идиот, — сказала она. — Постыдился бы. У Галахада вообще нет совести, а ты — постыдись. Как дети, честное слово! Разве можно ссориться с соседями?

— Можно.

— Нет, нельзя. Поэтому я сейчас и помогла сэру Грегори.

— Э?

— Пусть знает, что здесь есть хоть один нормальный человек.

— О?

— Ты берешь его племянника.

— Э? Что? Какого?

— Монтегю. Ну, ты помнишь, он часто здесь бывал. Монти Бодкин.

— Бодкин? Бодкин? Бодкин?

— Ради Бога, ты не попугай! Хорошо, ты все забываешь. Главное не это. Главное, что сэр Грегори просил меня взять тебе в секретари его племянника…

Кроткий пэр иногда взрывался.

— Нет, чтоб мне лопнуть! Нет, чтоб мне треснуть! Красть — мою — свинью — и — после — этого…

— …а я сказала: «С удовольствием».

— С чем?

— С удовольствием.

— Ты что, взяла его?

— Конечно.

— Племянника этого Парслоу за две недели до выставки?!

— Вот именно. Завтра он приедет в 2.45.

Леди Констанс нырнула в дом, а брат ее, лорд Эмсворт, постоял какое-то время. Пробудила его потребность в ясном, спокойном разуме — и на дрожащих длинных ногах он побежал туда, где отдыхал Галахад, попивая свое виски.

 

Глава IV

В тенистой прохладе, освеженный янтарной влагой, где позвякивали льдинки, Галахад практически достиг блаженства. Вдали бушевали бури, но здесь царил покой, знакомый только тем, кто пальцем не шевелит, чтобы его снискать.

Когда вокруг столько прекрасных вещей, что мы, по справедливому выражению поэта, счастливее королей, поневоле удивишься, если к тебе прискачет очень взволнованный брат.

— Господи, Кларенс! — сказал Галли. — Ты просто глиста в беде. Что случилось?

Лорд Эмсворт подрожал, не в силах вымолвить слова. Потом он обрел дар речи:

— Галахад, случилось самое страшное!

— Что?

— Парслоу нанес удар!

— Дал тебе по уху?

— Нет, нет, нет. Все так, как ты говорил. Он слишком умен для нас. Обошел Конни, она взяла секретарем его племянника.

Галли принялся вдумчиво протирать монокль.

— Да, да, да, — продолжал граф, — она сейчас сказала. Понимаешь, чем это грозит? Сообщник в самом сердце дома. Я вижу все! — голос его взмыл до верхних регистров. — Не вышло с Бакстером, пробует Бодкина.

— Бодкина? Это не Монти?

— Монти. Что нам делать?!

Он задрожал. Безупречный Монтегю огорчился бы, узнав, что его будущий хозяин видит в нем коварного, юркого, мерзкого человека, который готов проникнуть к невинной свинье и подложить гранату в ее пойло. Галли вставил монокль.

— Монти? — сказал он, отпивая глоточек. — Помню, помню. Хороший парень, свиньи не обидит. Постой, тут надо разобраться.

Он немного подумал.

— Нет, — решительно сказал он. — Бодкина можешь не бояться.

— Да?

— Да. Это не подвох.

— Но…

— Никаких «но». Поверь мне. Посмотри, посуди, наконец. Парслоу прекрасно понимает, что его ставленника заподозрят. В чем же дело? А вот в чем.

— Да?

— Сказать?

— Скажи, — слабо выговорил граф, по-рыбьи глотая воздух. Поскольку глава рода стоял, а сам он сидел, Галли не мог потрепать его по плечу, и потрепал по ляжке.

— Он хочет, чтобы мы его подозревали.

— Хочет?

— Хочет. Мы будем следить за Бодкином, а настоящего сообщника и не заметим.

— Ой, Господи! — ужаснулся граф.

— Ничего, — успокоил его Галли. — Не так мы просты, — Он снова потрепал графа по ляжке. — Знаешь, что теперь будет?

— Нет.

— Сказать?

— Скажи.

— Через несколько дней у ее домика появится незнакомец.

— Ой, Господи!

— Мы позаботимся о том, чтобы он ничего не заподозрил. Отойди в тень, Кларенс. Пусть твой Пербрайт тоже отойдет в тень. Этот неведомый злодей должен думать, что мы беспечны. Тут мы его и возьмем.

Лорд Эмсворт смотрел на брата, как ученик — на мудреца. Собственно, он не сомневался, что для того нет пределов.

По-видимому, думал он, тут повлияла обстановка. Клуб «Пеликан» не возвышает нас в обществе, но многому учит. Притупляя нравственное чувство, он обостряет ум.

— Спасибо, Галахад, — сказал он. — Мне теперь гораздо легче. Конечно, ты прав. Только… вряд ли этот Бодкин так безвреден. Может, лучше за ним последить?

— Следи, чего там!

— Хорошо, буду следить. А пока пойду к Пербрайту.

— Пусть притаится.

— Да, да, да.

— Или загримируется. Что-нибудь такое, попроще. Дерево, ведро для картофельных очисток…

Лорд Эмсворт подумал.

— Дерево? Вряд ли он сможет.

— За что же ты ему платишь?

Лорд Эмсворт молчал, думая о том, что только Бог умеет создавать деревья.

— Ладно, пускай уйдет в тень. Хорошо, хорошо.

— С этих пор… — начал Галли, но не кончил, потому что замахал кому-то рукой. Граф обернулся.

— А, вон твоя Молли! — сказал он.

Сью подошла к ним по лужайке. Граф ей приветливо улыбнулся.

— Кстати, — спросил он, — танцорка — то же самое, что певичка?

— Ни в коем случае.

— Так я и думал. Какая Конни… э… глупая!

Он затрусил к замку, а Сью подошла к шезлонгу. Автор мемуаров оглядел ее сквозь монокль, удивляясь тому, как похожа она на Долли. И походка, и улыбка, и вот эта манера вздергивать подбородок… На мгновение годы исчезли. По саду прошелестело что-то такое, нездешнее. Глядя сверху, Сью стала накручивать на палец седой волос.

— Что ж, Галли…

— Что ж, Сью…

— Отдыхаете?

— Отдыхаю.

— Скоро этому конец. Сейчас ударят в гонг. Галли вздохнул — вот, всегда так.

— Давайте не пойдем, — предложил он.

— Вы — как хотите, а я пойду. Есть хочется.

— Игра воображения.

— А вам не хочется?

— Конечно, нет! Здоровым людям еда не нужна. Пей — и врачам будет нечего делать. Доказать?

— Пожалуйста.

— Дело было в 1898 году, — начал Галли. — Фредди Поттс жил практически на виски, и в том году это его спасло. Он не отравился ежом.

— Чем?

— Ежом. Фредди поехал к своему брату Юстесу во Францию. Брат не пил, но много ел.

— Ежей?! Не верю.

— Минуточку. Он и не собирался есть ежа. На второй день по приезде брата Юстес дал повару денег, чтобы тот купил курицу. По дороге на рынок повар увидел дохлого ежа. Собственно, еж лежал там несколько дней, но он его еще не видел. Повар, человек скупой…

— Галли! Я же сейчас пойду завтракать!

— Аппетит потеряете? Тем лучше. Освежает цвет лица. Итак, повар был скуп. Он знал, что под соусом съедят что угодно, хоть старушку, а потому подал Фредди с Юстесом тушеного ежа. Юстес позеленел, взвыл, как душа в аду, и выл неделю. Фредди еще наутро закусывал холодным ежом.

— Какая мерзкая история!

— Зато поучительная. Я бы велел записать ее золотом в каждой школе и каждом колледже. Да, так что вы сегодня делали? Почему поздно пришли?

— Прощалась с Ронни. Он полчаса как уехал.

— Ах, да, к Джорджу Фишу на свадьбу. Хотите, расскажу про его папашу, епископа?

— Если опять в таком же духе, лучше не надо. Потом я искала лорда Эмсворта, Ронни просил поговорить с ним, но увидела леди Констанс. Пошла к вам, а он уже тут. У вас был важный разговор?

Галли хихикнул.

— Да нет, все эта свинья. Боится, что ее украдут. Сью осторожно огляделась.

— Знаете, кто ее тогда украл?

— Знаю. Бакстер.

— Нет, Ронни.

— Что? Юный Фиш?

— Я же вас просила!

— Pardon. Зачем она ему понадобилась?

— Он решил ее спрятать, а потом найти. Чтобы лорд Эмсворт, из благодарности…

— Этот кретин придумал такую штуку?!

— Пожалуйста, не называйте Ронни кретином. Он очень умный. А вообще-то он взял идею от вас.

— От меня?

— Вы когда-то крали свинью.

— Да, было дело… С Булкой Бенджером. Отвели к Пробке Бэшему. Интересно, поладили они? Ну уж, как-нибудь. Хозяин вот — рассердился. Очень любил свинью. Боялся за ее нервы.

— А почему лорд Эмсворт боится?

— Понимаете, Конни взяла секретаря, а он племянник Парслоу. Кларенс решил, что это интриги. Собственно, я тоже так думаю, но, по-моему, Монти Бодкин — просто прикрытие, а…

— Монти Бодкин!

— Это племянник. Сам он парень хороший, но…

— О, Галли!

— Что такое?

— Монти приедет сюда! Я так и знала! Так я и знала, что-нибудь случится!

— Дорогая моя, что с вами? Почему вас пугает Монти Бодкин?

— Потому что, — отвечала Сью, — я собиралась за него замуж.

— Да? — спросил Галли, думая о том, что годы и трезвый образ жизни притупили его разум. — Давно?

— Два года назад… Два с половиной… Три… Не помню. Задолго до Ронни. Ах, важно ли это! Собиралась замуж.

Галахад еще не все понял.

— Ну и что? Почему вы волнуетесь? Тяжелые воспоминания? Или боитесь огорчить его?

— Да нет! Я из-за Ронни.

— Из-за Ронни?

— Конечно. Вы знаете, какой он ревнивый.

— Ага, ага…

— Ничего не поделаешь, уж он такой. Чуть что — страдает. Монти очень хороший, но он сразу начнет: «Помнишь?.. А помнишь?.. Ты не забыла, старушка?..» Ух! Ронни сойдет с ума.

Галахад кивнул.

— Так, так, так… «Мой старый друг, мой верный друг». Да, неприятно.

— Ронни ревнует к Пилбему!

— А вы скажите, чтобы не лез в бутылку. Просто и строго.

— Ах, вы не понимаете! Какие бутылки, он будет очень вежливым. Холодный, сухой, молчит, ну Итон и Кембридж. Его совершенно не проймешь!

— Скажите, Сью, вы действительно любите юного Фиша?

— Кажется, я вас просила!..

— Да, да. Pardon. Так любите?

— Конечно. Я же вам говорила. Для меня больше никто не существует. Вы спросите, как же я собиралась за Монти? Сама не понимаю. В семнадцать лет так приятно, если за тобой ухаживают… Так трудно отказать… Ничего не было, через две недели мы поссорились. Но Ронни возомнит Бог весть что. Он — как ребенок, честное слово!

— Вы думаете, Монти все выдаст?

— Конечно. Он болтун.

— Да, да, помню. Вечно что-нибудь ляпнет. Как Рожа Бэгшот. Повел девицу ужинать. Вбегает какой-то дядька, машет кулаками, а он встает и говорит: «Не бойтесь, я честный человек, женюсь на вашей дочери». — «На дочери? — орет дядька. — Это моя жена!» Интересно, как они это уладили?

Галли подумал, мечтательно глядя на паука, который воспользовался веткой вместо трапеции.

— Ну что ж, — сказал он. — Все очень просто.

— Просто!

— Да. Ронни приедет завтра к вечеру. Утром пораньше езжайте в Лондон и поговорите с Монти Бодкином. Скажите, чтобы держался как незнакомый. Он не особенно умен, но если хорошо объяснить, усвоит.

Сью глубоко и восторженно вздохнула.

— Галли, вы гений!

— Опыт, моя дорогая, просто опыт.

— А если я не вернусь ко второму завтраку?

— Конни куда-то уйдет, Кларенс не заметит. Нет, главное — найти Бодкина. Вы знаете его адрес?

— Он целый день сидит в «Трутнях».

— Тогда все в порядке. Ну что за тип этот Ронни! Почему он ревнует? Должен бы знать, что вы его любите — не понимаю, за что.

— А я понимаю.

— Да он кретин.

— Ничего подобного!

— Дорогая моя, — твердо сказал Галли, — если человек вам не доверяет, он кретин, и никто иной.

 

Глава V

Предположив, что бывший жених находится в «Трутнях», Сью не ошиблась. Назавтра, в начале первого, она позвонила туда с вокзала и услышала восторженный вой, в духе гиены. Судя по словам, которые тоже были, Монти обрадовался призраку прошлого и посоветовал схватить такси. Сью послушалась: и теперь, в ресторане, за столиком, благодарила судьбу за мудрость. Без всяких сомнений, необработанный Монти поразил бы дорогого Ронни, как разрывной снаряд. И над коктейлем, и за семгой он только и восклицал: «А помнишь?» или «Помню, мы с тобой…»

Сью испугалась, что разговор будет трудный, но когда спутник ее благоговейно заморгал перед truit bleu, она описала ситуацию и поняла по вдумчивым кивкам, что он, против ожидания, следит за ходом рассказа.

Рассправившись с truit, он кивнул еще раз, показывая тем самым, что ему все ясно.

— Старушка, — воскликнул он, — все ясно! Собственно, Хьюго мне говорил…

— Ты его видел?

— Встретил в клубе. Все понял. Решил вести себя учтиво, но сдержанно.

— Значит, я зря приехала!

— Не скажи! У тебя как-то ярче выходит. Теперь я вижу, что сдержанной учтивости мало. Кто его знает, еще взорвется…

Сью немного подумала.

— Да, ты прав.

— Может, мы вообще незнакомы?

— Да, так лучше. — Сью нахмурилась. — Какая гадость!

— Ничего, ничего, я потерплю.

— Не в тебе дело. Ронни обманывать противно.

— Привыкай. Секрет семейного счастья. А вот глупо — это да. Мы же с тобой так дружим! Помнишь…

— Нет, не помню. Забудь и ты. Ради Бога, Монти, оставь эти сантименты!

— Хорошо, хорошо.

— Я не хочу, чтобы Ронни сердился.

— Конечно, конечно.

— Значит, следи за собой.

— Ладно, ладно. Не подведу.

— Спасибо, милый! А, что?

Как раз в этот миг официант поднес к ним серебряное блюдо и поднял крышку, словно ловкий фокусник. Монти с должной серьезностью посмотрел, что там лежит.

— Ничего, — сказал он, когда официант удалился. — Вот ты говоришь, «милый». Я вспомнил…

— Ради, Бо-о-ога!

— Хорошо. Ладно. Странная штука — жизнь. Какая-то такая… странная.

— Не без того.

— Вот, возьми нас с тобой. Сидим, едим, прямо как тогда, только ты мечтаешь о Ронни, а я — о Гертруде Баттервик.

— Что?

— Баттервик. Банан, ананас, тюльпан, тюльпан…

— Спасибо, я расслышала. Ты женишься?

— Как бы тебе сказать?.. И да, и нет. Прохожу проверку.

— Она никак не решит?

— Что ты, она — решила! Она меня жутко любит, прямо ужас. Но есть скрытые пружины.

— Прости?

— Такое выражение. Сама понимаешь, пружины. Кстати, почему пружины? Может, причины? Вроде бы нет… В общем, все сложней, чем кажется.

— Нет, выражение я знаю. В чем дело у тебя?

— В папаше. В Дж. Дж. Баттервике. «Баттервик, Прайс и Мандельбаум, экспорт, импорт».

Монти с чувством проглотил картофелину. Сью умилилась. Да, конечно, слава Богу, что она за него не вышла, но так… словом, умилилась.

— Бедненький! — воскликнула она. — Ты ему не нравишься?

— Я бы не сказал… Иногда он со мной здоровается. Один раз чуть не предложил сигару. Не в том суть. Понимаешь, экспорт-импорт действует на психику. Ему почему-то кажется, что я бездельник. Прямо так и спросил: «Чем вы зарабатываете себе на жизнь?»

— Как грубо!

— Я и говорю. Дал мне испытательный срок. Надо целый год где-нибудь проработать.

— Ужас какой!

— Вот именно, ужас. Сперва я не поверил, что это всерьез. Потом поскакал к Гертруде, предложил бежать. И что же ты думаешь? Не согласилась! Послушная дочь, ах ты, Господи! Вот оно, буржуазное воспитание. Чего ты хочешь? Средний класс, так его так, становой хребет империи. В общем, не бежит. Ну, я попросил дядю Грегори устроить меня в «Мамонт», есть у них детский журнальчик. Хорошо, работаю — а тут редактор уехал. Я без него немного ошибся. В общем, два дня назад меня выгнали. Начинаю заново.

— Понятно… А я уж испугалась, что ты разорился.

— Ну что ты! Все деньги при мне. Деньги! — Монти взмахнул рукой, заехав лакею в манишку. — Это сор! Мало того, это тлен! Золото гномов. Никакие деньги ни на шаг не приблизят меня к Гертруде.

— Она хорошая девушка?

— Ангел. Какой может быть разговор! Ангел самого высшего типа.

— Поверь, все у вас уладится.

— Спасибо, старушка. А вот ты скажи, — Монти немного смутился, — продержусь я год? Секретарей редко выгоняют.

— Хью, и то продержался. Сам уходит. Как ты со свиньями?

— Со свиньями?

— Понимаешь, лорд Эмсворт…

— А, да, помню. Сбесился на свинье. Советуешь ее обхаживать? Это можно. Попробуем. — Он широко улыбнулся и, от полноты чувств, погладил ей руку через столик. — Ты меня подбодрила, старушка. Помню… Ладно, ладно! Хороший у тебя характер, всегда ты видишь лучшую сторону. Действительно, Хьюго продержался, кто ж не продержится? Тем более если заняться свиньей. В общем, через год — женюсь. Ты к тому времени будешь давно замужем. Когда вы скачете с вышки?

— Если лорд Эмсворт даст деньги, Ронни купит долю в автомобильной фирме.

— Как семья, не против?

— Ну, леди Констанс — не в восторге.

— Донесли, что ты из шоу?

— Да, не без того.

— Ясно. Сдалась она?

— Сдалась.

— Значит, все в порядке.

— Вроде бы, да. А все-таки… Монти, у тебя бывают предчувствия?

— Было одно, недавно. Когда Тилбери взял меня за шкирку и понес к выходу.

— Вот и у меня. Я говорила Ронни, а он не верит. Говорит, я пессимистка.

— Какие слова знает! Сильная личность.

— А его мама? Она тоже сильная? Монти почесал подбородок.

— Ты ее не видела?

— Нет. Она в Биарице.

— Скоро приедет?

— Да, кажется.

— Спешит, а?

— М-дэ…

— Ну, почему же!

— М-дэ…

— Ради Бога, что ты заладил «М-дэ»? Она очень страшная?

Монти почесал скулу.

— Как тебе сказать… Вообще-то, хорошая тетка.

— Вот и Ронни так говорит.

— Свой парень. Такая, знаешь, в духе Дианы. Охотится, улыбается, угощает селян. А вообще, кто ее разберет. Я ее боялся больше, чем леди Констанс.

— Почему?

— Не знаю. Боялся, и все тут. Да плюнь, ничего не будет. Может, она сейчас распевает: «О ты, волшебница любовь!» Пошли, мне пора. Мой поезд — в 2.45

— Что?

— Без четверти три.

— В Бландинг?

— А то куда же?

— Так ведь и я им еду.

— Очень хорошо. Поедем вместе.

— Нам нельзя вместе ехать.

— Почему? Посидим, поболтаем, а выйдем — и незнакомы. Все ж веселей.

Сью вспомнила, как скучно ехать одной, и кивнула.

— Ну хорошо.

— Может, заскочим ко мне? Возьму вещи.

— И опоздаешь на поезд. Нет, спасибо. Скачи, если хочешь, я буду на вокзале.

— Я бы тебе показал ее фотографии. Шестнадцать штук!

— Опишешь по дороге.

— Ладно. Любезный, счет!

Когда стрелки вокзальных часов показывали 2.40, леди Джулия двигалась сквозь толпу, усиливая впечатление тем, что вокруг нее, словно спутники вокруг Солнца, крутились горничная, два носильщика и юный предприниматель, решивший, что ей нужны апельсины или конфеты.

К этому, как всегда, она относилась с благодушным презрением. Другие бежали, она — гуляла. Дозволив носильщику открыть пустое купе и сложить там сумки, книги, журналы, она расплатилась, отпустила горничную, села поудобней и стала безмятежно разглядывать вокзальную суету.

Церемония отправки набрала полную силу. Носильщики бегали туда и сюда, стрелочники взмахивали зеленым флажком, платформа звенела под ногами опоздавших, и поезд уже дрогнул, когда дверь распахнулась, а на леди Джулию едва не упало что-то шестиногое. Кое-как удержавшись, оно плюхнулось напротив и оказалось молодым человеком типа «хлыщ», в котором она узнала Монти Бодкина, неоднократно посещавшего дом ее предков.

Он задыхался, он вспотел, он чуть не опоздал, но остался preux chevalier; а они-то знают: если ты толкнул даму — проси прощения.

— Ничего, мистер Бодкин, — отвечала дама. — Это вы меня простите, расселась…

Монти подскочил и воскликнул:

— Ой!

— Да?

— То есть… Здравствуйте, леди Джулия.

— Здравствуйте.

Монти отер лоб носовым платком в тон носкам и галстуку.

— Удивительно! — выговорил он. — Наскочить на вас…

— Именно, наскочить. Просто колесница Джаггернаута! Куда едете?

— Э? А! В Маркет Бландинг.

— К дяде?

— Нет, нет. К вам. Лорд Эмсворт взял меня в секретари.

— Как странно! Я думала, вы работаете в «Мамонте».

— Ушел.

— Ушли?

— Ушел.

— Почему?

— Да так, знаете… Есть пружины.

— Пружины?

— Пружины.

— Какое занятное выражение! Монти решил сменить тему.

— Я слышал, в замке все по-прежнему.

— От кого?

— От Хьюго Кармоди. Он тоже был секретарем.

— Секретарю стоит быть понаблюдательней. Там землетрясение.

— А? Что?

— Держитесь, мистер Бодкин. В замке — Ронни с певичкой. Хочет на ней жениться.

— Что вы говорите?!

— Уверяю вас.

— На певичке?

— Да. На некой Сью Браун. Вы с ней знакомы?

— Нет, что вы! Что вы, что вы. Нет.

Леди Джулия взглянула на убегающий пейзаж.

— Матери это нелегко, — сказала она. — Не правда ли, мистер Бодкин?

— О! Да, да. Нелегко.

— Но могло быть и хуже. Такое короткое, простое имя. Мне почему-то кажется, она не подаст в суд.

— Куда?

— В суд. Когда все кончится. Вот Сюзан де Брюн — другое дело.

— Вы думаете, кончится?

— А как же! Почему вы волнуетесь?

— Я… я просто думал, это трудно. Ронни — сильная личность.

— Унаследовал от матери, — сказала леди Джулия.

Сью вошла в купе, когда они молчали.

Монти в это время смотрел на пейзаж, леди Джулия просто сидела. Ничто не говорило о том, что они знакомы, и Сью обрадовалась было, что нашла своего спутника, но он обернулся, и так отчужденно, так сухо взглянул на нее, что она растерялась.

— Какая зелень, леди Джулия! — сказал он. — Леди Джулия! Зелень-то, а?

Величавая дама взглянула в окно.

— Да, — согласилась она, — хотя дождя давно не было.

— Наверное, Ронни это нравится. А, леди Джулия?

— Простите?

— Я говорю, — пояснил Монти, — что вашему сыну Ронни нравится свежая зелень.

И, бегло взглянув на Сью, он откинулся на спинку сиденья. Усилия его не пропали втуне. Сью задрожала.

— Простите, — сказала она, — вы не леди Джулия Фиш?

— Она самая.

— Меня зовут Сью Браун, — сказала Сью, жалея о том, что слишком напоминает испуганную мышку.

— Подумать только, — сказала леди Джулия. — Какое совпадение! Не правда ли, мистер Бодкин?

— Да, да. Совпадение. Какое.

— Мы говорили о вас, мисс Браун.

Сью кивнула, начисто лишившись голоса.

— Видимо, я теряю сына, но обретаю дочь.

Сью кивнула. Монти подумал, что лучше что-нибудь сказать. Так уверенно, бодро… в общем, бодро и уверенно.

— Ронни прислал мне вашу фотографию, — продолжала леди. — Прелестно, да… Прелестно. Теперь мы поболтаем. Мистер Бодкин не обидится. Да, кстати, вы не знакомы?

— Что вы, леди Джулия? — вскричал Монти. — Нет! Что вы! Нет.

— Прошу вас, что за тон? Я уверена, что мисс Браун достойна знакомства с вами. Ну что ж, я вас представлю. Мистер Бодкин. Мисс Браун.

— Очень приятно, — сказал Монти.

— Очень рада, — сказала Сью.

— Мистер Бодкин, — сказала леди Джулия, — едет в Бландинг, к моему брату.

— Подумайте!

— Пойду покурю.

— Идите, — сказала леди Джулия.

Монти сидел в купе для курящих, довольный собой. Еще полсекунды — и Сью пропала бы. Да, поначалу он решил, что слишком умен, слишком тонок для слабого женского ума, но все обошлось. Старушка поняла налету его намеки.

Вздохнув с облегчением, он прикрыл глаза и предался живительному сну. Разбудил его минут через сорок легкий лязг. Он открыл глаза, поморгал и увидел, что Сью открывает дверь.

— А! — заметил он. — Поболтали?

Сью кивнула и села рядом с ним. Лицо у нее было точно такое, как у растерянного ребенка. Это ей шло. Монти собирался пожалеть о былом, но вспомнил Гертруду и одумался.

— Хорошо получилось, а? — сказал он. — Прямо чужие, и все.

— О, да!

— А как я тебе подсказал? Одно слово, здорово.

— О, да!

— То есть как «О, да»? Гениально. Что-то ты, старушка, скисла. Поболтали?

— О, да.

— Опять! Что вы делали?

— Болтали.

— Это понятно. О чем?

— О том, о сем.

— Она тебя не обижала?

— Нет, что ты!

— Да?

Сью подумала.

— Она была… очень милая.

— То есть жуткая.

— Нет, нет, правда. Улыбалась, смеялась. Как ты говоришь, хорошая тетка. Но…

— Но ты ощутила под стальной перчаткой бархатную руку. То есть, наоборот. Ты поняла, что, стоит тебе отвернуться, она всадит нож в спину.

— Не без того… Тут дело в глазах. Она улыбается, а они — нет. Может, я ошиблась.

Монти закурил сигарету и вдумчиво затянулся.

— Нет, ты права. Я был бы рад, если бы ты ошиблась, — но нет, права. Мало того, перед самым твоим приходом она сказала, что разлучит вас.

— Да?

— Конечно, — поспешил он ее утешить, — ничего не получится. Ронни — сильная личность. Железный человек. Но и они не промах, эти бландингские дамы. Удивительно! Мужчины — красота, а женщины — Бог знает что! Вот, посмотри. Эмсворт… Галли… Фредди… Ты не знаешь Фредди? Один другого лучше. А против них — Конни и эта ваша Джулия, и куча змеюк самого высшего разбора. Где их только нет, по всей Англии. В каждом графстве — местный дракон, все из их семьи. Видимо, фамильное проклятие. Но ты не волнуйся, Ронни — кремень. Решил жениться, и женится, плевал он на них.

— Да, — отрешенно сказала Сью, куда-то глядя.

— А теперь, прости, не вернуться ли тебе к ней? Еще увидит, что мы тут сидим.

— Я не подумала.

— Это зря. Думай всегда, не помешает.

Он снова прикрыл глаза. Поезд бежал к Маркет Бландингу.

 

Глава VI

Примерно через час после того, как поезд 2.45 прибыл в Маркет Бландинг, туда же, но с другой стороны, подошел пригородный состав, а из него на платформу вышел Ронни Фиш. Пиршество после свадьбы и медленный путь по сельской Англии задержали его.

Он устал, но то приятное чувство, которое посещает влюбленных, когда они видят чью-то свадьбу, еще не рассеялось. Прославленный марш Мендельсона звучал в его ушах, и он едва не сказал станционному таксисту: «Берешь ли ты, Робинсон, этого Роналда?» Даже в замке, где столовые часы показывали 7.10, он радовался и веселился, зная, что может побриться, помыться, одеться и выбрать подходящий галстук за девять минут с четвертью.

Все шло хорошо. Черная шелковая лента идеально уподобилась бабочке, и ровно в 8 он стоял в той увешанной картинами комнате, где обитатели замка ждали вечерней трапезы.

Однако они не ждали, их вообще не было. Ронни удивился; возникли и другие эмоции. Походив туда-сюда, он не обрел покоя, ибо портреты предков не так уж приятны после долгой поездки в пыльном поезде. Он позвонил. Явился Бидж, дворецкий.

— А, здравствуйте, Бидж! — сказал Ронни. — Вот что, как насчет коктейля?

Теперь удивился дворецкий.

— Я собирался подать их, сэр, когда соберутся гости.

— Гости? У нас званый обед?

— Да, мистер Роналд. На двадцать четыре персоны.

— Вот как? Можно сказать, прием.

— Можно, мистер Роналд.

— Пойду, надену белый галстук.

— Еще успеете, мистер Роналд. Подавать начнут в девять, не раньше. Принести вам коктейль?

— Принесите. Я умираю по кусочкам.

— Сию минуту, мистер Роналд.

Дворецкий Бландингского замка был не из тех, кто под словами «сию минуту» подразумевает «когда-нибудь». Словно джинн-тяжеловес, умело приведенный в действие, он исчез, появился — и через минуту-другую Ронни расцвел, как цветок под летним дождем. Это побуждало к беседе.

— Двадцать четыре персоны, — сказал он. — Ну, повеселимся! Кто придет?

Взгляд у дворецкого стал таким, каким бывает он у констебля, дающего показания в суде.

— Его милость епископ Пулский, сэр Герберт и леди Макскер, сэр Грегори Парслоу-Пар…

— Быть не может!

— Парслоу-Парслоу, мистер Роналд.

— Кто же его пригласил?

— Ее светлость, мистер Роналд.

— И он согласился? Что ж, ему виднее. Следите за дядей Кларенсом. Начнет играть ножом — заберите, мало ли что.

— Хорошо, мистер Роналд.

— А кто еще?

— Полковник Малверер с женой и дочерью, сэр и леди Линдсей-Тодд с племянницей…

— Ясно. Восемнадцать местных чучел, шесть наших.

— Восемь, мистер Роналд.

— Восемь?

— Его светлость, ее светлость, мистер Галахад, вы, мисс Браун, мистер… хм… Пилбем.

— Ровно шесть.

— Еще мистер Бодкин, сэр.

— Бодкин?

— Племянник сэра Грегори, сэр, мистер Монтегю Бодкин. Если вы помните, он у нас бывал.

— Конечно, помню. Только вы что-то спутали. Он — гость, а не наш, здешний.

— Нет, сэр. Он служит у его светлости, вместо мистера Кармоди.

— Не может быть!

— Может, сэр. Насколько я понял, договоренность достигнута два дня назад.

— Странно. Зачем ему это? У него есть деньги.

— Вот как, сэр?

— Во всяком случае, были. Я с ним давно не виделся. Разорился?

— Вполне возможно, сэр. Теперь многие разоряются.

— Все равно семь. Дворецкий покашлял.

— Я полагал, мистер Роналд, что вам сообщили о приезде ее светлости.

— Какой?

— Вашей матушки, мистер Роналд.

— Что!

— Леди Джулии, мистер Роналд.

— О, Господи!

— Еще коктейль, мистер Роналд?

— Да, пожалуйста.

Задумчиво попивая коктейль, Ронни успокаивался. Да, на секунду сердце у него упало, но зачем? В сущности, мать — хорошая тетка, даже очень хорошая. Что она такого сделает? Конечно, поначалу будет нелегко, но это пройдет.

— Где она, Бидж?

— В своей комнате, мистер Роналд.

— Надо бы к ней зайти. Или не надо? Кто ее знает. Может, причесывается, держит щетку… еще ударит… Нет, лучше сказать ей, что я здесь.

— Сейчас пошлю, мистер Роналд.

Двинув левой бровью ровно настолько, чтобы показать, что, если бы не условности, он бы остался и поддержал, дворецкий удалился. Вскоре отворилась дверь, и вошла леди Джулия.

Ронни поправил галстук, одернул жилет и двинулся ей навстречу.

Нельзя сказать, что он очень боялся. В свое время они много смеялись с леди Джулией, и он надеялся, что, при должной ловкости, встреча пройдет в легком, шутливом тоне. Говоря строго, леди Джулия — это вам не леди Констанс.

Однако, целуя ее, Ронни чувствовал то самое, что чувствовал на ринге, перед матчем, пожимая противнику руку.

— Привет, мать.

— Здравствуй, Ронни.

— Приехала, а?

— Как видишь.

— Не устала?

— Нет.

— Это хорошо.

И впрямь, ему стало легче.

— Ну, — весело продолжал он, — окрутили нашего Джорджа.

— Джорджа?

— Джорджа. Я только что со свадьбы.

— А, да! Значит, женился?

— Женился.

— Все в порядке?

— Конечно.

— Все довольны?

— Еще бы.

— Естественно. Девушка нашего круга…

— Х-ф-мпф…

— Да, — согласилась леди Джулия, — именно «Х-ф-мпф».

Они помолчали. Ронни поправил галстук. Леди Джулия на это смотрела. Встретив ее взгляд, он повернулся к портрету второго графа.

— Странные у них бороды, — заметил он.

— Ты можешь смотреть им в лицо?

— Вообще-то не могу. Жуткие рожи. Один поприличней, Дик Трипвуд, который женился на певице.

— Берешь с него пример?

— Не без того. О, молодец, улыбнулась!

— Ты ошибся, скривилась от боли. Тебя надо показать психиатру!

— Ну что ты гово…

— Ронни, — сказала леди Джулия, — если ты будешь спорить, я тебя ударю. И не скалься. Я только убеждаюсь, что ты — идиот, которым давно пора заняться.

— Мам!

— При чем тут «мам»?

— При том. Одумайся. Конечно, я не жду. что ты будешь плясать от радости, но сохраняй приличия. Зачем ты меня обижаешь?

— А зачем ты женишься на певичке?

— Давай поговорим про книги, — миролюбиво предложил Ронни. Леди Джулия на это не пошла.

— Поразительно! — сказала она. — Просто хворь какая-то! Вроде коклюша или свинки. Видимо, вам, идиотам, надо через это пройти. Как сейчас помню, бедный папа отсылает Галахада в Африку…

— Вот, постой, я тебе расскажу. Эта его девушка…

— Я была тогда совсем маленькая, но все помню. Папа кричит, мама плачет, такая семейная сцена в старом духе. А теперь! Одно хорошо, это быстро проходит. Лихорадка, кризис — и все, здоров. Ронни, мой несчастный кретин, неужели ты серьезно думаешь…

— Конечно!

— Она же певичка!

— А что такое? О них можно сказать много хорошего.

— Не при мне. Ронни, подумай! Ну, хорошо, когда ты был в Итоне, я бы стерпела. Но сейчас! Ты взрослый, вроде бы — умный… Посмотри на людей, у которых такие жены. Дэтчет, этот жуткий Беллинджер…

— Какие «такие»? Нет, какие «такие»? Певицы бывают разные.

— Ты ошибаешься. На мои старомодный взгляд, все они — накрашенные штучки.

— На сцене надо гримироваться.

— Но не быть развязной. Не хапать моего сына.

— Как ты выражаешься!

— Да, сегодня мне трудно подыскать что-нибудь приятное. Ронни, подумай! Знаю, ты не привык, но попробуй хоть когда-нибудь. Дело не только в происхождении. У них все другое — вкусы, взгляды. Вероятно, ты хочешь жить по-человечески — а она? Что она видела? Сплетни, дрязги, романы. Да она изменит тебе, как только ты отвернешься!

— Только не Сью!

— Именно Сью.

Ронни снисходительно улыбнулся.

— Подожди, увидишь ее…

— Спасибо, видела.

— Где?

— В поезде.

— Что она там делала?

— Возвращалась из Лондона.

— Я не знал, что она уезжала.

— Так я и думала.

Недавно Ронни мечтал, чтобы леди Джулия улыбнулась. Теперь мечта сбылась, но он не обрадовался. Ему уже не хотелось, чтобы беседа шла в легком, шутливом тоне.

— Прости, — сказал он, — будем говорить прямо. Только что ты описывала женщин, которые могут обмануть. Теперь ты сообщаешь, что видела Сью.

— Да, все верно.

— Значит… ты ее имела в виду?

— Да, ее.

Ронни неприятно засмеялся.

— Из-за того, насколько я понял, что она съездила в Лондон. Вероятно, что-нибудь купить. Мне стыдно за тебя!

— Ну что ж, если хочешь, я видела ее в ресторане с Монти Бодкином.

— С Монти!

— Да. И в поезде. У них хватило наглости сделать вид, что они не знакомы.

— Она была с ним в ресторане?

— Была. Он гладил ей руку. Ронни, подумай! Да она такая, как все они! Неужели ты не видишь? Только полный идиот… Твой Бодкин нанялся в замок. Недавно он служил у Тилбери. Почему он ушел. Почему нанялся? Из-за нее, дураку ясно. Ты за дверь — она в Лондон, все обговорить. Если это не так, зачем им притворяться? Ты прав, я не очень радуюсь.

Она замолчала, поскольку открылась дверь и вошла леди Констанс.

Входя, она окинула взглядом сестру и племянника. Симптомы семейных ссор ей были известны. Сестра сжимала и разжимала руки. Племянник глядел куда-то красными глазами. Леди Констанс вздрогнула, как боевой конь при звуке трубы. Инстинкт делал свое дело.

Но был у нее и другой инстинкт. Общение с братом Кларенсом, способным прийти к обеду в охотничьей куртке, так обострило ее чувства, что она автоматически поправляла недочеты в одежде близких.

— Роналд! — сказала она. — В каком ты галстуке! Ронни тяжелым взглядом посмотрел на нее. Только этого ему не хватало. Мир рушился, яд гулял в крови, а тут еще галстук. Представьте себе, что Отелло тронут за рукав, когда он уже схватил подушку, и скажут, что он не в том камзоле.

— У нас гости! — продолжала леди. — Немедленно повяжи белый.

Даже в бездне горя Ронни удивился. Что она о нем думает?

— И надень фрак!

Если ее слова хоть что-то значили, она могла предположить, что он способен сочетать белый галстук со смокингом. До этого мгновения он думал что-то ответить. Теперь понял, что слова бессильны. Кинув на леди Констанс взгляд, который нельзя бросать на тетю, он вышел из комнаты.

— Роналд чем-то расстроен, — сказала леди Констанс.

— Это у него семейное, — сказала леди Джулия.

— Что случилось?

— Я намекнула ему, что он — не в себе.

— Вполне с тобой согласна.

— А теперь прибавлю, что и ты не в себе.

Леди Джулия часто дышала. С тех пор как она царапала леди Констанс, прошло тридцать пять лет, но голубая эмаль ее глаз так сверкала, что та попятилась.

— Джулия! Ну, что ты!

— Как ты могла пригласить эту особу?

— Я ее не приглашала.

— Не приглашала?

— Конечно, нет!

— Значит, она сама приехала?

Леди Констанс издала тот звук, который напоминал фыркание.

— Да, под чужим именем. Помнишь, ты писала про мисс Скунмейкер? Мне показалось, ты надеешься… что они с Ронни…

— При чем тут Майра Скунмейкер?

— Ты послушай. Дней десять назад я встретила в Лондоне Ронни с какой-то девушкой. Он мне ее представил как мисс Скунмейкер. Естественно, я поверила и пригласила ее сюда. Она приехала. Вскоре выяснилось, что она, собственно, — Роннина певичка…

— И ты предложила ей остаться? Понимаю, понимаю. Леди Констанс вспыхнула.

— А что я могла сделать? У меня не было выхода!

— Почему?

— Потому что… О, Кларенс! — сказала леди Констанс с привычным отчаянием.

— Э? — откликнулся девятый граф, входя в комнату.

— Уходи!

— Хорошо. Хорошо, хорошо, превосходно.

Подойдя к роялю он вытянул длинный палец и нажал на клавишу. Пронзительный звук подействовал на леди Констанс так, словно ей воткнули в ногу булавку.

— Кларенс!

— Э?

— Прекрати!

— Ой, Господи!

Он отошел от рояля, и леди Констанс удалось обозреть его целиком.

— Кларенс!

— Э?

— Что у тебя на манишке?

— А! Эта штука для бумаг. Такая медная. Я потерял запонку.

— У тебя одна запонка?

— Вот другая.

— У тебя две запонки?

— Три, — не без гордости сказал граф. — Для манишки — три. Очень неудобно. Откручивай, прикручивай.

— Иди к себе и прикрути третью.

Девятому графу редко удавалось хорошо ответить леди Констанс, но сейчас возможность эта представилась.

— Не могу, — спокойно и достойно ответил он. — Я ее проглотил.

Леди Констанс была сильна духом.

— Подожди, — сказала она. — Пойду, спрошу у мистера Бодкина. Только не двигайся.

И вышла из комнаты.

— Вечно Конни волнуется, — сказал ее брат, подвигаясь к роялю.

— Кларенс! — вскричала другая сестра.

— Э?

— Оставь рояль в покое! Слушай! Что тут творится с мисс Браун?

— С какой мисс?

— Браун.

— А кто это? — приветливо осведомился граф, тыкая в ноту фа.

— Прекрати! Мисс Браун.

— А, Браун! Да. Да, конечно. Очень милая барышня. Выходит за Роналда.

— Это мы еще посмотрим.

— Нет, нет, выходит. Ты не волнуйся. Я дам деньги, он что-то купит, и они поженятся.

— Как могло случиться, что эта певичка… Граф обрадовался.

— Певичка, — сказал он. — А не танцорка! Я говорил Конни, мне Галахад все объяснил. Танцорка — одно, певичка — совсем другое.

— Если ты разрешишь мне…

— Да, да, разрешу. А что?

— Как могло случиться, что в этом сумасшедшем доме обхаживают какую-то певичку? Ну хорошо, вас устраивает, что Ронни губит себя. Но она приехала под чужим именем…

— Да, — согласился лорд Эмсворт, — это странно. Говорит, моя фамилия Скамейкер. Ошиблась, наверное.

— Почему вы ее не выгнали?

— Из-за Галахада.

— Галахада?

— Ну, ты знаешь. Это наш брат. Леди Джулия пылко вскинула руки.

— Вы что, — вскричала она, — совсем лишились разума? Именно в этот миг вбежала леди Констанс, выкликая:

— Кларенс!

— Что «Кларенс»? — обиделся граф. — Ну что «Кларенс»? Может быть, я — болонка? Что там еще?

— Слушай. — ясно и ровно сказала леди Констанс. — Мистер Бодкин в северной спальне. Ты знаешь, где она? Первый этаж, по коридору направо. Где правая рука? Так. Немедленно иди к нему. У него есть запонки. Он их тебе прикрепит.

— Мне казалось, — ответил язвительный лорд, — что он — секретарь, а не нянька.

Леди Констанс устояла..

— Если ты думаешь, что перед званым обедом я допущу, чтобы ты сам…

— Хорошо, — сказал граф, — хорошо, хорошо, превосходно. Зачем так волноваться?

Когда дверь закрылась, леди Джулия вышла из оцепенения.

— Констанс!

— Да?

— Перед твоим приходом Кларенс сказал, что дело — в Галахаде.

— Это верно.

— Он защищает эту особу, а вы его слушаетесь.

— Примерно так.

— Если тебе нетрудно, — попросила леди Джулия, мощным усилием воли подавляя чувства, — объясни, при чем тут Галахад? Почему не Бидж? Почему не Ваулз? Почему не чистильщик ножей?

Леди Констанс не отличалась терпением, но скидку на материнские чувства сделать могла.

— Я тебя понимаю, — сказала она. — Мне и самой невесело. К сожалению, Галахад — в сильной позиции. Он может указывать.

— Не мне. А зачем ему это нужно? Он что, ее ангел-хранитель?

— Ты помнишь, много лет назад он связался с некой Долли?

— Помню. И что же?

— Эта девица — ее дочь. Леди Джулия помолчала.

— Так, так. И Галахада?

— Не думаю. Просто он о пей заботится.

— Кого-кого, а Галахада я в сентиментальности не подозревала. Что ж, если старая любовь жива, пускай, не нам с ней бороться. Даже трогательно, если подумать. Но я все равно не понимаю, почему вы его слушаетесь? Ты говоришь, он может указывать. С какой стати?

— К этому я и веду. Понимаешь, все дело в том, даст ли Кларенс Роналду его деньги. Если даст, Роналд может с нами не считаться. Если не даст, он не может ничего. В обычных обстоятельствах мы с тобой легко убедили бы Кларенса. Галахад это понял.

— Ну и что?

— Понял и кое-что предложил. Ты знаешь, что он пишет кошмарные мемуары. Так вот, если мы дадим деньги, он их заберет.

— В каком смысле?

— Ну, не будет печатать.

— По-твоему, это — сильная позиция?

— Конечно. Шантаж, да, но ничего не поделаешь.

Леди Джулия схватилась было за волосы, но поняла, что это разрушит прическу, и опустила руки.

— Кто-то из нас сошел с ума, — сказала она с большим пылом. — Ты серьезно думаешь, что я дам погубить сына из-за каких-то мемуаров?

— Джули, ты их не видела. Вспомни, как Галахад жил. Он кутил и буянил с самыми достойными людьми. Я хочу сказать, они теперь достойные. Вот тебе пример, сэр Грегори. Сама я не читала, но он говорит, там есть одна история, что-то про креветок… словом, над ним будут смеяться. И так обо всех самых почтенных людях. Эти мемуары погубят их репутацию.

Леди Джулия и впрямь засмеялась.

— Знаешь, Конни, — сказала она, — меня не так уж волнуют чувства британской аристократии. Да, Галахад знает тайны едва ли не всех наших пэров. Что тут страшного? Пусть печатает. Пусть шокирует. Мой сын мне дороже.

— Ты будешь ему мешать?

— Конечно.

— Джули! С нами все поссорятся! Ты не знаешь…

— Я знаю, что мой сын не должен всю жизнь каяться. Пускай Галахад хоть треснет. А теперь, ты уж прости, я выйду на минутку, а то еще вспыхну, как сухой ствол.

С этими словами леди Джулия вышла в сад через окно до полу, а леди Констанс, немного подумав, нажала на звонок. Появился Бидж.

— Бидж, — сказала леди Констанс, — будьте добры, позвоните сэру Грегори. Передайте, что я хочу его видеть. Дело очень важное. Попросите прийти, пока никого нет. Когда придет, проводите в библиотеку.

— Хорошо, миледи, — отвечал Бидж с обычным своим спокойствием, хотя на самом деле был глубоко потрясен. Ему казалось, что каким-то таинственным образом, недоступным его разуму, вся эта суматоха связана с любовью, соединяющей его старого друга, мистера Роналда, и нового, но весьма почитаемого друга, Сью Браун.

Насколько он помнил, мистер Роналд остался с леди Джулией. Потом к ним вошла леди Констанс. Довольно скоро мистер Роналд выскочил из комнаты и побежал наверх, явственно страдая. А теперь, побеседовав с леди Джулией, леди Констанс звонит ему и дает вот такие распоряжения.

Если бы Бидж был Монти Бодкином, он бы вспомнил о скрытых пружинах. Но он им не был; и, мягко вздыхая, словно подернутое водорослями море, пошел выполнять приказ.

Когда раздался звонок, сэр Грегори, уже одетый, курил у себя в спальне. Хорошо зная, что гости долго томятся перед званым обедом, он собирался выехать минут через двадцать, не раньше. Как многие немолодые холостяки, склонные ублажать себя, он по возможности обходил мрачную сторону жизни.

Однако сейчас он поскакал по лестнице и влез в машину с той скоростью, которая для его веса позволяла сказать «мгновенно». Он понимал, что речь идет об этих проклятых мемуарах и, сгорая от тревоги, велел шоферу лететь на всех парах.

Седьмой баронет совершенно извелся за последние две недели. Узнав, что его былой соратник пишет мемуары, он испытал неподдельный ужас; узнав, что печатать их тот не будет, вознесся на вершины блаженства. Однако наступила реакция. Где гарантия, думал сэр Грегори, что старый гад не передумает? Этот звонок, вероятно, означал, что подозрения его оправдались.

Быть может, из всех столпов общества, поднявших панику при известии о том, что Галахад Трипвуд намерен открыть врата своей памяти, из всех этих столпов сэр Грегори особенно испугался. Он хотел пройти в парламент; и прекрасно знал, как смотрят местные комитеты на людей с прошлым.

Так удивимся ли мы, что, взобравшись в библиотеку под водительством Биджа, он рухнул в кресло и уставился на леди Констанс? Годы довольства уподобили его вельможе, близкому к Принцу Регенту. Теперь он походил на этого вельможу перед беседой с фамильным юристом.

Леди Констанс была слишком взволнована, чтобы сообщить новости в мягкой, щадящей манере. После первых же ее фраз сэр Грегори выглядел так, словно его окатили холодной водой.

— Что нам делать? — горевала прекрасная дама. — Кого-кого, а Джулию я знаю. Она ни с кем не считается. Если она чего-то хочет, преграды ей нет. Это с детства. В общем, она их разлучит. Не знаю, как, но разлучит, вы уж мне поверьте. Тогда Галахад напечатает эти мемуары. Отошлет на следующий день! Что, что?

Сэр Грегори, собственно, молчал, но застонал, а может быть — хрюкнул.

— Вам ничего не приходит в голову? — приставала леди Констанс. Прежде чем баронет ответил — если он вообще бы ответил, — беседа их прервалась, ибо в щелке приоткрывшейся двери появилась голова. Она была небольшой, смазанной бриолином, а украшенной (вид спереди) юркими глазками под низким лбом и мерзкими усиками под юрким носом. Слабо улыбнувшись, голова исчезла.

Все это заняло две-три секунды, но леди Констанс успела взглянуть на Перси Пилбема своим прославленным взглядом. Покончив с этим, опустив брови и распрямив губы, она увидела, что ее собеседник смотрит на дверь так, словно он, в свою очередь, увидел дивное видение.

— Ы-э-ы?.. — сказал он.

— Простите? — сказала леди Констанс.

— Господи! Неужели Пилбем?

Леди Констанс неприятно удивилась.

— Вы знакомы? — спросила она.

Сэр Грегори был не из тех, кто скачет в кресле, но для своей комплекции практически подскочил.

— Знаком? Да он же вообще здесь из-за меня! Я его нанял, чтобы украсть эти мемуары.

— Быть не может!

— Может. Больше недели назад. Ко мне пришли Эмсворт с Трипвудом и обвинили в том. что я украл эту чертову свинью. Естественно, я возражал. Тогда Трипвуд сказал мне, что припомнит и опишет все грехи моей молодости. Я поехал в Лондон, к этому Пилбему — он для меня как-то работал, — и узнал, что Эмсворт его пригласил, из-за свиньи. Ну, я предложил ему денег, чтобы он украл рукопись.

— Господи милостивый!

— Потом вы сказали, что свинья нашлась, а Трипвуд не будет печатать книгу. Я думал, он уехал. Если он здесь, все очень просто. Украдет рукопись, отдаст нам, мы ее уничтожим. Тогда неважно, женится ваш племянник или нет. — Он помолчал; оживление сменилось тревогой: — А вдруг есть копии?

— Их нет.

— Вы уверены? Под копирку, а?

— Уверена. Он не отдавал печатать. Он вообще еще не кончил. Попишет — и кладет в стол.

— Тогда все в порядке.

— Если мистер Пилбем сумеет украсть рукопись…

— Сумеет, сумеет! Очень способный человек. Помню, были одни письма… ну, неважно. Пилбем блестяще крадет компрометирующие документы. Это — его стезя. Вот вы говорите, в стол. Столы для него — пустяк. Те письма… совершенно невинные, но кто его знает, все можно перетолковать… В общем, когда он крал письма, он притворился, что проверяет газ. Ваш случай — просто детская игра! Простите, пойду, поищу его. Как жаль, что он испугался! Мы бы уже все уладили.

Сэр Грегори побежал по следу, словно одна из его собак, а леди Констанс, глубоко вздохнув, откинулась на спинку кресла… После того, что случилось за эти двадцать минут, ей хотелось отдохнуть хоть немного.

Глаза она прикрыла, и на лице ее мы увидели бы не только облегчение, но и то благоговение, которое бывает на лицах, когда человек созерцает работу Божьего Промысла. Леди Констанс поняла, что даже Пилбемы зачем-то посланы в этот мир.

 

Глава VII

Сью стояла на крыше замка, опираясь на бойницу, а подбородок охватив ладонями. Взор ее затуманился, губы сжались в алую черточку, морщинка страдания перерезала белый лоб.

Наверх ее загнал инстинкт, который загоняет на дерево маленькую, нервную кошку. Бродя вокруг замка, она подметила открытую дверь, а за ней — таинственную лестницу и, пойдя по ней, оказалась на крыше, откуда открывался вид на все графство.

Однако легче ей не стало. Шел пятый час душного дня, мир окутало мрачное молчание. Жара, две недели изнурявшая Англию, готовила новую грозу. Под свинцовым небом Шропшир обрел какой-то зловещий вид. Цветы обреченно поникли. Озеро стало грязно-серым, река — мутно-серебристой. Кущи шотландских елей, рассыпанные по парку, утратили свою прелесть. Они были грязными и черными, словно внутри, в кривобокой хижине, там жили ведьмы.

— О-ох! — сказала Сью, ненавидя Шропшир.

До сих пор внизу никого не было, если не считать коров, предающихся тайной скорби; не было никого, словно жизнь, под влиянием погоды, махнула на все рукой и вымерла. Однако, пока Сью охала, внизу на дорожке появилось что-то знакомое. Оно взглянуло вверх, тоже махнуло рукой, исчезло в дверце, глухо протопотало по ступенькам и явилось в виде Монти Бодкина.

— Привет, Сью. Ты одна?

— Одна.

Монти попыхтел, снял шляпу, обмахнулся и положил ее рядом.

— Ну и денек! — заметил он. — Ты давно тут?

— Так, час.

— А я болтал с этим Пилбемом. Пошел взять сигарет, смотрю — он. Поговорили. Интересный тип.

— По-моему, он гад.

— Гад, конечно. Но знаешь, и гад интересен, если он сыщик. Ты слышала, что он сыщик?

— Да.

— Вот это работа!

— Ты бы не сумел, Монти. Следить, вынюхивать…

— Но с лупой! Вроде не так стыдно. Нет? Может, ты и права. А главное, тут нужен дар. Я бы не узнал улику, хоть подай ее на блюдечке. Какой денек! Задохнуться можно. Прямо как будто в плите. Здесь вообще-то получше.

— Да, получше.

Монти обвел пейзаж мечтательным взглядом.

— Пятнадцать лет тут не стоял. А тогда — стащить не могли. Выкурил первую сигарету… Вон там меня рвало, за той башенкой. Трубу видишь?

Сью видела трубу.

— Галли обогнал вокруг нее Ронни двадцать семь раз. Он насыпал гвоздей ему в кресло, Ронни насыпал своему дяде Галли, не наоборот. А где он, то есть Ронни, не Галли?

— Леди Джулия попросила отвезти ее в Шрусбери, за покупками.

— Ну и что?

— Не знаю. Она была в Париже, потом — в Лондоне. Что ей покупать?

Монти мудро кивнул.

— Ага. понятно. Ты думаешь, она финтит. Нарочно его увезла. Очень может быть.

Сью смотрела на серый мир.

— Ей незачем беспокоиться, — сказала она тоненьким голосом. — Ронни сам от меня бегает.

— То есть как?

— А так. Ты не заметил?

— Понимаешь, — признался Монти, — я все думаю про Гертруду. Мало что вижу. Значит, бегает?

— Все время, с тех пор как я вернулась.

— Чепуха!

— Нет, не чепуха.

— Тебе кажется.

— Нет, не кажется. Он старается со мной не оставаться. А если мы одни, он совсем другой.

— Какой?

— Вежливый. Ой, какой вежливый! Будто с чужими. Знаешь, как он держится, если кого-то не любит.

— Нехорошо! Я уж хотел тебе поплакаться, а так — плачься ты.

— У тебя что-то случилось?

— У меня? — Монти поднял руку. — Не надо! Не искушай меня, а то расскажу.

— Расскажи.

— Ничего? Потерпишь?

— Конечно.

Монти благодарно вздохнул.

— Ну, спасибо. Старушка, что-то со мной не так. Хозяин сердится.

— Почему ты думаешь?

— Разные признаки, Сью. Такие симптомы. Щелкает языком. Смотрит как-то въедливо. Казалось бы, если он три месяца терпел Хью, трудно ли два дня потерпеть меня? А вот, поди ж ты! Не выносит.

— Ты уверен?

— Еще бы!

— Очень странно. Он такой трогательный.

— И я так думал. Помню, уезжаю в школу, а он сует мне денег… и улыбается… Все в прошлом. Он ходит за мной по пятам.

— Что?

— Ходит по пятам. Следит. Помнишь Такой гимн «Мидяне рыщут, рыщут…»? Вот и он так. Подозревает, что ли. Посуди сама, вчера я пошел к его свинье, хотел подлизаться. Прихожу, смотрю — а он спрятался за деревом. Ну что это! Значит, следит.

— Вроде, да.

— То-то и оно. Ты скажешь, он тут хозяин, хочет и прячется. Но это симптом. И опасный. Сегодня — следит, завтра — уволит. Старушка, я не могу отсюда вылететь! Кто меня тогда возьмет? Я вообще не подарок…

— Монти, бедненький!

— Да, бедненький. Если он меня выгонит, я пропал. А главное, не знаю, в чем дело. Стараюсь, стараюсь… из кожи лезу. Тайна какая-то!

Сью поразмыслила.

— Знаешь что, — сказала она, — попроси Ронни, чтобы он поделикатней…

— Нет, только не Ронни. Тут еще одна тайна. Мы с ним очень дружили, а теперь — еле разговаривает. «Да?», «Вот как?» — и все.

— Правда?

— Нет, он говорит: «Да?» и «Вот как?»

— Это я говорю, он правда с тобой холоден?

— Хуже некуда. Никак не пойму… Господи, Сью! Ты думаешь, он все знает?

— Что мы собирались пожениться? Нет. Откуда ему знать?

— И верно. Неоткуда.

— Здесь ведь никто не знает. Кроме Галли, но он-то молчит.

— Да, да. Только странно как-то — и с тобой, и со мной очень сух. С какой стати ему от тебя бегать?

Вся ее подавленная боль обрела голос. Сью привыкла терпеть, не хотела плакаться, но Ронни уехал, голова трещала, небо походило на брюхо уснувшей рыбы — и она излила душу.

— А вот с какой, из-за матери! Она его точит и точит. «На таких не женятся, сколько есть девушек нашего круга!» Да, да, я знаю! Не спорь. Вообще-то она права. «Подумай, это же певичка!» Я певичка, Ничего не поделаешь. Зачем на мне жениться?

Монти пощелкал языком.

— Ну, старушенция! Да я бы сам… В общем, твоему Ронни повезло.

— Спасибо, Монти. Он так не думает.

— Чепуха какая!

— Хотела б я с тобой согласиться!

— Полная чепуха. Ронни — не такой человек…

— Знаю. Порядочный. Слово чести. Неужели ты думаешь, что я этим воспользуюсь? Видит Бог, я никого не презираю — кроме девиц, которые вцепятся и держат. Знает, что он с ней из вежливости, а держит, не отпустит… Если я точно поверю, что Ронни меня не любит, — сказала Сью, глядя сухими глазами на грозное небо, — я тут же исчезну, чего бы мне это ни стоило.

— Да брось ты! — без особой твердости сказал Монти. — Может, у него что-то с печенью. В такую-то погоду!

Сью не отвечала. Она подошла к бойницам и поглядела вниз. Судя по спине, она то ли плаката, то ли собиралась заплакать, а он не знал, что при этом делают. Лицо Гертруды, плававшее повыше, препятствовало очевидным мерам. Если у тебя такая невеста, можно ли обнять другую, шепча «Ну, ну, ну!»?

— Э… кхм, — сказал Монти.

Сью не обернулась. Он кашлянул, прибавил: «А… э… кх» и направился к лестнице. Когда внизу хлопнула дверь, Сью приложила к глазам кусочек кружев, который называла носовым платком. Она была рада, что Монти ушел. Иногда лучше одной сразиться со своим горем.

Это она и сделала. В ее небольшом теле жила героическая душа. Сью изгоняла бесов, пока последний всхлип не показал ей, что битва выиграна. Расплывчатый Шропшир стал почетче. Сью спрятала платок и воинственно поморгала.

Ей стало легче. Конечно, помолвку она порвет, непременно порвет — а все-таки… В конце концов, кто не скиснет рядом с такой могучей личностью, как леди Джулия? А если ты скис, ты мрачен, ничего не поделаешь.

Размышления ее прервал шум машины. Сердце у нее забилось, она побежала к другому краю крыши — и зря. То был не Ронни, а коренастый незнакомец, прибывший в станционном такси. Кому он нужен? Никому.

Сью ошибалась по неведению. Если бы новоприбывший узнал о ее мыслях, он бы не только обиделся, но и удивился. И то сказать — тихо, скромно, на станционной машине в замок прибыл Джордж Александер Пайк, первый виконт Тилбери, глава и основатель издательской компании «Мамонт», расположенной в Тилбери-хауз на Тилбери-стрит, Лондон.

Люди бульдожьего типа не признают поражений, разбей их — они восстанут. К этой породе принадлежал лорд Тилбери. Свое огромное состояние он сколотил именно тем, что не замечал неудач. Самый факт его прибытия свидетельствовал о прежней хватке. Он решил поговорить с Галли.

Да, они не виделись четверть века, но в памяти его остался приветливый, легкий джентльмен, а эти джентльмены, как правило, не выдерживают прямой атаки. Лорд Тилбери верил в магию слова, особенно — своего. Двери ему открыл Бидж.

— Мистер Трипвуд дома? — спросил виконт. — Мистер Галахад Трипвуд.

— Да, сэр. Как прикажете передать?

— Лорд Тилбери.

— Сию минуту, милорд. Вот сюда, вот сюда. Я полагаю, он у себя в кабинете.

Однако в комнатке за библиотекой Галли не оказалось. Признаки творчества были — листы на столе, чернила на ковре, — а вот творца не было.

— Вероятно, — предположил Бидж, — он в саду, на лужайке. Дышит воздухом… — Он мягко улыбнулся причудам избранной души. — Не присядете ли, милорд?

Он удалился, лорд не присел. Затаив дыхание, глядел он на стол, а потом, оглядываясь, стал к нему подбираться.

Да, перед ним были мемуары. Автор только что оставил их, чернила еще не просохли там, где, шлифуя слово, он зачеркнул «упился» и написал «усосался как зюзя».

Глаза лорда Тилбери, и так навыкате, окончательно вылезли из орбит. Он тяжело дышал.

Всякий, кому удалось вырвать немало денег у враждебного мира, в той ли, в иной ли степени похож на крепкого, практичного пирата. В молодости Джордж Александер очень его напоминал. По мере преуспеяния свойства эти глохли, но все же не исчезли. Сейчас, когда рукопись рядом, такси уехало, автор куда-то делся, виконт думал о том, что надо схватить ее и бежать.

Когда он совсем собрался и примерился, послышались шаги. Он отпрыгнул, словно кот от сливок, стал у окна и замурлыкал баркаролу.

Остановившись в дверях, Галли вставил монокль. Глаз за стеклом был удивленным. Лоб морщился.

— Нет, нет, — сказал Галли. — Сейчас, минуточку… Я горжусь своей памятью. Потолстели, постарели, но я вас прекрасно знаю. Почему-то, глядя на вас, я вижу ростбиф… Шарик Смит? Тушка Уайтинг? Нет! Скунс! — Он расплылся. — Неплохо, мы четверть века не виделись! Скунс, вот вы кто, Скунс Пайк. Как живете?

Лицо лорда Тилбери обрело сурово-малиновый оттенок. Он не любил намеков на годы или на толщину, а уж тем более — былых прозвищ. Так он и сказал.

— Ну, ладно! — приветливо откликнулся Галли. — Нет, просто молодость возвращается! Как сейчас вижу, Пробка Бэшем вошел во вкус, швыряется булками, глянь — а вы на полу! Это он ростбиф бросил. Так и вижу! — Галли засмеялся.

Но тут же стал серьезен.

— Бедный Пробка! — вздохнул он. — Никогда не умел остановиться. Всем хорош, а этого — не умел.

Лорд Тилбери проехал 114 миль не для бесед о майоре Бэшеме, которого недолюбливал и до упомянутого случая. Он хотел бы на это указать, но Галли не остановился.

— Я с ним говорил, я его убеждал: ростбифом не швыряются. Хлебом — пожалуйста, но не ростбифом. Мы, британцы, так не делаем. А причина в том, что он начинает не с пинты, но с кварты. Пробка соглашался: «Знаю, знаю, еще отец предупреждал. Ничего не попишешь. Фамильное». Я говорю: «Тогда совсем не пей». — «Нет, не выйдет, есть не смогу». Ладно, я его оставил. Через несколько дней встретились мы на свадьбе…

— Я… — сказал лорд Тилбери..

— …а в том же отеле, по странной случайности, была еще одна. Мало того, невесты были в родстве, та невеста и наша. Ну, все перемешалось, танцуем, болтаем, смотрю — Пробка, совершенно белый. Стоит и стонет. «Галли, — говорит, — уведи меня. Все, конец, доигрался. Отхлебнул шампанского — и что же? Две невесты».

— Я… — сказал лорд Тилбери.

— Конечно, я мог его утешить. Но я не стал, я понял: это — Промысел. Спрашиваю: «Пробка, ты готов? Хватит у тебя воли?» — «Да, хватит. Не могу же я до конца жизни видеть по два букмекера, по два судебных исполнителя, по два Скунса!» В такую минуту. Скунс, он вспомнил вас. И ушел, как герой, приятно было смотреть.

— Я… — сказал лорд Тилбери.

— Через две недели встречаю его на Стрэнде, он просто сияет. «Все в порядке!» — «Молодец! Очень было трудно?» — «Еще бы! Думал — не выдержу. Но потом я открыл один безалкогольный напиток, абсент называется. Совсем ничего. Пить можно, да, можно».

— Меня, — сказал лорд Тилбери, — не интересует ваш Бэшем. Галли огорчился.

— Простите, — сказал он. — Что же вас интересует? Что привело вас сюда? Садитесь. Скунс, рассказывайте.

— Я НЕ СКУНС!

— Опять же простите, обмолвился. Ну, Пайк.

— Я не Пайк! Я Тилбери.

Галли покачал головой.

— Под чужим именем? Нехорошо. Нет, нехорошо.

— Хр-р-р!

— А главное, бесполезно. Все равно узнают. Помню, я убеждал Костяшку Воукса, когда он бегал от букмекеров под именем Орландо Мальтраверс. Заметьте, в отличие от вас он догадался прицепить бороду. Ну, Скунс, ну, дорогой мой, стоит ли? Не лучше ли встретить опасность как мужчина? Купите белокурые усы. За что вас преследуют? Лорд Тилбери думал о том, стоят ли мемуары таких мучений.

— Я зовусь Тилбери, — сказал он. — потому что у меня такой титул.

— Титул?

— Да.

— Значит, вы лорд?

— Да!

— Лорд Тилбери?

— Да-а-а!

— С чего бы это?

Виконт напомнил себе, что надо держаться.

— Как ни странно, — сказал он, — я занимаю какое-то место в мире прессы. Мне принадлежит издательский концерн «Мамонт». Не слыхали?

— «Мамонт»?

— «Мамонт».

— Минутку, минутку! — вскричал Галли. — Это не вам я продал книгу?

— Нам.

— Скунс!.. То есть Пайк!.. То есть Тилбери! Вы уж меня простите. Очень подвел, да? Ясно, ясно. Вы хотите, чтобы я передумал. Честное слово, не могу. Нет и нет.

— Но…

— Нет.

— Да я!..

— Знаю, знаю. Нет. У меня есть причины.

— Причины?

— Да. Если хотите, доводы сердца.

— Это неслыханно! Это… это черт знает что! Вы подписали контракт… Книга — тут, я вижу. Она готова.

Галли взял рукопись с той нежностью, с какою берет ребенка молодая мать. Он посмотрел на нее, вздохнул, еще посмотрел, еще вздохнул. Ему было очень трудно.

Чем больше он их перечитывал, тем больше сокрушался, что мир не увидит таких мемуаров. Как-никак, нетленный памятник той лондонской эпохи, которая вполне заслужила Гомера или Гиббона. Он его создал — а зачем?

— Готова? — сказал он. — Разве ее кончишь? Можно отделывать без конца…

Он снова вздохнул и напомнил себе, что цена его жертвы — счастье Сью, а Сью — дочка Долли. Если с ней все в порядке, жалеть не о чем. Хотя, конечно, Кларенс мог бы и сам прижать этих сестер…

— А вот вопрос о публикации, — сказал он, кладя рукопись в стол, — действительно кончен, закрыт. Я не буду их печатать.

— Но…

— Нет, Скунс, это — твердо. Я вас прекрасно понимаю. Я бы и сам на вашем месте моргал и пыхтел.

— Я не моргаю и не пыхчу. К счастью, мне удалось сдержаться. Но я хочу сказать…

— Незачем, Скунс, незачем.

— Не зовите меня Скунсом!

— Я не могу всего объяснить, слишком сложно, но поверьте — вопрос закрыт.

Воцарилось тяжкое молчание. Лорд Тилбери смотрел на ящик стола, как смотрит китайский мопс на сахар. Потом он перевел взгляд на Галли, словно напрашиваясь на ростбиф, принесший такую пользу в руке меткого Пробки. Еще немного позже пыл угас. Виконт поднялся.

— Что ж, я прощаюсь.

— Уходите?

— Да.

Галахад огорчился.

— Не обижайтесь, Скунс! Посидим, поболтаем. Останетесь к обеду…

— К о-бе-ду!

Казалось бы, невинное слово, но в его устах оно ухитрилось обрести сочность и жар елизаветинской брани в том самом духе, в каком Бен Джонсон обращался к Бомонту и Флетчеру.

— Какие обеды? Хр-р-р!

Бывают минуты, когда сильную боль утишит лишь движение. Индиец, укушенный скорпионом, мечется и скачет; лорд Тилбери, после беседы с Галли, хотел пройтись. Сбежав со ступеней, он увидел такси и ему стало худо от одной мысли, что придется сесть в его затхлое нутро.

Сунув деньги удивленному Робинсону, он что-то проурчал, резко повернулся и зашагал к западу. Робинсон смотрел ему вслед тихим, тяжким, шропширским взглядом, а когда он исчез за кустами, поехал на станцию.

Лорд Тилбери шел и думал. Мысли его понемногу обретали стройность, возвращаясь к тому, первому замыслу. Пред ним стоял один образ — ящик стола. Хорошо бы к нему подобраться…

Как все исправившиеся пираты, он любил думать о совести. В конце концов, мемуары принадлежат ему. Контракт подписан. Аванс уплачен. Казалось бы, упакуй их, наклей марки и пошли. Если же люди, по чудачеству, держат их в ящиках, остается брать самому.

Это нетрудно; но для этого надо жить в замке. Галахад, скорее всего, не удосужился запереть стол. Если ты где-нибудь близко…

Нет, как он мог, как мог, зачем отверг приглашение! Остался бы к обеду, а там, если деликатно повести дело, вообще пригласили бы погостить. Перевез бы вещи из «Герба»…

Нет слов на свете печальнее, чем «Я мог бы…». Страшно терзаясь, виконт шел вперед. И вдруг до него донесся тот единственный запах, который был способен отвлечь его от тяжких мыслей. Он учуял свинью.

Те, кто лишь поверхностно знал Джорджа, виконта Тилбери, и Кларенса, графа Эмсворта, никогда бы не поверили, что у них есть что-то общее. Их души, сказал бы маловер, разделены, как полюсы Земли; сказал бы — и ошибся. Общее у них было, они любили свиней. Лорд Тилбери разводил их в своей бекингемширской усадьбе, куда уезжал на свободные дни; мало того — он ими гордился. Хрюканье, чавканье или такой вот запах немедленно трогали его сердце.

Тем самым он очнулся, а очнувшись — увидел, что бесцельные странствия привели его к свинарнику. В свинарнике была свинья, да такая, каких он еще не встречал.

Мы уже знаем, что в этот день было так пасмурно, словно сумерки раньше времени спустились на землю. Но сумеркам ли скрыть Императрицу? Да, солнечный свет обрисовал бы ее прекрасные линии, но и в сероватой мгле она поразила виконта. Словно пойманный арканом, он кинулся к ней.

Сперва, как все завзятые свинолюбы, он испытал жгучую зависть. Они приходили, глядели, ахали — и жили мечтой, словно те, кого поцеловала во сне богиня.

Кинув на гостя короткий, хотя и вежливый взгляд, Императрица вернулась к прежним делам, а именно — опустив прекрасное рыло едва ли не к самой земле, печально запыхтела. Виконт посмотрел туда же, и заметил, что недурная картофелина выкатилась за пределы свинарника. Как все премированные свиньи, Императрица полагала, что кормом, как и ростбифом, швыряться нельзя.

Свинолюбивое сердце дрогнуло, зависть сменилась более благородным чувством. Виконт пощелкал языком. Ему было трудно наклоняться, но он не раздумывал. Едва не задохнувшись, он поднял картошку и собирался вручить владелице, когда его внезапно прервали.

Кто-то задышал ему в щеку, схватил за руку, за шкирку, оттащил от свиньи — и он увидел длинного, тощего типа в комбинезоне.

В такое время суток природа спит, природа — но не свинарь. Хозяин велел ему бдить, что он и делал, зная, что рано или поздно к свинарнику подкрадется незнакомец с отравленной картошкой в руке. Как и канадская полиция, Пербрайт промахов не ведал.

— Ры! — сказал он, что означает по-шропширски: «Пройдемте со мной, я вас запру, а сам сообщу хозяину».

Расставшись с несчастной Сью, Монти печально побрел к свинарнику, чтобы взглянуть на Императрицу и как-то к ней подлизаться. Он не спешил. Небо парило хуже компресса. Мир превратился в турецкую баню. Мотыльки, и те сдались, только самые юные кролики выбегали на дорожку. Но если бы воздух был свеж, Монти не шел бы быстрее. Его терзала забота. Что-то не так, думал он.

Нет, не так! Шеридан писал о «странном, нелюбезном выражении». Если бы Монти читал Шеридана, он применил бы эти слова к лицу лорда Эмсворта, когда оно маячило по ту сторону стола или выглядывало из-за дерева. Даже тогда, в редакции, он не чувствовал с такой ясностью, что его вот-вот выгонят.

Так подошел он к землям Императрицы. За воротами, у сарая, он остановился, чтобы закурить — ему это было очень нужно, — и услышал, просто услышал: «Вон отсюда!»

Почему-то крик не умолкал. В конце концов стало ясно, что он ему не мерещится, а идет из сарая и, строго говоря, звучит не «Вон отсюда», но «Вы-пус-ти-те ме-ня от-сю-да-а!»

Монти удивился. Сперва он подумал о привидениях, но сообразил, что рядом — один из самых подходящих замков, и вряд ли они будут размениваться на сараи. Над ним было окошко. Он заглянул туда и спросил:

— Есть тут кто-то?

Вопрос был резонный, внутри царила тьма египетская, но узник почему-то обиделся. Он зарычал; а Монти подпрыгнул, ибо такие звуки мог издать только его бывший начальник.

— Это не лорд Тилбери? — осведомился Монти.

— А вы кто такой?

— Бодкин. Монти Бодкин. Помните?

Лорд Тилбери, видимо, помнил, поскольку сказал с прежней силой:

— Так выпустите меня, кретин!

— Минутку, — отвечал Монти. — Тут такая деревяшка… А, сейчас, сейчас! Ну, все. Алле-гоп!

С этими словами он отодвинул засов, и виконт, громко пыхтя, вывалился из сарая.

— А вот… э… э… — начал Монти, которому, как и Гете, не хватило света. С такими загадками он еще не сталкивался; но бывший начальник сопел, ничего не объясняя.

Наконец к виконту вернулся дар речи.

— Безобразие! — вскричал он.

— Что именно?

— Мерзавец!

— Кто?

— Я ему покажу!

— Кому?

— Сейчас же иду к лорду Эмсворту!

— Зачем?

Лорд Тилбери кратко, но образно поведал о происшедшем.

— В конце концов, — заключил он, — ваш дядя охотно подтвердит…

Монти, до этих слов — кивавший, прервал его:

— Ой, не могу! Вы лезли к свинье? Он вас схватил? Вы сослались на дядю? А теперь собираетесь к старику? Не надо! Не ходите! Мигнуть не успеете — закуют. Вы не знаете здешних дел. Как говорится, есть пружины. Старикан решил, что мой дядя хочет погубить свинью. Вы ее кормите, так? На него сослались, так? Ну, вот. Сошлют на Чертов остров, без суда и следствия.

Лорд Тилбери снова подумал о том, как неприятен ему этот субъект.

— Что Вы Порете?

— Я не порю. Посудите сами. Если эта хрюша сойдет с дорожки, выиграет дядина. Естественно, Пербрайт смотрит косо на всяких типов с картошками. Может, вы ее травите.

— Какой бред!

— Такова жизнь, — напомнил Монти. — И потом, вы залезли на чужую территорию. Кажется, в этих случаях можно прямо стрелять. Или это в воров? Нет, что я! В бродячих собак. Ну ладно, а залезть — залезли.

— Ничего подобного. Приехал по делу.

— Да? — удивился Монти. — А то я думаю, что вам здесь надо? Всегда рад, конечно…

Лорд Тилбери не купился на эту учтивую фразу.

— А вам что здесь надо?

— Мне?

— Вам. Если Эмсворт в ссоре с вашим дядей, почему он вас сюда пустил?

— Да я его секретарь.

— Почему он должен пускать секретарей сэра Грегори?

— Не Грегори, лорда Эмсворта. Ах, эти местоимения! «Он», «его», совсем зашьешься. Да, сложна жизнь. В общем, я не дядин секретарь, у нею нет секретаря. Когда вы меня выгнали, я сюда устроился. Раз — и готово! Хороший человек не засидится.

— Вы служите у лорда Эмсворта? — переспросил виконт. — И живете тут?

Монти подумал, что легкая наглость хороша, но неуместна. Лучше сказать все как есть. Того и гляди выгонят, а тут — работодатель, которого он только что спас. Словом, лучше признаться.

— Сейчас, — сказал он, — служу и живу, но вряд ли это надолго. Если хотите начать заново… как говорится, забыть и простить… я к вашим услугам.

Лорд Тилбери слушал эту речь как сладостную песню. Подобно Наполеону, он знавал удачи, но все же не такие. Живет в этом доме — и заискивает! Лучше не придумаешь!

— Хотите вернуться ко мне?

— Еще бы!

— Что ж, вернетесь.

— Ой!

— Если…

— Да, что?

Лорд Тилбери помолчал, отбирая слова.

— Если, — напомнил Монти. — Если не будет ляпов? Ну, конечно! Я совершенно изменился. Идеалы «Малыша»…

— «Малыш» тут ни при чем, — заметил виконт. — Я хочу, чтобы вы оказали мне одну услугу.

— С удовольствием, только скажите. Полцарства? Пожалуйста!

— Нет… я… в общем, брат Эмсворта написал мемуары.

— Знаю. Ну, книжечка! Мигом разойдется. Хватайте, дело верное.

— Именно это, — сказал виконт, довольный тем, что беседа так быстро подошла к самой сути, — я и хочу сделать.

— Заключите контракт, — подсказал услужливый Монти, — дайте аванс…

— Контракт подписан, все права у нас. Он рукопись не дает!

— Почему?

— Не знаю.

— Да он сколько денег потеряет!

— Несомненно. Как и я. В общем, я имею полное право на книгу и намерен… э-э-э… ее взять.

— То есть стащить?

— Если хотите.

— А как?

— Ну, тут без помощи не обойдешься.

— Вы намекаете на меня?

— Именно.

Монти удивился.

— Однако!

— Что тут сложного? — мягко сказал виконт. — Книга — в столе, стол — в этой комнатке. Насколько я понимаю, ящик не заперт, а если и заперт — открыть нетрудно. Вы хотите вернуться ко мне. Вот и подумайте, мой милый.

У Монти кружилась голова. Когда вам предлагают стать крупным преступником, да еще признают, что вы милы, она не захочет, а закружится.

Виконт, разбиравшийся в людях, понимал, что не все сразу усиливают мысль.

— Как только вы дадите мне книгу, — поднажал он, — я беру вас к себе.

Монти стал меньше похож на деревенского дурачка, в которого ударила молния.

— Берете?

— Беру.

— На целый год?

— То есть как?

— Мне надо на год. Есть пружины. Значит, год. Виконт подумал о том, что год рядом с Бодкином — не шутка, хотя вообще-то его всегда можно выгнать.

— Двенадцать месяцев, — услужливо пояснил Монти. Виконт вздохнул.

— Что ж, год так год.

— Подпишем бумагу?

— Хорошо, подпишем.

— Тогда я согласен. По рукам.

Лорд Тилбери предпочел избежать символического жеста.

— Поторопитесь, — напомнил он. — Не могу ж я век торчать в сельской дыре!

— Хорошо, я мигом. А какая дыра?

— «Герб Эмсвортов».

— Знаем, знаем. Капните в ихнее пиво немножко джину — не пожалеете! Ладно, я мигом.

— Хр-р.

— Пока, пока, — сердечно откликнулся Монти.

Писатели — тонкие натуры, сущий пустяк может спугнуть вдохновение. Так случилось и с Галли. Гость недолго пробыл у него, но теперь писать не хотелось. Галли был добр и не любил обижать даже Скунсов.

Конечно, это — не то, что обидеть старого Пробку или, скажем, Фредди, но все-таки, все-таки… Можно ли, должно ли говорить «нет» даже ничтожнейшей из Божьих тварей? Скунс ушел, Галахад книгу не вынул. Тяжко вздохнув, он взял с полки детектив и тоже ушел на лужайку.

Проходя через холл, он вызвал Биджа и попросил принести туда, под кедр, виски с содовой.

— Да, — вспомнил он, когда Бидж явился с подносом, — я очки забыл. Не хотел бы вас беспокоить…

— Какое тут беспокойство! — возразил дворецкий. — Не нужно ли еще чего-нибудь, мистер Галахад?

— Вроде бы нет. Сью не видали?

— После второго завтрака мисс Браун была на террасе. С тех пор я ее не встречал.

— Ну, ладно. Значит, очки.

Когда Бидж вернулся, Галли выпил добрую половину успокоительного напитка.

— Что вы там делали? — спросил он. — И что это у вас, моя книга?

— Она, мистер Галахад.

— На что она мне? Я ушел, чтоб о ней не думать.

Мысль эту он не развил, удивившись тому, что дворецкий уж очень вылупился, а жилет его мерно ходит туда и сюда.

— Бидж, — осведомился он, — почему вы водите брюхом?

— Мне трудно, мистер Галахад.

— Не носите в такую погоду теплых жилетов.

— Это душевные муки, мистер Галахад.

— А что случилось?

Бидж понизил голос:

— Когда я проследовал к вам, за очками…

— Да, да?

— …я услышал какой-то шорох.

— Ай-я-я-яй! Чего они лезут? Я же там работаю!

— Вот именно, мистер Галахад. Когда вы в замке, туда никто не заходит. Потому я и заподозрил…

— Заподозрили?

— Да. Заподозрил, что кто-то хочет похитить ваш труд.

— Что?!

— Похитить ваш труд, мистер Галахад. Я не ошибся. Немного помешкав, я распахнул дверь и увидел, что кто-то роется в столе. Это был Пилбем.

— Пилбем?

— Он самый, мистер Галахад.

— Ну, знаете!

— Вот именно, мистер Галахад.

— Что ж вы ему сказали?

— Ничего. Посмотрел.

— А он?

— Ничего. Улыбнулся.

— Улыбнулся?

— Слабой, жалкой улыбкой, мистер Галахад.

— А потом?

— Не говоря ни слона, я подошел к столу, взял ваш труд и покинул помещение. На пороге я холодно оглянулся.

— Молодец.

— Спасибо, мистер Галахад.

— Значит, крал?

— Несомненно, мистер Галахад.

— Может, искал нотную бумагу?

Такой солидный человек не уподобится Шерлоку Холмсу, да и социальный статус не позволит сказать то, что сказал бы этот сыщик доктору Ватсону.

— Нет, сэр, — отвечал Бидж.

— Зачем этому слизняку моя книга? Бидж немного смутился.

— Разрешите говорить откровенно, мистер Галахад?

— Какая чушь! Да мы знаем друг друга с детских лет, так — с сорока! Валяйте.

— Спасибо, мистер Галахад. Насколько я понимаю, от вашего труда зависит благополучие мистера Роналда и мисс Браун.

Галли знал, что Бидж всеведущ, но не думал, что секретная служба так хорошо поставлена.

— Чтобы преодолеть сопротивление ее светлости, — продолжал дворецкий, — вы согласились воздержаться от публикации мемуаров. Насколько я понимаю, ее светлость не хотела бы причинять огорчение друзьям, прежде всего — сэру Грегори. Я не ошибся, мистер Галахад?

— Нет, не ошиблись.

— Вы уступили ее светлости, уповая на то, что она, возможно, оставит в покое его светлость.

— «Возможно»! Ладно, Бидж, говорите прямо, репортеров здесь нет. Вы хотите сказать, что брат мой Кларенс — истинное желе и, не будь этой книги, допустил бы что угодно, только бы не было шуму?

— Приблизительно, мистер Галахад. Я не осмелился бы употребить эти самые слова, но признаю, что ее светлость заинтересована в похищении, мало того — уничтожении вашего труда.

— Правильно! — вскричал Галахад. — Пилбем работает на Конни.

— Я в этом убежден. Замечу, что в день званого обеда ее светлость просила меня вызвать в замок сэра Грегори. Они заперлись в библиотеке. Потом сэр Грегори вышел и на моих глазах беседовал с Пилбемом в укромном уголке холла.

— Распоряжения давал!

— Несомненно, мистер Галахад. От меня ускользнула вся значимость этих событий, но теперь я твердо уверен, что начинались козни.

Галли встал.

— Бидж, — сказал он, — я всегда говорил, что вы гений. Вы нас спасли. Вам обязаны счастьем два любящих сердца.

— Рад служить, мистер Галахад.

— Черта с два они бы поженились без моих мемуаров! Кларенса я знаю. Прекрасный человек, никого я так не люблю, но перед женщинами пасует. Надо немедленно спрятать рукопись.

— Быть может, вы запрете ящик, мистер Галахад?

Галли покачал головой.

— Нет, Бидж. Мою сестру, да еще с этим мелким гадом, не остановят какие-то замки. Вот что, заберите это и спрячьте. Скажем, у себя.

— Мистер Галахад!

— Что?

— А вдруг ее светлость потребует, чтобы я отдал ей ваш труд?

— Да как она узнает? Она к вам заходит на огонек?

— Конечно; нет, мистер Галахад!

— Кладите на ночь под подушку. Она к вам в постель не полезет?

На сей раз Бидж так разволновался, что только подрожал.

— Решено, — сказал Галли. — Все, не спорьте. Берете к себе. Где ваше мужество, Бидж?

— Слушаюсь, мистер Галахад.

— Что ж, берите.

— Слушаюсь, мистер Галахад.

— И никому ни слова!

— Слушаюсь, мистер Галахад.

Бидж удалился, печально понурив голову. Другой, возможно, походил бы в такую минуту на бравого воина, которого послали с депешей через позиции врага; другой — но не этот. Он скорее напоминал тех злосчастных людей, которым дали подержать младенца в 4.30, а вокзальные часы уже подошли к 6.15.

Сгущался сумрак. Посмотрев вниз, Сью увидела, что стало еще тревожней. Именно в этот час появляются вампиры; собственно, почему бы им не заглянуть на крышу? Всюду что-то шуршало, шелестело, потрескивало, вдали ухала сова. Ах, оказаться бы в уютной комнате, где можно зажечь свет и читать, пока не позвонят к обеду!

На лестнице было темно, ступеньки неприятно звенели, но Сью спешила вниз, опасаясь, что щеки ее вот-вот коснется ледяная рука. Добежав до двери, она с облегчением вздохнула — и зря. Дверь кто-то запер.

Собственно, запер ее лакей, он недавно проходил спустить флаг, Сью еще радовалась, что он ее не заметил. Она кинулась обратно. Что-то коснулось щеки — не вампир, летучая мышь, но и она не подарок. Сью закричала; и поняла, что именно это делают те, кто заперт на крыше замка.

Подбежав к бойницам, она тоненьким, жалким голосом крикнула: «Ау-у!» Постепенно голос окреп, и настолько, что Ронни, мрачно куривший в саду, определил, откуда он доносится.

— Кто-о та-ам? — крикнул и он.

— О, Ронни!

Два дня и две ночи сомнения и досада терзали его утробу. Два дня и две ночи думал он о Монти и Сью, страшно страдая при одном их виде. Но когда он ее услышал, сердце перевернулось. Хорошо, она любит Монти, а все-таки этот голос — самый прекрасный из всех возможных голосов.

— Ронни, я тут застряла!

— На крыше?

— Да. А дверь заперли.

— Сейчас добуду ключ.

Прошло немало времени, пока она услышала звяканье замка, а там — увидела Ронни.

— Давно ты здесь? — спросил он.

— Весь вечер.

— Ничего местечко, в хорошую погоду.

— Наверное.

— А вообще-то жарко.

— Да, да.

Они помолчали. Воздух давил, ухала сова.

— Когда ты вернулся? — спросила Сью.

— Так, час назад.

— Я не слышала.

— Поехал прямо в гараж. Мать высадил у викария.

— Да?

— Она хотела с ним поговорить.

— А!

— Ты его знаешь?

— Нет.

— Такой Фосберри.

— Вот как?

Они опять помолчали. Ронни вгляделся, шагнул вперед, что-то поднял. То была панама.

— Что, Монти заходил?

— Да.

— Какой милый! Ну, пошли вниз.

 

Глава VIII

Если, выйдя из главных ворот Бландингского замка, вы свернете направо и пройдете чуть меньше двух миль, вы окажетесь в городке под названием Маркет Бландинг. Веками дремлет он, сокрытый в зеленой сердцевине Шропшира, и нет во всей Англии лучшего места. В этом согласны художники, привлеченные его старыми, серыми домами, и рыболовы, привлеченные его ленивой рекой. Правда, и те, и другие считали, что можно сделать его еще прекрасней, и часто спорили об этом за пивом и трубкой в «Гербе Эмсвортов».

И вот, вскоре после описанных событий это свершилось. Тихую прелесть главной улицы осветило и умножило появление богоподобного существа в котелке, вышедшего из табачной лавки. То был дворецкий Бидж, который, изящества ради, пришел пешком за сигаретами и, купив их, встал на мостовой, готовясь к обратному пути.

Путь этот, и вообще спортивная ходьба, не так привлекали его, как сорок пять минут назад, в тиши кельи. Он устал, Да и погода не способствовала марафону. Было еще жарче, чем вчера. Сердитые тучи сбивались на медном небе. Ничто не шевелило листьев, от мостовой шли жаркие волны, все окутал мутно-желтый мрак. Словом, надвигалась гроза. Бидж снял шляпу, вынул платок, вытер лоб, положил платок в карман, надел шляпу и сказал: «Уф!». Худеть — хорошо, но всему есть пределы. Он понял, что надо выпить пива.

Это он выполнить мог. Отцы английского местечка спят и видят, как бы обеспечить каждого жителя отдельным кабачком; стремились к этому и отцы Маркет Бландинга. Оттуда, где он стоял, Бидж видел по меньшей мере шесть заведений и выбрал «Герб» не потому, что счел его самым лучшим. Просто он был ближе всего.

Однако Бидж не обманулся. Человеку, вступающему в жизнь, мы всегда советуем посетить «Герб Эмсвортов». Пиво здесь прекрасное, сад — самый большой и тенистый. Уютные беседки и сельские столики спускаются к самой реке, так что счастливый посетитель, жаждущий пива, может вдохновиться вдобавок видом семейств в прогулочных лодках. Если день достаточно жарок, один-единственный отец, пыхтящий за веслами, чтобы протащить ниже уровня моря жену, свояченицу, двух кузин, четырех детей, собаку и корзину, настолько повышает спрос, что официанты в «Гербе» просто с ног сбиваются.

Бидж удалился с пивом в одну из беседок. Он обычно поступал так, ибо общественный вес не позволял ему пить на людях. В конце концов он не младший лакей, чтобы развлекаться в общей комнате. Его излюбленная беседка располагалась в конце сада, скрываясь от непосвященных за оградой кустов.

И все же, страшась уховерток, дворецкий на этот раз уселся не в самой беседке, а у столика за нею.

Мысли его были нелегки, и он предавался им минут пять, пока звук шагов не подсказал, что уединение нарушено. Какие-то люди вошли в беседку, один из них сказал:

— Что ж, здесь и потолкуем.

Скрипнул стул, словно на него опустилось что-то тяжелое. Так оно и было. Лорд Тилбери превосходил своим весом едва ли не всех обитателей Флит-стрит.

— Ну, — произнес он, усевшись, — что там у вас?

Бидж собрался слушать беседу, словно беспечный критик в театре, и ему показалось, что голос чем-то знаком, где-то он его слышал. Что до второго голоса, сомнений не было. Когда Монти Бодкин сомневался, речь его обретала сходство и с блеяньем овцы, и с лаем шакала.

— То есть как это «что»?! — удивился он.

Взволнован он был немало, ибо со времени завтрака испытал великое множество чувств. Если сделать график, получится что-то вроде тех линий, которыми изображают изменения температуры.

Сначала он был весел. Ему казалось, что старая, добрая судьба на этот раз не подкачала. Хочешь служить целый год? Пожалуйста. Пойди в ту комнатку и возьми рукопись из ящика, где, по словам лорда Тилбери, она лежит.

Так он и сделал — и пал как денница, сын зари. Рукописи не было. Судьба подкачала.

А теперь этот старый кретин говорит: «Что там у вас»!

— Нет, это надо же! — сказал Монти. — Это мне нравится! Как мы уже знаем, лорду Тилбери он не нравился никогда, а уж теперь — в особенности.

— Зачем я вам нужен? — сухо спросил лорд.

— Вот как, зачем? — откликнулся Монти. — Из-за этой чертовой книги, которую вы хотите украсть! — Он громко рассмеялся, а Бидж — вздрогнул и, вытаращив глаза, застыл на своем месте. Пиво, можно сказать, тоже застыло на его устах.

— Тиш-ш!.. — прошептал виконт.

— А, никто не слышит.

— Все равно не орите. Где она? У вас?

— Конечно, нет.

Лорд Тилбери думал о том, что незачем было поручать такое дело хлыщу. Кто-кто, а хлыщи, как правило, не выполняют ответственных поручений. Прочешите историю из конца в конец, думал все он же, и буквально каждый хлыщ только и знает, что спать, жрать и осваивать новые танцы.

— Это надо же… — сказал Монти.

— Ш-ш-ш!

— Это надо же! — сказал Монти, понизив голос. — Зачем вы мне врали? В столе ее нету.

— Нету?

— Вот именно.

— Вы плохо искали.

— Ну, знаете!

— Тиш-ш-ш!..

— Искал, как нанятый. Все перевернул.

— Да я сам видел, как он ее туда клал.

— Ну, прямо!

— Что за выражения? Видел своими глазами.

— Значит, забрал. Ее там нет.

— Переложил куда-нибудь.

— Да уж, не иначе. Но куда?

— Вот бы и узнали.

— Да? Интересно!..

— Что — за — выражения!

— А как мне еще выражаться? Чуть что скажешь, вы шикаете. То вам не говори «Ну, знаете!», то не говори «Ну, прямо!» Вот что. — И слушатель понял, что Монти глубоко взволнован. — Вот что, куплю-ка я халат, куплю лопату и пойду в трапписты.

Предложение это вызнало оживленные дебаты. Лорд Тилбери заметил, что не позволит всяким хлыщам говорить с ним таким тоном; Монти заинтересовался, кого же он имеет в виду. Тогда лорд Тилбери назвал собеседника имбецилом, а тот, неверно истолковав этот термин, напомнил, что на преступление его толкнул сам лорд. Разъясняя ошибку, лорд этот сообщил, что «имбецил» означает «кретин», «идиот», «дурак», «слабоумный», и прибавил, что шестилетнее дитя давно нашло бы рукопись. Тут Монти, дойдя до высот риторики, предложил дать по шиллингу каждой ищейке, которая преуспеет больше, чем он. На этом беседа оборвалась, ее спугнули детские голоса.

Лорд Тилбери сердито ухнул на манер совы из «Элегии» Грея.

Один из голосов произнес:

— Пап, тут кто-то сидит! За ним вступил другой:

— Мам, тут кто-то сидит! За ним третий, погуще:

— Эмили, тут кто-то сидит. И, наконец, четвертый:

— О, Господи! Тут кто-то сидит!

Заговорщики, как оказалось, сумели понять намек. Бидж заслышал шаги, а поскольку сменило их что-то вроде пляски дрессированных слонов, понял, что оккупация прошла согласно плану.

Посидев еще несколько минут, он кинулся в самый «Герб», чтобы вызвать по телефону местное такси. Конечно, думал он, это вскочит в копеечку — Робинсон крутоват, как все монополисты; но необходимо прибыть в замок, обогнав Монти.

Когда он спросил у хозяина, можно ли позвонить, тот сообщил, удивляясь совпадению:

— А Робинсон как раз тут. Его кто-то вызвал, тоже в замок ехать. Может, вас подбросит. Сбегайте к нему.

Бидж бегать не стал — даже если б ему позволяла фигура, надо думать и о положении. Но пошел он с достаточной скоростью и потому увидел, как Монти прощается с коренастым субъектом, в котором узнал того самого лорда, который приезжал вчера к мистеру Галахаду. Значит, вот кто подстрекал на преступление.

Открытие это так поразило его, что он на минуту-другую потерял дар речи. Казалось бы, хватит того, что сэры, вроде Грегори Парслоу, нанимают всяких мерзавцев. Но если им следуют и пэры, это уж Бог знает что. Но тут его утешила здравая мысль: лорд Тилбери недавно получил титул. Можно ли ждать благородства от представителей народа (hoi polloi), случайно попавших в списки?

Словом, речь он обрел и произнес:

— О, мистер Бодкин! Простите, сэр. Монти обернулся.

— А, Бидж! Привет.

— Не сочтете ли вольностью, сэр, если я попрошу меня подбросить?

— Ну, что вы! Пожалуйста, места хватит. Что делаете в этих краях? Утоляете жажду?

— Я ходил в табачную лавку, сэр, — отвечал с достоинством Бидж, — но, поскольку предвечерняя жара несколько утомляет…

— Ясно, ясно, — откликнулся приветливый Монти. — Ну, гоп-ля! Едем, дорогой мой олень у источников вод.

В другое время дворецкий обиделся бы на эти слова и выказал обиду. Но, прежде чем ему удалось выпрямиться и окатить собеседника холодом, он заметил лорда Тилбери, отступившего под сень стены.

Женившись на дочери самого Дональдсона (Лонг-Айленд; Н.-Й.) и уехав тем самым в Америку, Фредди Трипвуд, младший сын графа, оставил Биджу несравненное собрание детективов. Бидж обращался к нему в свободные часы; и вот лорд Тилбери, скрестивший руки на груди, напомнил ему злодея из «Ужасов в Кастербридже».

Задрожав всем телом, дворецкий влез в такси.

Ехали молча, обоим было не до разговоров. Монти вышел у парадного входа, Бидж — позже, у черного. Рассчитываясь с Робинсоном, он ощущал невольное почтение к преступнику, который додумался выйти первым, ничего не заплатив.

Потом он поспешил к себе, достал рукопись и постоял в нерешительности. Его тянуло из духоты на воздух, под лавровый куст у черного хода, где он любил сидеть; но он боялся оставить свое сокровище.

Однако выход есть всегда. Он понял, что рукопись можно взять с собою, — и, соответственно, взял. Потом уселся поудобней, закурил сигареты, добытые с таким трудом, и предался мыслям.

Разыскания в библиотеке детективов ознакомили его с таким явлением, как банды, и привили особую к ним чувствительность. Здесь, в замке, действовали две — банда Парслоу и банда Тилбери. Поневоле задумаешься.

Чтобы немного отвлечься, Бидж заглянул в рукопись. Оказавшись в середине главы VI (ночные клубы), он погрузился в повесть о епископе Банторском, когда тот был студентом, и, забывшись, стал издавать те звуки, какие издает закипающий чайник.

Именно в этот момент показался Перси Пилбем, который ходил на конюшню покурить.

Конюшню он облюбовал с самого приезда. Поскольку там же был и гараж, он, мотоциклист-любитель, охотно беседовал с шофером. Кроме того, туда не заходили сестры и племянники хозяина. Вы не могли встретить ни леди Констанс, ни леди Джулию, ни сына этой Джулии, Роналда; а. этого одного достаточно, чтобы обратить любое место в рай.

Неприязнь к леди Констанс зрела в нем с первой встречи. Огибая угол, он думал о том, как противно ее высокомерие. Прийдя к привычному заключению типа «Ей бы всыпать», он услышал зычный смех, вырывавшийся толчками, и, очнувшись, увидел в нескольких футах овальную голову, судя по всему — принадлежащую дворецкому Биджу.

Как вы помните, мы оставили Биджа, когда он мягко хихикал. Какое-то время это его удовлетворяло. Но если автор — Галахад Трипвуд, рано или поздно встретится пассаж, требующий большего. Теперь дворецкий читал о сэре Грегори и креветках, а потому воздух оглашало:

— Х-хы… хы-хы-хы!!! Ух-ха-ха-ха!!!

Пилбем застыл на месте. Кто как, но он еще не видел дворецких, которые смеялись вообще, а уж тем более — так, плюнув и на достоинство, и на давление, и на жилетные пуговицы. Немного опомнившись, он захотел узнать, в чем дело; и сзади, на цыпочках, подкрался к читателю.

Заглянув через его плечо, он увидел РУКОПИСЬ.

— Ой! — непроизвольно вскрикнул сыщик.

Бидж вздрогнул, обернулся и оказался лицом к лицу с главарем банды.

— Ой! — воскликнул и он, а шезлонг, видимо — из сочувствия, издал соответствующий скрип и растянулся на земле.

Дворецкий же, прижав манускрипт к спине, стал медленно отступать. Вскоре он ударился о стену и с облегчением осознал, что дверь — совсем рядом. Туда он и юркнул, бросив взгляд, на который обиделась бы змея, а Пилбем остался стоять как бы в зачарованном сне.

Почти в тот самый миг, когда он входил к себе, Монти вспомнил с ужасом и стыдом, что оставил его расплачиваться.

Мы им гордимся. Многие бы отмахнулись, кинув «Да ладно» или, не дай Бог, поздравив себя с тем, что сэкономили полкроны; а в самом лучшем случае — решили бы, что когда-нибудь отдадут. Но в нашем распущенном веке есть люди, для которых честь — не пустое слово.

Так и случилось, что, едва присев, Бидж заслышал чье-то сопение и оказался лицом к лицу с членом другой банды.

В такую минуту дрогнул бы и герой детектива. Что до Биджа, он чувствовал то, что чувствует кролик, за которым гонится не один горностай, а целая стая легких, бодрых горностаев. Взвившись вверх, он привычным жестом схватил книгу и прижал ее к тяжко вздымающейся груди.

Монти, удивившийся не меньше Пилбема, пришел в себя первым.

— Pardon! — сказал он. — Что, испугались? Бидж молча пыхтел.

— Я хотел деньги отдать.

Бидж дрогнул. Осторожно протянув руку, он взял полкроны, положил в карман и снова вцепился в рукопись.

— Да, я вас напугал, — повторил тем временем Монти. — Вы уж простите.

Они помолчали.

— Вижу, у вас эта книжка, — заметил Монти с излишней небрежностью.

Бидж начал пробираться к двери.

— Хорошая, а? — осведомился Монти. — Я бы с удовольствием прочел.

Достигнув двери, Бидж приободрился. Мало того, он преисполнился праведным гневом. На Монти он глядел так, словно вместо глаз у него — лужицы остывшей подливки.

— Не дадите, а?

— Не дам.

— Значит, не дадите?

— Не дам.

— То есть, не дадите?

— Не дам.

Они опять помолчали. Монти кашлянул. Бидж задрожал при этом звуке. Он вообще удивлялся — такой симпатичный молодой человек… Не иначе, попал в плохую компанию.

— Я бы очень хотел прочитать.

— Да, сэр?

— Да. Заплатил бы десять фунтов.

— Десять, сэр?

— То есть двадцать.

— Да, сэр?

— Вернее, двадцать пять.

Как ни печально, наш усложненный мир утратил вкус к тем сценам, когда Добродетель, выпрямившись во весь рост, отвергает соблазны злата. Но даже самые непробиваемые, самые Циничные не устояли бы теперь, когда Бидж произнес с холодной строгостью:

— Простите, сэр, не могу соответствовать.

Бросив на прощание взгляд того же калибра, как и в случае с Пилбемом, он отступил к обиталищу экономки, оставив Монти наедине с его мыслями.

Когда такие люди, как Монти, остаются с мыслями, чаще всего этим дело и кончается. Но любовь — великая сила. Мозг работал так, словно сама Гертруда нажала прелестной ножкой на акселератор. Несколько раз наш герой ощутил, что сейчас отлетит макушка, и вот, через должное время, на свет появилась мысль.

Надо поручить дело смышленому, опытному человеку; и человек этот — Пилбем.

Ну, посудите сами: Пилбем — сыщик; значит, такие дела — в его духе. Если верить книгам, сыщиков всегда нанимают, чтобы что-нибудь красть — письма там, планы, рубины и все такое прочее. Они только рады.

Пилбема он нашел в курительной. Он сидел, сложив вместе кончики пальцев. Монти это понравилось. Добрый знак.

— Вы как, свободны? — спросил наш герой.

— В каком смысле?

,— В таком. Есть дельце.

— Дельце?

Пилбем, как и Монти, думал, и отупел от этого, тем более — в такую жару.

— Вы правда сыщик? — проверил Монти.

— Конечно. Постойте, дам карточку.

Изучив ее, герой наш успокоился. Контора «Аргус». Секретность гарантирована. Адрес, код, телефон — ну все.

— Красота, — сказал Монти. — Значит, есть дельце.

— Как к сыщику?

— В общем, да. Я знаю, вы тут отдыхаете, но…

— Ничего, ничего. Рад служить. Не изложите ли факты?

Монти заколебался, он никогда не нанимал сыщиков.

— Фамилию сказать?

— Чью?

— Да мою.

— Мне кажется, ваша фамилия Бодкин.

— Верно. Правильно. Бодкин. А в этих книжках сыщики сначала расспрашивают — кто вы, где живете, откуда деньги. Если не надо — тем лучше, время сэкономим.

— Мне бы факты. Монти снова замялся.

— Как-то глупо…

— Что?

— Ну, как-то странно… Вот именно, странно. Я насчет этой рукописи.

Пилбем слегка подпрыгнул.

— Вот как?

— Да. Знаете ли, Галли написал мемуары…

— Знаю.

— Вы не смейтесь, — и Монти смущенно засмеялся, — но они мне нужны.

Пилбем немного помолчал. Ему не понравилось, что у него есть соперник.

— Это слишком глупо? — проверил Монти.

— Ну, что вы, — отвечал Пилбем. — Нужны так нужны.

Он уже пришел в себя. Скорбь сменилась радостью. И впрямь, два рынка лучше, чем один. Конкуренция — двигатель торговли. Деловому человеку именно и нужен хороший аукцион.

— Еще как! — подтвердил Монти. — Я бы вам рассказал, но это очень длинно.

— Пожалуйста, пожалуйста.

— Один тип… ну, один тип просил меня ее… взять… ну, сами понимаете.

— Вполне, — отвечал Пилбем, радуясь своей догадливости.

— А я сейчас узнал, что она у…

— Биджа. Монти удивился.

— Вы это знали?

— Конечно.

— Да как же…

— Ах, не будем уточнять, — беспечно бросил сыщик.

Монти убедился, что не ошибся в выборе. «У Биджа»! Так и сказал. Просто мысли читает.

— Итак, она у Биджа, — продолжал он. — Держит он ее крепко. Проблема в том… Вы не против, если я изложу проблему?

Пилбем вежливо махнул рукой.

— Значит, проблема в том, как ее вырвать.

— Вот именно.

— Есть у вас идеи?

— О, да!

— Разрешите уз…

— Не стоит, — прервал его сыщик.

Монти рассыпался в извинениях. Он восхищался Перси Пилбемом. Внешне — совсем не такой, как в детективе. Где ястребиный профиль, где холодный взор? И бриллиантина многовато. Но мозги — что и говорить!

— Я вам верю, — сказал он. — Такую контору ведете! Наверное, и раньше крали.

— Мне случалось, — сдержанно ответил сыщик, — возвращать документы немалой ценности.

— Вот и этот верните, — сказал Монти.

 

Глава IX

В безопасности, у экономки, Бидж глядел из окна на темнеющее небо. Грудь вздымалась и падала, как потревоженный океан. «Душно, — думал он, — ох как душно! Можно и задохнуться».

Почти все в этом мире — о двух концах. Скажем, упасть с шезлонга — неприятно, но ум это проясняет, встряхивает мозг. Только что он шлепнулся о землю обширным задом, и, пожалуйста, готова идея, разрешающая коллизию.

Рукопись надо отдать мистеру Роналду. Кому же еще? Он больше всех в ней заинтересован. Кроме того, он молод; а справиться с этими бандами может только молодой человек.

Конечно, надо спросить мистера Галахада. Если действовать за его спиной, он может стать не лучше банды. Годы общения с мощнейшими умами Лондона необычайно обогатили его лексикон. Бидж не хотел бы приманивать молнии пеликанских речений. Словом, едва оправившись, он пошел в комнатку за библиотекой. Галли действительно был там.

— Мог бы я с вами поговорить, мистер Галахад? — осведомился он.

— Валяйте, Бидж.

Дворецкий рассказывал ясно и красноречиво. Он описал сцену в «Гербе», вторжение Бодкина, бесчестный подкуп. Галли слушал его, сверкая моноклем.

— Какой гад! — вскричал он. — И это Монти, которого я буквально вынянчил! Помню, когда он учился в школе, я ему как-то подсказал ставить на Руфуса против Цесаревича.

— Вот как, сэр?

— Позже он признался, что немало выиграл — и вот благодарность! Неужели ее нет на свете? — закончил он, пылко взмахивая рукой, как взмахнул бы ею король Лир.

Дворецкий, тонко ощущавший социальные различия, взмахнул поскромнее. Жесты эти принесли облегчение, и они возобновили беседу в более ровном тоне.

— Надо было знать, — сказал Галахад. — что Скунс… Как его теперь зовут?

— Лорд Тилбери, сэр.

— Надо было знать, что лорд Тилбери так легко не отступит. Те, кто легко отступает, не становятся богачами.

— О, как вы правы, сэр!

— Я думаю, с ним это бывало. Теперь он наймет шпионов и клевретов. Что ж, остается одно, усилить бдительность, как Кларенс со своей свиньей.

Бидж кашлянул.

— Мне представляется, мистер Галахад, что лучше бы отдать манускрипт мистеру Роналду.

— Лучше?

— Лучше, сэр. Теперь, когда мистер Пилбем знает, что он — у меня, миледи может попросить, чтобы я его отдал.

— Бидж! Вы боитесь моей сестры?

— Да, сэр. Галли подумал.

— Так, — сказал он. — Понятно. Вы не могли бы послать ее к черту?

— Нет, сэр.

— Что ж, и не надо. Отдайте эту штуку Роналду.

Биджу стало настолько легче, что он решился перевести взгляд к окну.

— Видимо, сейчас начнется гроза, сэр.

— Да, наверное.

Галли тоже посмотрел в окно. Природа, без сомнений, надумала развернуться во всем своем величии. Там, за долиной, небо просекла молния. Зарокотал гром, и первые капли застучали по стеклу.

— Вымокнет, кретин, — сказал Галли.

Бидж посмотрел туда, куда указывал его палец. Действительно, кто-то быстро шел по парку. Лорд Тилбери гулял с горя; Монти гулял от счастья. Он чувствовал, что как-то, когда-то Пилбем проблему разрешит.

Итак, он шел по парку, невзирая на погоду.

— Это мистер Бодкин, сэр, — сказал Бидж.

— Именно. Юный гад. Он промокнет.

— Несомненно, сэр.

Бидж был доволен. Возможно, думал он, в него ударит молния. Хорошо бы выгнать под грозу и Пилбема. Членов банды дворецкий видел в духе Ветхого завета.

Ронни сидел у себя. Когда болит сердце, лучше всего укрыться в сельской спальне. Там можно подумать и покурить, никто тебя не потревожит.

Собственно, и Бидж не потревожил его. Он легко согласился, но, Биджу казалось, не слишком хорошо слышал, на что именно. Оставив рукопись, дворецкий ушел, ощущая то, что ощутил бы человек, избавившись от заклятой бутылки; а Ронни, швырнув ее в стол, вернулся к мыслям о Сью.

Нет, он ее не винил. Если любит Монти — что поделаешь! За это винить нельзя, сердцу не прикажешь.

Конечно, мать порет дикую чушь, какие там романы. Сью — не такая. Она честна и чиста. Просто влюбилась в Монти, ничего не попишешь.

Возьмем всякие книги. Девицы сплошь и рядом обручаются там с одним, но — блямц! — возникает другой. Они понимают, что ошиблись. Вероятно, поехав в Лондон, Сью встретила его на Пиккадилли или еще где-то — и все, влюбилась.

Собственно, он этого ждал. Такая, как она, должна была встретить кого-то получше, чем румяный бездельник, который оправдал свою жизнь разве что победой в легком весе на кембриджском матче.

Ронни встал и подошел к окну. Ему смутно казалось, что за окном что-то творится. И впрямь, он увидел другой мир. Гроза бушевала. По стеклу водопадом лилась вода. Гром гремел, молнии сверкали. Да, такой мир — под стать его смятенным чувствам.

Вот, скажем, вчера. Нашел на крыше шляпу и вывел, что она была там с Монти. Слава Богу, по его манере она ни о чем не догадалась, маска — будь здоров, но было мгновение, когда он понял безумцев, крушащих все и вся.

Да, разум говорит, что она вправе влюбиться в Монти, но уж принять это — нет, увольте!

Гроза стала потише. Гром гремел дальше, молнии утратили добрую часть своей прыти. Дождь, и тот превратился из Ниагары во что-то иное. И вдруг на камнях террасы сверкнул несмелый луч.

Свет прибывал. Небо становилось голубее. Долину перекрыла радуга. Ронни отворил окно, и волна прохладных благоуханий хлынула в его спальню.

Он высунулся, втянул воздух, и понял, что ему легче. Гроза совершила свое обычное чудо, словно мир обновился; словно он, Ронни, выздоровел от лихорадки. Птицы пели в кустах, и сам он почти был готов запеть.

Теперь он видел все. Ни в кого она не влюбилась, это — от погоды. Были в кафе? Значит, есть причина. И на крыше — то же самое. Все легко объяснить в лучшем из миров.

Едва он достиг этого пункта, как увидел Монти и чуть не вывалился из окна, чтобы излить на него млеко милосердия.

— Привет! — заметил он. Монти взглянул наверх.

— Привет.

— Ты вымок.

— Да.

— Жутко вымок, — не унимался Ронни. Ему было больно, что в таком мире бывают неполадки. — Переоденься, а?

— Ладно, переоденусь.

— Во что-нибудь сухое.

Монти кивнул, походя при этом на городской фонтан. Минуты через две Ронни вспомнил, что у него над умывальником стоит замечательное растирание.

Когда ты выскочил из депрессии, неизвестно, куда тебя занесет. В обычное время Ронни быстро забыл бы о мокром Монти, но теперь, в приливе всеобъемлющей любви, ощущал, что сочувственных слов — мало. Нужны дела, а то он еще простудится! И тут, как мы сказали, он вспомнил о растирании.

«Золотой Бальзам», большой флакон (7 шил. 6 пенсов). И по рекламе, и по опыту Ронни знал, что вызывает он живительный жар в крови, предупреждая тем самым насморк, грипп, ревматизм, ишиас, радикулит и люмбаго и сообщая душе ощущение блаженства. Кому-кому, а Монти все это нужно.

Схватив флакон, Ронни кинулся к другу. Тот был у себя, и растирался махровым полотенцем.

— Вот, — сказал Ронни, — попробуй. Вызывает живительный жар.

Монти, прикрытый полотенцем, как шалью, изучал бутылку. Такая забота его тронула.

— Спасибо большое, — сказал он.

— Не за что.

— Это не для лошадей?

— Лошадей?

— Знаешь, бывает. Вотрешь, посмотришь — а оно «только для лошадей». Жуткие муки.

— Нет, нет, это для людей. Я сам растираюсь.

— Что ж, разотремся и мы!

Монти налил в ладонь бальзама и принялся за дело. Ронни страшно вскрикнул.

— Э? — сказал Монти.

Благодетель, ярко-пунцовый, непонятно смотрел на него.

— Э? — повторил он.

Ронни заговорил не сразу. Прежде он, видимо, проглотил что-то твердое.

— Там, там, — произнес он странным голосом.

— Э?

Итон и Кембридж пришли страдальцу на помощь. Он еще раз глотнул, снял с рукава пушинку и прокашлялся:

— У тебя там что-то написано. Они помолчали.

— Вроде бы «Сью». Они еще помолчали.

— В таком сердечке, — беспечно закончил он.

Теперь твердое тело проглотил Монти. Странно, думал он, когда что-то видишь день за днем, его, в сущности, не видишь. Не отпечатывается на, как ее, сетчатке. Это имя, эта синяя с розовым дань исчезнувшей любви, в сущности, не существует. Он ее не видит. Что же тут ответишь?

Пришлось думать побыстрей.

— Нет, — сказал он, — это не «Сью», это «С.В.Ю.» Сара Вирджиния Юарт.

— Что?!

— Сара Вирджиния, — твердо ответил Монти. — Невеста. Покойная. От пневмонии. Не будем об этом говорить.

Они молчали долго. Ронни пошел к двери. Чувства его не вмещались в слова, но кое во что вместились.

— Хе, — сказал он, — хо-хо.

Сью созерцала грозу с подоконника в библиотеке. Вообще она грозы любила, и внешне эта ей нравилась. Одно было плохо: Монти где-то гуляет. Она видела, как он вышел. Теперь, наверное, промок.

Когда дождь утих, небо прояснилось, она немедленно вышла на балкон, ожидая вестей, как сестра Анна. Тем самым ей довелось услышать беседу с Ронни («Промок», «Жутко промок», «Переоденься» и т. п.).

Казалось бы, беседа как беседа, ничего особенного. Но диалоги великих драматургов не произвели бы на нее такого впечатления. Бремя скатилось с ее души. Какой тон! Сама доброта. Сама сердечность. А радость? Два дня подряд ей казалось, что Ронни подменили, а теперь, судя по голосу, — вот он, прежний.

Она стояла и пила благоуханный воздух. Гроза изменила все. Шропшир, который только что буквально терзал душу, обратился в какой-то рай. Озеро сверкало. Река сияла. Кролики сновали по парку со свойственной им беспечностью, и, куда ни глянь, паслись довольные коровы.

Сью вышла в коридор, тихо напевая. Конечно, думала она, надо зайти к Монти, но главное — разыскать Ронни.

Услышав звук бильярдных шаров, она решила, что Галли играет сам с собой. Вот его и спросим. Она открыла дверь; и Ронни, почти лежавший на столе, обернулся к ней.

Татуировка мгновенно смела весь его оптимизм. Он пошел на первый этаж. Дверь в бильярдную была открыта. Он зашел — все же развлечение.

— Привет! — учтиво сказал он, выпрямляясь. Итон и Кембридж встали рядом с ним.

Сью ничего не поняла. Он был для нее все тем же братом Чирибл, который беседовал с другом из окна.

— О, Ронни! — воскликнула она. — Пойдем на воздух, там так хорошо!

— Да? — осведомился Итон.

— Просто чудесно!

— Да? — поинтересовался Кембридж.

Сью словно укололи в сердце. Неужели он добр и весел только с Монти, не с ней?

— Давай покатаемся, — предложила она.

— Спасибо, не стоит.

— Ну, возьмем лодку.

— Не стоит, спасибо.

— На корте, наверное, уже сухо.

— Навряд ли.

— Тогда погуляем.

— Ради Бога, — сказал Ронни, — не приставай ты ко мне!

Они уставились друг на друга. Взгляд у Ронни был пламенный и несчастный, но Сью прочитала в нем ненависть, глухую ненависть того, кто связан с тобой, хотя и разлюбил. Да, в таких случаях даже говорить, и то трудно. Она глотнула воздух и пошла к окну.

— Прости, — сказал Ронни, — виноват.

— Нет, — сказала Сью. — Так лучше. Давно пора все выяснить.

Она чертила пальцем по стеклу какие-то кружочки. В комнате долго висела тяжкая тишина.

— Наверное, нам надо разойтись? — сказала она наконец.

— Как знаешь, — ответил Ронни.

— Хорошо, — кивнула Сью и направилась к двери.

Он забежал вперед и дверь подержал. Кто вежлив, тот вежлив.

Наверху, в своей спальне, Монти Бодкин неожиданно повеселел.

— Ти-ри-рим, — запел он, — пом-пом-пом!

Его осенила мысль.

Началось с бальзама. Видимо, живительный жар коснулся и мозговых клеток, но Монти подумал, что бальзам — не три-четыре унции жидкости, пахнущей заразным болотом, а символ. Если Ронни носит флаконы с бальзамом, значит — все в порядке; ссора ушла; старый добрый друг снова стал старым добрым другом. А добрые друзья делают добрые дела.

Дело, которого ждал теперь Монти, заключалось в том, чтобы пойти к Биджу и взять у него рукопись. Уговорить дворецкого может не каждый. Да, конечно, Пилбем — большой мастер, рано или поздно он ее украдет, но зачем такие сложности? И потом, ему придется платить.

Заглядывая в комнаты, Монти обнаружил друга в бильярдной и направился к нему доверчиво, как мальчик, пришедший в гости к любящему и богатому дяде. Он не умел читать в мыслях.

— Ронни, старик, — сказал он, — не уделишь минутку? Ронни осторожно положил кий. Конечно, он смирился с тем, что Сью предпочла этого человека, но одно дело — смириться, другое — дать по голове.

— Да? — отозвался он.

— Вот скажи, — попросил Монти, — как ты с этим Биджем?

— В каком смысле?

— Ну, питает он к тебе феодальную преданность? Хочет угодить молодому сеньору?

— Что ты порешь?

— Я не порю.

— Так говори яснее.

— Сейчас, сейчас. Дело вот в чем: у Биджа есть одна штука, которая мне очень нужна. Может быть, ты бы к нему пошел и, ну, оказал воздействие, использовал свое влияние, чтобы он был… как это… податливей.

— Ни черта не понимаю.

— У него эта рукопись, а мне он ее не дает.

— На что она тебе?

Как и в недавней беседе с виконтом, Монти решил, что честность — уместней всего.

— Ты все про нее знаешь?

— Да.

— Что Галли не хочет ее издавать?

— Да, да.

— А у «Мамонта» с ним договор?

— Нет, этого я не знаю.

— Договор. Папаша Тилбери рвет и мечет. У него всякие права, такие, сякие, чуть ли не скандинавские, а ты знаешь, какие перспективы у этой книжки? Вся помойка наших сэров и пэров! В общем, теряет тысяч двадцать, если Галли не уступит. Короче говоря, старик, он обещал мне, что возьмет опять к себе, в обмен на рукопись. Он ведь меня выгнал.

— Я думал, ты ушел сам. Монти скорбно улыбнулся.

— Возможно, такой ходит слух, — сказал он. — А на самом деле выгнал. Почему — долго рассказывать. Главное, если я ее украду, он возьмет меня обратно.

— Зачем тебе это нужно?

— Я должен где-то работать.

— Вроде тебе и тут неплохо.

— Могут уволить.

— Жаль.

— Да уж, очень жать, — согласился Монти. — Но если ты мне поможешь, Тилбери меня возьмет, и я смогу жениться.

Ронни, скажем так, передернуло. Нет, что же это такое! Уводят невесту и еще просят помочь. Он думал, Монти поделикатней…

— Сможешь?

— Да.

— На Саре Вирджинии Юарт?

— А? Э? О? Ах, вот ты о ком! Нет, Сара умерла. Да, да, да. Умерла от чахотки. Жуткое дело.

— Ты говорил, от пневмонии.

— Нет. От чахотки.

— Ага, ага… Значит, ты любишь другую?

— Еще как!

— И она тебя любит?

— Жутко.

На Ронни снизошла беспечность. В конце концов, важно ли это? Важно ли вообще что-нибудь?

Тут на него, вдобавок, снизошла и страсть к широким жестам, дух Сиднея Картона, с той лишь разницей, что Сиднею, если мы не перепутали, все это доставило радость, а ему — злобную скорбь.

Монти увел от него Сью. Она ушла, не пикнув. Прекрасно. Что ж, он им покажет. Они увидят, что такое истинный Фиш.

— Зачем тебе Бидж? — сказал он. — У него рукописи нет.

— Что ты, есть. Я видел, он ее читал…

— А потом отдал мне. — Ронни взял кий и прицелился к шару. — Она у меня в ящике. Бери, если хочешь.

Монти ахнул. Сын Израиля, на которого внезапно посыпалась манна, не испытывал такой благодарности, удачно смешанной с удивлением.

— Ну, старик! — сказал он. — Ну, даешь! Ронни не ответил, он был занят.

 

Глава Х

Гроза прошла, а Галли Трипвуд маялся и томился. Любимый газон промок, особенно не походишь; промок и шезлонг, не посидишь. Солнце сияет, это да, но мир — слишком мокрый для человека, который не любит сырости, словно кошка.

Он посидел в своей каморке, побродил по дому и наконец обосновался в холле, ожидая собеседника, способного оценить и случай из жизни, и рискованный лимерик. За приятной беседой не заметишь, как раздастся гонг.

Однако ему не везло. Прошел Монти, но после недавних ревеляций беседовать с ним не хотелось. Монти исчез в бильярдной, где сам с собой играл Ронни, потом — появился снова и направился вверх по лестнице. Сурово глядя на него, Галли проурчал: «Ну и гад!»

Вскоре показался Пилбем, криво улыбнулся и нырнул в курилку. К нему тоже не влекло — плетет интриги с этой Конни, носит мерзкие усики. Оставалось два варианта. И впрямь, Кларенс — у свиньи, Сью вообще куда-то исчезла, значит — или Ронни, или Конни. Видимо, она пьет чай. С ней давно пора побеседовать.

Только он это подумал, из сада явилась Сью.

Он окликнул ее, и она к нему присела. Ему показалось, что она неважно выглядит — нет той грации, той упругой легкости, которой он восхищался в Долли. Хотя, кто его знает… Полутемно, свет — неверный. Мало ли что померещится в тот час, когда день, в сущности, ушел, а до коктейля еще далеко!

— Привет, — сказал он.

— Добрый вечер.

— Что делали?

— Гуляла у дома.

— Ноги промочили?

— Вроде бы нет. А вообще, пойду переобуюсь.

Галли сурово покачал головой.

— Нет, не пойдете. Я тут тоскую.

— Ой, бедный!

— Да. В такой час обычно заглядывают себе в душу. Я этим не занимаюсь, мало ли что увидишь. Развлеките меня. Спляшите, спойте, загадайте загадку.

— Понимаете, я…

Галли взглянул на нее сквозь монокль. Так и есть, в плохом виде.

— Случилось что-нибудь?

— Н-нет…

— Точно?

— Д-да…

— Сигарету?

— С-спасибо, не надо…

— Радио включить? Про тритонов послушаем.

— Н-не надо, спасибо…

— Что-нибудь случилось?

— Нет, нет.

Галли нахмурился.

— Значит, это жара.

— Да, было жарко. Сейчас полегче.

— В грозу бывает плохо.

— Да, да.

— Боитесь грозы?

— Нет, нет.

— А многие боятся. Помню, такая Гледис сразу бросалась на шею соседнему мужчине. Гледис Твистлтон, вышла за Харингуэя. Только загремит, он всех выгонял из гостиной.

Галли оживился, как оживляются все златоусты от собственных рассказов.

— Про Булку Бенджера слышали?

— Кажется, нет.

— Жили мы летом в Сомерсетшире, ловили рыбу. Булка, Пробка, я, еще кое-кто. Началась гроза. А надо заметить, Булка очень много врал. Прекрасный человек, ничего не скажу, но врал — без перерыва. Тогда он хвастался племянницей — и то она умеет, и се. Итак, сидим мы в грозу дома, а он говорит, что эта девица быстрее всех печатает на машинке.

Сью оперлась подбородком о руку.

— Ну хорошо, мы удивились. Казалось бы, хватит. Но остановиться Булка не мог. От этой машинки, видите ли, она быстрей играет на рояле. Не лучше — она всегда играла превосходно, а именно быстрее. «Верьте, — говорит, — не верьте, на Marche Funebre у нее уходит сорок восемь секунд».

Мы говорим: «Ну уж прямо, сорок восемь!» Он не сдается: «Да, проверял по хронометру». И тут Пробка, человек честный, возьми и скажи: «Ты, Булка, врешь. Переврал самого Псину Уилкса» — это был наш пеликанский чемпион. «Опасно сидеть с тобой в грозу» — «Это почему же?» — «А потому, что Бог накажет».

Булка говорит: «Пожалуйста. Если она за сорок восемь секунд не отбарабанит Шопена, пусть наказывает». И что бы вы думали? Ка-ак бабахнет, ка-ак сверкнет — смотрим, а Булка под столом. Очень расстроился. Посмотрел на потолок и говорит: «Ну, что Ты прямо, ловишь на слове!»

Он помолчал.

— Да? — сказала Сью.

— То есть как «да»? — спросил он с той самой интонацией, с какой укорял Всевышнего сам Булка.

— Ой, простите! — спохватилась Сью. — Вы говорили?.. Галахад взял ее за подбородок и посмотрел ей в глаза.

— Хватит, — сказал он. — Больше не верю. Что случилось?

— О, Галли! — воскликнула Сью.

— О, Господи! — воскликнул Галли, испытав тот холодный ужас, какой испытывает человек, когда ему на руку текут слезы.

Через десять минут суровый судья вошел в бильярдную. Из монокля в черной оправе вырывалось пламя.

— А, вот ты где! — сказал он.

Ронни, давно сидевший в углу, туманно на него посмотрел.

— Привет, — откликнулся он.

Дядю он любил, но сейчас ему не обрадовался. Когда ты на дыбе, общаться трудно, тем более — играть в бильярд.

— Я, собственно, ухожу, — сообщил он, чтобы прибить на корню такие помыслы.

Галахад раздулся, как небольшой индюк. Монокль уподобился прожектору.

— Уходит он! — Галли фыркнул. — Интересно! Не-ет, ты сидишь и слушаешь. Скажу все — уходи, прошу. Но не раньше.

Ронни много лет не видел таким своего благодушного родственника и припомнил дни старых, добрых проказ. Вроде бы сейчас он ничего не сделал…

— Что — это — значит? — спросил тем временем Галли.

— Вот и я хочу спросить, — подхватил Ронни, — что это значит.

— Не финти.

— Я не финчу.

— Тогда — отвечай.

— А в чем дело?

Галли указал на дверь большим пальцем.

— Я говорил со Сью.

Ронни покрылся тонким слоем льда.

— Вот как?

— Она плачет.

— Вот как?

Душа его разрывалась. Одна ее часть умирала от мысли, что Сью плачет, другая — управляла бровями, чтобы они поднялись, и спрашивала, с чего бы ей, собственно, плакать.

— Сказано, плачет! Рыдает!

— Вот как?

Галли стукнул кулаком по бильярдному столу.

— Ах, ему все равно! — воскликнул он. — А мне — нет, вот мне — нет. Я любил одну только Долли, и не допущу, чтобы над ее дочерью измывались всякие ничтожества. Поразительно! Физиономия — как земляничный пломбир, а он еще…

Речь эта была сложна, и Ронни уцепился за последнюю фразу.

— А что я могу сделать? Ну, пломбир. Ну, земляничный.

— Мало! Надо бы вишневый. Да я бы черным стал со стыда! И вообще, не в цвете дело. Дело в том, что ты разбил ей сердце. Она говорит, вы разошлись.

— Да, это правда.

Галли опять стукнул по зеленому сукну.

— Стол разобьешь, — предположил Ронни.

— К черту! — заорал Галли. — Какие столы! Я пришел сказать, что ты трус… и сноб…

— Что?!

— …и гад, — продолжал Галли, уподобившись краской своему племяннику. — Нет, такой амебы!.. Такой медузы! Мамаша ему, видите ли, велела! Ах, ах, Сью для нас плоха!

— Что-о-о?!

— Это про дочку Долли! Да она королю в жены годится, а не…

Перейти на личности ему не удалось. По столу стукнул Ронни.

— Что ты порешь? — заорал он. — Какие мамаши? Кто ее бросил? Я, что ли? Она! Она! Она!

— Конечно, чтобы тебя освободить. Разве она вцепится в человека, которому она в тягость?

— Это кто же такой? Я? В тягость! Нет, такого бреда…

— Ты что, еще любишь ее?

— Почему «еще»? Нет, почему «еще»? А ты что думал?!

Галли удивился.

— Тогда с какой стати ты похож на увечную лягушку? От жары? Дорогой мой, доживешь до моих лет, поймешь, что так рисковать нельзя. Тонкие, трепетные девицы разрывают помолвку, буквально чуть что. Купила не ту шляпу… чулок порвался… съели всю яичницу. В общем, при малейшем поводе. Как слуги, их просто тронуть нельзя. Был у меня лакей… ладно, как-нибудь в другой раз. Так вот, их нельзя тронуть, а ты ходишь с таким видом. Она и решила, что ты ее разлюбил. Ну, слава Богу. Пойду, объясню.

— Минутку!

— А, что?

Остановившись на полпути, Галли увидел, что племянник его напоминает факира, который впервые примостился на гвоздях и думает о том, не стоило ли избрать религию полегче.

— Боюсь, — сказал Ронни, — все не так просто.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты все перепутал. Сью меня не любит.

— Чепуха!

— Нет, не чепуха. Она любит Монти Бодкина.

— Что-о-о?!

— Они скоро поженятся.

.— В жизни не слышал такой…

— Я ее не виню, — заверил Ронни. — Никто не виноват. Бывает. Влюбилась. Поехала в Лондон, чтобы с ним встретиться, устроила к дяде Кларенсу. Видишь? Не может без него жить. Вчера была с ним на крыше. А у него… — Ронни справился с голосом, — а у него на груди написано «Сью».

— Правда?

— Сам видел.

— Какая гадость! И больно, к тому же. Я не слышал о татуировках с тех пор, как Джек Беллами…

Ронни поднял руку.

— Только не сейчас!

— Очень интересный случай.

— Позже, ладно?

— Ну, хорошо. Понимаю, тебе не до этого. Просто старый Джек влюбился в Эсмеральду Паркинсон-Уиллоуби, наколол все это, только поджило — бамц! — влюбился в Мэй Тодд. Подождал бы… Ладно, позже. Так вот, дорогой мой, я никогда не считал тебя особенно умным, но купиться на такую чушь… это… это…

— Чушь!

— Полную чушь. Давай разберемся. Предположим, она ездила в Лондон.

— Как это «предположим»? Мамаша их видела в кафе.

— Уж она увидит! Сестрица у меня… Pardon, тебе она — мать. Хотя моей сестрой она стала раньше. Так что она наплела?

— Она…

— Не надо. Сам узнаю. Теперь послушай меня. Никуда его Сью не устраивала. Она вообще от меня узнала, что он здесь служит. Очень расстроилась. Понимаешь, буквально в детстве они были помолвлены.

— Что!!!

— Задолго до вашего знакомства. Недели две. Сейчас она испугалась, как бы он чего не брякнул, ты ведь у нас кретин, — и я посоветовал съездить, предупредить его. Она поехала и предупредила. Они зашли в кафе. Как видишь, сплошной альтруизм, никаких мотивов, кроме твоего спокойствия. Может быть, это научит тебя не поддаваться самой мерзкой, самой дурацкой страс…

Ронни, глядевший на него в крайнем изумлении, спросил:

— Ты не врешь?

— Конечно, не вру. Если ты до сих пор не понял, что Сью — идеальное создание, а обижает ее как раз…

— Она была с ним на крыше!

— Ну и что? Я тоже бывал с тобой на крыше, но если ты думаешь, что ты мне нравишься… Да Монти вообще влюблен в другую! Он мне сам говорил, такая Гертруда Баттервик. Интересно, в родстве она с Лапой Баттервиком, который тыкал себе в лицо помадой, что бы кредиторы решили, что у него…

Роны и застонал и задергался.

— Господи, что я натворил!

— Да уж, не без того.

— Я негодяй!

— Это верно.

— Меня убить мало!

— Верно и это.

— Нет, такого…

— Хватит, — сказал Галли, — прибереги это для Сью. Сейчас я схожу за ней.

Действительно, через минуту он втащил Сью в бильярдную.

— Так, — властно сказал он. — Действуй. Ползай, лижи паркет, катайся кверху лапами. А я пойду побеседую с моими сестрицами.

Лицо его стало каменно-суровым.

— Ничего, — посулил он, — я им испорчу чай.

Проскакав по лестнице в той манере, какую осуждали его подагрические ровесники, он обнаружил в гостиной только леди Джулию. Она сидела в кресле, курила, листала журнал. Чай, который он думал испортить, уносили Бидж и лакеи.

— Ты опоздал, — сказала сестра. — Видишь, чай уносят.

— Чай! — воскликнул брат и какое-то время только дымился.

— Ну, Джули, — начал он, когда закрылась дверь, — пришла нам пора побеседовать.

— Галли, какой тон! Что-нибудь случилось?

— Сама знаешь, — отвечал он. — Где Конни?

— Кажется, кому-то звонит.

— Что ж, начнем с тебя.

— Галли, что за…

— Отложи журнал!

— Пожалуйста.

Галахад подошел к камину и стал к нему спиной. Да, огня нет, но все же — так вернее.

— Джули, — сказал он, — мне противно на тебя смотреть.

— Да? Почему же?

. — Какого черта ты настраиваешь своего кретина против Сью?

— Ну, что ты!

— А что ты тогда делаешь?

— Возможно, я ему намекнула, что глупо жениться на девушке, если она тебя не любит.

— Ты считаешь, она его не любит?

— Да вроде бы.

— Может быть, она любит Монти?

— Скорее всего.

— Если ты зайдешь в бильярдную. — сказал Галли, — ты переменишь мнение.

Леди Джулия дрогнула.

— Что ты имеешь в виду?

— А ты посмотри. Я лично чуть не заплакал. В жизни не видел такой пары. Вызывает, я бы сказал, чистое умиление. Все невзгоды позади…

— То есть как?

— …плачут, обнимаются. Посмотри, очень тебе советую. Вряд ли там перерыв. Конечно, я побежал к тебе. Уж как ты старалась, и что же? Ничего, мир и любовь.

Галахад расправил фалды, как бы подставляя спину невидимому пламени, и заключил свою повесть:

— Словом, хватит портить им жизнь.

Леди Джулия, при всем своем потрясении, духом не пала.

— Как ты странно выражаешься! Всякая мать дает советы сыну. Бедный Ронни слаб умом и к ним не очень прислушивается, но если бы ты случайно пошел не в ночной клуб, а в театр, ты бы знал фразы «Это еще не конец» или «Время покажет».

Галли посмотрел на неукротимую леди с чем-то вроде восхищения.

— Однако!

— В каком смысле?

— Ты с детства… ну, сильна духом.

— Благодарю.

— Помню, гувернантки. Придет, увидит Конни и думает: «Какая плохая девочка!» Тут являешься ты — льняные локоны, голубые глазки. Она думает: «Слава Богу!»; и не знает, заметь, что перед ней — самый вредный экземпляр Шропшира.

Леди Джулия радостно засмеялась.

— Ну, Галли!..

Галахад поправил монокль.

— Значит, остаешься на ринге?

— Остаюсь.

— Чем тебе Сью не угодила?

— Не люблю певичек.

— Джули, какая она певичка!

— Я не разбираюсь в их видах. Нет твоего опыта. Певичка — значит певичка.

— Иногда, — задумчиво сказал Галли, — мне хочется тебя утопить.

— Вероятно, в мальвазии.

— Неужели ты не понимаешь, что она — прекрасный человек? Если хочешь, истинная леди?

— Вот скажи, — так, для сведения — она, случаем, не твоя дочь?

— Нет, не моя. Ее отец — капитан ирландской гвардии, Джек Коттерли. Они с Долли поженились, когда я был в Южной Африке.

Он немного помолчал.

— Сижу я как-то в баре, а один тип говорит: «Знаете, Долли Хендерсон — ну, из «Тиволи» — вышла замуж». Прямо так, с ясного неба!

Леди Джулия взяла журнал.

— Если, — сказала она, — разговор окончен…

— О, нет! — заверил Галли.

— Тогда поскорей, если можно. Что-нибудь занятное?

— В высшей степени.

— Наконец-то! Кстати, это не про мемуары?

— Про них.

— Может быть, если я буду мешать, ты их опубликуешь?

— Вот именно.

Леди Джулия мило рассмеялась.

— Да, Конни мне говорила. Она очень волнуется, а мне вот — совершенно все равно, публикуй, если хочешь. Наконец-то что-то заработаешь, а репутация нашей знати…

— Минутку!

— Да?

— Насколько я знаю, ты замужем за генерал-майором сэром Майлзом Фишем?

— Конечно.

— Что ж, обратимся к сэру Майлзу.

Леди Джулия приподнялась в кресле.

— Когда он на тебе женился, — продолжал Галахад, — он был великолепным полковником. Помню, ты даже сетовала на безупречность его манер. Поверь мне, Джули, когда добрый старый Фиш начинал свой путь — ты в это время отравляла жизнь нашим гувернанткам, — выдумка его и блеск поражали Лондон.

— Галахад! — воскликнула леди Джулия. — Неужели ты…

— Кто ехал на велосипеде в нежно-голубых кальсонах? — спросил историк, грозно устремив к ней палец.

— Галахад!!

— Кто, вернувшись с Нового года, принял ящик для угля за бешеную собаку и долго в него стрелял?

— Галахад!!!

— Кто…

Тут и вошла леди Констанс.

— А, Конни! — приветливо заметил брат. — Мы вот болтаем. Джули расскажет, я спешу. Дополнительные сведения — в главах III, XI, XVI и особенно XX.

В бильярдной, как он и предполагал, перерыва не было, и он пожалел, что не может сделать фото для любимой сестры.

— Молодец! — признал он. — Великолепно!

Ронни смущенно поправил галстук. Он не слышал, как открылась дверь. Сью подбежала к Галахаду и поцеловала его.

— Ах, зря! — заметил он. — Мало ли, Ронни подумает!

— Не дери душу, — попросил Ронни.

— Хорошо, не буду. Скажу только, что из всех молодых хлыщей…

— Он не хлыщ! — воскликнула Сью.

— Дорогая моя, — ответил Галли, — я вырос среди хлыщей, я среди них сформировался. Я состоял в клубах, где одни хлыщи. Кого-кого, а хлыща я всегда узнаю. И вообще, речь не об этом. Речь о моих мемуарах.

Ронни странно вскрикнул.

— Кто бы он ни был, — продолжал Галли, — от него зависит все. Если рукописью завладеют эти дамы, готовые ради нее уподобиться зверям полевым…

— Дядя Галли! — заорал Ронни.

— Ронни, дорогой! — воскликнула Сью. — Что случилось?

Всполошилась она не зря. Безукоризненный пробор, безукоризненный жилет — все пошло прахом. Глаза безумно вращались.

— Говорю я, — продолжал невозмутимый Галли, — о твоей матери и леди Констанс. Ты удивишься, но за моей книгой охотится и твой Бодкин. Как ни прискорбно, он — первостатейный гад. Его нанял Тилбери, в девичестве — Скунс. Почему ему дали титул, представить себе не…

— Дядя Галли!

— Да, что?

Холодное спокойствие снизошло на Ронни.

— Монти тут был, — ответил он. — Просил рукопись. Я сказал ему, где она. Вероятно, теперь она у него.

 

Глава XI

Нет на земле совершенной радости. Как заметил один древний римлянин, только расслабишься — surgit aliquid amari. Забрав рукопись, полюбовавшись ею, переместив к себе, полюбовавшись снова и спрятав в надежное место, Монти несколько поостыл, ибо представил себе беседу с Пилбемом. Он не любил неприятных сцен, а эта, судя по всему, обещала стать просто гнусной. У Пилбема есть к тому основания.

Посудите сами, мог сказать он, сыщики — тоже люди. Предположим, Шерлок Холмс буквально вылез из кожи, чтобы найти бумаги адмиралтейства, и тут ему говорят: «А, да, кстати! Помните эти бумаги? Так вот, плюньте. Мы их нашли». Расстроится он? Еще бы! Расстроится и Перси Пилбем. Словом, Монти совсем не хотелось делиться с ним новостью.

Но что поделаешь! Сыщик сидел в курилке, массажируя усы, и Монти робко начал:

— Ах, вот вы где!

Сыщик на него посмотрел. Взгляд был мутный, и совесть затрепетала. Человек старается, думает…

— А, Бодкин, — сказал тем временем Перси. — Вы мне и нужны. Я думал…

Страшно страдая, добрый Монти решил нанести удар сразу.

— Это видно, — произнес он. — По глазам. Ничего, больше не думайте. Выключите мозг. Она у меня.

— Э?

— Я взял рукопись.

— О!

— Да, да, взял.

Они довольно долго молчали.

— Так, — сказал Пилбем. — Прекрасно. Хорошо спрятали?

Монти стало легче. Какой, однако, милый человек! В таких обстоятельствах… Жуть, какой милый.

— Что с ней делать будете? — спросил сыщик.

— Отнесу в «Герб», такому Тилбери.

— Это лорду, что ли?

— Да, — удивился Монти. — Вы знакомы?

— Я у него работал. Издавал «Сплетни».

— Нет, правда? А я сотрудничал в «Малыше». Мы прямо родственники!

— Зачем она ему?

— У него контракт. Если ее не печатать, он теряет много денег.

— Ага, ага, ясно. Я думаю, неплохо заплатит.

— Мне деньги не нужны, у меня деньги есть. Мне нужна служба. Он обещал меня взять, если я принесу рукопись.

— Значит, отсюда уходите?

Монти засмеялся.

— Сами выгонят. Если б старик застукал, вчера бы турнули.

— А что такое?

— Вашего Тилбери заперли. Накрыли его с этой свиньей, он ей картошку давал, а они подумали — он ее чем-то травит. Ну, заперли, а я выпустил. Узнал бы старик, ноги моей здесь бы не было.

— Это уж точно! — согласился сыщик.

— Старикашка — будь здоров, — развил свою мысль Монти. — Вечно одни бзики. То у него тыквы, то свиньи, скоро будут кролики… куры какие-нибудь… цветочки…

— Не без того, — признал Пилбем. — Когда ее понесете?

— Прямо сейчас.

— Не стоит, — сыщик покачал головой. — Нет, не стоит. Подождите, пока уйдут переодеваться, а то еще на Трипвуда напоретесь.

— Верно.

— Или на эту Конни.

— На леди Констанс?

— Тоже за книжкой охотится. Хочет ее сжечь.

— Ух ты! Здорово вы поработали, все разузнали.

— На том стоим.

— Как иначе, сыщик! Ладно, подожду, спасибо.

— Не за что. Пилбем встал.

— Уходите? — осведомился Монти.

— Да. К старичку. Где он, не знаете?

— Нет.

— Наверное, у свиньи.

— Да, наверное. А что такое?

— Просил одну штуку узнать.

— И на него работаете?

— Ну! Потому я и здесь.

Монти стало еще легче. Если старикашка заплатит — совсем другое дело. Но какой милый человек!

Девятый граф был не у свиньи, не в ее домике, но рядом. Смутно ощутив, что немножко вымок, он спрятался в сарайчике, но теперь уже стоял у перилец, беседуя со свинарем. Сыщику он обрадовался.

— Вы-то мне и нужны, мой дорогой. Мы хотим ее переселить. То есть, я хочу, а Пербрайт не хочет. Я его понимаю. Да, да, мой дорогой, — обратился он к Пербрайту, — понимаю. Конечно, она привыкла, может расстроиться, еще потеряет аппетит. Вы согласны, мои дорогой? — обратился он уже к Пилбему.

— Д-дэ, — отвечал тот без должного интереса.

— С другой стороны, — продолжал граф, — против нее плетут козни. Здесь она слишком далеко, слишком, э, а, на отшибе. Да Господи! — воскликнул он. — Парслоу может к ней пробраться, и никто не услышит. А там рядом Пербрайт, его домик. Чуть что, он выскочит из постели и кинется к ней. Видимо, эти слова и побудили верного слугу покачать головой, угрюмо мыча что-то вроде: «Ныа!..» Он любил поспать.

— Мой дорогой, — спросил граф, — что бы вы посоветовали?

— Я бы переселил, — ответил сыщик.

— Правда?

— Д-дэ.

Пенсне засветилось кротким торжеством.

— Вот, — сказал лорд Эмсворт, — вот вам, мой дорогой, авторитетное мнение. Если уж мистер Пилбем так говорит, значит — переселяем.

— Ды, — отвечал свинарь.

— Можно сказать вам два слова? — осведомился сыщик.

— Конечно, конечно! Только сперва скажу я. Вы их не забудете?

— Нет, что вы.

— А я все время забываю. Сестра очень сердится. Однажды она сравнила мои мозги с решетом. Это очень умно, в решете такие дырочки…

Пилбем недавно познакомился с графом, но уже понял, что перебивать его надо вовремя.

— Что вы хотели сказать? — напомнил он.

— Э? А, сказать! Да, да, да, да. Вспомните вчерашний день, то есть вечер. Я все думал, как этот субъект вышел из темницы. Он…

— Я помню.

— Пербрайт сидел в засаде, — продолжал граф, — это я ему велел, и вдруг он видит, что ее травят картошкой. Он его схватил, запер, и пошел мне доложить. Дверь он закрыл на засов…

— Я знаю.

— …так что выйти он не мог, то есть субъект, не Пербрайт. Возвращается — Пербрайт, не субъект, — а дверь открыта, его нет, это уже субъекта. Сейчас я попросил, чтобы он, то есть Пербрайт, запер там меня. Хорошо, он запер — и что же? Оттуда невозможно выйти. Это вам ничего не говорит?

— Что ж тут говорить, кто-то выпустил.

— Вот именно. Конечно, мы никогда не узнаем…

— Почему? Я знаю.

— Знаете?

— Да.

— Пербрайт, мистер Пилбем знает.

— Ыр!

— Удивительно!

— Ы-ы-ы.

— В жизни бы не поверил! А вы, мой дорогой?

— Ы-а-у

— Прекрасно, прекрасно, превосходно. Что же я хотел спросить? А, да! Кто же это?

— Бодкин.

— Бодкин?

— Ваш секретарь.

— Так я и знал! Так я и знал, что он — пособник Парслоу! О-э-а… Выгоню!!! — вскричал граф, достигая верхнего си. — В конце месяца!

— Лучше прямо сейчас.

— Лучше, мой дорогой, намного лучше. Где он?

— Я за ним схожу.

— Не хотелось бы вас затруднять…

— Ну, что вы, — заметил Пилбем. — Я только рад.

 

Глава XII

Когда Монти Бодкин и Галли Трипвуд мучались одной мыслью — где он, Перси Пилбем вынырнул из замка. Парадный вход его не привлекал. Едва отряхнув пальцы (все ж под кроватью — пыльно), он направился к черной лестнице, миновал закоулки и переходы, очутился в гулком коридоре, а уж оттуда до задней дверцы — просто один шаг, встретил он только горничную.

Все в нем — и побежка, и ухмылка, приподнявшая мерзкие усики, и пронырливый нос, и даже фестоны глянцевой прически — говорило о довольстве собою. Мозги, думал он, вот что полезно в этой жизни. Мозги и хорошая хватка.

Перед ним лежал долгий путь. Чтобы избежать неуместных столкновений, он решил обойти задами владения лорда Эмсворта и выйти на большую дорогу где-нибудь у Матчингема. Конечно, его подбросят до Маркет Бландинга, а там можно сесть на первый же поезд. Такой вот план.

Одного не предусмотрел он — капризов погоды. Когда он вышел в сад, сияло солнце; сейчас его скрыли тучи. По-видимому, надвигалась недолгая, но бурная гроза. Проурчав для начала над холмами, она уронила каплю на лицо сыщика, а по ту сторону огорода встретила его солидным ливнем.

Как и Галахад, Пилбем не любил сырости. Он поискал укрытие и увидел небольшой домик. Городскому жителю не разобраться в сельских строениях, но черепичная крыша сулила защиту, он поспешил туда — и вовремя, ибо через мгновение мир укрыла стена потопа. Сыщик забился в угол, где сел на солому.

Что тут делать, если не мыслить? Он мыслил, поверяя свой план. Нет, думал он, не надо относить рукопись Тилбери, лучше устроить аукцион, где выступят этот лорд и леди Констанс. Мысль эта давно искушала его, но он не знал, куда спрятать товар.

И впрямь, в сельском доме мало тайников, точнее — их мало у гостя. Он ограничен своей комнатой, а это — ненадежное место. Перси Пилбема поражала самая личность леди Констанс. Такая женщина, думал он, тянуть не будет, полчаса — и добыча у нее.

А вот здесь — совсем другой разговор. Он огляделся. Да, местечко заброшенное. Видимо, никто сюда не ходит. И вообще, можно прикрыть соломой.

Перси Пилбем встал и старательно спрятал рукопись. Солома была хорошая, очень невинная с виду.

Тем временем в щели проникло солнце. Гроза миновала. Довольный собой, сыщик вышел, направился к замку и встретил в холле дворецкого.

— Ее светлость, — сказал тот, — желает видеть вас, сэр. Будь он помоложе, потоньше и ниже чином, он бы — а что такого? — свернул бы сыщику шею. Он-то знал, что такое эти мемуары для мистера Роналда и его невесты. Но что поделаешь! Пришлось удовольствоваться упомянутыми выше словами, выразив чувства лишь изгибом губы.

Перси был слишком горд, чтобы замечать всякие изгибы. Если он их и заметил, то принял за нервный тик.

— Это леди Констанс? — уточнил он.

— Да, сэр. Ее светлость в гостиной.

То, что владелец Золотого Бальзама назвал бы живительным жаром, стало утекать. Пилбем покрутил усы, хмыкнул «Гм» — но тут же вспомнил, что природа, в своей неисчерпаемой мудрости, нашла управу и на этих леди.

— Ладно, — согласился он. — Принесите шампанского, я подумаю.

Бидж пошел за шампанским. Он был невесел. И то сказать, дворецкий не судит, не отделяет правых от неправых, а носит вино субъектам, которым, будь его воля, предложил бы хороший мышьяк.

Вечный спор между долгом и чувством окончился победой долга.

Отчет сестры о беседе с их общим братом укрепил леди Констанс в мнении, что эту, как она выразилась, тягомотину надо кончать. Перси Пилбем получил задание три дня назад, но, судя по всему, не мычал и не телился. Она понять не могла, чем он пленил сэра Грегори, что и сообщила сестре, которая с ней согласилась.

Тем самым, через четверть часа сыщик предстал перед трудной аудиторией. Если бы шампанское действовало хотя бы немного медленней, он оледенел бы под струей аристократического холода. Но так леди Констанс, надменно взиравшая на него с высокого кресла, словно Клеопатра на раба, только позабавила его. Голова немного кружилась, но дух был легок. Если бы хозяйка предложила спеть дуэт, он бы согласился.

— Бидж говорил, вы меня звали, — сказал он, не очень четко выговаривая славное имя.

— Садитесь, мистер Пилбем.

Это ему понравилось. Духовно он цвел, а вот ноги…

— Меня, — продолжала леди Констанс, — интересует эта книга.

— Ну! — одобрил сыщик, мягко улыбаясь. Что может быть лучше, чем поболтать о новых книгах с культурной женщиной. Он собирался об этом сказать, но взгляд его упал на четвертую графиню (Эмилия Джейн, 1747–1815), и она его так рассмешила, что, откинувшись в кресле, он вдоволь похохотал.

— Мистер Пилбем!

Прежде чем он объяснил, что графиня — вылитый Бестер Китон, леди Констанс заговорила.

— Я не понимаю, — звонко и властно сказана она, — что вы здесь делаете. И я, и сэр Грегори все вам объяснили. А где результаты? Сэр Грегори считает, что вы предприимчивы. На мой взгляд, в вас не больше предприимчивости, чем…

Она остановилась, подыскивая образ, и сестра подсказала: «В слизняке». Надо сказать, волнение ее прошло. Леди Джулия снова была сдержанна и саркастична. С любопытством глядя на Пилбема, она пыталась поставить диагноз, ибо явственно ощущала, что поведение его не соответствует норме.

— Да, — одобрила леди Констанс, — именно в слизняке.

— Я бы сказала, намного меньше, — присовокупила леди Джулия.

— Меньше, — согласилась ее сестра.

— Не может быть сравнения, — завершила дуэт леди Джулия. — Слизняки бывают очень проворными.

Пилбем терял задор. Он даже хмурился. Слабо владея разумом, он все-таки подозревал, что с ним не особенно любезны.

Пилбемы, как таковые, умели постоять за себя. Не трогай их — и они не тронут; но перейди черту — и жди страшной расплаты. Именно Пилбем, Эрнст Уильям, из Ист-Далиджа, подал в суд на соседа, который кидал улиток через изгородь. Другой Пилбем, Клод, отказался сдать шляпу и зонтик в Музее естественной истории. Перси был их достоин.

— Вы назвали меня слизняком? — проверил он на всякий случай.

— Это метафора, — сказала леди Джулия.

— А! — успокоился он. — Тогда ладно.

Леди Констанс снова приступила к обвинительной речи:

— Вы до сих пор не выяснили… Пилбем игриво улыбнулся.

— Да? Не выяснил?

— А что? Выяснили?

— Еще как!

— Тогда почему вы нам не скажете? Где она? Вы говорили, что в столе ее нет. Что ж, Галахад ее отдал?

— Отдал. Ну, у вас такой Бич…

— Бич?

— Проникая вглубь, — подсказала леди Джулия, — я думаю, речь идет о Бидже.

Леди Констанс издала радостный вопль. На это она и не надеялась. Кто-кто, а дворецкий ей подчинялся.

— О Бидже? — Глаза ее загорелись. — Я его немедленно вызову!

Пилбем искренне рассмеялся.

— А чего звать? Толку не будет. Не-е-ет, не будет… Леди Джулия диагноз поставила.

— Простите за нескромность, — сказала она, — вы, часом, не напились?

— Напился, — радостно ответил сыщик.

— Так я и думала.

Сестру ее занимало не столько его физическое состояние, сколько темнота его речей.

— Выпил, знаете, — развил тему Пилбем. — Шам-пан-нссс-и-ик! На голодный желудок.

— Тебя волнует желудок мистера Пилбема, Конни? — осведомилась леди Джулия.

— Нет, Джули, не волнует.

— Равно как и меня. Не отвлекайтесь, мой друг. Почему не будет толку, если мы вызовем Биджа?

— У него ее нет.

— Вы говорили, есть.

— Нет. Была. Отдал Ронни.

— Моему сыну?

— Ага. Я его зову Ронни.

— Как мило!

— Он хотел мне шею свернуть.

— Да, конечно, это сближает. Значит, рукопись у Ронни?

— Нет.

— Вы говорили, у него.

— Была. Дал Бонти Модкину.

— О, я не могу! — вскричала леди Констанс.

Пилбем огляделся, но не понял, что взволновало хозяйку. Видимо, померещилось.

— Да оставь ты его, — продолжала прекрасная леди, — он заговаривается.

— Постой, Конни. Может быть, я ошибаюсь, но что-то из этого выйдет. Рукопись передают по цепочке. Еще немного — и мы узнаем, кому ее вручил Бодкин.

Пилбем звонко рассмеялся.

— Вручил! Ловко, а? Вручил! Да я за ней ползал под кровать!

— Что?!

— Ударился.

— Вы хотите сказать, — осведомилась леди Констанс, — что все это время она у вас?

— Говорила я, Конни, что-то выйдет.

— Да, Конни, — отвечал Перси Пилбем, — у меня.

— Что ж вы сразу не сказали? Где она?

Пилбем игриво погрозил пальцем.

— Мистер Пилбем, — сказала леди Констанс со всей своей надменностью, — я требую, чтобы вы сообщили нам, где рукопись.

Это было неудачно. Сходство с подвыпившим эльфом мгновенно исчезло, сменившись угрюмостью и упрямством. Из маленьких глазок смотрел боевой дух Альберта Эдварда, который отказался платить штраф и просидел неделю в тюрьме.

— Мдэ? — сказал он. — Вот как, требуете? Легче на поворотах. Разрешите сообщить, что спрятана она в надежном месте. Там и будет, пока не отдам Тилбери. Так-то, любезная Конни.

— Джули, что он говорит? — растерянно спросила леди Констанс.

— Постой, постой, — сказала леди Джулия. — Я бы на вашем месте, мистер Пилбем, не связывалась с лордом Тилбери. Если подойти к делу разумно, мы можем договориться.

Пилбем, направлявшийся к двери, схватился за стол, чтобы удержать равновесие.

— Поздно, — отвечал он. — Поздно, меня оскорбили. Конни, видите ли! Кто ей позволил так разговаривать? Все. Отдаю Тилбери. Ждет в «Гербе», пока. — И Перси исчез.

Леди Констанс обратилась за разъяснениями к сестре.

— Не понимаю! Какой Тилбери?

— Издатель, мой ангел, издатель, с которым у Галахада контракт.

— Так он же ее опубликует!

— Естественно.

— Я не допущу!

— Как? У него — контракт.

— Что ж, ничего нельзя сделать?

— Ну, позвони сэру Грегори, пригласи его к нам. Кажется, он умеет обращаться с этим гадом. Хотя вряд ли. Он сейчас не в духе. Ах, Конни, иногда я мечтаю, чтобы ты была… попроще. Приятно видеть тебя в действии, просто слышишь рыцарские трубы — но все-таки немножко… обескураживает.

А в кабачке «Герб Эмсвортов» лорда Тилбери позвали к телефону. Это хлыщ Бодкин, предположил он, этот надломленный тростник, на который он чуть не оперся. С ним надо построже.

Еще тогда, после беседы в саду, магнат решил, что положиться можно только на одного человека, такого Пилбема, который когда-то издавал под его эгидой «Светские сплетни». Воровать в узком смысле слова шеф его еще не просил, но верил, что он на это способен, конечно — за хорошие деньги. Теперь, в виде сыщика, он даже теснее связан с таким видом деятельности. Словом, лорд думал о том, не решит ли все телеграмма в «Аргус».

Останавливало одно — как запустить Перси в замок? Сыщик — не хорек, замок — не кроличья нора. Именно это побуждало оставить мечты, а заодно — прибавляло суровости, которую он и проявил, поднося к уху трубку.

— Да? — рявкнул он. — Кто там? И услышал:

— Привет, Тилбери! Это я, Пилбем.

Глаза у магната вылезли, как у крупной улитки. Такие случайности, собственно, и называются чудесами.

— Говорю из замка, — продолжал голос.

— То есть как?

Трубка задрожала. Что это, прямой ответ на молитву или слуховая галлюцинация?

— Да, из замка, — подтвердил голос. — Эй, где вы! Тил-бе-ри! Ничего, что без лорда? Я, знаете, подшафе.

— Пилбем! — выговорил пэр. — Я не ослышался, вы в замке?

— Ну!

Человек, создавший издательство «Мамонт», не тратит время на пустые слова. Другой спросил бы: «Как вы туда попали?»; другой — но не этот. Все в свое время.

— Пилбем, — сказал лорд Тилбери, — это чудо! Езжайте немедленно сюда. Есть срочное дело.

— Дело?

— Дело.

В голосе появилась металлическая нота:

— А что мне с этого будет?

Лорд Тилбери быстро прикинул в уме.

— Сто фунтов, — ответил он и чуть не оглох от какого-то мерзкого звука. Видимо, это был саркастический смех.

— Двести!

— Слушайте, Тилбери, знаю я это дело. Одна рукопись…

— Да, да!

— Тогда разрешите сообщить, что мне предлагали пятьсот, предложат и тысячу. С вас больше не возьму. Думайте побыстрей. Тысяча — моя цена.

Лорд Тилбери подумал быстро. Мало кому во всей Англии становилось так худо при мысли о разлуке с деньгами, но сопоставлять он умел. Что тысяча фунтов в данном случае? Так, наживка для кита.

— Хорошо.

— Заметано?

— Я сказал, хорошо.

— Молодец! — одобрил голос. — Сидите там. Принесу, как говорится, искомое.

— Что?!

— Ис-ко-мо-е. Ладно, ариведерчи! Устал я, что ли?.. Пойду, лягу. Пока! Пип-пип!

Судя по звяканью, Пилбем повесил трубку. Когда он уже засыпал, кто-то стал к нему ломиться. Он мрачно спросил:

— Это кто?

— Откройте, увидите!

— Галли, да?

— Я вам покажу «Галли»!

— Чего надо?

— Поговорить.

— Идите, идите, — сказал сыщик. — Некогда мне, сплю. Передайте, пусть к обеду не ждут. Устал, что ли…

— Вы у меня устанете!

— Как это «у вас»? — поправил сыщик. — Я у себя.

И, неназойливо радуясь своей находчивости, откинулся на подушки. Ручка крутилась всуе. Дверь трещала. Потом наступила тишина, прерываемая мирным храпом.

 

Глава XIII

Тьма окутала замок, ласковая тьма, которая к концу летних дней смыкается, как бархатный занавес. И алые, и белые цветы, естественно, уснули. Ухали совы; шуршали кусты, поскольку мелкие ночные твари спешили по каким-то своим делам. Запах влажной земли сливался с благоуханием штокроз и желтофиолей. Звездное небо просекали летучие мыши, а легкие мотыльки метались в золотом луче, вылетавшем из окна столовой. Был час, когда мы забываем свои заботы за пиршественным столом.

Но те заботы, которые терзали обитателей замка, не поддались бы яствам и питью. Суп ушел, как пришел. Ушла и рыба. Пришли предварения к жаркому и еще не ушли. Над столом, словно туман, висел покров скорби. Даже девятый граф, не склонный к унынию, ощущал, что обед испорчен присутствием сэра Грегори.

Что до самого сэра, недавние вести сокрушили бы для него и десять обедов. Как ясно выразил это в бессмертном труде былой приятель (см. гл. IV, VII, XI, XVIII), юность его была легкомысленной, но сейчас, уже в годах, он смотрел на жизнь очень серьезно. Серьезной была его тяга в парламент; а если Пилбем, выполнив угрозу, отдаст рукопись Тилбери, шансов практически нет. Кого-кого, а местный комитет он знал. Прочитай тот о креветках — и все псу под хвост.

Сюда он пришел, дабы спорить с сыщиком, умолять, взывать к лучшим чувствам, если они существуют, — и что же? Сыщика нет. Не с кем спорить, не к кому взывать, некого и умолять.

Где он, так его так?

Тот же самый вопрос мучал и леди Констанс. Неужели, выйдя зигзагом из гостиной, он направился к лорду Тилбери?

В слова воплотил все это лорд Эмсворт, какое-то время оглядывавший стол сквозь сдвинутое пенсне тем взглядом, каким глядит кошка, производя поверку своих котят.

— Бидж! — сказал он.

— Милорд? — откликнулся несчастный, чью утробу вконец изгрызла лиса.

— Бидж, я не вижу мистера Пилбема.

— Мистер Пилбем у себя, милорд. Лакею он сообщил, что к обеду не выйдет. Головные боли, милорд.

— Я тоже к нему стучался, — поддержал его Галли. — Мне он сказал, что хочет спать.

— Ты не зашел?

— Нет.

— Надо было зайти. Может, ему плохо.

— Если б я зашел, было бы еще хуже.

— Голова больше болела бы?

— Куда больше! — сурово заверил Галли, беря соленую миндалину.

На трех участников новость подействовала точно так, как действует дождь на скошенный луг, каплями орошая землю. Леди Констанс похорошела, словно освежившийся цветок; то же самое скажем мы и о леди Джулии. Сэр Грегори, кроме этого, вздохнул с таким облегчением, что погасил свечу. Шесть глаз (попарно) переглянулись, одаряя друг друга радостной вестью.

— Ой, Господи! — сказал лорд Эмсворт. — Только бы он не разболелся! От этих гроз чего не бывает! Перед обедом и у меня побаливала голова. Надо будет к нему сходить, сейчас это очень некстати. — И граф метнул в сэра Грегори такой взгляд, что тот разлил полбокала.

— Почему? — осведомилась леди Джулия.

— Неважно, — отвечал граф.

— Понимаешь, — объяснила леди, — мне, лично мне, кажется, что головная боль мистера Пилбема всегда кстати. Не говоря об ангине, чахотке, лихорадке, жабе и чуме.

Из полумглы раздался нежный, тонкий звук, напоминающий утечку газа. Бидж выражал свои чувства в той форме, какую допускал этикет.

У лорда Эмсворта чувства были иными.

— Джулия! — укоризненно вскричал он. — Зачем ты так говоришь?!

— Не успела придумать ничего похуже.

— Тебе не нравится мистер Пилбем?

— Кларенс, придерживайся действительности. Он никому не нравится. Есть люди, которым он нужен, вот и все. А так бы его давно отравили.

— Ты не права, — возразил лорд Эмсворт. — Он прекрасный человек. Некоторые, — и он метнул взгляд в баронета, — покушались на мою свинью. Благодаря его советам, она — вне их досягаемости. Прекрасный человек. Пошлю ему вина.

— С него вроде хватит.

— Э?

— Так, неважно.

— Вино помогает при мигрени, — объяснил граф. — Расширяет сосуды.

— Сколько можно о нем говорить? — властно вмешалась леди Констанс. — Я устала от вашего Пилбема! И от твоей свиньи, Кларенс. Ради Бога, выберем тему поразумней!

Естественно, после этого воцарилось глухое молчание. Правда, когда расставляли тарелки для десерта, леди Джулия подняла бокал и провозгласила:

— Помянем усопшего!

Однако сыщик не усоп. В самый момент тоста он, словно заведенный, сел на постели и уставился в темноту. Примерно с минуту он соображал, где он. Ощущения были неприятны. Даже черная смерть, о которой с такой теплотой отзывалась леди Джулия, терзала бы не больше, если вообще не меньше.

Пытаясь припомнить, что привело к беде, он обнаружил, что память работает выборочно. Ясно он знал одно: как-то, почему-то, его оскорбила леди Констанс. Глубокая досада охватила его, такая досада, что он решил отомстить. Аукцион? Да ни за что! Рукопись надо прямо отнести лорду Тилбери.

Когда он дошел в своих размышлениях досюда, взорвалась бомба или, что, в сущности, не лучше, кто-то постучал в дверь.

— Можно, мой дорогой?

Голос он узнал, голос единственного друга. С кем с кем, а именно с ним грубым быть нельзя. Скрепив свое истерзанное сердце, сыщик отворил.

— Вам получше? — спросил граф. — Вижу, вы встали. Нам так не хватало вас, мой дорогой! Мы все думали, как вы тут. Моя сестра Джулия беспокоилась, не подхватили ли вы чумы. Странно. Кто теперь болеет чумой? Ни единого случая, — сообщил девятый граф, от полноты чувств роняя в камин щепку, которой он пытался балансировать на гребенке. — Я лично вообще не представляю, как болеют чумой.

Перси Пилбем ощутил, что он уже подвергается вечным мукам. От манипуляций со щепкой болела голова, от темы — что и говорить!

— Дело в том, — продолжал граф, подвигая мыльницу влево, графин — вправо, одно кресло — к двери, а другое — к окну, — дело в том, мой дорогой, что вас утомила гроза. Мне кажется, вам бы надо подышать. Свежий воздух помогает от головной боли. Я собираюсь к Императрице, не составите ли компанию? Прекрасный вечер, луна, у меня фонарик.

Оторвавшись от своих занятий — в данный момент он тыкал в зеркало сапожным крючком, — граф достал из кармана упомянутый предмет и направил пламенный луч в воспаленные глаза гостя.

Это и решило дело. Содрогнувшись от боли, сыщик сказал, что с удовольствием нанесет визит прославленной свинье.

Действительно, на дорожке ему стало получше. Как справедливо заметил лорд Эмсворт, вечер был прекрасен. Даже горожанин мог оценить блаженное спокойствие парка под милостивой луной. Словом, сыщик настолько ожил, что ярдов через сто отважился на ремарку:

— А мы не в другую сторону идем?

— Вы забыли, мой дорогой, — откликнулся граф, играя фонариком с той радостью, с какой осваивает ребенок новую игрушку. — Как раз перед обедом мы ее переместили. Помните, вы советовали?

— Да. Помню.

— Пербрайт был против. Вероятно, ему кажется, что ей там хуже. Но я за всем присмотрел, она довольна, э, а, довольна. Прекрасно ела ужин!

— Это хорошо, — рассеянно ответил сыщик.

— А? Э?

— Хорошо.

— Ах, хорошо! Конечно, конечно, очень хорошо. Я был исключительно рад. Ей опасно оставаться на прежнем месте. Знаете, моя сестра Констанс пригласила этого Парслоу! Да, да, да, к обеду. Конечно, это он и подговорил, чтобы незаметно выскользнуть и сделать ей какую-нибудь пакость. То-то удивится, хе-хе! Пришел — а домик пустой. Хорош он будет, нечего сказать! Как говорится, в замешательстве.

Лорд Эмсворт прервал свою речь, дабы отсмеяться. Пилбем попытался выдавить хоть какое-то эхо.

— Новый домик, — продолжал граф, шестикратно включив и выключив фонарик, — очень удобен. Собственно, я его для нее и заказал, еще весной, но Пербрайт воспротивился. Может быть, вы не знаете, но эти шропширцы упрямы, как шотландцы. У меня садовник шотландец, он упрям, как мул. Напомните, я вам расскажу, что у нас было из-за штокроз. Пербрайт, в сущности, не мягче. Я ему говорил: «Одумайтесь, мой дорогой! Такой замечательный домик, последнее слово техники, а главное (наверное, главное!), он у самого огорода…».

Звук, вырвавшийся из тьмы, тронул его доброе сердце.

— Мой дорогой! — вскричал он. — Что, голова?

— У о-го-ро-да? — провыл сыщик.

— Да. Это очень удобно, Пербрайт рядом живет. Наверное, вы видели как-нибудь, такой кирпичный домик, с хорошей крышей. Да вот он! Она спокойна, все тихо, говорил же я!

Быть может, она и была спокойна, чем отличалась от Пилбема, который в страшной тоске рухнул на перильца. В свете фонарика Императрица являла поистине волшебное зрелище. Опустив долу прекрасный лоб, непрестанно дрожа завитушкой хвостика и даже дирижаблем фигуры, она доедала поздний ужин. Но сыщик не был склонен любоваться красотой. Он пытался принять непредвиденное горе; и горше всего была мысль, что виноват он сам, его легкомысленный совет.

Свиней он боялся. Вроде бы где-то он читал, что если ты войдешь в стойло к незнакомой свинье, она разорвет тебя на ленточки, словно какой-нибудь тигр. Никакие деньги — а он был до них жаден — не вынудили бы его вырвать манускрипт у этой озверелой твари. Может быть, блудный сын и общался с ними, как в клубе, но порядочным людям он в конце концов — не указ.

Мы не можем сказать, сколько простоял бы он в тоске, но его прервал окрик:

— Ой, Господи!

— Что такое? — спросил он несколько резче, чем спрашивают гости у хозяев.

Фонарик плясал и метался в руке девятого графа.

— Ой, Господи, что она ест? Пербрайт, Пербрайт! Мой дорогой, вы не видите, что она ест? Пербрайт!!! Неужели бумагу?

Граф перегнулся через перильца. Свет фонарика дергался, как гелиограф, над чем-то непонятным. Кто-то скакал галопом во тьме.

— Пербра-айт!

— А, мммм?

— Пербрайт, вы давали ей бумагу?

— Э-э-э, мммм.

— Тогда что же она ест?

— А, мммм?

— Бумагу. Смотрите. Ой, Господи! — вскричал несчастный лорд, останавливая фонарик. — Да это рукопись Галахада!

 

Глава XIV

В то самое время, когда граф пришел осведомиться о здоровье сыщика, сестры его Констанс и Джулия, а также гость и сосед сэр Грегори обсуждали в гостиной, что же делать.

Тон они с самого начала взяли высокий. До сих пор, по ряду причин, сэр Грегори знал немного; услышав же от леди Джулии, что всеми бедами он обязан вельможной бестактности ее сестры, тихо охнул, метнул в леди Констанс гневный взгляд и стал щелкать языком.

Всякий разумный человек угадал бы, что будет. С одной стороны, ни одна женщина не допустит, чтоб на нее щелкали; с другой — хозяйка не вправе грубить гостю. В поисках выхода леди Констанс накинулась на сестру, а та, всегда готовая к доброй семейной сваре, радостно включилась, прежде чем злосчастный баронет понял, что, посеяв ветер, пожинает бурю.

Мы говорим об этом для того, чтобы объяснить, почему Главный Штаб далеко не сразу решил связаться с сыщиком. Наконец, прорвавшись сквозь гул битвы, баронет воскликнул:

— Да спросим его самого!

Слова эти мигом усмирили гневную страсть. Отложив до случая наиболее удачные реплики, прекрасные дамы вызвали Биджа, а потом — послали его к Пилбему, с приглашением спуститься на минутку. Наконец Бидж вернулся и сообщил, что сыщика на месте нет.

— Нет? — спросила леди Констанс.

— Нет?! — вскричала леди Джулия.

— Должен быть, — прибавил сэр Грегори. — Болит голова, ушел к себе, лег — значит, должен быть.

— Вы тихо стучали, — предположила леди Констанс.

— Постучите еще, — посоветовала леди Джулия.

— Дайте в дверь ногой, — вмешался сэр Грегори. Бидж был почтителен, но тверд.

— Не получив ответа, миледи, — сказал он, — я взял на себя смелость заглянуть в комнату. Там никого нет.

— Нет?

— Нет?!

— То есть как это нет? Бидж склонил голову.

— Комната пуста, сэр.

— Он в гостиной, — предположила леди Констанс.

— Или в бильярдной, — подхватила леди Джулия.

— Я посетил обе комнаты, миледи, равно как и ванную. По-видимому, мистер Пилбем пошел погулять.

— Спасибо, Бидж, — сухо сказала леди Констанс.

Дворецкий поклонился и вышел. Царило молчание. Сэр Грегори грузно дошагал до окна и стал смотреть во тьму, страшась увидеть на звездном небе огненные письмена, оповещающие мир о креветках. Леди Констанс судорожно вздохнула.

— У нас вообще не останется знакомых! — сказала она. Леди Джулия закурила сигарету и заметила:

— Бедный мой Майлз! Все к собакам… Ах, Конни, зачем ты осадила эту мразь? Тут не в деньгах дело, он вредный. Жаль, что ты такая царственная.

— А мне, — возразила ее сестра со свойственным ей великолепием, — жаль, что сэр Грегори связался с этим слизняком. Сразу видно, что ему нельзя доверять.

— Тут ты права, — поддержала ее леди Джулия. — Нельзя ни в коем случае.

Неожиданный альянс огорчил баронета.

— Понимаете, — объяснил он, — я к нему обращался по… частному делу. Он оправдал мои ожидания. Мне и в голову не пришло, что он может так поступить.

— Несмотря на усики? — осведомилась леди Джулия. — Одно утешает, Конни. Теперь мы можем поговорить с Кларенсом, чтоб он прекратил эту чушь насчет денег.

— Верно, — согласилась леди Констанс, немного светлея. Пока она это произносила, открылась дверь, и вошел сыщик.

Как выразился поэт, каждого любит хоть кто-то. Возможно, кто-то любил и Перси Пилбема. Но даже мать, если она была, даже нежная тетя, если была она, не встретили бы его столь пылко, как прекрасные сестры, не говоря уж о сэре Грегори.

— Мистер Пилбем!

— Мистер Пилбем!

— Пилбем, старина!

— Заходите!

— Садитесь!

— Вот вам кресло.

— Как вы себя чувствуете?

— Вам получше?

— Сигару, э? Высший класс.

Пилбем очень удивился.

— Спасибо, — сказал он, садясь в кресло.

— Спасибо, — прибавил он, беря сигару.

— Спасибо, спасибо, — отвечал он дамам. — Да вроде получше.

— Я так рада! — сказала леди Констанс.

— Красота! — сказала леди Джулия.

— Молодец, — завершил беседу сэр Грегори. — Здорово.

С окончанием радостной песни секунду-другую царило то замешательство, какое царит, когда надо перейти к делу. Прервал его сыщик, понимая, что придется выдать блеф высокой марки.

— Я… — начал он, — ну, вы понимаете…

— Еще бы! — вскричал сэр Грегори. — Значит, вы все обдумали.

— Боюсь, мистер Пилбем, — заметила леди Констанс, — что я была резковата. Видимо, это от погоды…

— Чековая книжка с вами, сэр Грегори? Да? — спросила леди Джулия.

— Конечно, конечно! Вот, пожалуйста.

Пилбем оживился, как оживлялся всегда при виде чековой книжки.

— Ну, все в порядке, — сердечно сказал он.

— В порядке? — вскричала леди Констанс.

— Вы хотели, — проверил сыщик, — чтобы я уничтожил эту рукопись? Что ж, я ее уничтожил.

— Как?!

— М-м — так. Собственно говоря, я предал ее огню, — уточнил Пилбем, бросая взгляд на книжку и облизывая губы.

Все опять помолчали, на этот раз — смущенно. Такое смущение царит тогда, когда воспитанные люди должны ответить собеседнику: «Неправда!» — а уж тем более — когда они при этом знают, как опасно его обидеть.

Кроме того, можно ли вообще платить большие деньги при таких усиках? Поистине, дилемма.

— Х-р-ф-ф-ф! — обобщил эти чувства сэр Грегори. Перси Пилбем проявил неожиданную покладистость.

— Я не надеюсь, — сказал он, — что вы мне поверите на слово. Пожалуйста, вот образчик. Остальное сгорело.

И, вынув из кармана клочок бумаги, он протянул его сэру Грегори. Бурно заморгав (по странной случайности, там было слово «креветки»), тот передал его леди Констанс. Та молча взглянула на сестру. Сестра кивнула. Проследив за всем этим, баронет направился к столу и выписал чек.

Воцарилось то легкое веселье, которое бывает после очень важных собраний.

— Мы так вам обязаны! — воскликнула леди Констанс.

— Скажите, Пилбем, — спросила леди Джулия, — почему вы передумали?

— Pardon?

— Ну, перед обедом вы так упорно…

— Кларенс! — ахнула ее сестра, как часто ахала при виде старшего брата, а уж тем более — в такой ответственный момент.

Вероятно, впервые в жизни девятый граф не был рассеян. Он буквально ворвался в комнату. Что-то такое с ним случилось.

— Кто брал мою книжку? — крикнул он.

— Какую книжку?

— Такую! Телефонную! Положил в библиотеке, а ее нет! Ха! Спрошу Биджа.

Он перелетел к камину и позвонил.

— Что вы скачете, холмы, как агнцы? — томно осведомилась леди Джулия. — Тут паркет, ногу сломаешь.

— Ты бы ушел, Кларенс, — подсказала леди Констанс. — У нас важный разговор.

— И у меня! — парировал граф. — Это подумать, берут книжку! Не иначе, как ты, Конни. Возьмешь — а на место положить некогда! Ха-ха.

— Да не брала я твою книжку, — устало ответила сестра. — Зачем она тебе?

— Надо ему позвонить.

— Кому?

— Я тебе ясно сказал, ему. Речь идет о жизни и смерти. Забыл номер.

— Чей?

— Как это, чей? Ветеринара.

— На что он тебе? Ты заболел?

— То есть как «на что»?! Она съела эту бумагу.

— Какую? — поинтересовалась леди Джулия. — Что она любит, что читает? Я думаю, консервативные газеты, скажем — «Морнинг Пост».

— О чем ты говоришь, Кларенс?

— Как это о чем? Императрица — съела — рукопись — Галахада. Пилбем вам не сказал?

— Что?!

— Съела. Мы у нее были, она доедала последнюю главу. Бидж!

— Да, милорд?

— Как его номер? Вы понимаете, чернила. Она может отравиться.

— Матчингем 2-2-1, милорд.

— Вызовите его и проводите в библиотеку. Съела бумагу. С чернилами.

Произнеся эти фразы, граф кинулся к выходу и, чуть не споткнувшись о Биджа, отпрыгнул вправо. В туже сторону отшатнулся дворецкий. Граф прыгнул влево, как и Бидж. Шестой из эмсвортских лордов одобрительно взирал на них с портрета; он тоже в свое время плясывал менуэт.

— Бидж! — заорал девятый граф.

— Милорд?

— Стойте тихо.

— Простите, милорд. Я неверно определил направление вашего прыжка.

Все это лишило лорда Эмсворта последних остатков здравого смысла и склонности к самообузданию. Да и вообще, только акробат может беспрепятственно прыгать по сверкающему паркету. Раздался грохот; граф отлетел от горки с фарфором, потирая левую лодыжку.

— Говорила я! — напомнила леди Джулия с удовлетворением удачливой Кассандры. — Больно?

— Кажется, я вывихнул ногу. Бидж, доведите меня до библиотеки.

— Сию минуту, милорд.

— У Ронни есть какая-то мазь, — сказала леди Джулия.

— Зачем мне мазь? — возмутился пострадавший, прыгая рядом с Биджем. — Мне нужен ветеринар! А потом можно доктора.

Дверь закрылась. Сверкая глазами, сжав губы, леди Констанс подошла к столу и разорвала чек в клочья. Пилбем закричал. Она окинула его взглядом.

— Надеюсь, — осведомилась она, — вы не думаете, что вам заплатят? Дела вы не сделали. Платить не за что.

— Прекрасно сказано, Конни, — одобрила ее леди Джулия.

— Так этой штуки же нет! — несмело заметил Пилбем.

— Вы тут ни при чем.

— Вот именно. — поддержал сэр Грегори. — Ни при чем. Ее съела свинья.

— Орудие Божьего Промысла, — определила леди Джулия.

— Да. Именно — Промысла. Ни гроша не заплатим!

— Но…

— Простите, — вмешалась леди Констанс, обретая царственный вид, — я не вижу оснований продолжать эту беседу.

— Тем более, — подсказала леди Джулия, — что у нас есть дела поважнее. Конни, главное — Кларенс!

— Конечно, конечно! Чуть не забыла.

— В отличие от меня. Не обессудьте, сэр Грегори, мы ненадолго.

Баронет выглядел так, как выглядел вельможа времен Регентства, внезапно выиграв банк.

— Ну что вы, леди Джулия! — заверил он. — Я уж и сам домой собрался.

— Я вызову машину.

— Не надо, не беспокойтесь. Я пройдусь. Когда нет этой мерзкой книги… Ф-фу! Я десять миль пройду пешком.

Схватив клочок бумаги, он мелко его изорвал, сунул в карман и вышел, как выходит человек, из чьей жизни исчезла история о креветках. Перси Пилбем сидел и смотрел в пространство.

 

Глава XV

Пока все это происходило, неподалеку, в «Гербе Эмсвортов», сидел молодой человек и ел рыбу. То было второе блюдо запоздалой трапезы, за которой укоризненно наблюдал толстый и бледный лакей, надеявшийся уйти еще полчаса назад. Зайдя в столовую кабачка, каждый бы прежде всего заметил (если отмести животворящий запах пива, пикулей, капусты, подливки, ростбифа, вареной картошки и очень старого сыра), что молодой человек исключительно мрачен. Судя по всему, он взглянул на жизнь и признал ее пустою. Слава Богу, рыба в этих кабачках обладает таким вкусом, что и не заметишь, обратилась она в пепел или нет.

Направляясь на встречу с газетным магнатом, Монти Бодкин не ждал слишком многого. И все же, против внушений разума, он питал пусть ничтожную, но надежду. Владелец «Мамонта» прикончил ее за пять минут.

Никакие оправдания его не тронули. Когда Монти сообщил, что Пилбем ничего бы не сделал, если б не он, магнат насмешливо фыркнул. Когда же, немного позже, герой наш назвал бывшего шефа вероломным хряком, беседа вообще кончилась, ибо тот удалился, заложив руки за спину.

Вот Монти и обедал в тоске, буквально изнывая от боли. Тишину нарушало только сопение лакея, которому давно бы пора сходить к ларингологу.

Каким бы оптимистом ни был наш герой, он понимал, что дело плохо. Если кое-кто не отринет кое-какие предрассудки, что вероятно лишь на 3 %, блаженству не бывать. Этого достаточно, чтобы впасть в скорбь, не говоря о непристойной с виду смеси костей, глазных яблок и черной резины, которую ему подали. Баранье жаркое (то было оно) тоже обратилось в пепел, равно как и гарнир, состоящий из картошки и брюссельских капусток. Пудинг стал пеплом еще в кухне. Взглянув на него, Монти бросил салфетку байроническим жестом, отказался от портвейна и сыра — и выбежал в сад.

Топча влажные травы, он размышлял о мести. При всем своем добродушии он понимал, что поступки Пилбема и Тилбери просто вопиют к небу. Как на беду, через десять минут он еще ничего не выдумал. Видимо, злодеи могли процветать, как кедры на Ливане.

Оставалось одно — пойти и написать Гертруде, умоляя и заклиная, чтобы, следуя велению сердца, она презрела волю отца. Дабы этим заняться, он пошел в гостиную.

Как и во многих сельских кабачках, то была тесная, душная, печальная комната, скудно освещенная и давно нуждающаяся в ремонте. Но не это вконец допекло вошедшего в нее Монти. Его допекло то, что в одном из двух кресел сидел лорд Тилбери, с сигарой во рту, явственно счастливый.

Завидев Монти, он немного опечалился.

— Мне больше нечего сказать, — напомнил он. — Мое решение вам известно, не вижу надобности в спорах.

Монти холодно поднял брови.

— Какие споры? — удивился он. — Я не собираюсь с вами беседовать. Мне надо написать письмо.

— Пишите еще где-нибудь, — сказал лорд, — я жду одного человека.

Презрев эти слова, Монти решил сесть к столу и делать свое дело, не удостаивая противника взглядом, но у стола заметил, что там нет ни бумаги, ни ручки, ни конвертов, а в чернильнице — тонкий слой вещества, напоминающего черный мед.

Мгновение-другое он помечтал, как будет отрешенно листать журналы, которые, по-видимому, издавались исключительно для кабатчиков; и, многозначительно фыркнув, снова вышел в сад.

Выкурив две сигареты, бросив палку в водяную крысу, а потом — в кусты, где что-то шуршало, он вдруг понял последние слова лорда Тилбери.

Если тот ждет человека, значит, он ждет сыщика. Если сыщик придет в «Герб», значит, он принесет рукопись.

Так; что же из этого? То, что пока эти гады будут в гостиной, только дурак туда не зайдет и не использует случая.

А что такого? Подумаешь, Пилбем! Подумаешь, Тилбери! Да хоть двадцать. Вбежал, схватил — и привет. Что они тогда запоют? То-то и оно! Коту ясно.

Однако сперва надо поразведать. Вроде бы окно приоткрыто. Он осторожно подобрался к нему и тут же услышал:

— Спрятали? А верное место?

Затаив дыхание, он припал к стене словно радиолюбитель, нежданно поймавший Сан-Франциско.

Пилбем, позаимствовавший мотоцикл у шофера по фамилии Ваулз, приехавший в «Герб» и представший пред лордом Тилбери, разительно отличался от Пилбема, еще так недавно болтавшего по телефону. Тот, телефонный Пилбем, не сдерживал избытка сил, прекрасно зная, что кто-кто, а уж он-то на коне. Нынешний, кабачный, был отчаявшимся игроком, поставившим все на последнюю карту.

После тяжелой сцены в гостиной ему понадобилось минут десять, чтобы увидеть свой единственный шанс. Если у него хватит способностей всучить рукопись заочно, умолчав о том, что существует она в крайне переработанном виде, тогда — порядок, тогда — все спасено.

Конечно, при следующей встрече лорд Тилбери будет холодноват, но это ничего, сыщик привык и к большей неприязни. Итак, последняя карта.

— Спрятали? — переспросил виконт, выслушав его объяснения. — А верное место?

— Еще бы!

— Что ж вы ее не принесли?

— Опасно. Вы не знаете, что там творится, все за ней охотятся: Галли, и Конни, и Ронни, ну все как один. Сегодня я говорил Монти Бодкину, шиш у них что-нибудь утащишь, прямо воровское логово.

Монти тихо, но гневно охнул. Нет, думал он, это уж слишком. Мало этому гаду рукописей, он еще остроты крадет. Чем-чем, а сравнением этим наш герой тайно гордился.

— Так, так, — сказал лорд Тилбери, — понимаю. Но если вы спрятали ее в спальне…

— Ну, что вы!

— Где же тогда?

Миг настал, Пилбем собрал все силы.

— Знаете, — сказал он, — лучше сперва кончим дело. Книжка при вас?

— Неужели, — возразил лорд, — вы думаете, что я заплачу заранее?

— Конечно, — ответил Пилбем и перестал вдыхать воздух. Ставка сделана, рулетка набирает ход.

Монти показалось, что и лорд воздух не вдыхает, поскольку он долго молчал. Когда же он заговорил, тон у него был такой, каким он должен быть у тяжко оскорбленных.

— Ну, Пилбем! Я надеялся, вы мне верите.

— Наш девиз — «Никому не верь», — сообщил сыщик, обретая недавнюю развязность.

— Но откуда же мне знать?..

— Это вы мне не верите! — воскликнул Пилбем. — Что ж, дело ваше, тогда говорить не о чем. Нет, нет, я не в обиде. Пойду в замок, поговорю с сэром Грегори и леди Констанс. Им тоже нужна рукопись, хотя — по другим причинам. Они собираются ее уничтожить. Парслоу предлагал пять сотен, но мы с ним еще потолкуем…

— Пятьсот фунтов — большие деньги, — произнес виконт в такой манере, словно ему вырывают зуб.

— Не меньше тысячи, — отвечал сыщик тоном удалого дантиста. — По телефону вы вроде согласились.

— Я думал, вы принесете…

— Ладно, Тилбери, мое дело предложить, — сказал Пилбем и, судя по звукам, проделал именно то, что так советуют делать, когда хочешь выказать небрежность, то есть закурил.

— Молодец! — прибавил он немного позже. — Если можно, на предъявителя.

Повисла тишина, лишь тяжкое сопение указывало на то, что бережливый человек выписывает тысячу фунтов. Спутать эти звуки нельзя, слишком они похожи на агонию.

— Прошу!

— Спасибо.

— А теперь…

— Вот, слушайте, — сказал Пилбем. — В замке я прятать побоялся, отыскал пустой свинарник. Дайте ручку, сейчас нарисую. Тут — огород. Идете вдоль заборчика, слева будет этот свинарник, на такой полянке. Ничего, не ошибетесь, там больше зданий нету. Значит, шарите в соломе, — вот тут, где крестик. Ясно?

— Вполне.

— Найдете?

— Найду.

— Хорошо. Да, забыл. Я сказал «пустой свинарник», но с тех пор они перетащили туда свинью. Эту Императрицу.

— То есть как?

— А так. Решил вас предупредить, чтоб не испугались. Лорд Тилбери явственно зашелся от гнева, но, как ни странно, тут же успокоился. Эта деталь придавала повести большую правдоподобность.

— Ладно, — сказал он с леностью, посильной для человека, который расстался с 1000 фунтов, — разберемся.

— Со свиньей справитесь?

— Конечно. Они меня любят.

При этих словах Монти ощутил, что его почтение к благородным животным несколько уменьшилось. Приличное животное ни при каких обстоятельствах не полюбит лорда Тилбери.

— Порядок, — сказал Пилбем. — Я б на вашем месте сейчас и пошел. Фонарик хотите?

— Вообще-то да.

— Займите у хозяина.

— Прекрасно. Что ж, я иду.

Монти услышал, как открылась и закрылась дверь. Лорд Тилбери вышел в ночь. Сыщик, видимо, не вышел, поскольку вскоре донеслось ругательство, и, заглянув в окно, герой наш увидел, что тот наклонился над столом. Вероятно, ругался он потому, что обнаружил отсутствие каких бы то ни было письменных принадлежностей.

Так оно и было. Пилбем, человек действия, хотел немедленно отправить чек в банк. Он позвонил, и Монти услышал:

— Дайте ручку, бумагу, конверт. И чернил!

Собой он был доволен. Собственно говоря, все вышло гораздо лучше, чем он ожидал. Многие ли, думал он, провернут такое дельце? И сыщик покрутил свои гнусные усики.

Когда он крутил их, на плечо его легла рука. Чек кто-то вырвал. Обернувшись, он увидел Монти Бодкина.

— Ч-черт! — вскричал он.

Монти не ответил; дела — весомее слов. Сурово глядя на противника, он разорвал чек пополам, потом — на четыре части, потом — на восемь, шестнадцать, тридцать две. Шестьдесят четыре ему не дались, а потому, направившись к камину, он высыпал туда новоявленные конфетти.

Как мы помним, сыщик вскрикнул, а теперь он молчал, обалдело созерцая трагедию. Какое-то мгновение боевой дух Пилбемов чуть не побудил его броситься на злодея, но тут же и угас. Пилбемы храбры, но не опрометчивы. Монти был выше его дюймов на восемь, тяжелее — фунтов на двадцать, да еще и глядел сурово.

Словом, сыщик принял удар судьбы. Вскоре дверь открылась и закрылась; он остался наедине со своими мыслями.

Монти вышел в залу. Там никого не было, но вскоре появился лорд Тилбери, экипированный для похода.

— Решили выйти?

— Да, знаете, иду прогуляться.

— Бог в помощь! — напутствовал Монти.

Собственно говоря, выйти надо было и ему, но он решил подождать — все равно он обгонит грузного, неповоротливого лорда. А пока нужно выполнить суровый долг. Он подошел к телефону и вызвал замок.

— Попросите, пожалуйста, лорда Эмсворта, — сказал он тем искусственным голосом, каким говорила бы, вероятно, простуженная жаба.

— Сейчас соединю, — отвечал несравненно более приятный голос Биджа.

— Да, да, — согласился Монти, опускаясь еще на октаву. — Дело срочное.

 

Глава XVI

Девятый граф укрылся в библиотеке и лежал на кожаной кушетке. Доктор пришел и ушел, оставив распоряжения, а также заверив, что опасности нет. Боль тоже ушла, и мы могли бы предположить, что граф — спокоен.

О нет! Прежде всего, он трепетно ждал, что скажет ветеринар об Императрице, набитой бумагою. Казалось бы, хватит, но сестры, леди Констанс и леди Джулия, собрались у ложа и терзали какой-то чушью про деньги и Роналда.

Довольно долго удавалось отбиваться, произнося через равные промежутки времени: «Э?», «А?», «Э, а?» и «Ой, Господи!», а думая — о своем. Бумага… Чернила! Кислота они или нет? Мысли стали темнее.

И все же, все же… Он вспомнил, как она случайно проглотила сигару, и ничего, я не заболела. Что там, сияла и радовалась. Возьмем шляпу Пербрайта — тоже обошлось. Да, она отъела два кусочка, но переварить такую шляпу, это вам не фунт изюма! Вспомнив злосчастные пиршества, граф приободрился.

Однако Биджу пора бы и вернуться, думал он. Они с ветеринаром — у нее, но где же рапорт? Бедный граф снова тосковал о своем дворецком, как поэты прошлого века тосковали о газелях и, скажем, арабских скакунах.

Именно в этот миг ему и позвонили.

— Лорд Эмсворт? — произнес глубокий, странный голос.

— Да, да.

— У меня есть основания пола…

— Минуточку! — возопил лорд. — Одну минуточку! Ну что, Бидж?!

— Ветеринар сообщает, милорд, что опасности нет.

— Нет?

— Нет, милорд. Никакой опасности. Услышав вздох облегчения, голос сказал:

— А, что?

— Простите, простите, я говорю с дворецким, о ней. Очень важно, вы уж простите. Так вы говорили…

— У меня есть основания полагать, что на вашу свинью скоро нападут.

— Что?!

— Нападут на свинью.

— Не может быть!

— Может.

— Кларенс, хватит, — сказала леди Констанс. — Пусть позвонит через час.

Лорд Эмсворт властным жестом осадил ее и залаял в трубку, как морской лев:

— Скоро?

— Да.

— Когда именно?

— С минуты на минуту.

— Что?!

(«Кларенс, я тебя умоляю…»)

— С минуты на минуту.

— Вы уверены?

— Да.

— Ой, Господи! Какой ужас! Спасибо, мой дорогой, большое вам спасибо! Кстати, кто вы?

— Неизвестный друг.

— Кто?

(«О, Кларенс!»)

— Друг.

— Круг?

— Друг.

— Пруг? Бидж! — закричал лорд Эмсворт, услышав звяканье в трубке. — Мистер Круг… или Пруг, не разобрал, говорит, что сейчас нападут на нее!

— Вот как, милорд?

— С минуты на минуту.

— Вот как, милорд?

— Что вы заладили, «воткак, воткак»?! Вы понимаете, какой ужас? Конни, — он обернулся к сестре, поджавшись, словно тигр, — не сопи!

— Кларенс, угомонись!

— Бидж, приведите Пербрайта!

— Ни в коем случае, — резко сказала леди Констанс. — В библиотеку, ты подумай!

Бидж нечасто соглашался со своей chatelaine, но сейчас ее понял. Как все дворецкие, он чтил святыню дома. Пять минут таких… благоуханий, и все, придется делать ремонт.

— Быть может, я передам ему ваши распоряжения? — тактично предложил он.

Лорд Эмсворт внял голосу разума, но не из-за благоуханий — они, думал он, только пошли бы на пользу, — а из-за того, что нельзя терять ни секунды.

— Да, так будет лучше, — согласился он. — Прекрасно. Замечательно. Спасибо.

— Не за что, милорд.

— Идите и скажите, чтоб он устроил засаду.

— Хорошо, милорд.

— И как только увидит — р-раз!

— Хорошо, милорд.

— Если можно, толстой палкой.

— Хорошо, милорд.

— Что ж, закончим день убийством, — заметила леди Джулия.

— А? Э?

— Неважно, неважно. Хочешь натравить свинаря — прошу, твое дело! Не мне отвечать.

На графа это подействовало.

— Ты думаешь, — испугался он, — Парслоу сильно пострадает?

— Парслоу! — сказала леди Констанс так, что бронзовый Давид зашатался вместе с Саулом. — Ты в себе, Кларенс?

— Да, — смело ответил граф. — Ты прекрасно знаешь, кто это. Удивительно, как ты даешь себя морочить! Зачем он напросился на обед? А? То-то и оно! Ты вот сюда пошла, а он — к ней.

— Кларенс!

— Ну, а где он? Где твой Парслоу?

— Сэр Грегори только что ушел. Решил прогуляться. Теперь Давид пошатнулся от страшного рыка.

— Пр-рогуляться! — кричал граф. — Бидж, бегите! Скорей, скорей!

— Слушаюсь, милорд. Как насчет палки?

— Пусть сам соображает.

Лорд Эмсворт откинулся на кушетку в том самом состоянии, в каком раненый воин пережидает битву под сенью шатра. Он спустил было ногу, заорал: «Ой» — и лег снова. Ничего не поделаешь, надо положиться на Пербрайта.

— Успокойся, Кларенс, — сказала леди Джулия, верившая в дипломатию, — все обойдется.

И она уняла жестом сестру, в дипломатию не верившую.

— Ты так думаешь? — обрадовался граф.

— Конечно. Пербрайт не подведет.

— Да, да! Превосходный человек.

— Когда сэр Грегори его увидит, — продолжала леди Джулия, строго глядя на сопящую Констанс, — он сразу убежит.

— Кто, Пербрайт? — испугался граф.

— Нет, сэр Грегори. Так что — не волнуйся. Лежи, отдыхай.

— Спасибо, Джулия, — сердечно сказал граф. — Ты меня успокоила.

— Стараюсь, стараюсь.

— Теперь мне легче.

— Ну, слава Богу, — отвечала белокурая леди, показывая сестре, что можно продолжать. Та кинула на нее масонский взгляд.

— Джули совершенно права, волноваться незачем.

— Ну, если и ты так считаешь… — совсем разомлел лорд Эмсворт.

— Конечно. Теперь послушай меня.

— Зачем?

— Если помнишь, — заметила леди Констанс, — мы говорили об этих деньгах. Так вот, только сумасшедший даст их Роналду, чтобы тот женился на девице, которую мы с Джули никак не одобряем.

— А? — проговорил лорд Эмсворт, заметно мрачнея.

Ничего не попишешь, он был в неволе. Оставалось лежать, пока два женских голоса бьют по тебе и бьют, словно дождь по крыше.

А в «Гербе Эмсвортов» тем временем Монти изменил свой план действий. Сперва, как мы помним, он хотел отправиться за лордом Тилбери к ловушке, которую ему приготовил, чтобы — сложив руки, горько усмехаясь — полюбоваться его гибелью. Но, подустав от роли Друга-Пруга-Kpyra, он ощутил, что замысел этот как-то гаснет.

Если у тебя баритон, граничащий с тенором, глубокий бас неизбежно отразится на связках. Отойдя от телефона, герой наш чувствовал, что полторы мили туда, полторы — обратно ему не потянуть. Стоит ли таких мучений вид виконта, когда того схватит за шкирку замковый свинарь? Не лучше ли за кружкой пива созерцать это взором души?

Так и случилось, что, врачуя связки неподражаемым напитком, он обменивался с официанткой небрежными репликами. Подобно всем влюбленным в тоске, он предпочел бы помолчать, но других посетителей не было, и величавая девица с гнездом золотистых волос, справедливо ощущая себя хозяйкой приема, считала своим долгом вести разговор.

Они поговорили о том, что перед грозой — душно, а после грозы — свежее, о самой грозе, о влиянии ее на посевы и на желудочно-кишечный тракт, в связи с чем девица описала симптомы, ценные для врача, вызванные же тем, что она неосмотрительно съела огурец во время бури. Монти описал в ответ, как он промок.

— Ну? — удивилась девица. — Вы что, вышли?

— Да, — подтвердил Монти. — И попал под дождь.

— Чего же лезть! Извиняюсь, конечно, но я бы спряталась хоть в лавочку.

— Я был в парке. У замка.

— Что, живете там?

— Тогда — жил.

— Дела у них! — поведала девица. — Небось слыхали?

— Дела?

— Свинья бумагу съела.

— Бумагу?

— Значит, не слыхали? Старик прямо плачет, мне доктор сказал. Позвонили — скорей, скорей, срочный вызов.

— Какую бумагу?

— Книгу какую-то. Попала в свинарник, а свинья — и съешь! Ума не приложу, зачем туда книгу совать?

Именно тут вошел посетитель, и Монти смог предаться мыслям об этих новостях.

Они меняли все. Уничтожая чек, он знал, что это — символ, не более. Сыщик может пойти и взять другой. Но если девица сказала правду, тот — на бобах, и виноват он, Монти. Как ни странно, испытал он жалость.

Встать на место Пилбема не составляло труда. Если речь идет о тысяче фунтов, можно ли винить человека за небольшое плутовство? Нет, думал Монти, нельзя.

Совместные действия пива и совести совершенно разложили его. В конце концов всякий, кто вынудил лорда Тилбери прошвырнуться по жаре, был ему другом, что там — братом.

В эту минуту и появился предмет его дум.

— Здрасьте, — сказала гостеприимная девица.

— Здрась, — отвечал Пилбем.

Увидев Монти в уголку, он помрачнел. Вид человека, только что ударившего его по карману, отвратил его от прежних намерений. Можно ли пить, если воздух настолько отравлен?

— Двойное виски, — сказал он. — Отошлите в гостиную. Девица указала ему вслед большим пальцем.

— Видали? — проверила она. — А знаете, кто это? Мистер Ваулз мне сказал, очень важный сыщик. Контора у него в Лондоне, куча всяких помощников, мистер Ваулз сказал. Вроде как паук — сидит, паутину ткет, распоряжается.

— Ой! — вскричал Монти. — Ой, Боже мой!

— Да, — подтвердила девица, радуясь его отклику, и воодушевленно протерла стакан. Однако она не знала, что отклик этот вызван отнюдь не удивлением, но упоминанием о помощниках. Оно и породило идею идей.

Через тридцать секунд Монти был в гостиной, и сыщик взирал на него, как вспугнутый василиск.

— Знаю, знаю, — заверил наш герой, правильно трактуя этот взгляд. — У меня к вам дело. Прямо не пойму, с чего начать…

— Начнем с того, — предположил Пилбем, — что я сломаю вам шею.

Монти миролюбиво отмахнулся.

— Нет, нет, — сказал он. — Не надо так говорить. Неверный тон. Абсолютно неверный.

В этот миг мальчишка, служивший в «Гербе», принес двойное виски. Это позволило Монти собраться с мыслями.

— Так вот, — легко и бегло начал он, — кажется, я говорил вам, что все непросто, есть пружины. Они есть. Я люблю прекрасную девушку, но ее отец, по дурости, не разрешает нам пожениться, пока я нигде не работаю. Мало того, он требует, чтобы я проработал целый год. А меня отовсюду выгоняют. Поступил к Тилбери — выгнали. Поступил к Эмсворту — выгнали. Нет, нет! — Монти поднял руку. — Я знаю, вы хотите сказать: «Везёт же вашей невесте». Вы ошибаетесь, она меня любит, хотя некоторая отсталость мешает ей надуть отца. Итак, меня выгоняют. А сейчас мне пришло в голову: у вас контора, всякие помощники. Возьмите меня!

Перси не ответил мгновенно лишь потому, что выбирал лучший вариант из трех. Но выбрать не успел; Монти Бодкин произнес удивительную фразу:

— Дам тысячу фунтов!

Перси наконец справился с несчастными связками:

— Тысячу?!

— Ах, у меня куча денег! — сообщил наш герой, приняв странный блеск в глазах за недоверие. — Просто мутит. Не в них суть. Суть в Дж. Г. Баттерсвике. Он непременно хочет…

Перси Фробишер Пилбем менялся на глазах. Примерно это мы можем увидеть в фильме про Джекилла и Хайда, но все же потише, помягче. Лицо его светилось изнутри. Вообще-то красивей он не стал, но Монти судил не эстетически.

— Заплатите тысячу, чтобы ко мне поступить? — еще раз проверил сыщик.

— Вот именно.

— Да за такие деньги, — просто сказал Пилбем, — будьте хоть партнером, если вам надо.

— Нет, не надо, — отвечал Монти. — Тут все равно, какое место. Я бы хотел — таким, знаете, помощником.

— Пожалуйста.

— На целый год?

— Хоть на десять!

Монти сел, торжественно и устало, как марафонский победитель. Смотрел он на рекламу шипучки («Содовая Сигби»), которая помогала обоям создавать ту особую атмосферу, к какой обычно стремятся безжалостные кабатчики.

— Ее фамилия Баттерсвик, — наконец сообщил он. — Зовут Гертруда.

— Да? — откликнулся Пилбем. — Книжка при вас?

— Глаза, — продолжал Монти, — серые… Но как бы и голубые!

— А то! — поддержал сыщик. — Может, в кармане?

— Что до волос, они каштановые. Точнее, такие рыжеватые. Можно сказать, бронзовые. Рост… ну сами понимаете! А вот губы…

— Бумажки нет? — осведомился Перси.

— Нарисовать вам, да?

— Выписать чек.

— А, ясно! Книжка наверху, в чемодане.

— Тогда пошли, — предложил Пилбем. — Я вам помогу.

Бидж сидел у себя и пил бренди. Если дворецкий имел на это право, то именно этот. Его снедала печаль. Такой благодушный человек не мог спокойно смотреть на злоключения бедной четы. Бидж любил детективы и хотел бы, чтобы жизнь на них походила. Ну, смотрите: гангстеры, выстрелы, засады, мрачные подземелья, зловещие китайцы, отравленная спаржа, кобры в камине — а влюбленным хоть бы что. Здесь он на такой исход не надеялся. Когда в библиотеке сидят леди Констанс и леди Джулия, хорошего не жди.

За восемнадцать лет он изучил хозяина. Да, добра он хочет каждому, но столкнись интересы, начнись всякие споры, — и пылкое стремление к покою побудило его сдаться тому, кто громче кричит. Те же восемнадцать лет научили его тому, что это — леди Констанс.

Словом, надежды нет. Тяжело вздохнув, он налил бренди. Обычно в этот час он пил портвейн. Но портвейн означал, что обед кончен, кофе подан, и до завтра душа свободна. Сейчас он был бы неуместен.

Вздохнув и отпив еще, он заметил, что в комнате кто-то есть. И впрямь, в нее вошел Ронни.

— Не вставайте, Бидж, — сказал он, присаживаясь к столу. Щеки его были скорей малиновыми, а это показывало, что он волнуется. Дворецкий вспомнил, что десять дней назад, такого же самого цвета, молодой хозяин вовлек его в страшную аферу. Потом он взвесился и узнал, что потерял за двое суток три фунта.

— Дела плохи, Бидж, — произнес Ронни.

— Да уж, мистер Роналд, — согласился дворецкий. — Значит, вы слышали?

— Что?

— Печальные новости.

— Ну да, вы же там были.

Бидж закатил глаза, давая понять, что это — не самое худшее.

— Императрица, — сказал он, — съела рукопись, мистер Роналд.

— Не может быть!

— Съела, сэр. Когда пришел милорд, доедала последний листик. Кто-то, видимо, оставил…

— Пилбем!

— Вероятно, мистер Роналд.

— Значит, ее нет?

— Нет, мистер Роналд.

— А тетя Констанс знает?

— Видимо, да, мистер Роналд.

Ронни стал вишневым.

— Ладно, — сказал он. — Все равно он бы ее не отдал. Можно мне бренди?

— Конечно, конечно, мистер Роналд.

— Так вот, я решил… Хорошая, однако, вещь…

— Еще бы, сэр. Вы что-то хотели сказать?

— Да так, подумал. Вы заметили, что я не ел за обедом?

— Заметил, мистер Роналд.

— Я думал.

— Понятно, мистер Роналд.

— Думал, — повторил Ронни. — Размышлял. И решил.

— Что именно, мистер Роналд?

Ронни помахал ногами.

— Вы любили когда-нибудь, Бидж?

— Да, мистер Роналд, в молодости. Ничего не вышло.

— Странная штука эта любовь.

— Золотые слова, сэр.

— Заводит как-то… толкает… ты на все готов.

— Вот именно, сэр.

— В огонь и в воду, как говорится.

— Естественно, сэр.

— Бренди можно?

— Пожалуйста, мистер Роналд.

— Так вот, за рыбой я и решил. Рукописи нет, тетя Констанс опять насядет на дядю.

Дворецкий сочувственно покашлял.

— Мне представляется, мистер Роналд, что ее светлость этим и занималась, когда я зашел в библиотеку.

— Наверное, уже обработала?

— Боюсь, что вы правы, мистер Роналд.

— Так! — сказал Ронни. — Тогда вариантов нет. Пришло время действовать.

— Как именно, сэр?

— Украду свинью.

— Как, снова, сэр?! Ронни на него взглянул.

— Ах, вы помните?

— Помню? Двух недель не прошло.

— Правда. А как два года. Вы не подвели меня, Бидж.

— Спасибо, сэр.

— На вас можно положиться.

— Спасибо, сэр.

— Как на каменную стену.

— Спасибо, сэр.

— Когда я решил украсть ее снова, мисс Браун мне сказала: «Ты не можешь снова просить Биджа!» А я ответил: «Что ты, могу. Мы с ним дружим восемнадцать лет, а тебе он просто предан». — «Да?» — сказала она. «Еще бы! — сказал я. — Он сделает для тебя все что угодно». Тогда она и сказала: «Дорогой наш Бидж!» Вот так. А как при этом смотрела! Нежно, с умилением. Если бы вы были рядом, она бы вас поцеловала. И я не удивлюсь, — прибавил Ронни, — если тогда, потом, она вас поцелует.

Пока он говорил, дворецкий трясся, словно вулкан, готовый выразить себя. Глаза у него вылезли, дышал он странными толчками.

— Мистер Роналд! — выговорил он.

— Я знал, что вам будет приятно.

— Но, мистер Роналд!.. Ронни остро на него взглянул.

— Что? Неужели вы…

— Но, мистер Ро…

— В последний момент, когда выбора нет! Я без вас не обойдусь. Вы не бросите меня, Бидж?

— Но, мистер Роналд, какой риск!

— Риск? Ну что вы!

— Мистер Роналд, его светлости сообщили при мне, что на нее нападут. Я ходил к Пербрайту, передавал инструкции.

— Замечательно. Лучше некуда. Пербрайт ждет врага. Он его изловит. А дальше? Он поведет его к дяде Кларенсу! А мы тихо-мирно выведем хрюшу.

Дворецкий только пыхтел.

— Бидж, — продолжал Ронни, — подумайте! Речь идет о нашем счастье. Разве вы простите себе, что мисс Браун несчастна из-за вас?

— Если меня поймают, мистер Роналд, что я скажу?

— Ничего. Вас не поймают. Там никого не будет. Вы мне нужны на пять минут. Я не собираюсь ее прятать, как тогда. Берем — и все. Пять минут! Какие-то пять минут, и вы обо всем забудете.

Дворецкий все еще трясся.

— Пять, мистер Роналд? — жалобно проверил он.

— Ну, десять. Да, кстати, мисс Браун сказала, что вы похожи на ее отца. И еще, что у вас глаза добрые.

Дворецкий открыл рот, но оттуда явились не потоки лавы, а странный, сдавленный звук и непонятные слова.

— Что? — спросил Ронни.

— Я сказал «хорошо», мистер Роналд, — отвечал Бидж с таким видом, с каким глядят на солдат, если они тебя расстреливают.

— Вы согласны?

— Да, мистер Роналд.

— Бидж, — сказал Ронни, — когда я стану миллионером, то есть через несколько лет, я ведь вкладываю деньги в эти автомобили, так вот, когда я им стану, я принесу вам кошелек с золотом. Два кошелька. Что там, бочонок. Вкачу сюда, выбью дно, и пожалуйста!

— Спасибо, мистер Роналд.

— Это я должен вас благодарить. Ну, пошли. Время не ждет. Вы готовы?

— Готов, мистер Роналд, — отвечал Бидж тем странным, низким голосом, каким беседовал по телефону мистер Круг. Или Пруг.

 

Глава XVII

Леди Джулия Фиш слегка зевнула и направилась к двери. Десять минут слушала она леди Констанс, а пассивность была ей чужда. Если у Конни есть недостатки, думала она, то это — склонность к монологам. Роль молчаливой аудитории претила прекрасной гостье.

— Что ж, — сказала она. — Если кто спросит, я в гостиной.

— Ты уходишь, Джули?

— А что мне делать? Я полагаюсь на тебя. Кларенс, ты будешь слушать Конни, но мнение — наше общее.

Лорд Эмсворт обрадовался, но не слишком. Вероятно, лучше, когда мучает одна сестра, но все же, не настолько, чтобы совсем развеселиться.

— Так вот… — начала Конни.

Подавив стон, граф попытался сделать то, что легко давалось аспиду — выключиться и думать о чем-нибудь поважнее.

Вести с фронта, думал он, вот-вот поступят. Вероятно, атака уже была и, дай-то Бог, провалилась. Пербрайт не подведет. Вспомнив о нем, граф немного приободрился. Какой человек! — думал он дальше. Верный, надежный, неподкупный. Мало говорит, это да, путешествовать с ним не стоит, но кто путешествует со свинарями? Профессия эта требует не красноречия, а силы.

Открылась дверь.

— Да, Бидж? — промолвила леди Констанс тоном недовольной королевы. — В чем дело?

Лорд Эмсворт встрепенулся.

— Ну, Бидж? Ну, ну, ну, ну!

Наблюдательный человек (девятый граф им не был) заметил бы, что дворецкий немало перенес. Он вообще не пылал румянцем, но сейчас бледность его просто пугала. Глаза округлились и застыли, дышал он прерывисто — словом, то был дворецкий, столкнувшийся с падшим миром.

— Все в порядке, милорд, — отвечал он.

— Пербрайт его поймал?

— Конечно, милорд.

— Рассказал, как все было?

— Я сам видел, милорд.

— Ну? Ну!.

— Кларенс, неужели мы должны это слушать?

— А? Э? Еще бы! Ой, Господи! Так как же, Бидж?

— Как вы велели, милорд, Пербрайт затаился, держа в поле зрения обиталище… м-м-м… животного…

— А вы что там делали?

— Был рядом, милорд, на всякий случай.

— Прекрасно! Превосходно!

— Однако, милорд, случая не представилось. Явился…

— Парслоу!

(«Кларенс!»)

— Нет, милорд, то был не сэр Грегори.

— А, сообщник!

(«Кла-а-ренс!»)

— Несомненно, милорд. Он приблизился к перилам, постоял…

— Еще бы! Страшно идти на такое дело.

— По-видимому, милорд, он крутил фонариком.

— И… и?..

— Тут выскочил Пербрайт, милорд. Его схватили.

— Великолепно! Где он?

— Временно заперт в подвале, милорд.

— Приведите его!

— Кларенс, неужели нам нужен…

— Конечно! Несомненно! А то как же! Бидж осторожно кашлянул.

— Замечу, милорд, что он исключительно грязен. Пербрайту пришлось повалить его лицом вниз и сесть на спину. Почва размягчена обильным дождем…

— Ничего. Ведите.

— Сию минуту, милорд.

В перерыве между сценами леди Констанс гневно сопела, а граф благодарно удивлялся тому, что чувство гражданского долга и страх перед сестрой помешали ему отвергнуть пост мирового судьи. Конечно, надо заглянуть в книжку, но на две недели он потянет, это точно. Дверь снова отворилась.

— Злоумышленник, милорд, — объявил Бидж. Фыркнув на прощание, леди Констанс села в угол и взяла альбом с фотографиями. И вовремя — вошел узник, влача за собой, как облако славы, Стокса и Томаса, лакеев.

— Ой, Господи! — вскричал лорд Эмсворт. — Какой страшный!

Лорд Тилбери с этим не согласился, поскольку ему не поднесли зеркала. Бреммель, и тот был бы страшен, полежи он в истинной топи, под массивным свинарем. Свинарь, надо сказать, отличался и серьезностью, а потому долго держал его физиономией в грязи.

— Бидж! — снова воскликнул граф.

— Да, милорд?

— Это его вчера заперли?

— Да, милорд.

— Вот его?

— Да-да, милорд.

— Ой, Господи!

Вот злодей! — думал граф. Нет, какой упорный! Ничто его не берет. Значит, надо как можно скорее упрятать его в небольшую, но живописную тюрьму, расположенную на станции.

Размышления эти прервал голос, просочившийся из-под грязи:

— Лорд Эмсворт, я хотел бы побеседовать с вами наедине.

— Что вы, что вы! — возмутился граф. — Разве можно беседовать наедине со злодеями? Бидж!

— Да, милорд!

— Возьмите эту штуку, — граф указал на Давида. — Если что, дайте ему по голове.

— Хорошо, милорд.

— Теперь скажите, кто вы.

— Я не отвечу при свидетелях. Лорд Эмсворт поджался.

— Слышите, Бидж? Очень подозрительно!

— Чрезвычайно, милорд.

— Штуку держите?

— Держу, милорд, — заверил Бидж, сжимая ногу будущего царя.

И тут раздался голос:

— Добрый вечер! Что тут у вас творится? А, Конни! Так я и знал, что ты здесь.

Приглядевшись сквозь пенсне, граф увидел младшего брата и Клэр… нет, Джейн… в общем, невесту Роналда; увидев же, растерялся.

— Будь другом, Галахад, — важно сказал он, — подожди, я занят.

— О, Боже! — воскликнул тем временем Галл и, глядя на темную глыбу. — Это еще кто?

— Злодей, — пояснил лорд Эмсворт. — Сообщник твоего Парслоу. Сейчас я дам ему две недели.

Фраза эта сломила виконта.

— Трипвуд! — возопил он. — Скажите им, кто я! Галахад поймал монокль и вгляделся.

— Откуда мне знать? — ответил он. — Похожи вы на тружеников моря. Неужели мы встречались? А, вот, вот! Сейчас, сейчас… Да это Скунс, чтоб мне лопнуть! Как же вас угораздило? Кларенс, я все объясню, но лучше бы — без свидетелей. Нельзя ли вас попросить, мой друг? — обратился он к Биджу.

— Слушаюсь, сэр, — отвечал разочарованный Бидж, ставя на место Давида, и величаво, словно хозяйка на приеме, вышел вместе с лакеями.

— Это не опасно, Галахад? — проверил лорд Эмсворт.

— Что ты! Скунс у нас ручной. То есть Пайк. То есть лорд Тилбери.

— Лорд?

— Лорд.

— Лорд?!

— Что поделаешь, дали титул.

— Зачем же ему губить ее?

— Какое там «губить»! За рукописью приехали?

— У меня все права, — сухо ответил виконт.

— Помню, помню. Плюньте, Скунс, свинья ее съела.

— Что?!

— То. Съела. Опубликуете свинью?

Лица никто бы не рассмотрел, но общее выражение свидетельствовало о том, что удар попал в цель.

— У-ы! — сказал магнат.

— Да, печально, — поддержал его добрый Галли.

— Если разрешите, я вернусь в гостиницу.

— Ну, что вы! В таком виде? Нет, вам надо вымыться. Бидж!

— Сэр? — с непостижимой быстротой отозвался дворецкий.

— Будьте добры, проводите лорда Тилбери в ванную. И позвоните в «Герб», пусть пришлют его вещи. Он проведет у нас ночь. Что там, много ночей. В общем, погостит. Скунс, не возражайте! Мы двадцать пять лет не виделись.

Какое-то мгновение казалось, что гордый дух Пайков возропщет; но он не возроптал. У каждого своя цена. Магната прессы мы оценили бы в одну пенистую ванну и два подогретых полотенца.

— Спасибо, — буркнул он и, словно гора, неохотно направившаяся к Магомету, пошел за Биджем.

— А теперь, Конни, — сказал Галахад, — отложи альбом, включайся в жизнь.

Леди Констанс достойной поступью вышла из угла.

— Судя по всему, — заметил Галли, недружелюбно на нее глядя, — ты вконец допекла бедного Кларенса.

— Я поделилась с ним своим мнением.

— Воображаю. То-то он еле жив.

— Кларенс охотно слушал, — возразила леди Констанс. — Насколько я понимаю, ему ясен его долг. Однако я предпочла бы обсуждать это в узком кругу.

— То есть без мисс Браун?

— Мне кажется, ей самой неприятны эти споры.

— Что поделаешь, я ее нарочно сюда привел. Для тебя, Кларенс.

— Э? — встрепенулся лорд Эмсворт, размышлявший о свиньях.

— Хотел ее тебе показать. Прошу! Поправь свое собачье пенсне и вглядись получше. Ну, как?

— Прелестно, прелестно, — отвечал куртуазный граф.

— Галахад! — сказала леди Констанс.

— Да?

— Не понимаю, зачем это нужно! Все согласны, что мисс Браун хороша собой.

— Хороша! Да не в том дело. Она хорошая. Честная, добрая, верная — ну, как ее мать. Тому, кто на ней женится, можно позавидовать. Кто этот Ронни, честное слово, принц Уэлльский? Он — мой племянник, этим все сказано. Посмотрите на меня! Может человек с таким дядей вообще рассчитывать на брак?

Мнение это настолько совпадало с ее собственным, что леди Констанс промолчала. Конечно, догадывалась она, какой-то подвох тут есть — но додумать не успела, брат ее продолжал:

— Кларенс, проснись! Послушай! Насколько я понимаю, все зависит от тебя. Мне ли не понимать, что на свободном рынке Ронни стоит два пенса в месяц! Значит, ему нужны деньги.

— Которых он не получит, — вставила леди Констанс.

— Получит, получит, если Кларенс не подведет. Эй, проснись!

— Я не сплю, мой дорогой.

— Так получит он деньги?

Лорд Эмсворт, словно загнанный олень, поиграл своим пенсне.

— Конни думает… — начал он.

— Знаю. Когда мы будем одни, напомни, я скажу, что я думаю о Конни.

— Если ты намерен мне грубить…

— Грубить! Нет, это поразительно! Да я все смягчаю. По-моему, ты склочна и горда, но разве я это скажу?

— Ах, спасибо!

— Ну, может быть, Кларенсу… Так как же, Кларенс?

— А? Э? Что, мой дорогой?

— Дашь или не дашь?

— Понимаешь, Конни…

— А, ну ее к черту!

— Галахад!

— Да, к черту. Плюнь и забудь. Какое тебе до нее дело?

— Вот как? Разреши сказать, Галахад…

— Ни в коем случае.

— А я скажу.

— А я не буду слушать.

— Га-ла…

— Можно? — спросила Сью тонким, робким голоском, но эффект был немалый. В частности, лорд Эмсворт, вообще о ней забывший, подпрыгнул, как треска на удочке.

— Не сердитесь, — продолжала она, — только мы с Ронни сейчас уедем и поженимся.

— Что?!

— Понимаете, все так запуталось, что мы поговорили и решили. Другого выхода нет.

Леди Констанс величаво обернулась к старшему брату.

— Ты слышишь?

— То есть как — слышу? Конечно, слышу! Я что, глухой?

— Надеюсь, ты проявишь твердость?

— Твердость?

— Вот именно. Запрети им.

— Как? Нет, ты скажи, как? У нас в конце концов свобода. Каждый англичанин имеет право ездить!

— Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. Если ты не дашь им денег, они не поженятся.

К своему сожалению, Галли был с этим согласен.

— На что вы будете жить? — спросил он.

— На то, что причитается Ронни.

— Кто же вам это даст?

— Лорд Эмсворт.

— Э?

— Ронни говорит, когда дядя Кларенс узнает, что он увел Императрицу…

Девятый граф подскочил, словно вспугнутый фазан.

— Что? Что? Что? Как так увел?

— Увел из домика, — объяснила Сью, — и посадил в машину. На заднее сиденье.

— Как ее можно посадить?

— Вот именно, — вмешалась леди Констанс. — Даже ты понимаешь, Кларенс, что это смешно.

— О, нет! — возразила Сью. — Это очень просто. Ронни тянул, а… один человек толкал.

— Конечно, — сказал опытный Галли. — Ты забываешь, что у нее в носу кольцо. Помню, когда мы с Булкой Бенджером…

— Ронни, — продолжала Сью, — хочет ее покатать.

— Покатать! — ужаснулся граф.

— Если вы не дадите денег. Прокатит по Англии.

— Прекрасная мысль, — одобрил Галли. — Сегодня — здесь, завтра — там. Что называется, турне. Непременно заверните в Брайтон.

— Спасибо, я скажу Ронни.

— Да, скажите.

— Не верю, — сообщил граф.

— Ронни так и думал, — произнесла Сью. — Пожалуйста, вот они. Отсюда видно.

Не страшась увечий, граф перелетел с оттоманки к окну. На заднем сиденье в лунном свете белело кроткое рыло.

— Ой, Господи! — закричал он. — Что же это такое?! Племянник поглядел вверх, выразил гудком почтительное сожаление и юркнул во тьму, сверкнув ярким сигналом.

— Не кричите на него, — попросила Сью. — Не надо.

— Вот именно, — поддержал ее Галли. — А что же надо? Сейчас скажу. Пообещай при свидетелях, что деньги дашь, и выпиши пока что чек тысячи на две.

— Ронни так и думал, — одобрила Сью. — Тогда Пербрайт ее заберет.

— Кларенс! — сказала леди Констанс.

Но это уже не действовало. Перелетев к столу, граф дрожащей рукой шарил в ящике.

— Кларенс! Ты их не дашь!

— Дам, дам, — заверил лорд Эмсворт, пробуя перо на палец.

— Неужели эта несчастная свинья важнее, чем судьба Роналда?

— А ты как думала? — удивился граф. — И вообще, какая судьба? Все в порядке. Он женится на замечательной девушке. Она за ним присмотрит.

— Прекрасно сказано, — одобрил Галли.

— Что ж, я пойду, — сообщила леди Констанс.

— Нет, Конни, постой. Нам нужен свидетель. Да и тебе нужны хорошие зрелища. Неужели упустишь такую сцену? Как там у Киплинга? Так, что ли:

Да пожинает милости достойный человек. Жених, люби невесту! Старик, дари им чек! Благодаря и радуясь, избыв свою вину, Мы поведем корабль любви… [42]

Дверь хлопнула.

— …В блаженную страну. Пиши четко, Кларенс, на одной стороне листа, и не забудь расписаться. Число — четырнадцатое августа.

 

Глава XVIII

Алый огонек исчез за поворотом дорожки. Галахад окончательно протер монокль, вставил в глаз и посмотрел вслед машине. После грозы стало свежо. Луна учтиво сияла на чистом небе. Любой, самый тихий звук был бы слышен в тишине, а тот, что раздался, тихим не был. К Галли шел кто-то, скажем так, массивный.

— Бидж! — догадался он.

— Да, мистер Галахад.

— Что вы делаете в такой час?

— Решил проверить, как она там.

— Совесть заела?

— Простите, сэр?

— Заела совесть, ведь это вы ее толкали?

— Кому же еще, сэр! Мистер Роналд полагал, что так — эффективней, я больше вешу. Надеюсь, — несмело прибавил он, — это между нами?

— Конечно.

— Спасибо вам большое. Только бы милорд не узнал! Я видел, как уезжали мисс Сью и мистер Роналд.

— Да? Я вас не заметил.

— Я стоял в отдалении.

— Подошли бы, попрощались.

— Я попрощался, сэр. Они ко мне заглянули.

— Правильно. Что бы они без вас делали? Они вас хотя бы поцеловали?

Дворецкий смущенно почесал левой ногой правую.

— Мисс Сью, сэр, не мистер Роналд.

— Вот как? «Дженни быстро подбежала и меня поцеловала». Сегодня я просто исхожу стихами, Бидж. От луны, не иначе.

— Вероятно, сэр. Боюсь, как бы мистер Роналд и мисс Сью не устали. Им долго ехать.

— Но приятно.

— Могу ли я спросить, сэр, каковы их финансовые обстоятельства? Когда они заходили, вопрос еще не был решен.

— Все в порядке. А как свинья?

— Тоже в порядке, сэр.

— Значит, порядок царит повсюду. Так обычно и кончается, Бидж.

— О, как вы правы, сэр!

Они помолчали: потом дворецкий осведомился, понизив голос:

— Как приняла это миледи, сэр?

— Какая именно?

— Я имел в виду леди Джулию, сэр.

— А, Джулию! Знаете, Бидж, в ней есть величие. Угадайте с трех раз, что она сделала.

— Не могу, сэр.

— Сказала: «Ну-ну!» и закурила.

— Вот как, сэр?

— Вы ее не знали в детстве?

— Нет, сэр. Когда я сюда поступил, ей было двадцать с небольшим.

— Она укусила гувернантку.

— Неужели, сэр?

— В руку и в ногу. Причем заметьте, с этим самым ангельским видом. Редкая женщина, Бидж.

— Я всегда глубоко почитал леди Джулию, сэр.

— И знаете, этот Ронни что-то унаследовал. Казалось бы, охламон охламоном, да еще и с ветрянкой, а вот поди ж ты! Сегодня у меня открылись глаза. Я понял, что нашла в нем Сью. Что-то такое есть, да, есть… Видимо, она будет счастлива.

— Я в этом уверен, сэр.

— И слава Богу, а то бы я его удушил. Вы видели Долли Хендерсон?

— Неоднократно, сэр. Когда я служил в Лондоне, я часто ходил в театр.

— Правда, Сью на нее похожа?

— В высшей степени, сэр.

Галахад посмотрел на парк, залитый лунным светом. Где-то журчал ручей, бежавший в озеро сквозь камни и папоротники.

— Что ж, Бидж, доброй вам ночи.

— И вам, мистер Галахад.

Императрица заворочалась во сне и приоткрыла глаз. Ей показалось, что где-то рядом зашуршал капустный лист, а эти листья она могла есть в любое время суток. И впрямь, ночной ветерок нес что-то по соломе.

То был действительно лист, но не капусты, а бумаги. Императрица съела и его, ибо, как истинный философ, принимала то, что дает судьба. Капуста, знала она, придет, когда ей положено.

Потом она закрыла глаз и легко вздохнула. Ее величавые формы освещала серебряная медаль луны.