Перевод с английского И. Митрофановой

Редактор Н. Трауберг

1

Утро сияло лазурью и золотом, плыли пушистые облачка, гудели на солнце насекомые. Метеоролог Би Би Си, истинный поэт, сообщил, что волна высокого давления накрыла большую часть Соединенного Королевства к югу от Шетландских островов. Кролики играли у оград; томно задумались коровы; по речным берегам сновали водяные крысы. А если подняться к высшей ступени животного мира, гости сэра Бакстона Эббота, обитавшие в Уолсингтон Холле, графство Беркшир, уже развлекались на воздухе, кто как мог.

Мистер Чиннери играл в крокет с миссис Фолсом. Полковник Тэннер живописал мистеру Во-Боннеру жизнь в Пуне, удачно вклинившись в паузу и перегородив прочной запрудой байки Bo-Боннера о приключениях в Малайе. Миссис Шипли вязала носок. Мистер Профит шлифовал обратный удар, стуча мячиком об стенку. Мистер Биллинг наслаждался солнечными ваннами, а молодой корпулентный американец Табби Ванрингэм с полотенцем вокруг шеи пересекал террасу, держа путь на речку.

Из дома показалась Пруденс Виттекер, несравненная секретарша сэра Бакстона, — высокая, стройная, изысканная. Устремив суровый взгляд в удалявшуюся спину Табби, она окликнула его с холодом, даже с морозцем, и голос ее прозвенел в сонной разморенности утра словно ледышки в кувшине.

— Миста-а Ванрингэм!

Табби обернулся, остановился и застыл, надменно вздернув брови. Он удивился, он рассердился, ибо полагал, что уже неделю, после одного события, все ясно, и они не разговаривают.

— Да? — отчужденно проговорил он.

— Простите, вы идете купаться?

— Да.

— С баржи?

— Ага, с баржи.

У мисс Виттекер задрожал кончик носа, как ни странно — вздернутый, хотя остальные черты лица мы смело назовем классическими.

— С баржи, — холодным и ровным тоном поправила она.

— С баржи. Сами сказали.

— Ничего подобного! Я не говорю «баржа» вместо «баржа», «ага» или «ну!» вместо «да», «не-а» вместо «нет» или, предположим, «купальник» вместо «купальный костю-ум».

— Ой, ладно, хватит! Зачем вы меня позвали?

— Хотела проинформировать…

— А этому типу, — перебил ее Табби в приливе чувств, — этому субъекту с подарками, вы говорите в кафе: «Пэрси, передай мне картофэль!»

Прелестные губки поджались, но она не возразила.

— Я намеревалась вам сообщить, что нырять там больше нельзя.

— Чего-чего?

— Там поселился жилец. Плавучий домик сдали до конца лета.

Табби очень хотел сохранить благородную надменность до конца этой гнусной сцены, но худая весть разбила его замыслы. Плавучий дом, пришвартованный на мертвом приколе у заливных лугов сэра Бакстона, был единственным местом, где можно поплавать нагишом, и почти единственным, откуда можно как следует нырнуть. Да, есть старый мост в Уолсингфорд Парва, но туда шагать и шагать.

— Эх, чтоб его! — вконец расстроился Табби. — Нет, правда?

— Аб-со-лю-утно! Жилец, вполне естественно, не желает, чтоб вторгались в его частную жизнь. Выглянуть из окошка и увидеть, как посторонние, особенно — такой толщины, кувыркаются в воду! Придется подыскать другую купальню. Всего вам доброго, миста-а Ванрингэм.

И она удалилась в дом плавно, как женственный лебедь. А Табби постоял, постоял и пошел, сумрачно пиная камешки.

Мрачные страсти вихрились в его душе. Пруденс обращалась с ним так, что даже человек с самым низким мнением о женщинах, скажем — покойный Шопенгауэр, недоверчиво бы присвистнул; но, ругательски ее ругая, что там — ненавидя, Табби с досадой ощущал, что по-прежнему ее любит. С превеликим удовольствием он запустил бы в нее камнем, и все-таки, одновременно, ему куда сильнее хотелось обнять ее, мало того — расцеловать. Н-да, ситуация непростая…

Бесцельная прогулка привела его к конюшням, и если мы еще не доказали глубины его мрачных сомнений, то скажем, что, лишь миновав входную арку, он расслышал оглушительный, раскатистый бас. Чуть ни минуту бас проникал в его сознание. Сначала он замер как вкопанный, потом вернулся взглянуть, что там. Несмотря на смятенность души, ему не хотелось бы упустить что-нибудь занимательное.

Голос он узнал. Хозяин дома, сэр Бакстон Эббот, немного порокотав, вновь загромыхал на полную мощь, когда Табби добежал до арки.

Заглянув за нее, Табби увидел, что сэр Бакстон беседует со своей дочкой Имоджин, больше известной в кругах, где она вращалась, под именами Джин или Джинни.

Видимо, сэр Бакстон приближался к безумной ярости. Солнце и ветры давно придали его лицу здоровый красный оттенок, но сейчас оно стало фиолетовым, и даже издали было ясно, что в глазах его полыхает пламя. Судя по всему, старикан изгонял из-под отчего крова заблудшую дочь. Слова, донесшиеся до Табби, это подтвердили.

— Балда! — ревел сэр Бакстон, как ревел бы любой отец, нависая над склонившейся дочерью. — Нет, какая глупость!

Склонялась дочь не от стыда или там раскаяния. В недрах ее двухместной малолитражки снова завелся один из загадочных, хотя и мелких недугов, и она пыталась исцелить его гаечным ключом. Потом она выпрямилась, оказавшись невысокой, тоненькой, по-мальчишески легкой, очень хорошенькой блондинкой. Васильковые глаза светились нежным светом, каким они светятся у женщин, когда те уговаривают упрямого ребенка или заблуждающегося родителя.

— Выше нос, Бак! — сказала она. — Держись. Крепись.

— Не могу.

— Ну, что ты! Где твое мужество?

— Какое там мужество! Нету его. Нет.

— Чепуха! Все образуется.

— Так и мама сказала, — поразился сэр Бакстон совпадению.

— Она зря не скажет. Положись на меня, я все устрою.

— Ты не знаешь этих акул! У них есть закон на все случаи жизни! Поверь, этот Басби… Ох, Господи! Чиннери мне только не хватало! — И сэр Бакстон испарился с изумительной быстротой. Он был толстоват и староват, суставы утратили былую гибкость, но стоило ему завидеть своего платного гостя, в особенности — мистера Чиннери, которому он задолжал, и он обретал завидное проворство.

Озадаченный Табби вошел на конюшенный двор. Жажда знаний побудила его хоть на миг забыть о своей загубленной жизни.

— Что это у вас творится? — спросил он.

— Да Бак расстроился.

— Я заметил. А с чего он тебя стыдил?

Джин засмеялась. Смех у нее был прелестный и прелестно щурились глаза. Замечали это многие мужчины, заметил и Табби. На секунду он подумал, не влюбиться ли в нее, но тут же отмел эту идею. Влюбиться-то пара пустяков, но он ведь покончил с женщинами. Слишком часто они обижали его; так стоит ли бросать свое истерзанное сердце к женским ножкам, чтоб его опять лягнули? Пусть даже это ножка такой надежной девицы — нет и нет! Теперь и впредь он строит отношения с женским полом по образцу трапписта.

— Да не меня! Это он себя ругал.

— А, старомодный монолог?

— В общем, да.

— Почему же он ругал себя балдой?

— Потому что он балда. Облапошили, как последнего простофилю. Я на него, кстати, очень злюсь. Не будь он такой расстроенный, такой разнесчастный, не бичуй себя, как жрец Ваала, уж я бы ему дала! Нечего такое затевать, если денег в обрез. Ты подумай, мы и так кредит превысили, того гляди за пятку цапнут, у дверей голод стережет, и что папа выкинул? Публикует книгу за свой счет!

— Чью?

— Свою, конечно!

Табби помрачнел, как помрачнел бы любой, обнаруживший в своем знакомом, вполне приличном человеке, такой изъян.

— Понятия не имел, что он пишет…

— Написал одну книгу. О своих охотничьих подвигах в добрые старые времена.

— Ах, так это не роман! — с облегчением воскликнул Табби.

— Нет. Мемуары. Называется «Воспоминания охотника». Написал и стал рассылать издателям. Те обругали. Все, как один.

— Кто ж это мне рассказывал что-то такое, про издателей?..

— Когда ее отвергли в десятый раз, я посоветовала ему примириться с мыслью, что конкурса популярности она, скорей всего, не выиграет. Запихнуть ее подальше в ящик и забыть… Но Бак не соображает, что потерпел поражение. Хочет сделать еще один выстрел.

— Вот это да! Вот это характер!

— Мы, Эбботы, все такие. Настоящие британцы!

— А дальше?

— Послал он рукопись одному гаду, и тот согласился, если выложат наличные. Ну, Бак не устоял, раздобыл двести фунтов — просто не знаю, где, — и пожалуйста, напечатали! Такая книжка, алая с золотом, на фронтисписе — Бак попирает ногой льва.

— А что, конец счастливый! Взошла заря, я бы сказал.

— Это еще не конец, а несчастное начало. Есть и вторая серия. Сегодня утром пришел счет от гада на 96 фунтов 3 шиллинга 11 пенсов. «Дополнительные расходы», видите ли!

— Вот это да!

— Бак охнул, приполз ко мне спросить, что это еще за расходы. Я объяснила: 96 фунтов 3 шиллинга 11 пенсов. Он попросил одолжить из подкожных, есть же у меня «на булавки». Я поинтересовалась, кто это мне их дает. Он совсем приуныл, ну, я и пообещала, что поеду в Лондон с этим счетом, повидаюсь с Басби. Это наш гад.

— Что же ты собираешься делать?

— Постараюсь его уломать, пусть скостит немного.

— Думаешь, согласится?

— Буду молить и просить, скажем — заламывать руки. Может, сработает. В фильмах получается.

Табби озабоченно нахмурился. Он испытывал к этой девушке братские, нежные чувства, ему хотелось ее защитить.

— Брось! А вдруг он — свинья с двойным подбородком, огромным пузом и наглыми глазками? Еще полезет к тебе!..

— Что ж, ради трех шиллингов одиннадцати пенсов пусть лезет.

Они неспешно двинулись к арке. Табби вдруг остановился, и с таким видом, словно хлопнул себя по лбу.

— Басби! А ты уверена? Не спутала?

— Ну, что ты! В моем сердце высечено «Дж. Мортимер Басби». После фамилии — «кр». Кредитор, то есть. А что?

— Надо же, какое совпадение. Я вспомнил, кто мне про них говорил. Мой брат Джо. Встретились, так это год назад, он и скажи, что собирается работать в издательстве. Вроде у какого-то Басби. А может, — прибавил честный Табби, — у кого-то другого.

— Туманно, а?

— Ну, сама понимаешь. Тебе рассказывают, ты слушаешь, киваешь, поддакиваешь, а отошел — из головы вон. И вообще, я немного выпил, еще не прочухался.

— Не знала, что у тебя есть брат!

— А как же! — гордо подтвердил Табби. — Есть, есть, еще какой!

— Почему я про него не слышала?

— Так как-то, на язык не попадался.

— Старший или младший?

— Старший.

— Странно… я и от мачехи твоей не слышала.

— А вот тут — ничего странного. Она его терпеть не может. Он с ней расплевался и ушел из дома в двадцать один год. Наверное, она и вышвырнула, точно не скажу. Когда разыгралась баталия, меня не было дома, а когда я вернулся, Джо уже уехал.

— Что же ты ее не спросил?

— Спросил, а она как рявкнет! Если, говорит, будешь лезть, прошу, скатертью дорога. Иди, говорит, работай рассыльным, мест — завались. Например на фабрике, где делают рыбный клей.

— Чем и заклеила тебе рот.

— А ты как думала? Раз и навсегда.

— Надеюсь, твой брат не служит у Басби. Тот его может испортить.

— Сомневаюсь! — возразил оптимистичный Табби. — Скорее наоборот, Джо его испортит. Джо у нас — ого-го! Молоток, как говорится.

Они прошли под аркой и вышли на террасу, которую украшала своим присутствием мисс Пруденс Виттекер. Секретарша вышла подышать; однако, завидев Табби, вернулась в дом, явно рассудив, что незачем дышать воздухом, если его отравляет этот субъект. Табби же вздохнул, даже с присвистом, и крепко стиснул кулаки. Лицо его обрело трагическое, байроновское выражение.

— Доброе утро, мисс Виттекер! — помахала рукой Джин.

— Доброе утро, мисс Эббот.

— Я в Лондон собираюсь. Ничего не надо?

— Нет, благодарю вас, мисс Эббот.

— И Перси никаких приветов? — осведомился бестактный Табби.

Секретарша надменно и молча уплыла в дом. Джин повернулась к Табби узнать, кто такой Перси, и поразилась выражению его лица.

— Ой, Табби! Что это с тобой?

— Все в норме.

— А вид — жуткий.

— Да ладно, чего ты… — забубнил страдалец. Но от Джин так просто было не отделаться.

— Прямо сильный, молчаливый мужчина едет с горя в Африку охотиться на львов. Бак их, наверное, десятками встречал… ой, Табби! Вы что, разругались с Пруденс?

Табби буквально обомлел от такого ясновидения. А он-то считал, что любовь его — глубокая тайна, надежно скрытая маской лица!

— Какое отношение я имею к Пру… то есть к мисс Виттекер?

— Такое. Да твой секрет за милю видно! Ты на нее смотришь, как креветка…

— Вот как? Больше не смотрю.

— Ну, прости. А что случилось?

— Ничего, — отвечал скрытный Табби.

— А Перси кто такой?

— Так, один. Ты не знаешь.

Джин отстала, хотя ей очень хотелось узнать побольше о призрачном, даже таинственном персонаже, который, видимо, сыграл роль змея в их эдемском саду. Она была тактична, и только осведомилась, что же Табби намерен предпринять. Табби ответил, что ровным счетом ничего. Тогда, прищурив синие глаза, она вгляделась в зыбившееся над дерном марево.

— Н-да, нехорошо… — сказала она. — А гомеопатию не пробовал?

— Э?

— Надо найти лекарство, другую девушку. Тебе требуется веселое женское общество. Ты из тех мужчин, которые увядают, если рядом нет женщин.

— Чихать я на них хотел!

— Так, прикинем. Кто у нас есть? Сегодня встречусь с шестью подружками из старой школы во главе с Мейбл Первис, возглавлявшей некогда Клуб Дискуссий. Хочешь присоединиться?

— Нет уж, благодарю.

— Так я и знала. — Джин призадумалась. — Пойми меня правильно, Табби, дорогой. Я не черствая или там бесчувственная. Конечно, паршиво поссориться с девушкой, но есть тут и светлое пятно.

— Какое? — заинтересовался Табби, который не усматривал и светлой точечки.

— А как же? Приедет мачеха, узнает, что ты собираешься жениться на скромной секретарше… Тебе виднее, конечно, но мне кажется, что мачеха не особенно любит скромных секретарш.

Табби и сам об этом думал, когда поссорился с мисс Виттекер. Княгиня фон унд цу Дворничек (за князя она вышла года через два после смерти Франклина Ванрингэма) была весьма разборчива, если речь заходила о его матримониальных намерениях, и, к несчастью, обладала над ним непререкаемой властью. Иными словами, она могла, когда захочет, прекратить выплату и отправить несчастного Табби на самое дно рыбного бизнеса, в процветающий концерн, акции которого унаследовала еще от самого первого мужа. Табби не слишком хорошо знал, как живут на рыбном дне, но чутье подсказывало, что ему там не понравится.

— Да начхать мне! — стойко сказал он. — Только бы Пру…

— Конечно, — поддакнула Джин, гадая, что же такое вытворила безупречная мисс Виттекер. — А все-таки, неприятно.

— Да, — согласился Табби. — Мачеха у нас — будь здоров!

— То-то и оно. Выгнала твоего брата.

— И заметь, с десяткой в кармане. Мне Джо говорил.

— Господи! Как же он выкрутился?

— Да занимался тем-сем. Плавал на грузовом пароходе, кажется — был вышибалой в баре. Боксировал немножко…

Джин поймала себя на том, что ей нравится такая несгибаемость. О княгине она была невысокого мнения, и порой ее огорчало, что Табби, такой симпатяга, у нее под каблуком. Тот, кто восстал против могущественной миллиардерши, ей больше по душе.

— Я тебе много чего могу про него рассказать.

— Расскажи, только потом, мне пора. Переодеться надо. А тебе, по-моему, самое лучшее — поплавать.

Совет этот напомнил Табби еще об одном ударе — не таком страшном, конечно, как женская измена, сокрушившая твои мечты и идеалы, но тоже чувствительном.

— Послушай, что это я слыхал, будто плавучий дом сдали?

— Правильно. С сегодняшнего утра.

— Тьфу!

— А что такое? Спокойно можешь там плавать. Пожалуйста.

— Ты думаешь? Он не станет возражать?

— Конечно, нет. Адриан и сам любит поплавать. Ему даже приятно будет, что компания нашлась!

Свет, озаривший было Табби, словно проблеск солнца в зимний день, мгновенно погас.

— Адриан?

— Его так зовут.

— Адриан Пик?

— Да. Ты что, его знаешь?

Табби коротко, горько фыркнул. Теперь он понял, что против него ополчилось все на свете.

— Как не знать! Года полтора только его и вижу. Помню, прошлым летом, в Каннах, у мачехи на яхте… Вот уж кто в волосы вцепиться мастер!

Джин ощетинилась, но Табби этого не заметил — и продолжал, как ни б чем не бывало.

— Адриан Пик! Да он у нее вроде домашней собачки. Так и семенит, так и семенит. Приметил ее, не успела она явиться в Лондон, присосался, одно слово — пиявка! Адриан Пик? Ну, знаешь! Тогда — все. У кого, у кого, а у этой болонки одалживаться не желаю! Альфонс проклятый! Пойду-ка я лучше поиграю в крокет с миссис Фолсом.

Кулачки у Джин были крепко сжаты, мелкие зубы стиснуты. Она сверлила Табби взглядом, в сравнении с которым взгляд прекрасной Пруденс показался бы добрым и жалостливым.

— Может, тебе интересно узнать, — сухо заметила она, — что я собираюсь выйти за него замуж?

Она угадала. Ему было так интересно, что он подпрыгнул, словно она двинула его кулаком в живот.

— Замуж?!

— Да.

— Не может быть!

— Прости, я спешу.

— Нет, погоди! Послушай! Тут что-то не так. Он женится на моей мачехе.

— Какая чушь!

— Женится, женится. А может, это — другой? Мой Адриан Пик похож на чахлый манекен.

Тут он умолк, заговорила Джин. Говорила она красиво, язвительно, и под напором ее красноречия у него что-то сдвинулось в мозгу. Потом, развернувшись, она зашагала прочь, бросив его подбирать собственные обломки.

Отец окликнул ее с террасы, но она лишь натянуто улыбнулась. Беседовать она не смогла бы даже с нежно любимым родителем.

2

На террасе он находился потому, что близился час его совещания с Пруденс Виттекер, а в хорошую погоду они проходили на этом самом месте.

Баронет был человеком устоявшихся привычек. Каждый день он поднимался точно в 8.30, брился, мылся, проделывал сложную, но эффективную гимнастику, завтракал с женой, а потом, в 10.30, совещался с мисс Виттекер… Остаток утра и почти весь день он увиливал от гостей, с пяти до семи — выгуливал собак.

Безуспешно окликнув дочь, он вернулся к мыслям о родовом гнезде, прерванным ее появлением. Уолсингфорд Холл он обозревал каждое утро, приблизительно в одно и то же время, и с каждым разом тот нравился ему меньше. Сегодня яркий солнечный свет выставил напоказ это бельмо на глазу во всем его мерзком безобразии. Вновь подивившись причудам княгини, баронет вспомнил, как эта изумительная женщина заметила, что особняк — настоящий симпомпончик. Сам он не единожды прочесывал словарь частым гребнем, тщетно подыскивая определение дому своих предков, но это слово как-то не приходило ему в голову.

Уолсингфорд Холл знал лучшие времена. Построенный при Елизавете так, чтобы глядеть с пригорка на серебристую Темзу, дом этот два с лишним века был действительно красивым. Теперь от его вида лодочники почувствительнее теряли дар речи, и весла падали у них из рук, когда он вырастал за излучиной реки, но объяснялось это тем, что большой пожар, рано или поздно настигающий все английские поместья, подзадержался до Виктории, предоставив отстраивать весь дом сэру Веллингтону Эбботу, тогдашнему владельцу. Про викторианцев можно сказать много хорошего, но всем известно, что лишь немногих из них можно было подпускать к мастерку и кирпичам, а уж сэра Веллингтона — и подавно. Он был из числа этих страшных людей, архитекторов-любителей. Наблюдая пожар в ночной рубашке — ему пришлось довольно резво выпрыгнуть из горящей спальни, — баронет забыл про суровый ветер, овевавший ему коленки. Он думал о том, что наконец-то грянул его час, пришла пора великого дела. Едва дотлел последний уголек, он ринулся претворять свою мечту, не жалея затрат.

А сейчас его потомок обозревал разляпистое, хотя и величественное сооружение из красного глазурованного кирпича, чем-то, пожалуй, напоминавшее французский замок, но в общем походившее на те жилища для рабочих, в которых на каждую семью приходится строго отмеренное количество кубометров воздуха. Массивную крышу украшал остроконечный купол, не говоря уж о минаретах, на самом верху крутился флюгер, а сбоку, неизвестно зачем, пузырилась оранжерея. Местные жители назвали все это «У старого психа», и. пожалуй, были недалеки от истины.

Часы на конюшне отбили полчаса. Не успел замереть последний удар, как, минута в минуту, появилась мисс Виттекер с блокнотом в руке.

— Доброе утро, сэр Бакстон, — сказала она.

— Доброе, мисс Виттекер. Какой денек!

— О-оу! Прэ-лэстный. Дивный.

— Ну как у нас там, все в порядке? Жалобы есть?

Это входило в повестку дня — баронет прежде всего справлялся о благополучии своей общины. Мисс Виттекер заглянула в блокнот:

— Миссис Шепли досаждают голуби.

— Чем же они ей помешали?

— Воркуют под окном.

— А что я могу, глушители на них надеть? Так. Еще что?

— Мистеру Bo-Боннеру кажется, что у него завелась мышь.

— Пускай помяукает!

— Мистер Чиннери требует корнфлекс.

— Чтоб он треснул со своим корнфлексом! А что это, собственно, такое?

— Американцы едят на завтрак.

— Он не в Америке.

— А корнфлекс просит.

Сэр Бакстон, собрав на лбу морщины, сразился с этой проблемой.

— Может, моей жене известно, как его готовят?

— С леди Эббот я уже консультировалась. Она сказала, что умеет варить так называемые тянучки.

— А не спросить ли этого Ванрингэма?

В красивый, изысканный голос мисс Виттекер вплелась заунывная нотка:

— Если жела-эте, сэр Бакстер, я спра-а-шу, но…

— Думаете, тоже не знает? Да, наверное. Ладно, придется нашему Чиннери перебиться. Все?

— М-даум, сэр Бакстон.

— Очень хорошо.

— Было два телефонных звонка. Один — от княгини Дворничек. Ее секретарь просил со-общить, что она уже в окэане, скоро прибудет сюда.

— Хорошо, — повторил сэр Бакстон, радуясь предстоящей встрече с единственным человеком, который смотрел на Уолсингфорд Холл без отвращения, мало того — намеревался его купить. — Быстро она обернулась. Ну, а второй?

— Звонили леди Эббот, сэр Бакстон. Ее брат.

— Брат?

— Мда-ум.

— Какие еще братья?!

Мисс Виттекер держалась вежливо, но твердо.

— Я только повторяю то, что сказал этот джентльмен. Он просил передать леди Эббот, что ее брат Сэм в Лондоне и приедет к ней при первой возможности.

— О, Господи! Ну что же, ладно. Спасибо, мисс Виттекер.

Минут с десять после ее ухода сэр Бакстон стоял в задумчивости, переваривая новость. Человека регулярных привычек непременно вышибет из седла появление загадочного родственника. Но вскоре проблема эта сменилась другой, более насущной, от которой баронет ненадолго отвлекся. Точно начертанные огнем на летнем небе, перед его мысленным взором вновь возникли зловещие цифры 96, 3, 11, и он засмотрелся на письмена, мрачно размышляя, есть ли шанс, что его дочка оплетет волшебной сетью зловещего издателя. Однако мечтания его прервали, окликнув по имени. Ноздри ему защекотал аромат хорошей сигары. Он обернулся — и что же? Рядом стоял Чиннери. Как же глубоко он задумался, если это допустил!

Американцы сэру Бакстону нравились, он состоял членом Заокеанского клуба и даже женат был на американке; а вот Элмер Чиннери, лично, нравился еще меньше остальных постояльцев. При виде Bo-Боннера или Шепли он просто убыстрял шаг; завидя Чиннери, упархивал на крыльях голубки.

Причина — известна: баронет задолжал ему немалую сумму, и злосчастный заем стал единственной темой, кроме корнфлекса, на которую мог беседовать вредоносный американец. Английскому же аристократу, сами понимаете, претят разговоры о деньгах.

Был Чиннери массивным, толстым, гладким, в огромных, словно колеса, роговых очках. Жил он здесь дачно, можно сказать — был одним из первых в нынешнем заезде. Занимался он рыбным бизнесом, на котором разбогател первый муж княгини, и даже набеги бывших жен, требовавших алименты, не наносили ощутимого ущерба его богатству. Первый раз, как и многие граждане его страны, он женился молодым, потом женитьбы покатились одна за другой. Он перескакивал от блондинки к блондинке, как альпийская серна — со скалы на скалу.

— Э-э, послушайте… — начал Чиннери.

Ни намека на опасность не усмотрел бы в этих словах сторонний слушатель, но нам понятно, отчего сэр Бакстон вскинул руки широким отчаянным жестом, словно леди из Шалотта, когда над ней разразилось проклятие. Сочувствовать ему мы не можем, но понять — поймем.

— Нет, нет, дорогой! — воскликнул он. — Честно! Нет, нет и нет!

— Может, хоть что-то наскребете…

— Не могу! Ни пенса! Простите…

Нависла зловещая пауза. Сэр Бакстон горько недоумевал, почему человек, чей доход исчисляется шестизначной цифрой, суетится из-за жалкой пары сотняжек. Чиннери корил себя — вот тебе урок, нечего пить старый портвейн! Третья рюмка этого напитка и побудила его поддаться на просьбу хозяина.

— Вот только усадьбу… — пробормотал сэр Бакстон.

— М-мэ, — сказал мистер Чиннери.

Оба оглянулись и снова зловеще замолчали. Мысли у них были одинаковые: с ходу такой домик не спихнешь.

— Хоть двадцать фунтов! — воззвал мистер Чиннери.

— А-а! Вот и Джин! — с беспредельным облегчением воскликнул сэр Бакстон.

И впрямь, из дома вышла дочь, которой еще никогда отец так не радовался. Она направлялась к нему, чтобы получить перед отъездом последние наставления.

Переодевшись, она похорошела — ни поджатых губ, ни суровых взоров той, кто бросил несчастного Табби разобранным на части. Ей уже не казалось, что мальчишки пишут мелом всякую гадость на стенах ее души, она снова стала веселой и жизнерадостной.

В конце концов, думала она, Табби — умственно неполноценный. Мало-мальски разумная девушка не примет всерьез его наблюдений. Речь его — треск хвороста в печке. Их разговор — несчастная случайность, надо его забыть как неприятную болезнь: свинку, корь — или прискорбный случай, когда ее стошнило на детском празднике.

— Ну, отбываю! — воскликнула она. — Что тебе привезти, игрушку или конфетку?

— Вы не в Лондон? — заинтересовался мистер Чиннери. — Жарковато там сейчас.

— Ничего, потерплю. Пригласили на ленч, и потом — у папы неувязка с одним вампиром.

— О, с вампиром?

— Ну да! Истинный вампир в человеческом образе, некий Басби.

Беседуя с гостем, Джин, естественно, отвернулась от сэра Бакстона и потому не заметила, как на его дубленом лице проступили страдание и страх. Он раскашлялся, она услышала, но приписала это тому, что он поперхнулся комаром или еще какой-то летней мошкой.

— Понимаете, — любезно продолжала она, поскольку вообще была любезна с гостями, — папа написал мемуары об охоте, издал их за свой счет, выплатил этому вампиру двести фунтов, как истинный джентльмен, а теперь тот прислал какой-то жуткий счет. Дополнительные расходы, видите ли! Вот я и хочу зайти к нему, урезонить.

Повисла долгая пауза. Мистер Чиннери тяжело пыхтел, сэр Бакстон давился поистине чахоточным кашлем, но молчали все. Наконец гость пронзил хозяина взглядом, который даже за очками читался ясно: рана — смертельная. Порывисто сглотнув, несчастный зашаркал прочь.

Джин заметила некоторую напряженность атмосферы.

— Что тут у вас стряслось? — спросила она.

Сэр Бакстон посмотрел на нее, как Лир на Корделию, а точнее — как Чиннери на него.

— Ничего, — отвечал он. — Ты просто сказала именно то, о чем говорить не следует. Месяца два назад я занял у него пятьсот фунтов. Каждый Божий день он просит их вернуть, а я убеждаю его, что у меня нет ни пенса. И тут ты сообщаешь, что я издаю книги за собственный счет!

— Ох, Бак! Виновата! — Джин присвистнула.

— Чего уж теперь извиняться!

— Да, пошатнула я его веру в баронетов…

— Разбила на веки вечные, — уныло заключил сэр Бакстон. — Предвижу оживленный разговор в самого ближайшем будущем.

Джин раскаивалась, но не очень. Отцам, думала она, надо бы посвящать дочерей в факты реальной жизни. Тогда этим дочерям будет легче обходить рифы.

— Да ладно, плюнь! Как только вернусь, посюсюкаю с ним, утихомирю. А зачем тебе пятьсот фунтов?

— Кому же они не нужны? — резонно возразил сэр Бак-стон.

— Нет, я не про то. Куда ты их подевал?

— Издал мемуары.

— Они не обошлись в пятьсот фунтов. Где остаток?

Сэр Бакстон удрученно помахал руками, словно семафор-пессимист.

— Ухнули! Эта махина просто пожирает деньги. Постояльцев тогда у нас почти не было…

— Платных гостей!

— Чего уж там! — вздохнул сэр Бакстон. — Постояльцы — они и есть постояльцы. Не думал я, когда наследовал титул, что скоро, очень скоро придется содержать пансион.

— Ну папочка, ну миленький! Не убивайся ты! Ничего тут нет постыдного. В нынешние времена половина английских помещиков пускает платных гостей. Хоть у кого спроси!

Сэр Бакстон отмел утешения. Если уж он затрагивал эту тему, то просто нырял в жалость к самому себе.

— Когда я был мальчишкой, — мрачно начал он, — я мечтал стать машинистом. Когда подрос, мечтал стать послом. Достигнув зрелого возраста и смирившись с тем, что мозгов для дипломатической службы у меня маловато, думал, что стану хотя бы простым деревенским джентльменом. Но судьба распорядилась иначе. «Нет, — возразила судьба. — У меня на тебя другие виды. Ты станешь замызганным хозяином деревенской гостиницы».

— Ну-у, Бак!

— Что «Ну-у, Бак!» Нет, что «Ну-у, Бак!»?

— Ты не замызганный.

— Замызганный!

— Лучше ты подумай, что ты веселый, добродушный хозяин гостиницы. Ну, знаешь — закатав рукава, скачет, хохочет, выход в первом акте сразу после хора поселян.

— Никакой я не жизнерадостный! — возопил сэр Бакстон, ясно видевший истину. — Э-эх, если бы ты выскочила за богача!

— Куда они все запропастились? — подхватила Джин. — Где старомодные миллионеры, которые покупали девиц за мешок золота? Да, крутится рядом твой Чиннери, но он вроде бы не развелся с той, кого купил последней.

— А Ванрингэм? Как насчет него?

— Ну, нет! Я — не в его вкусе. Ему нравятся высокие, гибкие ивы. И вообще, с чего ты взял, будто Табби — миллионер? У него только и есть пособие от мачехи, а ей я, по-моему, совсем не нравлюсь.

— Откуда ты знаешь?

— Интуиция!

— Ты должна ей понравиться, — серьезно сказал сэр Бакстон. — Упорно и терпеливо взращивай в ней симпатию к себе. Да она — единственная на свете, кто хочет купить эту пакость, эту рухлядь! Мисс Виттекер сказала, что она плывет по океану, значит, через два-три дня доберется досюда. Не щади трудов, моя дорогая. Господи, Господи! Только представлю, что нашелся кретин, которому можно сплавить нашего монстра!

— Табби думает, что дело — на мази.

— Правда?

— Он говорит, что княгиня просто в восторге.

— Мне она как-то сказала, что дом — просто симпомпончик.

— Вот видишь!

— Она такая сумасбродка! Ей перерешить — раз плюнуть!

— Вкус к кирпичам цвета сомон нелегко поколебать.

— Уж если он есть, то есть.

— Ладно. Будем надеяться на лучшее.

— Вот он, воинский дух!

— Что ж, тебе пора в Лондон, а мне — к твоей маме. Да, представь, какая странная штука! Мисс Виттекер сказала, звонил ее брат.

— Чей? Мисс Виттекер?

— Нет, мамин.

— У мамы нет брата.

— Я тоже удивился — как это он позвонил, если его нет? Но мисс Виттекер стоит на своем. Очень любопытно. Пойду, спрошу, в чем дело.

— Я бы тоже пошла, но надо бы поймать Басби до ленча. Тут, понимаешь, чистая психология. Казалось бы, подожди, пока он не размякнет, но лично я считаю — издатели вроде питонов. Они терпеть не могут, когда им мешают переваривать. Словом, надо поймать Басби, пока он бодр и свеж.

— Возвращайся скорее.

— Конечно. Надо еще заглянуть в плавучий дом. Посмотреть, как устроился Пик.

— Это кто, тот тип, который снял «Миньонетту»?

— Да. Адриан Пик. Познакомилась с ним недавно, у Виллоуби.

— Симпатичный?

— Просто прелесть!

— Тогда пусть приходит поскорее, давно я не видел приятных людей, — сказал сэр Бакстон, вспомнив о Чиннери, Во-Боннере, Тэннере и прочих. — Пошлю к нему мисс Виттекер с записочкой. А ты сегодня не ходи, ты мне тут нужна. Возвращайся сразу. Надо улестить Чиннери, тебе работы на весь вечер.

— Ох, Бак! Это обязательно?

— А как же! Сама вызвалась. Сказала «посюсюкаю». Сыграй с ним в гольф. Порасспроси про жен, про завтрак, а то он с моей шеи не слезет. Приставучий такой, на редкость. Прямо слепень!

— Зря ты у него взаймы цапнул…

— Не то слово. Что теперь толку жалеть?

«Все пишет он и пишет, перст судьбы,

не ведая ни боли, ни борьбы…»

— Знаю. Мне в школе дали переписать это сто раз.

— …«премудрости его не остановят, и душ заблудших горькие мольбы», — докончил сэр Бакстон, остановить которого тоже было невозможно. — А главное, ему совершенно не нужны деньги. У него ведь миллионы! Иначе он бы не выдержал всех этих бывших жен.

— А сколько он на корнфлекс потратил! Ладно уж, постараюсь его улестить.

— Умница! — отечески похвалил ее сэр Бакстон. — Слушай-ка, Джин, а вот мамин брат… Наверное, надо пригласить его?

— Само собой.

— На неопределенный срок?

— А как же!

— И денег требовать нельзя… — выдал сэр Бакстон свою сокровенную мысль. — Э-эх! Втираются всякие, всю мою жизнь переворачивают, хлещут мой портвейн — и даже пяти фунтов в неделю не попроси. Тьфу! — закончил он с истинно английским гостеприимством.

Джин заметила, что нехорошо быть Шейлоком. Сэр Бакстон парировал, что в его положении это неизбежно и вообще, лично он испытывает к Шейлоку огромное уважение. После чего грузной поступью отправился в дом, а Джин помчалась на конюшни, заводить свой «Виджон-7» для поездки в Лондон.

3

Мортимер Басби, предприимчивый издатель, с которым писатели вели многолетнюю, вдохновенную, но бесплодную войну, потянулся к телефону и снял трубку.

И тут же сморщился, подавив придушенный вскрик, — кожа его в это утро была крайне чувствительна к резким движениям. Накануне, соблазнившись ослепительно ясной погодой, он взял выходной и, подобно Биллингу в Уолсингфорд Холле, наслаждался солнечными ваннами. В отличие от Биллинга, который, по своей хитрости, смазался маслом для загара, мер предосторожности он не принял, и теперь страдал.

— Пришлите ко мне Ванрингэма! — распорядился он. Из приемной ответили, что Ванрингэм еще не вернулся.

— Что? — грозно переспросил Басби. Он не одобрял, когда его сотрудники отлучались из загона в рабочие часы. — Что значит «не вернулся»? А куда, собственно, он ушел?

— Если помните, — подсказала приемная, — вы распорядились, чтобы утром он поехал на вокзал проводить мисс Грэй.

Басби чуть смягчился. Теперь он и сам вспомнил, что мисс Гвенда Грэй, звезда его издательства, сегодня отбывала в Америку, как вся череда английских лекторов, прикладывавших столько усилий, чтоб депрессия этой несчастной страны длилась как можно дольше. А Джо Ванрингэм, истинный «мальчик за все», был послан к поезду с фруктами и цветами.

— Ладно, — буркнул он. — Пришлите, как только появится.

Едва он положил трубку, как телефон затрезвонил. На этот раз Басби уже на так порывисто потянулся к трубке.

— Алло?

— Привет, шеф!

— Кто говорит?

— Это я, шеф!

— Сколько можно повторять «шеф»?

— Ладно, шеф. Звоню с вокзала Панкрас.

Басби вздрогнул от круглой макушки до квадратных ботинок.

— Что?.. Как вы там очутились?

— Вот тебе и на! Мисс Грэй дожидаюсь. Сами же велели проводить ее в Шотландию.

Басби едва слышно забулькал. Только минуты через две он обрел дар речи.

— Идиот! Нет, какой кретин! В Америку! Она уезжает в А-ме-ри-ку!

— В Америку? Точно?

— Такого кре…

На другом конце провода досадливо прицокнули языком.

— Да, верно. Теперь и я вспомнил. Ведь и правда, в Америку!

— А поезд к пароходу отходит с вокзала Ватерлоо!

— Опять вы правы. То-то я все жду, а ее все нет. Вот она, разгадка! А зачем вы тогда приказали ехать сюда?

— Я не приказывал! Я сказал: «Ватерлоо»! Ва-тер-лоо!

— Ах, вот тут я и запутался! Не знаю, слышите ли вы сами, но в вашем исполнении «Ватерлоо» звучит в точности как «Панкрас». Видимо, мелкий дефект речи. Ничего страшного! Хороший учитель дикции — и как рукой! Ладно, шеф, а можно тогда я фрукты съем?

— Слушайте! А… а… — задохнулся Басби. Мисс Грэй была романистка, книги которой расходились двадцатитысячными тиражами каждый год, и если ей не потрафить, могла и закапризничать. — Может, еще успеете! Хватайте такси…

Провода донесли неприятное хихиканье.

— Ну, шеф! Это я так, пошутил. Знаете, находит иной раз. Полный порядок, я на вокзале Ватерлоо. Преподнес ей фрукты, цветы, она просто расцвела. Поезд только что отбыл. Она высунулась из окна, посасывая апельсин, и закричала: «Да здравствует наш Басби!»

Басби хлопнул трубку. Лицо у него стало опасно багровым, губы беззвучно двигались. В сотый раз он клялся себе: «Это конец. Сегодня я уж точно вычеркну фамилию «Ванрингэм» из платежной ведомости». Но — опять же в сотый раз — беспокоила мысль, что придется искать такого же умелого и ловкого раба.

Значительную часть клиентуры составляли дамы, оплачивавшие публикацию своих сочинений; когда же они получали счет, то появлялись в издательстве на грани истерики. При всех своих недостатках, Джо оказывал на них магическое воздействие. С ним они становились мягче воска, и Мортимер Басби, рыдая в душе, принуждал себя его терпеть. Джо ему категорически не нравился. Он не выносил его иронической ухмылки, насмешливого изумления, словно тот не уставал удивляться, что такие вот Басби обитают с ним на одной планете. Он просто дергался от его разговоров и розыгрышей, но одобрял то искусство, с каким Джо укрощал взбешенных романисток. Бросит им комплимент — другой, расскажет анекдот, и те удалятся, сияя и хихикая.

Басби попытался восстановить самообладание, окунувшись в работу, и через четверть часа снова обрел относительную безмятежность духа, но тут в дверь постучались веселой рассыпчатой дробью. Стучаться так осмеливался лишь один служащий его издательства, все тот же Джо Ванрингэм.

— Велели зайти? — сердечно осведомился он. — Просим, просим. Явился по вашему приказанию. Чем могу служить?

Между братьями Ванрингэмами было определенное сходство и, увидев их вместе, можно было догадаться, что они — родственники. Но сходство это ограничивалось внешностью; характеры различались кардинально: боевой кот, которому приходится бороться за жизнь в закоулках и на свалках нашего мира, и его мягкотелый сородич, расположившийся в зажиточном доме. Табби был холеный и сытый, Джо — поджарый и жесткий. Был у него и тот неопределимый налет, какой появляется у молодых людей, которым пришлось пробиваться, начав с жалкой десятки.

Хозяин кисло глянул на него: телефонные впечатления еще не совсем остыли — Басби мира сего злопамятны. Вдобавок он обнаружил, что его молодой помощник нынешним утром оскорбительно весел. Непочтительно и нахально Джо держал себя всегда, но сегодня он был еще непочтительнее и совсем уж нахален. Пожалуй, сегодня он был безудержно нахальным.

— В приемной девушка, пришла по поводу счета, — буркнул Басби. — Займитесь-ка ею.

— Ясно, — сочувственно покивал Джо. — Старая история?

— Что это значит?!

— Ладно, не впервой. Расслабьтесь, шеф! Сегодня я в редкостной форме. Угомоню десяток писательниц. Положитесь на меня!

— Осторожнее! — вскрикнул Басби.

Джо отдернул руку — он собирался ободряюще похлопать шефа по плечу, и теперь с легким удивлением взглянул на него.

— А?

— Кожа!..

— Как? Уже содрали?

— На солнце обгорел.

— Ясно! Надо было маслом намазаться.

— Сам знаю. Сколько раз повторять, не называйте меня «шеф»!

— А как? Босс? Сеньор? «Сеньор» вам нравится? А может, «мой господин»?

— Зовите просто «сэр».

— Сэр? Сэр… А что, неплохо. Лаконично. И прямо с языка соскальзывает. Надо же! И как это вы додумались?

Басби вспыхнул. Он размышлял, как размышлял уже столько раз, стоит ли переносить эти шуточки ради услуг сторожевого пса. Фраза «Вы уволены» трепетала на кончике языка, но он его прикусил.

— Ступайте, поговорите с ней!

— Одну минутку! Тут дело поважнее.

Подойдя к шкафчику под книжной полкой, он принялся там рыться.

— Что — вы — делаете?

— Ищу ваши нюхательные соли, — отвечал Джо, возвращаясь и жалостливо глядя на хозяина. — Боюсь, господин мой, вас ждет неприятный удар. Хочу его приглушить. Вы газеты читали?

— А что?

— Повторяю, вы читали газеты? Басби ответил, что проглядел «Тайме».

— Фу! — скривился Джо. — Дешевка! Но даже «Таймсу» пришлось признать, что вещица — удалась!

— Э!

— Моя Пьеса. Вчера была премьера.

— Вы написали пьесу?

— Да. И какую! Блеск! Восторг!

— О?

— «О» — не очень-то красноречиво. Ладно, сойдет. Да, премьера состоялась вчера. Лондон сражен наповал! Прекрасные дамы и храбрые мужчины корчились от смеха! Даже рабочие сцены покатывались, а тысячный зал надрывался «Браво!» Словом, фурор. Хотите почитать рецензии?

Внезапное подозрение кольнуло Басби.

— Когда это вы написали пьесу?

— Дома, дома, не на службе! Оставьте надежды, мой Басби. Вам не удастся цапнуть часть процентов. А ведь могли бы! — с искренним восхищением признал Джо. — Нет, вы — уникум! Возьмем ваши контракты. Представляю себе, как автор подпишется — и шарахнется, когда из всех этих «поскольку», «постольку» или там «нижепоименованный» на него набросятся сложноподчиненные фразочки в черных масках. Но на этот раз — нет и нет! Оставьте надежду, дорогой стервятник.

Басби расшумелся, покритиковав, в частности, это обращение, но Джо объяснил, что, назвав его стервятником, старался создать атмосферу вящей сердечности.

— Поймите, — добавил Джо, — я готов обнять весь мир. Я люблю всех. Я не спал ночь, но все равно я всех люблю. Я не хожу, а летаю, сбив шляпу набекрень. Дитя может играть со мной. Ну давайте, я почитаю вам рецензии!

Когда Басби не выказал ни малейшего интереса, Джо чуть не заплакал.

— Да это и вас касается! Самым непосредственным образом. Потому-то я и приготовил соли. Видите ли, мой несчастный друг, я решил уволиться. Крепитесь! Суньте голову между колен. Да, Басби, дорогой мой, старый Басби, мы расстаемся. Я был тут счастлив. Но разлука неизбежна. Я богат, мне ни к чему больше работать!

Басби хрюкнул, что удавалось ему легко, он вообще походил на борова. Мистика, не мистика, но Табби, никогда его не видевший, портрет набросал довольно точный.

— Уйдете — лишитесь полумесячного жалованья.

— Ничего. Скормите его птичкам. Басби хрюкнул снова.

— Значит, пьеса имела успех?

— Вы что, не слушали?

— По премьере судить нельзя.

— По такой очень даже можно!

— Рецензии — чепуха.

— Может быть. Но не эти.

— Жара все прикончит, — усердствовал Басби. — Это же надо, премьера в августе!

— Ну, что вы! Как раз удобно. И жара не помеха. Спектакль закупили вперед на десять недель.

Басби сдался — любой оптимизм в таких условиях гаснет, — только выдал последний аргумент:

— А следующая пьеса провалится. Через год прибежите обратно, поджав хвост. Но место будет занято!

— Место такого человека? Нет, меня не заменишь. Я бы на это не ставил. Да, вы же не слыхали рецензий! Давайте сделаю кратенький обзор. Так, так… «Искрометная сатира!» — «Дэйли Мэйл». «Остро и смешно» — «Дэйли Телеграф», «Едкая сатира» — «Морнинг Пост». «Нечто…» ах нет! это — «Тайме», это не стоит. Теперь вам понятно, почему я увольняюсь? Разве человек, которому поют такие панегирики, останется у предателя?

— Что? — вскричал Басби.

— То есть, у издателя. Есть в конце концов долг перед публикой! Н-да, что-то я разболтался. Пора идти к вашей таинственной даме. Последняя маленькая услуга. Лебединая песня. А потом — надо купить вечерние газеты. Видимо, они удержатся на высокой ноте. Ах, как приедаются бесконечные похвалы! Чувствуешь себя как султан какой-нибудь, у которого распелся придворный поэт…

— А что все-таки в «Тайме»? — перебил Басби.

— Детали неважны, — сурово осадил его Джо. — Ничтожный репортер взял фальшивый тон. Лучше я расскажу вам о той буре, которая разразилась после второго акта.

Басби ответил, что не желает слушать о бурях.

— Предпочитаете фурор в финале?

— Нет, не предпочитаю.

— Странный у вас склад ума! — вздохнул Джо. — Лично я сидел бы и слушал снова и снова! В такое прекрасное солнечное утро… Что ж, как вам угодно. Если уловили суть про увольнение, я пошел. Прощайте, Басби! Благослови и сохрани вас Бог. Когда писатели на вас набросятся, держите пальцы крестом.

Мило улыбаясь, Джо покинул кабинет. Он бы предпочел сразу выйти на улицу, где звонкие голоса призывали купить вечерние газеты, но слово Ванрингэма — это слово Ванрингэма.

Памятуя об обещании, Джо направился в приемную, а дойдя до стеклянной двери, мгновенно замер. Потом, поправив галстук, смахнув с рукава пылинку, распахнул дверь и вошел.

4

Во всем Лондоне трудно отыскать приемную красивее, чем та, что предназначена для клиентов Мортимера Басби. Издательство его зависит от богатых и праздных клиенток, и он расстарался воссоздать в приемной атмосферу светского салона, не пожалев расходов на ситец и гравюры, на столики и пуфы, на яшму и цветы. Писатели часто бранили его, но все как один признавали: в приемной у него — хорошо.

Джин Эббот, сидевшая на пуфе, никоим образом не наносила урона красоте приемной, мало того — она ее возносила на небывалую высоту. Готовясь к предстоящей встрече, Джин колебалась, надеть ли самое лучшее, что у нее только есть, чтобы, воздействуя на вампира портняжным искусством, очаровать и обворожить его, или же накинуть платьишко поплоше и бить на жалость. Она выбрала первое и поняла, что поступила мудро, ибо ощущала сейчас то спокойствие, какое ощущают девушки, когда знают, что платье у них красивое, шляпка — тоже, а туфельки и чулки — вообще неотразимы.

Не пожалел о выборе и Джо, глядевший на нее, как медведь на плюшку. Воспитание не позволяло ему восхищенно крякнуть, но что-то такое в его голосе было, когда он сказал:

— Доброе утро. Чем могу служить?

Говорил он мягко, почти нежно, и Джин совсем ободрилась. Табби описывал ей что-то вроде ростовщика из мелодрамы, и только теперь она поняла, что, несмотря на шляпку, чулки и туфельки, жутко волновалась. Но какие волнения, когда собеседник так добр, учтив, почти нежен? Красивым она бы его не назвала, приятным — назвала бы, особенно ей понравились глаза. А так — приятный, подтянутый, худощавый.

— Прежде всего, мистер Басби, — улыбнулась она, когда Джо уселся напротив нее и подался вперед с почтительной сердечностью, обратив к ней не то чтобы красивое, но очень приятное лицо, — прежде всего, простите, что я к вам врываюсь.

— Вернее, — поправил он, — вплываете как дух летнего дня.

— Ворвалась я или вплыла, но надеюсь, не оторвала вас от важных дел.

— Что вы, что вы!

— Конечно, надо было договориться заранее…

— Нет, нет! В любой момент, когда проходите мимо…

— Спасибо вам большое. Так вот, объясню, зачем пришла. Я только что рассталась с отцом…

— Будем надеяться, временно.

— …который просто рвет и мечет из-за вашего счета.

Джин перестала улыбаться. Наступил момент стать серьезной и даже, если надо, суровой. Она видела, что и собеседник ее посерьезнел, и понадеялась, что это — не предвестье черствости.

— Ах да, счет! Позвольте узнать, какой именно?

— Тот, который вы ему послали. «Дополнительные расходы». Ну, вы знаете, его книга…

— Какая, собственно?

— «Воспоминания охотника».

— Так, так, так… Окраины империи, так сказать, аванпосты. «Как я спас носильщика Мбонго от раненой пумы». «Туземцы были радушны, и мы заночевали в селенье».

— Да, примерно.

— Какая шляпка! — восхитился Джо. — Как это умно, носить черные шляпки при белокурых волосах!

Джин показалось, что он уходит от темы.

— Дело не в этом, мистер Басби, — сказала она. — Дело в том, что мой отец…

— Простите, кто он?

— Сэр Бакстон Эббот.

— Просто «сэр» или баронет?

— Баронет. Но дело и не в этом.

— Да, верно, — согласился Джо, сраженный ее логикой.

— Тогда не будем отклоняться от темы. Дело в том. что мой отец…

— Теряется в догадках?

— Вот именно. Его недвусмысленно заверили, что деньги, которые он дал в начале, — вся сумма целиком, а теперь вдруг какие-то новые счета!

— Разрешите взглянуть?

— Да, пожалуйста.

— Так, так, так…

— Вам тоже кажется, что счет завышен?

— Не то слово! Раздут до небес.

— Значит?

— Досадная нелепость. Сейчас же урегулируем.

— Спасибо.

— Не за что.

— А как вы урегулируете?

— Я хотел сказать — аннулируем. Ликвидируем. Вычеркнем напрочь из гроссбуха. Вырубим под корешок и присыплем солью.

Хотя лицо его сразу показалось Джин приятным, равно как и манеры, она и надеяться не смела на такой благополучный исход.

— О-о, мистер Басби! — пискнула она. Собеседник ее слегка смутился.

— Простите, — сказал он. — Вы, вероятно, заметили, что все время называете меня «мистер Басби». А почему, собственно?

Джин удивилась.

— Потому что вы мистер Басби.

— Улыбнитесь еще, вам очень идет. Нет, я не мистер Басби.

— А кто же? Его партнер?

— Даже не друг. Так, прохожий. Щепка, дрейфующая по реке жизни.

Он изучал счет, ласково улыбаясь.

— Ну, класс, — приговаривал он. — Истинный шедевр. Хотите знать, как Басби рассчитывает эти расходы? В широком смысле — это сумма, которую он надеется содрать с незадачливого автора, не опасаясь полиции. Происходит это так: он идет обедать. Официант протягивает меню. «Икра», — читает Басби, и сердце у него приятно ёкает. Но тут взгляд падает на правую колонку, и его пронзает страшная мысль: может ли он позволить себе икру? Он готов обронить скорбное «нет» и заказать котлетку с картошкой, когда вспоминает…

Джин уже давно что-то бормотала, словно ее машина на крутом въезде.

— Вы… то есть вы… — наконец проговорила она, — не имеете никакого отношения к издательству? Вы просто валяли дурака? А я надеялась…

— Нет, нет!

— А как же! Сами сказали, счет аннулируем.

— Я и хочу его аннулировать.

Спокойная уверенность его тона произвела на Джин впечатление.

— Вы меня не разыгрываете? — умоляюще спросила она.

— Ну что вы! Когда я сказал, что я — не друг Басби, я не имел в виду, что мы не знакомы. Я его прекрасно знаю, сумею согнуть, как тростинку.

— Как?

— Воззову к его лучшим чувствам.

— Думаете, получится?

— Кто его знает! Вдруг у него золотое сердце, хотя я что-то не замечал.

— А если не золотое?

— Значит, по-другому попробуем. Ничего, все образуется. Джин засмеялась.

— Мама всегда так говорит. Что бы ни случилось, она свое: «Ничего, все образуется!»

— Очень разумная женщина, — одобрил Джо. — Надеюсь с ней познакомиться. Так вот, я уверен, мы сумеем привести все к счастливой развязке. Не волнуйтесь больше.

— Это трудно.

— Оттого, что вы не знаете, с кем имеете дело.

— Вы про Басби?

— Нет, про себя. Когда мы познакомимся ближе, вы поразитесь моим талантам. А теперь остается самая мелочь — вы подождете тут или пойдете сразу?

— Пойду? Куда?

— В ресторан, заказать столик. Давайте отправимся в «Савой». Не возражаете? Очень удобно, совсем рядом.

— Меня уже пригласили!

— Тогда, конечно, лучше идти сейчас. Успеете позвонить и отменить свидание.

Джин призадумалась. Если этот оригинальный человек и вправду может уговорить Басби, то в ответ, из любезности, надо принять его приглашение.

— Мне очень полезно, — прибавил он, — показаться на публике с девушкой в такой шляпке. Мой социальный престиж мгновенно подскочит.

— Я с приятельницами договорилась… — дрогнула Джин.

— Ну вот и бегите, позвоните им. Через несколько минут я — с вами. В малом зале, хорошо? Там спокойнее, а мне многое надо вам сказать.

Через четверть часа Джин, сидевшую в вестибюле «Савоя», позвали к телефону. Она нехотя пошла к кабинке. Мейбл Первис, организовавшая встречу старых школьных подружек, прийти на которую Джин отказалась несколько минут назад, сожалела, укоряла, настаивала, и Джин боялась новых препирательств.

— Алло! — проговорила она. — Я слушаю. Да, да — я, Имоджин!

Ей ответил мужской голос:

— Прекрасно. Ну что ж, все улажено.

— Как?

— Басби поставил на счете роспись: «получено»!

— Неужели вся сумма?

— До последнего пенса.

— Ой!

— Я знал, что вы обрадуетесь.

— Вы просто волшебник! Как вам это удалось?

— Подробности при встрече.

— А когда?

— Через минутку.

— Хорошо. Я жду.

— Непременно. А, да, еще одно!

— Да?

— Вы выйдете за меня замуж?

— Что?!

— Замуж.

— Замуж?

— Именно. За-муж. Зельц, артишок, майонез… Джин беспомощно хихикнула.

— Вы рыдаете? — спросила трубка.

— Нет, я смеюсь.

— Н-да, худо дело. А каким смехом, глумливым? Нет, скорее зловещим… Вы что, не хотите за меня замуж?

— Нет.

— Тогда, пожалуйста, закажите для меня полусухого мартини. Я сейчас приду.

5

— А почему? — допытывался Джо.

Джин рассматривала закуску, сообразив, как всегда, слишком поздно, что сделала неправильный выбор.

— Вам не кажется, — осведомилась она, — что мне надо было заказать сардинки?

— Мне кажется, — ответил он, — что вам надо выйти за меня замуж.

— Вместо картофельного салата и пикулей…

— Не будем отвлекаться, — мягко напомнил Джо. — Видимо, вы не заметили, что я оказал вам самую большую честь, какую мужчина может оказать женщине. Так, во всяком случае, я где-то читал.

— Заметила.

— Тогда не увиливайте! При чем тут какие-то пикули? Я предложил вам выйти за меня замуж. Вы ответили — нет. Теперь я спрашиваю, почему?

— Я обещала маме, что не выйду замуж за человека, с которым знакома пять минут.

— Вот тут вы ошибаетесь! Около двадцати.

— Все равно. Мы же совсем незнакомы!

— Девушки часто пускают в ход этот довод. А позже обнаруживается, что еще в Палеозойскую эру он был головастиком, она — рыбкой. Глупейшее положение!

— Вы думаете, и мы с вами так?

— Конечно. Помню как сейчас. Какое было время! Рай, да и только.

— Я не люблю головастиков.

— Ничего. Я с тех пор продвинулся. Во-первых, я написал пьесу.

— Да их все пишут!

— Это верно, но мою-то поставили! Успех — оглушительный. Хотите расскажу? Рецензии почитаю? Они тут.

— Попозже, ладно?

— В любой момент, как только вам захочется.

— Я очень рада за вас, и с удовольствием послушаю, но вы ведь еще не рассказали про Басби.

— Ах, про Басби…

— Ну да!

— Пустяки какие! Вам что, правда интересно?

— Начинайте с начала и ничего не пропускайте. Это чудо какое-то!

Джо отхлебнул рейнвейна.

— Тут и говорить не о чем. Для меня это мелочь. Ну, если желаете, извольте. Сценарий развивался так… Расставшись с вами, я направился к нему. «Эй, Басби!» — воскликнул я. Он ответил: «А, это вы!» — «Вот, — говорю, — заглянул по поводу счета».

— А он…

— А он… Нет, все еще я. Признаюсь, начал я не с той реплики.

— Воззвали к лучшим чувствам?

— Вот именно. Сказал, что одна прелестная девушка, самая красивая на свете, с изумительнейшими глазами, точно оживший персонаж картины «Vie Parisenne», просит у него одолжения. Неужели он ей откажет? Неужели допустит, чтоб изумительнейшие глаза утонули в слезах? Неужели осмелится сразить ее седовласого папу…

— У него только виски поседели.

— … папу с седыми висками, сообщив, что вымогательство не отменяется и папе придется выворачивать карманы, наскребая 96 фунтов 3 шиллинга 11 пенсов? Неужели из-за грязной, мелкой жадности он ввергнет счастливое семейство в пучину бедствий и побудит славного охотника пожалеть о том, что он вообще видел яростного носорога? Однако намерения его именно такими и были. Я умолял его подумать. Я убеждал, что это говорит не он, не Мортимер Басби. Я упрашивал сделать великодушный жест. Да, кстати, про глаза, — перебил себя Джо. — Пожалуй, многие скажут, что они — синие, как летние сумерки в Калифорнии, и, в общем, будут правы. Глаза — синие, но иногда отсвечивают зеленоватым, словно море на…

— Да оставьте вы их! Глаза как глаза.

— Нет. Единственные на свете.

— Что ж, их уже не исправишь. Итак, вы попросили его сделать великодушный жест, а он…

— Грубо отказался. Тогда жест сделал я. Поднял руку, занес над его спиной — ладонь моя парила как бабочка, готовая опуститься на прелестный цветочек…

— Что же тут страшного?

— А вот что! Еще утром он обмолвился, что спалил на солнце плечи. Ну, все покатилось, как по маслу, которым он забыл натереться. Я пригрозил, что, если он не последует велениям совести, я буду хлопать еще и еще. Конечно, он позовет на помощь, но пока она не прибудет, я успею надавать ему шлепков пятьдесят, не меньше. Не слишком ли высокая плата, спросил я, за удовольствие содрать с отставного охотника 96 фунтов 3 шиллинга 11 пенсов? Басби проникся моими доводами, довольно резво потянулся за ручкой и подписал. Аннулированный счет — перед вами. Вернее, — поправился Джо, выуживая листок и промакивая салфеткой — он в масленке. Вот, пожалуйста!

Джин благоговейно приняла подарок.

— Вы самый поразительный человек на свете!

— Ничего, неплохой. Но согласитесь, если вы так считаете…

— Нет, нет, восхищение не простирается дальше.

— Ах, бросьте! Еще одно усилие, и…

— Простите, не могу.

— Как же вы пожалеете! Когда будет поздно, вы поймете, что потеряли. Будете страдать и… как это?., да, терзаться. Давайте все-таки обсудим. Что вам мешает?

— Начать с того, что я уже обручена. Обещала выйти замуж за другого.

— Вы и на ленч обещали с другими пойти.

— Да, правда.

— Обручены, значит? — задумался Джо.

— Да.

— Обручены?

— Сколько можно спрашивать? Да.

— Кто ж этот гад?

— Вы с ним незнакомы.

— Ладно, расскажите мне все. Он вас достоин?

— Вполне.

— Вам это просто кажется. Богат?

— Беден.

— Так я и думал. Охотится за вашими деньгами.

— Какими деньгами?!

— Разве ваш папа в них не купается?

— Да у него нет ни гроша. Мы горсткой риса обедаем, как кули. Поэтому я и ем сейчас так много. Когда еще мясо перепадет!

— Мне всегда казалось, у баронетов — куча денег.

— У моего — нет.

— Странно. А в рукописях, которые шлют моему бывшему издателю, у баронетов всегда мешки. Кстати, в этих романах баронеты на дух не переносят нищих поклонников. Тут же хватаются за хлыст. А ваш папа — как? Проявляет активность?

— Ну что вы!

— Тогда я вообще не верю, что он баронет. Так, дворянин без титула.

— Понимаете, ему еще неизвестно, что у меня бедный поклонник.

— Вы не сообщили о чудовищных тенетах?

— Не сообщила.

— Какое малодушие!

— Да нет, я просто хочу, чтоб они сначала познакомились, понравились друг другу. А уж потом все скажу. «И никогда еще так радостно и весело не звонили колокола в деревенской церквушке…»

— Остановитесь! Мне дурно!

— Прошу прошения. А вы пришлете нам свадебный подарок.

— Еще чего! Я вообще не одобряю вашей затеи. Нет, что за чушь! Вы немедля должны все расторгнуть! Напишите ему, сообщите, что все отменяется, и бегите со мной в ближайшую регистратуру.

— Вы думаете, это забавно?

— Мне лично доставит огромнейшее удовольствие.

— А мне — нет.

— Так не станете ему писать?

— И не подумаю.

— Воля ваша. Подгонять вас, разумеется, не буду…

— Это видно.

— Стану ухаживать, чинно, плавно, заведенным порядком. Ни одного поступка, которого не одобрила бы самая почтенная тетушка. Прежде всего расскажем друг другу о себе.

— К чему это?

— Чтобы выявить общих друзей, общие вкусы и так далее. На этом фундаменте уже можно строить. Того, что мы вместе резвились в Палеозойской эре, — недостаточно. Придется начинать с нуля, словно ничего и не было. Более того, от фактов не уйдешь — вы даже не знаете, как меня зовут. Да, кстати! По телефону вы обронили весьма странное слово. Если не ошибаюсь, вы назвались «Имоджин».

— Так меня зовут.

— Какое мерзкое имя! Как оно вам досталось?

— Мама, наверное, дала.

— Не хочу говорить о ней дурно…

— Вот и не говорите.

— Но я просто не могу называть вас таким именем.

— А вам не приходило в голову называть меня «мисс Эббот»?

— Такая официальность для старого друга? Помилуйте!

— Вообще-то меня зовут Джин.

— Вот это дело. Джин, джинн, «Джинджер»… Вот, буду называть вас — Джинджер! У вас волосы, как этот напиток.

— Ничего подобного!

— Не спорьте. Золотисто-рыжие. А вообще-то сойдет и Джин, тоже напиток. Джин… Джи-и-ин… Да, неплохо. Ну, переходим к общим друзьям. Как это связывает! Итак, вы знаете Фарадея?

— Нет. А вы знаете Мейбл Первис?

— Нет. А Томсона, Баттервота, Аленби, Джукса и Десборо-Смита?

— Нет, нет, нет, нет, нет. Теперь девицы. Мэрридью, Клергхорн, Фостер, Уэнтворт, Бейтс?

— Ни одну. Видимо, мы вращаемся в разных кругах. Где вы живете?

— Уолсингфорд Холл, в Беркшире.

— Ясно! Деревенская глушь. Где там возьмешь Фарадея или Томсона! А домик хоть симпатичный?

— Нет.

— Странно. Название красивое. В чем дело?

— В том, что мой двоюродный прапрадед отстроил его в викторианском стиле. Уродство — жуткое! Сейчас пытаемся продать.

— Правильно. Тогда вы переедете в Лондон. Познакомитесь с Фарадеем, Томсоном и тэ пэ.

— Дом такой страшный, что одна надежда на какого-нибудь астигматика.

— Есть кто-нибудь на примете?

— Да. Постучите по дереву! Одна американка, княгиня Дворничек. Ой, что с вами?

— Вот! — невнятно вскричал Джо, ибо в кулак, которым он долбанул по столу, вонзились зубцы вилки, и он его посасывал. — Я знал, стоит поболтать подольше, и непременно вынырнет… скажем так, общий знакомый.

— Вы знаете княгиню?

— Еще бы! Она моя мачеха.

— Не может быть!

— Очень даже может. У меня и справка имеется. Джин смотрела на него, раскрыв рот.

— Значит, вы — брат Табби? Тот самый Джо?

— Разумеется, я брат Табби. Конечно, я — Джо. Хотя, принимая во внимание мою славу, вернее бы сказать, он — мой брат. Подумать только, вы с ним знакомы! Ну, ну! Говорите!

— Что?

— Ах, как тесен мир!

— Да нет, просто совпадение. Как раз сегодня Табби мне о вас рассказывал.

— Но брат я ему — далеко не только сегодня. Нет уж, увольте! Много дней, дождливых и солнечных, ясных и слякотных… — Джо резко прервал себя. — Вы не с ним случайно помолвлены?

— Нет, — суховато ответила Джин, вспомнив, что еще не простила Табби.

— Это хорошо! Не хотелось бы ломать счастье брата. Значит, рассказывал про меня… Достойнее темы ему не выбрать! А что он говорил?

— Что вы служите у Басби.

— Басби тоже так думал. Пришлось его просветить. Обидно, досадно, но — пришлось. А что еще?

— Что вы не очень ладили с мачехой.

— Мягко сказано. Подробности были?

— Сказал что… а, да!.. она вас выгнала.

— Значит, вот какая версия гуляет по клубам? Позвольте же сообщить, что из дома я ушел по собственной воле, своим ходом. Лучше я расскажу сначала, вы еще больше меня оцените. Как-то утром, ни с того ни с сего, она требует, чтоб я женился на денежной кубышке, которую я терпеть не мог. Я ответил — нет. Мы заспорили. Не буду передавать этот спор дословно, передам самую суть. Теперь запомните: пронзительный и злобный голос — это мачеха. Глубокий, мужественный, твердый — это я. «Ты на ней женишься, женишься, жени…»

— Она в самом деле так верещит?

— Так, и не иначе. Мерзейшая манера. Собрав волю в кулак, я ответил твердо и мужественно: «Есть вещи, не подвластные чужой воле. Вдобавок, я дожидаюсь юную Джинджер!»

— Джин!

— Хорошо. «Я жду юную Джин. Нечего сказать, коллизия! Она вот-вот появится, а я — женат». Мачеха сверлит меня взглядом через лорнет. «Это твое последнее слово?» Я закурил: «Да!» Веско так, со значением. «Ты осознаешь все последствия?» — «Да», — снова ответил я и покинул дом, презрев ее золото. Здорово, правда?

— Ничего особенного. Всякий бы так.

— Табби — ни за что! И Фарадей, и Томсон. А уж тем более Десборо Смит! Способен на это лишь человек высшей пробы. Неужели вы за него не выйдете?

— Нет, спасибо. К тому же, я вам не верю.

— Вообще-то вы правы, я все выдумал. А почему вы догадались?

— Табби рассказывал, что вы ушли, когда вам был двадцать один год. Даже она не станет женить такого младенца.

— Какой прозорливый ум! — восхитился Джо. — Глаза, волосы, зубы, а тут еще ум! Как говорится, все при ней. Что ж вы удивляетесь, что я выбрал именно вас на роль миссис Ванрингэм?

— А почему, по правде, вы ушли из дома? Джо стал серьезным и ответил не сразу: — Были причины.

— Какие?

— Поговорим о чем-нибудь другом. Джин поперхнулась и покраснела. Обычно мужчины из кожи вон лезли, выказывая ей всяческую почтительность. К унижениям она не привыкла.

— Что ж, — сказала она, — предложите две-три темы, которые вас не оскорбят.

Даже ей самой показалось, что это глуповато. Видимо, казалось так и Джо — строгость сбежала с его лица, рот опять растянулся в знакомую усмешку.

— Простите, — сказал он.

— Ничего, — отчужденно отозвалась Джин.

Сильнее всего ее уколола несправедливость. Нет, что ж это — сначала завлекли, а потом выставили дурой! Если мужчина, в сущности, заявляет: «Я — жизнерадостный идиот, давайте болтать всякую чушь, пока не надоест», — так его и воспринимаешь. Как не обидеться, если он, нарушая правила игры, чопорно изречет: «Мадам, вы забылись!»

— Кажется, я был резковат.

— Вы были грубы. Это хамство какое-то!

— Хорошо сказано. У вас — истинный дар слова.

— Я задала естественный…

— Знаю, знаю! И каюсь. Простите, вырвалось. Ваш вопрос оживил картины, которыми мне не хотелось бы любоваться, вот я и огрызнулся, как пес, которому отдавили больную лапу. Разумеется, я скажу, почему ушел из дома.

— Спасибо, незачем. Мне неинтересно.

— Еще как интересно! Не вставайте в позу.

— Простите.

— Ладно, оба виноваты. Джин поднялась.

— Мне пора!

— Ерунда. Вы еще не съели сладкое.

— Мне не хочется.

— Тогда зачем заказывали? — сурово укорил ее Джо. — Три шиллинга! Я — не миллионер. Видит Бог, я вас не попрекаю, мне для вас фруктовых салатов не жалко, сколько бы они…

— До свидания.

— Вы что, правда уходите?

— Правда.

— Так… Тогда я сейчас завою.

Джин направилась к выходу, и вслед ей раздался низкий, зловещий вой. Она вернулась.

— Присядете? Или продолжать?

Джин села, чувствуя то, что, по расследовании, признала беспокойством. Впервые разглядела она, что угрожало безмятежности ее души. Конечно, она не стала пылью под колесами его колесницы, но все-таки он принудил ее сесть, и она села, с тревогой ощущая, что под маской клоуна скрывается характер посильнее, чем у нее. Видимо, этот человек добивается того, чего хочет.

— Если вы любите выставлять себя на…

— Обожаю! Вот — фруктовый салат. Ешьте его с должным почтением. Так, а теперь перейдем к причинам моей разлуки с княгиней Дворничек. Я ушел, потому что не могу видеть убийства.

— О чем вы?

— Об отце. Тогда он был еще жив. Убить его ей удалось только через год.

— Убить? — удивилась Джин.

— О, я не имею в виду малоизвестных азиатских ядов! Изобретательной жене тонкого, ранимого человека они не требуются. Ее метод — отравить ему жизнь.

Джин промолчала, Джо продолжал. Глаза у него стали задумчивыми, а голос — едким.

— Вы хорошо ее знаете?

— Не очень.

— Если хотите узнать получше, посмотрите мою пьесу. Я ее там описал со всеми потрохами, все ее любимые присказки, все привычки. Всех ее альфонсов. Хлесткая получилась штучка. Слава Богу, мачеха — заядлая театралка. Была, во всяком случае. Когда вернется, наверняка посмотрит. Продерет ее до нутра!

Джин стало холодно.

— Вы очень злой, — сказала она.

— Злой. Но не очень. Я любил отца. Да, когда княгиня увидит пьесу, ее проберет. Тот же эффект, что в «Гамлете». Тоже, кстати, драматург неплохой. Но боюсь, тем и кончится. Мачеху не перевоспитаешь. Она неизлечима. События, о которых я писал, случились давно, но она и сейчас такая же.

— Какая?

— Позорится с мальчишками вдвое моложе ее. Так было при отце, так и сейчас. Наверное, князь фон цу Дворничек — юнец лет двадцати с хвостиком, надушенный, завитой… Годы ее не сломают. Она и в восемьдесят такой останется. А может, опять выйдет замуж. В один прекрасный день у меня появится отчим, похожий на мальчишку из шубертовского хора. Когда я встретил Табби с год назад, он уверял, что указывают на некоего Пика. Вроде бы торчит около нее, как приклеенный. Надеюсь, все-таки нет. Видел я этого Пика на вечеринках, полное ничтожество. А вообще-то ее излюбленный тип. Ладно, хватит с вас семейных сплетен. Закурить хотите?

Протянув портсигар, Джо с изумлением увидел, что гостья его уже стоит и явно намерена уйти.

— Эй, куда вы? — воскликнул он. — Мы еще пируем.

Джин искрила от ярости, ей хотелось визжать, царапаться, кусаться, но девушек ее класса хорошо дрессируют, и она выдавила ледяную улыбку.

— Мне пора.

— Пожалуйста, не уходите!

— Я и не заметила, что так поздно.

— Какое там поздно! Всего три часа. Разгар дня.

— Я обещала вернуться пораньше.

— А кофе? Как же кофе?

— Нет, благодарю.

— Всего один шиллинг 6 пенсов!

— Я не хочу кофе.

— Как грустно! А я-то собирался провести с вами еще часик-другой…

— Простите.

— Ну, раз пора, значит — пора. Тогда договоримся.

— О чем?

— Как, о чем? О новой встрече, разумеется. Где, когда?

— Не знаю. Я редко бываю в Лондоне. До свидания.

— Минуточку…

— Простите, — оборвала Джин. — Я совсем опаздываю. Спасибо большое. Прощайте.

И выскочила из зала, не успел он и стул отодвинуть. Когда через минуту он вылетел на улицу, ее уже и след простыл. Он постоял, удивленно озираясь. Возможно, ему почудилось. Но как-то она внезапно ушла…

Вспомнив, что еще надо уплатить по счету и бегство его может посеять смятение в рядах прислуги, он вернулся к столику, заказал кофе и попросил железнодорожное расписание.

Задумчиво глотая кофе, Джо принялся листать страницы, пока не добрался до буквы «У».

6

По пути домой Джин Эббот гнала малолитражку на всей скорости. Пожалуй, самая хладнокровная девушка, и та вспылит, если ей сразу после завтрака скажут, что ее возлюбленный — прихлебатель, а через несколько часов, тоже поселе еды, прибавят, что он — ничтожество. А когда хладнокровная девушка выбита из колеи, она выпускает пары и, пренебрегая дорожными правилами, разгоняет стрелку спидометра до отметки «55». Стиснув зубы, меча из глаз искры, Джин пролетала через сонные английские деревушки, словно язычок пламени.

Выигрыш получился двойной — езда, несомненно, облегчила ее чувства, а заодно и доставила ее в деревушку, раскинувшуюся на берегу реки в полумиле от ворот Уолсингфорд Холла, да так стремительно, что, взглянув на часы, она обнаружила, что, прежде чем улещивать Чиннери и играть с ним в гольф, еще можно нанести коротенький визит на «Миньонетту».

Притормозив у ворот на заливной луг, Джин заспешила по тропинке вдоль реки и вскоре увидела плавучий домик.

Там, где речка переходила в миниатюрную заводь, «Миньонетта», связанная с материком хлипкими мосточками, стояла на приколе у плакучих ив, окаймлявших луг, усеянный лютиками и ромашками. Судно было небольшое, приземистое, на заре юности — снежно-белое, а сейчас, так и не дождавшись ни мазка краски, — отвратно-серое. Такая неказистость в сочетании с поломанными поручнями придавали ей самый забубённый вид, точно накануне она как следует гульнула.

Когда Джин поднялась на борт, Адриан Пик обследовал маленький салон, которому предстояло полтора месяца служить ему и спальней, и гостиной. Нерешительным пальцем он потыкал диванчик, и на смазливом лице проступило то выражение, которое бывает у мужчины, если его втравили в неприятности, и он только теперь понял их масштабы. Изнеженный Адриан открывал, что плавучий дом «Миньонетта» далеко не отель-«люкс».

Был Адриан красив, эффектен, строен, изящен, правда — несколько хрупок, что подчеркивали выразительные томные глаза. Дамы считали его слабеньким и частенько просили посидеть спокойно, пока вытрут ему лоб одеколоном. Княгиня Дворничек полагала, что его надо подкормить, и долгие месяцы пичкала икрой, трюфелями, цыплятами, персиками «Мельба», мороженым и ликером в ресторанах высшего класса. Но хотя деликатесов он проглотил в количестве, равном его собственному весу, выглядел он по-прежнему томным и хрупким.

Табби Ванрингэм, как мы уже знаем, считал его прихлебателем. Джин жарко отвергла это обвинение, но, пожалуй, стоит к нему приглядеться.

Конечно, смотря как толковать понятие «прихлебатель». Такими молодыми людьми Лондон просто кишит. Подобно саранче, они живут тем, что сумеют урвать, — перепродают машины, пописывают светскую хронику, набрасывают интерьеры, участвуют в кинопробах (обычно ничем не кончающихся), а если удается найти крупного финансиста, организуют ночные клубы. Но все-таки всему другому предпочитают жить на дармовых завтраках, обедах, ужинах да пить в гостях коктейль, заедая сосиской на палочке.

Если «прихлебатель» подходящее к ним слово, тогда Адриан Пик, несомненно, прихлебатель самый доподлинный. Припомним также, что брат Табби, Джо, обозвал его «ничтожеством», а всем филологам известно, что «прихлебатель» и «ничтожество» практически однозначны.

Адриан перестал тыкать диван, принялся обозревать прочую мебель, и его передернуло. Но тут голос невесты призвал его на плоскую крышу.

Вид неотразимого красавца в белых фланелевых брюках и блейзере с гербом одного из лучших оксфордских клубов полностью восстановил ее душевное равновесие. Джо был забыт; отравленная стрела, которую всадил ей в грудь Табби, перестала саднить. Пусть Адриану и присущи мелкие недостатки, но до чего же он живописен! Любуясь им, Джин окончательно опомнилась. Ее поражало, как хоть кто-то, пусть даже Теодор или Джозеф Ванрингэмы, могли усомниться в его совершенстве. Видимо, свихнулись. Такое помрачение ума она замечала и у других гостей мужского пола, там, на вечеринке, когда Адриан вошел в ее жизнь. Мужчины недолюбливали Адриана, что свидетельствовало о том, насколько они слепы и тупоголовы.

— Ми-и-лый!

— А, привет, — откликнулся Адриан.

Восторг ее угас на мгновение, она удивилась, что там — немного обиделась, рассчитывая на более теплый прием. А может, это он обижен, что она запоздала. Обижался Адриан легко, особенно, если ему хоть капельку перечили.

— Ой, прости! Никак не могла прийти раньше! — оправдывалась она. — Пришлось съездить в Лондон. Только что вернулась.

— Вот как?

— Условилась встретиться с подругами, а Бак захотел, чтобы я повидала в Лондоне одного человека. Тот прислал ему счет на сто фунтов. Бак считает, зря.

Такая странность кольнула Адриана. С «Миньонетты» открывался превосходный вид на Уолсингфорд Холл, и он надолго задерживался на нем взглядом, размышляя о том, как богат его владелец. Махина цвета сомон оскорбляла его вкус, смотреть на нее было все равно, что слушать фальшивое пианино, но означала она огромные деньги в банке. Богачу вроде сэра Бакстона Эббота полагалось бы перебросить столь пустячный счет секретарше, пускай выпишет чек.

Но тут Адриана осенило: эти богачи вечно поднимают шум из-за мелких расходов. Ему припомнилось, как княгиня устроила дотошный допрос, почему берут лишних два шиллинга, да так разошлась, что чуть не разнесла вдребезги модный ночной клуб.

— В Лондоне, наверное, жарко, — заметил он. — А где ты поела?

— В «Савое».

— А я, — скривился Адриан, — в «Гусаке и Гусыне». Бр-р!

— Что, не очень вкусно?

— Просто пакость. Ты там бывала?

— Нет.

— Яичница с ветчиной. Интересно, как это они добиваются, чтобы ветчина стала черно-багровой? — Адриан мрачно окунулся в воспоминания. — Понять не могу!

В душе Джин ворохнулось слабое разочарование. Не такой встречи ждала она долгие дни, считая минуты. Теперь, когда свидание состоялось, все шло как-то не так. Беседа после долгой разлуки представлялась ей сплошной лирикой, но пока она не заметила ни одной лирической нотки. Словом, она храбро боролась с предательским чувством, которое именуется разочарованием.

— Ах, важно ли это! Ты здесь, и слава Богу. Прыгай ко мне!

— Ладно. Отодвинься.

Адриан прыгнул легко и грациозно, как танцор русского балета, и они пошли по лютикам и ромашкам, усеивавшим тропинку к маленькой рощице, благоухающей папоротником и ежевикой.

— Послушай, — очнулся Адриан, — а мыши там водятся? Ну, на этой посудине.

При всей своей храбрости, с этим сладить Джин не сумела; победило разочарование.

— Не знаю. А что? Ты их любишь?

— Мне послышалось, под полом кто-то скребется.

— А-а. Да это крысы.

— Крысы?!

— Водяные. Понимаешь, у них на «Миньонетте» свой клуб.

Обернувшись, Адриан бросил тревожный взгляд на «Миньонетту». Тонкие черты исказились, томные глаза стали еще печальнее. Что ж, от такого вульгарного, потрепанного суденышка только этого и жди…

— Крысы? — задумчиво повторил он. — Некоторые, мне кажется, сдохли прямо в каюте.

— Венок хочешь послать?

— То-то я почувствовал запах…

— Какой?

— Да уж, занятный.

— Что ж, посмеешься. Смеяться полезно.

— И простыни влажноваты.

— Нет, они сухие.

— Уверяю тебя, влажноваты. А диван — жесткий. Рыжими волосы у Джин все-таки не были, но вспыхивала она, как рыжеволосые люди.

— Это тебе не яхта княгини Дворничек!

— А? — удивился Адриан.

— Говорят, твое излюбленное местечко.

— Кто?!

— Ее пасынок, Табби. Он у нас гостит.

— Что?!

— Разве княгиня тебе не сказала?

— Обронила, что он где-то в деревне, но я и внимания не обратил.

— Чудеса! А я-то думала, ты ее слушаешь, боишься словечко проронить.

И Джин тут же устыдилась. Перед глазами у нее встало лицо Джо Ванрингэма; тот смотрел, вздернув бровь, насмешливо улыбаясь. Да, такая фраза вызвала бы у него насмешку и презрение. Она вычеркнула Джо из жизни, но ей не хотелось бы, чтобы он насмехался над ней в видениях. Приятно ли, когда над тобой насмехаются еще и призраки?

Адриана «ее слова встревожили. Он опечалился вконец.

— Джин, что случилось?

— Ах, ничего!

— Нет, что-то не так. Ты сегодня какая-то занятная…

— Угу. Вроде запаха в салоне.

— Джин, дорогая, в чем дело?

День для нее померк. Она считала, что отравленная стрела давно утратила свой яд, но острие ужалило снова, точно предсмертный укус издыхающей змеи.

— Ах, ничего! Просто Табби наговорил всякой чепухи.

— А что именно?

— Да ерунда! Болтал от нечего делать. Тебе нравится княгиня?

— Не очень.

— Тогда зачем ты плаваешь на ее яхте?

— Ну… она меня пригласила…

— Не приказала?

— Что ты? Просто не сумел отвертеться. Богатые дамы так обидчивы. Приходится быть дипломатом.

— Ах, Адриан!

— Не хотелось ранить ее чувства. Она старушка безвредная.

— Не такая уж старушка. И не такая уж безвредная. А ее чувства топором не ранишь.

— Джин, да что с тобой?

Джин растаяла. Ее вспышки гнева походили на летние грозы — налетят, пронесутся, и небо вновь рассияется. Она уже жалела, что поддалась низменным чувствам.

— Прости! Вот у нас с тобой и любовная ссора. Это я виновата. Сама не пойму, что со мной. Наверное, первородный грех. Но и ты виноват. Разве так можно? Пришла поворковать, а ты все про мышей и влажные простыни. Почему ты, например, не сказал, что рад меня видеть?

— Конечно, рад.

— Ну, хорошо, на «Миньонетте» не так уж роскошно. Разве ты не можешь с этим смириться, чтобы побыть рядом со мной?

.— Какое там «рядом»! Меня засунули на эту посудину, а ты — там, в усадьбе. Уговорила бы отца пригласить меня в дом. Проще простого!

Джин, сорвав папоротник, наматывала на палец стебелек.

— Не дергай носом, я его пощекочу. Какой ты загорелый…

— Прошлым летом в Каннах, — похвастался Адриан, — я загорел дочерна!

— А ты прошлым летом ездил в Канны?

— Провел там весь июль и август.

— Вот бы поглядеть, как ты играешь в песочек! Ах да, конечно! Я вспомнила, ты же на яхте плавал…

— Э…да.

— Ох, уж эти яхты! И эти княгини! Адриан, мне бы хотелось, чтобы ты пореже с ней встречался. А то идиотам вроде Табби представляется случай проявить свой идиотизм.

Адриан подобрался.

— Что же такое он все-таки ляпнул?

— Ладно, скажу. Ему кажется, что ты с ней обручен.

— Обручен! С ней!

— Да он так болтал.

— Боже, какая нелепость! Какая дикая ложь!

— Конечно. Ты же не собираешься стать двоеженцем! Но не очень приятно, когда такое скажут.

— Да-да! Очень глупо. Что там, мерзко! Немудрено, что ты расстроилась. Придется с ним поговорить.

— О, уже все в порядке. Я его срезала, будь здоров! Распекла, как сержант на плацу, нескоро он осколки склеит. Видишь, что болтают люди?

— Ты права! Ах, как права! А ведь и всего-то ничего. Я ее пожалел. Одинокая, старая женщина…

— Что ты твердишь, «старая»? Но на вид ей лет сорок, не больше.

— Ей легче, когда я рядом.

— Вот и объясни, пусть больше на тебя не рассчитывает.

— Она человек неплохой…

— Да я ничего против нее не имею. Конечно, она — жестокая, надменная, властная, мстительная карга… Вроде так говорят, «карга»? А теперь мне надо уходить.

— Нет, погоди!

— Надо. Обещала Баку вернуться пораньше, улестить мистера Чиннери.

— Кто это?

— Один наш постоялец.

Адриана рассмешило это странное слово.

— Мне хочется еще поговорить!

— О чем? О мышках?

— Нет, серьезно, Джин. Я встревожен.

— Могу тебе дать совет, прочитала сегодня в газете. Встаешь перед зеркалом, улыбаешься и повторяешь пятьдесят раз: «Я весел и счастлив! Я весел и…»

— Нет, серьезно. Мне не по душе все эти секреты.

— Ты подразумеваешь наше тайное обручение?

— К чему хранить его втайне? Почему я должен скрываться на этом треклятом суденышке? Я знаю, тебе это кажется романтичным…

— Нет, нет! Ты не понял.

— … но это нас недостойно. Я не люблю уверток. Почему не открыть твоему отцу, что мы обручены?

— Чтоб он явился к тебе с хлыстом?

— Что?!

— Видишь ли, у баронетов такой обычай. Бедный поклонник? Хлыстом его! Я хочу, чтоб вы познакомились поближе, а уже потом мы сообщим. Поэтому ты на «Миньонетте». Наберись терпения, дорогой. Переноси мышей, запах и дожидайся счастливого финала. Ну, а теперь мне действительно пора. Мне давно пора вернуться!

Стараясь загладить недавнюю вспыльчивость и все, что она наговорила Адриану, Джин вложила в прощальное объятие теплоту, какую выказывала нечасто, и не выказала бы сейчас, знай, что за ними наблюдают.

Мимо рощицы неспешно брел, а теперь остановился, как и подобает почтенному человеку, сидящему в первом ряду на собачьих боях, тихо остановился невысокий, кругленький, розовый субъект в мешковатом костюме и желтых тупоносых ботинках. На голове у него была шапочка, какие носят студенты американских колледжей. Лицо светилось умилением, как у старичка, которому нравится смотреть на счастливую молодежь.

Но Джин была гораздо счастливее до того, как заметила зрителя. Ойкнув, она высвободилась из объятий и помчалась через луг к машине:

А коротышка в мешковатом костюме улыбнулся простодушной улыбкой, сверкнув безупречно белыми зубами, которые не под силу создать природе, и пошел дальше.

7

Назавтра после визита в Лондон утро было ясное и солнечное. Зона высокого давления, простирающаяся над Британскими островами, все еще простиралась над ними; солнце, такое же веселое, как накануне, сверкало над деревушкой, подкрашивая крытые соломой коттеджи, живописную церковь, поилку для скота и «Гусака и Гусыню», единственный местный кабачок. Чуть дальше лучи отыскали и озарили Джо Ванрингэма, меланхолично шагающего вдоль реки.

Причиной его меланхолии был завтрак в «Гусаке и Гусыне». Теперь он с тревогой всматривался в будущее.

Когда накануне днем он сел на первый же поезд в рыночный городок Уолсингфорд и добрался на такси до деревушки Уолсингфорд Парва, действовал он, не ведая местных условий. В Уолсингфорд Парве, он полагал, несомненно найдется уютный деревенский домик, откуда он сможет с полным комфортом вести боевые действия. Но Уолсингфорд Парва могла ему предложить только «Гусака и Гусыню», скромную пивнушку, в этом качестве вполне приемлемую. Владелец ее, Дж. Б. Аттуотер, имел лицензию на продажу пива и более крепких напитков. Жаждущие дети земли заходили сюда опрокинуть пинту и посидеть до закрытия. На постояльцев она рассчитана не была. Постояльцы приводили ее в смятение, прибытие же Джо через неполный час после коротышки в мешковатом костюме погрузило в состояние, которое в старину звалось меланхолией.

Поднатужившись, гостиница выдала все, на что была способна, но результат оказался жутковатым. Джо чем дальше шагал, тем отчетливее видел, что продолжительное пребывание под крышей Дж. Б. Аттуотера будет жестоким испытанием и потребует от человека всей его стойкости и целеустремленности.

Он как раз терялся в догадках, отчего это Дж. Б. Аттуотер, покупая матрацы, отдал предпочтение тем, которые набиты шлаком, когда увидел заросли плакучей ивы, загораживающие реку, а подойдя, разглядел смутные очертания «Миньонетты».

Плавучие домики всегда привлекают. Этот казался совсем заброшенным, и даже менее пытливая натура сочла бы прямым своим долгом наведаться туда. Джо взобрался по узким мосткам и встал на палубе — превосходнейшая позиция для обзора Уолсингфорд Холла. Правда, он уже видел его со двора «Гусака и Гусыни», но оттуда дом просматривался не так подробно. Теперь Джо разглядывал его не спеша, он морщился и терзался, усадьба напоминала ему консервный завод, но испытывал и благоговение — да, домик жуткий, и все же в нем живет прекрасная дама. Так истовый паломник вглядывается в уродливый храм.

Созерцание прервал глухой стук — потирая макушку, появился Адриан Пик, который разыскивал в салоне свой портсигар. Низкие двери пароходных салонов весьма коварны. К ним приспосабливаешься постепенно.

Беседа началась не сразу, оба неприятно удивились. Как Джо уже отметил в разговоре с Джин, Адриан не числился среди его любимцев, а для Адриана Джо был случайным лондонским знакомым, с которым он ничуть не хотел встречаться еще и в деревне.

— Э, здрасьте, — промямлил Адриан.

— Доброе утро! Я вторгся в частные владения?

— Ничего.

— Я не подозревал, что тут кто-то обитает. Это ваша посудина?

Адриан кисло окинул взглядом свое пристанище.

— Нет, не моя, — ответил он. — Снял ненадолго.

— А я в инфекционной больнице «Гусак и Гусыня».

— Я там столуюсь, — удрученно буркнул Адриан.

Джо смотрел еще удрученнее. Даже в чернейших своих думах о «Гусаке и Гусыне» он не предполагал, что к тамошним мерзостям добавится еще и компания Адриана Пика.

— Как раз иду туда, — сообщил тот. — Вы уже завтракали?

— Да. Яичница с ветчиной.

— Видимо, про другие блюда они не слышали. Вчера мне тоже ее подавали. Интересно, как они добиваются такого цвета у ветчины?

— Силой воли? — предположил собеседник.

— А вы пробовали пойло, которое там называют кофе?

— Ни разу в жизни! — отозвался Джо, хотя жить ему доводилось даже во французских гостиницах.

В глазах Адриана затеплилась некая сердечность. Как мы уже отмечали, Джо он недолюбливал, но сейчас узрел в нем сочувствующую, родственную душу.

— И хлеб там паршивый! — прибавил он.

— Верно, — согласился Джо. — А вот что вы делаете в плавучем доме? Пишете роман?

— Да нет. Просто живу на природе.

— Ну да? Что ж, вам виднее. Они снова помолчали.

— Пора двигаться, — заметил Адриан. — Вам в мою сторону?

— Хотел бы, если не возражаете, еще побыть тут.

— Пожалуйста.

— Может, даже искупаюсь, если вы и вправду не против.

— Полотенца в салоне, — сообщил Адриан, обуздав порыв предупредить насчет притолоки. Скоротечное чувство исчезло, как ни бывало. Трезвый рассудок подсказал, что ему именно хочется, чтобы Джо хряснулся затылком.

Оставшись один, Джо снова стал рассматривать усадьбу. Но едва он приступил к этому занятию, как увидел, что мечтания его того и гляди перебьют. Через заливной луг спешила высокая стройная девица.

Сэр Бакстон был человеком слова. Пообещал, что пошлет мисс Виттекер в плавучий дом с приглашением для его обитателя, и вот она несет записку. Пруденс подошла к мосткам и посмотрела наверх. Джо подошел к сломанным поручням и взглянул вниз. Он не знал, кто это видение, но, раз отсутствует хозяин, общаться с ним придется ему.

— Доброе утро! — начал он.

— Доброе утро! — отозвалась мисс Виттекер.

— Приятный денек!

— Мда-ум! Мистер Пик?

Джо безмятежности не утратил. Вчера его обвинили в том, что он — Дж. Мортимер Басби, а после этого не страшно ничего. Без особого жара он объяснил, что не был и не стал мистером Пиком.

— Он ушел в кабачок завтракать. Возможно, нехотя входит в зал черно-багровой ветчины. Моя фамилия — Ванрингэм.

Слова эти неприятно изумили его гостью. Вздернутый носик сморщился, и она пропела с явным, безошибочным отвращением:

— Ва-а-анрингэ-эм?..

— Вам не нравится?

— Я знакома с одним Ва-анрингэ-эмом, — отвечала мисс Виттекер и, по-видимому — сочтя, что дала исчерпывающее объяснение, отбросила тошнотворную тему.

— Сэр Бакстон Эббот послал меня с запиской к мистеру Пи-и-ку. Оставлю ее в салоне, на виду. Вернется — прочитает.

Однако говорила она неуверенно, и Джо заметил, как опасливо она пробует ногой место, где мостки упираются в речной берег.

Судя по всему, особого доверия сходни ей не внушили. Рыцарь ринулся на помощь деве в беде.

— Не надо, не поднимайтесь! Я спущусь, возьму. И он прыгнул.

Мы уже видели, с какой гибкой грацией осуществил этот подвиг Адриан Пик. Джо повезло меньше. Приземлившись, он споткнулся, покачнулся, схватился руками за воздух, но, окончательно смутившись, обнаружил, что, вместо воздуха, схватил растерявшуюся секретаршу; и немедля ее освободил.

— Э… простите, как неловко получилось…

— Ничего.

— Потерял равновесие…

— Все-е в поря-я-дке, — пропела Пруденс.

Джо взял записку и задумчиво ее повертел. Надпись «А. Пику, эсквайру», его опечалила. Насколько лучше смотрелось бы «Дж. Дж. Ванрингэму. эсквайру»!

Записка, несомненно, была приглашением. На мыльной фабрике затевался пир, и обитателя «Миньонетты» туда приглашали. Как видно, арендовав плавучий дом, он попал в орбиту гостеприимного сэра Бакстона.

Но на обитателя задней комнатки в «Гусаке и Гусыне» гостеприимство не распространяется. Когда доходит до пиршеств в Уолсингфорд Холле, те, кто плесневеет в «Гусаке», могут оставить надежду. Их даже не принимают в расчет. Короче, приехав в Уолсингфорд Парву, Джо не продвинулся ни на шаг. Он был так же далек от Джин, как если бы сиднем сидел в лондонской квартире.

Все преимущества Уолсинфорда явно достанутся Адриану, шкиперу «Миньонетты». Он-то будет скакать туда-сюда, как кролик, что там — видеть Джин каждый день. А на долю Джозефа Ванрингэма достанется, самое большое, Дж. Б. Аттуотер, со всей его лицензией на продажу пива и более крепких напитков, да придурковатая девица с аденоидами, которая подавала завтрак.

Да, ужасно и горько, ничего не скажешь. Он понимал это; но долго кукситься себе не позволил. У мужчины, находящегося наедине с женщиной, есть социальные обязательства.

— Значит, вы знакомы еще с одним Ванрингэмом? — начал он светский разговор. — Редкая фамилия. Лично я знаю всего одного, и это — мой брат Табби. Вы с ним знакомы?

— Ванрингэма, с которым знакома я-ум, — отвечала секретарша, подчеркивая интонацией, что знакомство пятнает и бесчестит ее, — зовут — Тэ-о-дор.

— Ну да! Мой брат Табби и есть. Где это вы на него нарвались?

— Ми-иста Тэодор Ва-анрингэ-эм гостит у моего хозяина, сэра Бакстона Эббота.

— Ой, Господи! То есть, Табби торчит на этом консервном заводе?

— Пр-а-шу пра-ащэнья?

— Мой брат гостит в Уолсингфорд Холле?

— Мда-ум. Будьте любезны, положите записочку, чтобы мистер Пик увидел. Бла-а-дарю. До свида-анья.

Она удалилась. Джо остался стоять столбом, очумело глядя ей вслед. Но столб он поизображал не больше минуты. Моментально опомнившись, он стрелой рванулся к «Гусаку и Гусыне». У Дж. Б. Аттуотера был телефон, и он стремился к нему как можно скорее. Открытие потрясло его. Табби гостит в Холле! Это в корне меняло положение. Теперь он уже не изгой, у него нашелся друг при дворе, возможно — влиятельный. «Брат молодого Ванрингэма? — скажут там. — Немедленно пригласите его!» Или… не скажут? Именно этот пункт ему и не терпелось прояснить. Пальцы у него так тряслись, что он с трудом снял трубку. Ответил ему дворецкий, но после короткого антракта возник и голос Табби.

Голос этот был печален — призыв дворецкого извлек Теодора Ванрингэма с самого дна мрачных размышлений о предательстве женщин. Наблюдая за передвижениями мисс Виттекер в мощный полевой бинокль, Табби проследил, как она подошла к плавучему дому, где какой-то мужчина — лица он разглядеть не сумел — спрыгнул с крыши и сжал ее в объятиях. После такого даже брат, с которым он не виделся больше года, не возымеет живительной силы.

— Привет, — угрюмо буркнул он.

Джо, которому недавние события придали живости на обоих, гаркнул, как тюлень:

— Привет, Табби!

— Откуда звонишь?

— Из гостиницы здешней. Послушай…

— Что? Как ты тут оказался?

— Неважно. Слушай, Табби, дело срочное. Какое у тебя положение в замке?

— Где?

— Ну, в Уолсингфорд Холле!

— Положение в Уолсингфорд Холле?

— Ну да! Как ты там котируешься? Если захочешь пригласить в гости единственного брата, воскликнут они «Прекрасно! Хоть сто штук!» или сердито буркнут: «Господи, Господи! Неужели их будет двое?»

— Ты хочешь приехать сюда?

— Вот именно.

— Так приезжай.

— Ты сумеешь меня протащить?

— Тут и протаскивать нечего.

— Не могу же я вот так, запросто, взять и явиться!

— Очень даже можешь! Были бы деньги. Подойди к парадной двери и нажми на звонок.

— То есть?

— Нужно платить. Не заплатишь, не возьмут постояльцем.

— Что?!

— Ты не знаешь, что такое постоялец?

— Разве сэр Бакстон их держит? Не может быть!

— Еще как может!

— Значит, дом — вроде отеля?

— Именно. Хочешь к нам присоединиться?

— Конечно!

— Так приезжай, я тебя представлю.

8

Дорога, которая вела в Уолсингфорд Холл из деревни Уолсингфорд Парва, была крутой и пыльной, солнце палило нещадно, но Джо одолевал ее, словно бог Меркурий, окрыленными стопами. Погруженный в золотые мечтания, он не замечал того, что обескуражило бы менее истового пешехода. Братец Табби отдувался бы и пыхтел; он — пел песни.

Только автор толкового словаря смог бы красочно и полно описать все переливы его чувств. Роджет, к примеру, назвал бы его радостным, счастливым, довольным, восторженным; и был бы прав. Теперь Джо открылось, как же глуп он был, не поняв с самого начала, что Провидение просто обязано опекать таких хороших людей. Именно для них приберегает оно свои силы.

Добравшись до вершины холма, он наткнулся на Табби, который сидел у дороги, на приступочке.

— Привет, Джо! — поздоровался Табби. — Так и думал, что ты вот-вот прискачешь.

— Что ж, вот и я!

Больше о негаданной встрече после томительных месяцев они не говорили. Каждый, видимо, считал, что и так все сказано. В семье Ванрингэмов не слишком суетятся по поводу вновь обретенных братьев.

— Слушай-ка, Табби, а ты уверен? — спросил Джо.

— Присядь, — пригласил Табби, критически оглядывая брата. — Вид у тебя, будто за электрическим зайцем гнался. Уверен? В чем?

— Насчет постояльцев.

— Ну конечно.

— А ты тоже платишь?

— Естественно.

— И любой может поселиться?

— Еще бы!

— Нет, что же это! Поразительно! И давно это продолжается?

— Не знаю. Вроде, да. Когда я приехал, в заточении томились шесть душ. Сейчас времена такие, половина владельцев крупных поместий держит платных гостей. Иначе им просто нечего будет есть.

— Я запросто могу войти и попросить комнату?

— А то! Если деньги есть. Плата у них вперед. У тебя они есть?

— Конечно.

— Цены довольно высокие.

— Неважно. Денег у меня полно.

— Банк грабанул?

— Нет, театр. Сразил публику комедией. Ты что, газет не читаешь? Позавчера состоялась премьера. Успех — бешеный!

— Тогда ты-то здесь и нужен. Они тебе дорожку под ноги выкатят.

— Черт! — Джо нежно взглянул на брата. — Повезло, однако, что ты тут оказался!

— А кто тебе про меня сказал?

— Девушка с густым оксфордским акцентом. Не знаю, как ее зовут. Зашла на плавучий дом, а там как раз был я.

Табби вздрогнул, потемнев лицом, и кинул на Джо холодный, далеко не братский взгляд.

— Так это я тебя видел? Это ты обнимался с Пруденс?

— А, так вот как ее зовут! Нет, нет. Зачем мне с ней обниматься?

— Я видел!

— Нет! Ты что, воображаешь, у занятого человека есть время обниматься? К тому же, я слишком одухотворен.

— Да я сам видел! Ты спрыгнул с крыши и обнял ее.

— А-а, это другое дело. Верно, обнял. Но исключительно от того, что потерял равновесие и схватился за соломинку. В роли соломинки — твоя Пруденс. Однако, как это ты увидел? Тебя же там не было!

— Полевой бинокль, — коротко бросил Табби. Потаенный смысл сообщения не ускользнул от Джо.

— Так ты шпионишь за ней? Табби, это неспроста! Расскажи мне все. Влюбился?

Табби повозил ногой по пыли.

— И да, и нет…

— Конкретней.

— Видишь ли, тут такое дело.

Внезапный порыв захлестнул Табби — ему захотелось излить душу другой, сострадательной душе. Он был не из тех, кому легко хранить свои беды про себя.

— Хорошо, я расскажу. Я люблю ее. Да. Люблю.

— Естественно.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Да ты ж всех девушек любишь, стоит тебе познакомиться.

Табби призадумался, уж не ошибся ли он, отнеся душу Джо в разряд сострадательных? Но решил идти до конца.

— Правда, случалось в прошлом…

— Уж это точно. Начал им названивать, как только детский голосок научился выговаривать цифры.

— Ладно, ладно… Сейчас — настоящее.

— О?

— Совсем другое, не мальчишеский флирт.

— Так…

— Я обожаю самую землю, по которой она ступает.

— А-а!

Джо жалостливо взглянул на брата. Он чувствовал, что его долг высказаться откровенно. Впечатление, которое сложилось у него от мисс Виттекер, подсказывало, что Табби добавил еще один кислый лимон в густой сад разочарований. Надо бы осторожно намекнуть на истинное положение вещей. Нельзя допускать, чтобы несчастный пребывал в блаженном неведении.

— Послушай, Табби, — начал он, — не хочу разбивать твои мечты, но ты уверен, что она тебя любит? Когда мы коснулись тебя… не хотелось бы говорить… ее поведение показалось мне странноватым. Недоставало теплоты. Не хочу огорчать, но если с тебя не сняли мерку для свадебных брюк, я бы, пожалуй, чуть-чуть тормознул. По всей вероятности, ты опять вытянул проигрышный билет.

— А то! — Табби угрюмо засмеялся, точно был бесом, слушавшим другого беса, поопытней. — Между нами все кончено. Бесследно.

— А почему?

— Рассорились.

— Из-за чего?

— Сначала ей не понравилось, что я говорю.

— А что ты такого ляпнул?

— Что я люблю помидоры.

Джо призадумался. Он никак не мог выискать в таком признании той дерзости, которая оскорбит современную девушку.

— Она поправила. Надо говорить — тома-аты.

— Ах, теперь дошло! А почему же ты не сказал, что девушке, которая произносит «Пра-а-льно» и «Бла-а-дарю», не стоит критиковать тех, кто говорит «помидоры»?

— Я и сказал. Оттого она и распалилась. Слово за слово, и через пару минут мы ругались всерьез. Я закричал, чтоб она не строила из себя какую-то цирлих-манирлих, она обозвала меня упрямым, тупоголовым, вульгарным типом — и тут… догадайся, что случилось.

— Что?

— А ты как думаешь?

— Не знаю.

— Принесли дневную почту!

Табби выдержал драматическую паузу. Джо встряхнул головой.

— Прости, Табби. Хотел бы стать твоим ангелом-хранителем, но увяз в сюжете. Почему почта трагически закончила второй акт?

От мук и всколыхнувшихся обид Табби просто завопил:

— Ей принесли пакет! Я нащупал в нем коробочку!

— А ты пощупал?

— Еще бы! И воскликнул: «Что же это такое?»

— Ты прямо гончая, все вынюхиваешь.

— Ничего подобного! Хотел сменить тему. Вынул ножик, стая разрезать бечевку — любезность оказывал, хотел от хлопот освободить, а она вдруг как взвизгнет! Вырвала у меня пакет. Покраснела, заметь! Весь циферблат пунцовый.

— Странно!

— Чего тут странного? Лично я мигом все раскусил. Там были драгоценности. Она вела двойную игру. Ей прислал подарок другой мужчина.

— С чего ты взял?

— А что же еще? Она не захотела показать мне.

— Может, не хотела, чтоб ты видел?

— Вот именно. Не хотела, чтоб я видел. Брошка или еще какая дрянь от городского пройдохи. Ее поведение говорило само за себя. Я стал разбираться. Я сказал: «Если не хочешь, чтоб я видел, я знаю, что мне думать». А она: «Думай, что тебе угодно». А я: «Отлично. Тогда между нами все кончено». А она: «Мда-у!» Такая вот картинка.

Джо, размягченный великой любовью, был сама сентиментальность. Его тронула исповедь сильного мужчины, и он добросердечно шлепнул брата по плечу. Мортимер Басби от такого шлепка подпрыгнул бы, как горошина из стручка, но Табби остался доволен. Он благодарно фыркнул.

— Выше нос! — посоветовал Джо.

— Чепуха! — Табби опять хохотнул каркающим смешком. — Ты же не думаешь, будто мне больно. Ладно, двинулись.

Табби поднялся и зашагал к воротам Уолсингфорд Холла. Джо потянулся следом, размышляя над его откровениями. Дойдя, они двинулись к террасе.

— Значит, у вас все кончено?

— Как отрезано.

— А кто этот, другой? Никаких догадок?

— Одно время я думал на Пика.

— На Пика?

— Помнишь, я тебе рассказывал, в тот еще раз. Вечно увивался вокруг Элоизы. Мне показалось подозрительным, когда Пруденс объявила, что он поселился тут, в плавучем доме. Но потом я спросил себя: станет ли Пик тратиться на драгоценности? Нет! Может, он и послал бы ей в подарок шоколад подешевле, но чтоб драгоценности! Ни за что! А тут еще выяснилось, что он обручен с дочкой сэра Бакстона. В общем, кандидатура отпала. Я попал не в ту птичку. Пик невиновен. Погоди тут, — бросил Табби. — Пойду, разыщу старикана и сообщу, что ты прибыл.

Табби ушел в дом, бросив Джо, который буквально застыл, справляясь с разящей новостью. Переварить ее было куда труднее, чем завтрак в «Гусаке и Гусыне».

С той минуты как Джин ушла от него, у Джо мелькала мысль о неизвестном, с которым она обручена, но ни разу, даже в самые черные минуты, он и помыслить не мог, что призрачное созданье обернется Адрианом Пиком. В воображении у него рисовался краснолицый молодой сосед, охотник на лис, гроза фазанов, с каким-нибудь добродушным присловьем. Девушки славятся причудами: богини влюбляются в пастухов, принцессы — в свинопасов. Но чтобы хоть какая-то дочудилась до того, чтоб обручиться с Адрианом Пиком!.. Теперь ясно, почему она внезапно ушла из «Савоя».

Адриан Пик! Благодарность к Провидению померкла. Не так уж оно потрудилось, в конце концов. Куда там! Впустило его в Уолсингфорд Холл, и сидит-посиживает, потирая ручки, точно все уладило превосходнейшим образом. Какой ему толк находиться в Холле, если и Пик отирается тут же? Для юного Лохинвара самое главное — чтоб поле битвы было очищено от соперников. Сейчас, думал он, нужно одно — какой-нибудь фокус, который убрал бы Пика со сцены и держал бы вдали.

Джо очнулся от мыслей, к нему возвращался Табби.

— Феодал наш сейчас выйдет, — сказал тот. — Пса купает. От радости у него дыханье сперло, как я и предсказывал.

— Табби! Я тут поразмышлял…

— О чем?

— О твоей проблеме. Не слишком ли ты легко отмел Пика? Лично мне кажется, он и есть твой соперник.

— Да говорю тебе, он с Джин обручен.

— Где это ты слыхал?

— От нее самой.

— А сэр Бакстон знает?

— Вроде нет. Помнится, Джин что-то такое обронила, секрет у них. Не виню ее, что она не рвется порадовать папочку. У Пика — ветер в карманах. Живет за чужой счет. Представляю! Да сэр Бакстон взовьется, как ужаленный. И все-таки они обручены.

— Даже так…

— Если Пик связался с Джин, с какой стати ему дурачиться с…

— От него как раз этого и жди. Для нашего Пика чем больше, тем лучше. Уж он таков.

Темный румянец ожег лицо Табби.

— Ты думаешь, он превратит плавучий дом в вертеп? Ладно! Поедим, отправлюсь на эту посудину, размажу его по стенке.

Дрожь тихого счастья пробрала Джо. Ему стало ясно, что очень скоро плавучий дом опустеет и приглашать оттуда будет некого. Он достаточно раскусил Адриана и не сомневался, что проживание в доме, где могут размазать по стенке, ему как-то претит.

— Этот Пик, — с добродетельным отвращением продолжал Джо, — бессердечный волокита. Взгляни-ка на записку. Это для него.

— Записка? — подскочил Табби.

— Вот, смотри сам. Какие твои соображения?

— Не станет она оставлять записку, если это не он!

— Вот именно. Дельно рассуждаешь, Табби, логично. Какой разум!

— Дай!

А вот это, подумал Джо, уже лишнее. Меньше всего он хотел, чтобы брат прочитал записку, хорошо понимая, что та его вполне успокоит, ибо в ней — не слова обуреваемой страстью девушки, а приглашение на булочки и крокет от неповинного баронета. Это остудит его рыцарский пыл, он начнет увиливать, а то и совсем откажется от своего замечательного плана. Такие помыслы надо крушить в зародыше.

— Не будешь же ты читать чужие письма!

— А ты посмотри! — И Табби вырвал письмо из цепких пальцев Джо.

Дальше сюжет разворачивался так, как опасался Джо. Раскаленный добела братец остывал на глазах, превращаясь из льва в ягненка.

— Нет! — говорил он. — Ты ошибся. Пик — не тот. Это от сэра Бакстона, приглашает в гости.

Что же, Джо старался, как мог.

— Ты подумай!

— Нет, не Пик.

Стараний своих Джо не бросил, хотя в душу ему стали заползать растерянность и уныние, словно итальянскому вельможе XVI века, который, наняв наемного убийцу, вдруг получает известие, что убийца пошел в монахи, тем самым удалившись от дел.

— Может, — попытался Джо, — для верности все-таки стоит пригрозить? Если будет тут болтаться, ты завтра свернешь ему шею и сбросишь в реку. Вреда не принесет!

— Да уж, не принесет! Джин мне полноги оттяпает за то, что я ему нагрубил. А потом, вдруг он наябедничает Элоизе? Она ведь от него млеет. Нет, выхожу из игры. Да и зачем… Эй! — Табби ткнул брата в бок, а пальцем другой руки указал на тучноватого человека, приближавшегося к ним. — Вот и сэр Бакстон! Оставляю тебя с ним.

9

На обветренном лице сэра Бакстона застыла неловкость, хотя он и тщился изобразить гостеприимную улыбку. В том, как он пощелкивал себя по гетре охотничьим хлыстом, сквозила почти застенчивость. Джо сообразил, что деловые встречи проводит, видимо, не он.

— Мистер Ванрингэм?

— Добрый день.

— День добрый.

— Восхищался здешним пейзажем, — любезно сообщил Джо.

Сэр Бакстон, обозрев пейзаж, снова высек ногу.

— А? Да, вид шикарный. Речка, то, се…

— Вот именно.

— В ясный день видно до самого… забыл уж докуда, но далеко.

— Сегодня утро как раз довольно ясное.

— Очень. Да. Н-да… ясное… Э… ваш брат сказал мне, мистер Ванрингэм… я слыхал, вы… а…

— Все правильно.

— Очень рад. Мы все любим вашего брата Табби. Ха-ха! Табби, да… Нет, это выдумать! Табби…

— Надеюсь, и для меня найдется местечко?

— Чего-чего, а места у нас хватает. Просторный дом! Чертовски дорого обходится… такой, знаете… э… хрмпф… — сообщил сэр Бакстон, больно стегая несчастную гетру.

Джо почувствовал, что пора прийти на выручку.

— Из разговора с братом, сэр Бакстон, я вывел, что, прежде чем поселиться в Уолсингфорд Холле, нужно соблюсти определенные формальности. Короче, брат намекнул, что надо внести взнос.

Баронет вздохнул с облегчением, поражаясь его такту. Сам он редко участвовал в таких беседах.

— Н-да, в общем — да. Один или два моих гостя вносят… э… чисто символическую сумму. Идет на хозяйство, и вообще… Но обычно я оставляю… То есть, моя секретарша заключает… В общем, я не вполне уверен.

Джо снова кинулся ему на выручку:

— Наверное, мне лучше переговорить с мисс Виттекер…

— Да, да, именно!

— С удовольствием встречусь с ней опять.

— А вы ее уже встречали?

— Да, у нас состоялась короткая, но приятная беседа. Можно даже сказать — прелестная. Так пойдем, найдем ее?

— Конечно… разумеется. — Сэр Бакстон кашлянул; расположение к новому гостю боролось с любостяжанием. — Вы… э… не позволяйте ей брать с вас слишком много.

— О, это неважно!

— Иногда она допускает, чтобы ее личные заботы… влияли э… на…

— Все в порядке! — Джо осенило: ему представлялся случай обрисовать отцу любимой девушки свое финансовое положение. Отцы очень любят узнавать про финансы. — Деньги для меня — тлен.

— Да? Тлен?! — Пораженный сэр Бакстон даже приостановился, чтобы получше рассмотреть это чудо природы.

— Совершеннейший тлен! У меня их навалом. Текут ко мне и текут. Я ведь пьесу написал. Сейчас ее играют в Лондоне.

— Вы пишете пьесы?

— Да. Так вот, я начал про пьесу. Успех грандиозный! Предположим, мои гонорары от лондонской постановки составят десять тысяч.

— Десять тысяч?!

— Цифру беру, так, самую среднюю.

— Ухм, конечно… Среднюю, да…

— Приплюсуем провинциальные права, права в Америке, в Австралии, права в кино, на радио, от любителей, права будущего мюзикла, права кино уже на них, переводы на французский, немецкий, итальянский, чешский… Словом, тысяч пятьдесят.

— Пятьдесят!

— Не забудьте, мы занижаем.

— Какие деньги!

— Да нет, это так, начало. Для разгона, можно сказать. Дальше — больше. Пишу вторую пьесу.

— Пишете?

— Пока нет. Но когда напишу… Предположим, за нее я получу тысяч сто. Права на фильм надо продавать подороже. Кстати, учту.

— Конечно, конечно.

— Да. Получается не меньше ста тысяч. Но это ладно, потом — еще одна. Вот пойдут доходы! Сколько это получится?

— Очень много. Истинное богатство.

— Без сомнения.

Голова у сэра Бакстона поплыла, но вдруг он усмотрел логическую неточность. Возможно, это фантазии, но указать стоит, стоит…

— А если они… хрм… э… провалятся?

Джо усмехнулся и поднял брови.

— Нет, нет, что это я! — заспешил сэр Бакстон. — Сам не пойму, как сорвалось!

Голова у него кружилась. Вот он, думал баронет, красивый, умный, богатый, денег навалом… Не могло бы случиться, что Джин?..

— А, черт! — невольно воскликнул он, все сильнее любя нового постояльца. — Ну что ж, поздравляю. Такой молодой, а уже многого достигли… э… Ваш брат не сказал мне, как вас зовут.

— Джо.

— Джо? Что ж, дорогой Джо, можете собой гордиться.

— Спасибо, сэр Бакстон.

— Зовите меня Бак. Да вы же миллионер!

— Не без того, Бак!

— Именно, именно. А, черт! — снова воскликнул сэр Бакстон в девичьем раздумье и погрузился в мечты.

На террасе замаячила элегантная особа. Сэр Бакстон тихонько подтолкнул Джо.

— Мисс Виттекер! — окликнул он.

— Да, сэр Бакстон?

— Вы, кажется, знакомы? Мистер Джо Ванрмнгэм, брат этого, нашего. Тоже будет у нас гостить.

— Да-у?

— Да. И я подумал… то есть он подумал… в общем, мы подумали, что ему надо с вами потолковать… Так, значит, до свидания, Джо!

— До скорого. Бак.

Баронет исчез, радуясь, что избежал соприкосновения с низменной стороной жизни, а Джо повернулся к мисс Виттекер, которую намеревался отечески пожурить. Сердце у него щемило от братской жалости к Табби. Он был уверен, что все это — чистое недоразумение. Досадную тучку легко развеять словом-другим, которое скажет в должную пору разумный человек.

Однако разумные люди строят нередко планы в беззаботном неведении. Кенсингтон рождает, колледж — тренирует девушек, с которыми не справится никакой отец.

— Как долго, — начала она, — намереваетесь вы гостить в Уолсингфорд Холле, мистер Ва-анрингэм?

— Мисс Виттекер, — сказал Джо, — можете вы посмотреть мне в глаза?

Она могла, что и доказала.

— Странно, — признал ее собеседник, — я бы на вашем месте смутился. Вы безобразно обошлись с моим братом. Бе-зоб-раз-но!

— Я предпочла бы, мистер Ва-анрингэм, держаться в рамках деловой беседы.

— Он любит вас пылко и безумно.

— Я бы предпочла…

— Расскажите про этот пакет, и все будет в порядке.

— Я бы…

— Если там драгоценности от городского гада, тогда и говорить не о чем. Но если…

— Я бы предпочла, мистер Ва-анрингэм, это не обсуждать.

Ее классические черты заледенели, и зрелище было настолько устрашающим, что Джо уступил, а то у него уже начали подмерзать ноги.

— Ладно, — смирился он. — Какой у вас тариф?

— Тридцать фунтов в неделю.

— Включая пользование ванной?

— При вашей комнате есть ванная.

— В деревенском поместье?

— Уолсингфорд Холл сверху донизу усовершенствован предком сэра Бакстона. Могу вас заверить, здесь аб-со-лю-ут-ный комфорт.

— Не ванной единой жив человек.

— У сэра Бакстона ве-ли-ко-ле-э-пный повар.

— Пищей ли жив он, мисс Виттекер?

— Если вы имеете в виду общество…

— Откровенно — да. Видел на днях фильм, действие происходит на Чертовом острове. Народ там, скажем так, пестрый. А здесь?

— Все гости сэра Бакстона социально безупре-эчны.

— Простите?

— Социально безупре-эчны.

— А десять раз не повторите! Собьетесь на «безупречно социальны».

Пруденс гордо промолчала.

— Теперь, — сказал Джо, — главное. Как тут обращаются с постояльцами? Буду с вами честен, мисс Виттекер. Я только что из деревни, там ходят неприятные слухи. Усталый пахарь, возвращаясь с поля, слышит порой страшные крики… Изящная ножка начала нервно постукивать по полу.

— Я понимаю, — продолжал Джо, — я не чувствительный слюнтяй. Без дисциплины вам не управиться. Если дан приказ, чтобы все играли в крокет, а номер, к примеру, 6408 играет в классики, естественно, приходится проявить твердость. Это ясно. Если бы кто-то, на континенте, попытался улизнуть в божественный Неаполь, когда мистер Кук приказал, чтоб все отправлялись в красавицу Люцерну — что было бы? Да, да. Но одно дело — дисциплина, и совсем другое — жестокость. Между ними есть разница.

— Мистер Ва-а-нрингэм…

— Я слышал, что один из платных гостей на прошлой неделе попытался удрать, и его травили собаками. Хорошо ли это, мисс Виттекер? Человечно ли? Есть ведь границы…

— Мистер Ва-анрингэм, вы же-ла-а-э-те комнату или нет? Я занята.

— Ни чуточки вы не заняты. Когда мы подошли, вы стояли и плакали о Табби.

— Мистер Ва-анрингэм!

— Мисс Виттекер?

— Же-ла-а-э-те вы или не…

— Желаю.

— Прэ-кра-асно. Пойду распоряжусь.

Она удалилась, дыша достоинством и надменностью, а Джо не стал задерживать ее, хотя ему хотелось порасспросить и о том, правда ли, что здесь в ходу американская система поощрений, и есть ли у него шансы стать образцовым, привилегированным узником.

У него были другие, неотложные заботы. Пощелкивающий хлыст сэра Бакстона вдохновил его, подсказал решение, которое он искал с той минуты, когда Табби его подвел. Теперь он хотел одного — разыскать как можно скорее Адриана Пика.

Сбежав с террасы, он пустился по крутой пыльной дороге, ведущей к «Гусаку и Гусыне».

Адриан уже позавтракал и курил сигарету на топорной скамейке, созерцая Уолсингфорд Холл. Утром много чего случилось: ему не понравилась встреча с Джо; ветчина оказалась такой же паршивой, как вчера, а кофе — еще хуже; ночью мешали спать плеск воды, бьющей о борт, и неприятный скрежет под полом, напоминавший о словах Джин насчет клуба; наконец, неизвестная птица с пяти часов утра произносила «куа-куа», как бы подражая поскрипыванию проржавевших дверных петель.

Однако на Уолсингфорд Холл он смотрел с удовольствием. Каждый кирпичик, на его взгляд, просто излучал состоятельность; а человеку, с детства томящемуся тягой к большим деньгам, греет сердце мысль, что он завоевал сердце такой наследницы. Конечно, архитектура оскорбляла утонченный вкус, но была в ней та прелесть, какая есть в австралийском дядюшке-миллионере, хотя он носит яркоклетчатый костюм и пестрый жилет. Богатству дозволена эксцентричность. Ради начинки мы съедим и подгорелый пирог.

С легким, счастливым вздохом Адриан отшвырнул сигарету и закуривал новую, когда появился Джо. Не имея желания пускаться с ним в разговоры, Адриан поднялся и двинулся к воротам.

— Куда вы? — осведомился пришелец.

— К себе, на «Миньонетту».

— Не советую.

Джо легонько пихнул Адриана на топорную скамейку, уселся сам и опустил ему руку на плечо. Адриан плечо высвободил и отъехал подальше.

— Почему это?

— Потому.

— Да что такое?

— Там человек, с которым вам встречаться не стоит.

— Э?

— Во всяком случае, шел он туда. Мой брат Табби просил предупредить вас.

— О чем?

— Он такой чуткий…

— О — чем — вы — говорите?!

— Вот о чем. Не успели вы уйти, как прискакал мой брат Табби. Оказывается, он здесь гостит. Итак, он прискакал, вопя: «Где Пик?» Я отвечаю: «Ушел в гостиницу». — «Пускай. там и сидит! Сэр Бакстон гонится за ним с охотничьим хлыстом. Собирается спустить с него шкуру!»

— Что?!

— Вот и я так закричал, а Табби объяснил мне. Оказывается, вы обручены с дочкой сэра Бакстона… Это правда?

— Да.

— Тайно?

— Да.

— Вы не очень богаты?

— Да.

— Ну вот и разгадка. Сэр Бакстон сердится. Не знаю, насколько хорошо вы его знаете… Изучали его душу?

— Я с ним вообще не знаком.

— А я его знаю близко. Обаятельнейший человек, если не гладить против шерсти. Если же гладить, склонен к ярости. Не его вина… Виноват солнечный удар, сразивший его и Африке. С тех пор он так и не оправился. Иногда мне кажется, что он не совсем… э… здоров.

Адриан побледнел, так побледнел, что знакомые дамы бросились бы за одеколоном и шампанским. Он клял себя — какое безумство побудило его настаивать, чтобы Джин сообщила отцу об их помолвке! Досадно, что эти девушки так буквально все понимают.

— По словам Табби, — продолжал Джо, — старикан в бешенстве. Хочет вас распотрошить. Табби старался eгo урезонить. «Лично я не стал бы», — говорил Табби. — «А я стану! — уперся сэр Бакстон. — Погляжу, что у него внутри!» Когда на него находит, он такой. Его не остановить, пока не выпустит пары. Вот, посудите. Нормальный человек приостановился бы и сказал себе: «Я не должен его потрошить. Он же в суд подаст и запросто выиграет дело. Надо обуздать себя». Какое там! У него и в помыслах нет, в какие неприятности он вляпается. Идет на что угодно ради мимолетного удовольствия. Уложит вас на несколько месяцев в больницу, и…

Адриан вскочил как ужаленный.

— Я уеду!

— Правильно. Хотел сам предложить. А с этой баржей я вас выручу. Сколько вы заплатили за аренду?

— Двадцать фунтов.

— Пришлю вам чек по почте. А теперь — бегите! Паковать веши не стоит, я их тоже пришлю. По какому адресу?

— В телефонном справочнике есть. Интересно, когда поезд?

— И поезда не стал бы ждать. Наймите машину. Скаредный Адриан содрогнулся, но понимал, что совет — дельный.

— Ладно, — отвечал он и примолк. Джо ему не нравился, но он считал, что надо выказать хотя бы формальную благодарность.

— Спасибо, Ванрингэм.

— Не за что. Доброго пути.

— Пока.

Джо откинулся на топорной скамейке, любуясь небом сквозь листву. Позади заговорили. Он обернулся на голос.

В рамке распахнутого окна стоял коротенький, кругленький, розовый человечек в мешковатом костюме. На ногах у него красовались (хотя Джо их и не видел) тупоносые ярко-желтые ботинки. На голове сидела шапочка, предназначавшаяся для американских студентов. Наконец, он жевал резинку.

— Ничего погода! — заметил он.

— Весьма.

— Послушайте, я правильно расслышал, этот парень назвал вас Ванрингэм?

— Да.

— Т.П.?

— Нет, Дж. Дж.

— О-о! — протянул толстячок чуть-чуть разочарованно. — Что ж, приятно познакомиться!

— Впа-а-лне! — откликнулся Джо.

10

Джин, как обычно, хлопотала все утро. Отец ее постыдно увиливал от платных гостей, мать вроде бы вообще не подозревала об их существовании, и развлекать их оставалось дочери.

Иногда остроглазый игрок в крокет перехватывал сэра Бакстона, прежде чем тот успевал унырнуть в ближайшую аллею, но все-таки роль веселого кабатчика выпадала Джин. Тем самым утро у нее всегда бывало хлопотливое.

Сегодня она поиграла в гольф с мистером Чиннери, поахала над рассказами полковника Тэннера, потолковала о мышах с мистером Bo-Боннером, повосхищалась вязанием миссис Шепли, обсудила газетные новости с миссис Флоссом, оценила обратный удар левой мистера Проффита и, уж конечно, поощрила мистера Биллинга на разнообразные развлечения, но остерегла, чтоб он не вздумал, как накануне, принимать солнечные ванны. Сейчас она расставляла цветы в столовой.

Закусив губу, сморщив маленький носик, Джин поправляла фиалки в плоской вазе, не надеясь на то, что толпа прожорливых гостей хоть как-то оценит ее искусство, но, как истинный художник, стремясь к совершенству. Наконец, добившись его, она отступила на шаг — и услышала:

— Привет!

Столовая Уолсингфорд Холла примыкала к террасе. В это дивное утро ее застекленные двери стояли нараспашку, и в них возник смутно знакомый человечек. Подойдя поближе, Джин узнала его — тот самый коротышка в мешковатом костюме, который помешал ее прощанию с Адрианом.

— Привет! — растерянно отозвалась она. Коротышка зашел в столовую. Глаза его глядели добродушно, челюсти — ритмично двигались.

— Смотрю, вы тут, — объяснил он.

— Да.

— Булпит моя фамилия. Сэм Булпит.

В графстве Беркшир были девушки, которые давно бы вскинули брови и указали пришельцу на дверь. Но дружелюбная Джин не могла изображать баронетскую дочь даже перед чудаком в ярко-желтых ботинках. Она решила, что это агент какой-то коммерческой фирмы (дешевенькие драгоценности или, скажем, искусственные чулки), и мило улыбнулась.

— Здравствуйте, мистер Булпит! Как поживаете?

— На все сто. А вы как?

— Тоже ничего себе.

— Какой у вас шикарный дом!

— Вам нравится?

— Просто шик-блеск.

— Приятно слышать. Чем могу служить, мистер Булпит?

— Вроде бы ничем. А чего еще надо? Одно слово, нимфа с цветочками.

— Ну, что ж. — Джин подошла к каминной полке и стала заниматься огромной вазой. — Надеюсь, скоро вы сообщите мне, что все-таки вам нужно.

— А?

— Интересно узнать, зачем вы пришли.

Гость впервые догадался, что он допустил упущение, — и он добродушно хохотнул, сверкнув ослепительными зубами. Да, этот человек умел над собой посмеяться.

— Ой, верно! — воскликнул он. — Надо было сразу сказать. Думаешь, я сбрендил? Нет, я приехал к Алисе. А ты, само собой, ее дочка.

— Простите?

— Спорю на доллар. Одно лицо! Двадцать пять лет назад, ясное дело. Хотя ты потоньше. Ты у нас маломерка, а у нее пы-ы-шный бюст был. А так, один к одному.

Джин осенила догадка:

— Когда вы говорите «Алиса», это вы про маму?

— А то!

— Правда, она ведь Алиса. Бак зовет ее Душенька. Так вы ее знаете?

— А то! Вообще-то она моя сестренка. Ваза в руках у Джин заплясала.

— Значит, вы — мой таинственный дядюшка?

— Ну! — согласился мистер Булпит.

Джин счастливо засмеялась, предвкушая встречу новоявленных свойственников.

— Вот это да!

— А то! — откликнулся Булпит, который как раз хотел воскликнуть «Вот это да!»

При этих словах он выскочил на террасу, что-то там сделал и вернулся, уже не двигая челюстью, но тут же извлек из кармана новый пакетик жвачки и запустил машину.

— Говорят, она и в Англии есть, — между делом сообщил он. — Жвачка. Всюду можно купить.

— Правда?

— Ну! Цивилизация на марше. Прямо не поверишь.

— Вы только что приехали в Англию?

— А то! Из этой старой Франции. Канны там, Ницца, Монте-Карло. На итальянском пароходе. Жвачка тоже есть. Дела-а! Ну, как наша старушка?

— Старушка?

— Алиса. Шикарная девчонка была. Жаль, не виделись двадцать пять лет. Как она, скрипит, не рассохлась?

— Конечно. Весела и здорова.

— Ну, дает! Какой дом отхватила! Как это она?

— Вы хотите узнать, как мама вышла за Бака?

— А то! Помню, совсем была на мели, нижнее белье де-мон-стри-ровала.

— Когда Бак с ней познакомился, она пела в мюзик-холле.

— Ясно, Один черт. Разве что на сцене.

— В шоу «Женщина-цветок». Булпит оживился:

— Ух ты! Хорошая вещь. В Нью-Йорке не видал — в разъездах был, торговал патентованной мастикой, когда его привозили. Два раза в Канзас-сити ходил, раз — в Сен-Луисе. Ну, музыка!.. Сейчас такой нету. — Запрокинув голову, он прикрыл глаза: — «Для тебя-а-а, для тебя ы-ых, красотка…» Прошу прощения. Так ты говорила…

— Нью-Йоркская труппа приехала в Лондон. Бак пошел посмотреть и влюбился с первого взгляда. Послал записку за кулисы, пригласил в ресторан, он в те времена был очень шустер. Через неделю поженились.

История эта глубоко тронула гостя. В молодости он побывал певцом-официантом и, ежевечерне исполняя слащавые шлягеры для публики, склонной по малейшему поводу пустить слезу над пивом, насквозь пропитался сентиментальностью.

— О-о! — умилился он. — Прямо как в песне.

— Да, не без того.

— Английский лорд и американская Золушка!

— Вообще-то Бак — не лорд, да и мама не Золушка, но все равно, очень трогательно.

— Да уж. Люблю хорошую песню.

— И я люблю.

— Любовь, как говорится, правит миром.

— Неплохо сказано.

Булпит приостановился и кашлянул. В глазах у него зажегся многозначительный блеск, рука дернулась, будто он намеревался ткнуть племянницу под ребро. Он поборол себя, но Джин без труда предугадала, что, покончив с любовью старшего поколения, он перекинется на молодое.

— А кстати, насчет любви…

— Да?

— Вчера вечерком, у речки… э?

— Понимаете…

— И кто же он?

— Один мой… приятель.

— Я и сам догадался, что ты ему — хе-хе — симпатизируешь. Как его зовут-то?

— Адриан Пик.

— Жарко ты его целовала!

— Я…

— Похож на этих… Ну, картинки всюду понатыканы — такие шляпы треугольные, короткие штаны…

— Кавалеры с портретов?

— Вот-вот. Тебе он вроде нравится?

— Да, очень. А теперь, — сказала Джин, — вам, наверное, не терпится увидеть маму.

Подойдя к звонку, она нажала кнопку; но если рассчитывала, что это побудит собеседника сменить тему, то недооценила своего дядю. Булпит был не из таких.

— Ничего мальчик!

— Да.

— Давно его знаешь?

— Не очень.

— Где работает?

Джин вспыхнула. Казалось бы, невинный вопрос, даже менее дотошный человек, пожалуй, его бы задал, но она очень пожалела, что не может ответить: «Адриан — многообещающий молодой адвокат», или даже пусть «солидный клерк»; и ей показалось, что она ведет себя предательски.

— Точно не знаю. Одно время писал светскую хронику. У него есть доход. Небольшой, правда.

— Понятно. Нищий, можно сказать.

Дверь открылась. Появился дворецкий. Булпит, отерев руку о брючину, почтительно ее протянул.

— Лорд Эббот?

— Нет, сэр, — отвечал Поллен, не замечая протянутой руки. — Вы звонили, мисс?

— Да. Передайте, пожалуйста, маме, к ней мистер Булпит.

— Слушаюсь, мисс.

Дворецкий удалился; Булпит с прежней наглостью возобновил перекрестный допрос:

— Как насчет этих, перспектив?

— Простите?

— Светит ему что?

— Нет.

— А что думает наш лорд?

— Он ничего не знает.

— Не просветила, э?

— Пока нет.

— Понятно. Да-а, обидно, что парень отчаливает. Будешь по нему скучать?

— Как, отчаливает?

— Уезжает то есть. Парень твой, Пик. Ты что, не знала?

— Не может быть! Он только вчера приехал.

— Сам сказал Дж. Дж. Ванрингэму.

— Ванрингэму? — удивилась Джин.

— Так он назвался. Крепкий такой парняга. Плечи — во! Подошел я, как говорится, к хвосту, Пик и говорит, что для скорости наймет такси.

Сэмюэл Булпит был достаточно плотен, но сейчас как-то зыбился, словно состоял из дыма. Узнав, что Джо Ванрингэм посмел преследовать ее здесь, Джин просто вскипела и на мгновение даже отвлеклась от поразительного известия, что Адриан решил скоропалительно оборвать свое пребывание на барже. Ей хотелось побыть одной, и на воздухе, словно тем, кто приходит в себя после обморока.

— Простите, — сказала она, — я вас оставлю. Мама вот-вот придет.

— Беги, чего там! — благожелательно разрешил Булпит.

Джин вылетела на террасу, он принялся топтаться по комнате, нюхая цветы. Через несколько минут дверь снова распахнулась, и вплыла леди Эббот.

Когда Поллен принес свою весть, леди Эббот лежала на канапе у себя в будуаре, раздумывая о том, как сильно она любит своего Бака и какая жалость, что он изводится по всяким пустякам, вроде долга мистеру Чиннери. Сама она никогда себя не изводила.

Монументальная блондинка вообще не волновалась, и безмятежность ее не пробили бы землетрясение или рухнувшая на голову крыша.

Если это покажется вам странным в бывшей хористке мюзик-холла, вспомните, что лишь в наши суматошные дни слово «хористка» означает шуструю, тощую, гибкую девицу на пружинках, страдающую, по всем признакам, пляской святого Витта. В эпоху же ее профессиональной карьеры, хор состоял из высоких статных дам, напоминающих песочные часы; они застыло высились в глубине сцены, томно взирая на публику, опираясь на зонтик. Порой (нечасто) какая-нибудь выходила из комы и чуть заметно кивала приятелю в первом ряду, но, как правило, хористки живописно стояли, и ни одной из этих статуй не удавалось стоять неподвижней, чем Алисе Булпит.

Она и сейчас напоминала статую, когда, приостановившись в дверях, озирала брата, исчезнувшего из ее жизни на четверть века. Надлежащую оживленность в их встречу внес именно этот брат.

— Вот это да! — вскричал он. — Ох ты, ох ты, ох ты!

На мраморном лице леди Эббот слегка засветилось любопытство.

— Ну, Сэм! — сказала она. — Неужели та же самая жвачка?

Булпит еще раз выскочил на террасу и отвечал, вернувшись:

— Другая. Нет, вот так ну!

Леди Эббот позволила заключить себя в братские объятия.

— Рад тебя видеть, Алис!

— И я тебя, Сэм.

— Удивил, небось, а?

— Да уж! Еле устояла, — лихо соврала леди Эббот. Не родилось еще то создание, которое могло бы выбить ее из равновесия.

— Каким ветром к нам? По делу?

— И поразвлечься.

— Все разъезжаешь с этой мастикой?

— Ты что! Торговлю я бросил лет пятнадцать назад.

— А чем занимаешься?

— Можно сказать, ушел от дел. То есть, я так думал… Знаешь, как оно бывает… Знакомишься с такой это компанией, втравят тебя в новый… этот, проект. Нет, совсем не изменилась!

— А ты растолстел немножко.

— Да, поднабрал фунтик-другой.

— Зубы новенькие?

— Нынешнего года, — горделиво сообщил Булпит. — А у тебя, сестренка, шикарный домик.

— Ничего, мне нравится.

— И дочка — высший сорт.

— Имоджин?

— Ее так зовут? Сейчас разговаривали. Рассказала мне, как ты замуж вышла.

— Да.

— Вот это роман так роман! Прямо сказка!

— И правда. Я рада, что Джин тебе понравилась.

— Шик-блеск. Если и хозяин твой хорош, жаловаться… хе-хе… не на что!

В красивых глазах леди Эббот засветилась нежность.

— Бак у меня молодец. Тебе понравится. Пойдем, провожу тебя к нему. Он у себя в кабинете.

— Само собой, пойдем. А как мне его называть? Ваша светлость?

— В жизни не слыхала, чтоб кто-нибудь звал его иначе, чем «Бак».

— Ничего парень?

— Наш человек, — подтвердила леди Эббот.

И повела брата длинными коридорами, за один угол, за другой, пока не добрались до двери, из-за которой доносились голоса. Леди Эббот толкнула ее. Они вошли.

Голоса, доносившиеся из-за двери, принадлежали сэру Бакстону и мистеру Чиннери. Когда Булпит вторгся в столовую, Бак сидел в кабинете один, корпел над бумагами, касающимися усадьбы, чего терпеть не мог; и мы бы предположили, что он только порадуется любой помехе. Однако, когда дверь распахнулась и влетел Чиннери, Бак не обрадовался, а раздосадовался, даже разозлился. Он думал, что у себя в кабинете пользуется некоторыми привилегиями, что убежище его — неприкосновенно, вроде алтаря.

Соображение, что гость вторгся в святилище, чтобы поднять вопрос о 500 фунтах, оказалось ошибочным. Лунообразное лицо Чиннери стало пепельно-серым, глаза за очками смотрели затравленно. Словом, было ясно, что на уме у него — вещи посерьезнее, чем замороженный заем.

— Эббот! — с порога крикнул он. — Я пережил шок!

Сэр Эббот чуть не сказал: «Ну и уматывай зализывать раны!» — но он воздержался, не столько из-за того, что его коробила всякая грубость, сколько из-за того, что было жалко времени.

— Этот тип тут! — продолжал гость.

— Тип? Какой?

— Господи, этот! Вывалился из гостиницы. Да, выпрыгнул, как черт из коробочки, — и где? В центре Старого Света, в английской глухомани, от которой ему полагалось бы находиться за тысячи миль!

И, плюхнувшись в кресло, Чиннери провел языком по губам, точно затравленный олень у ручья. Представьте себе оленя в роговых очках — и вот вам мистер Чиннери в эту минуту. Ландсир с величайшей радостью взялся бы писать его портрет.

— Слушайте, Эббот! Вы знаете, как мне не везло в брачных делах. Я легко увлекаюсь, вот моя беда, и слишком мягкосердечен, не могу ответить даме: «Нет!» А в результате — выбор неудачен. Троим я плачу алименты, с четвертой тянется тяжба. Поэтому я из Нью-Йорка улизнул — дошли слухи, что моя четвертая пытается всучить мне повестку. И теперь этот тип примахал сюда! Подумать только, сюда! В самую глубинку Старого Света! Нет, в голове не укладывается!

— Да какой тип?

— Я не могу! — вскрикнул Чиннери. — Я не осилю еще одних алиментов! Никакое богатство не выдержит, а ведь я не так уж богат. Некоторые думают, что богат, но они заблуждаются. Тем более, случились непредвиденные расходы, — не упустил он случая стрельнуть в собеседника намеком. — Крупные расходы. А теперь еще этот тип…

Сэр Бакстон взревел, как лев у походного костра, которого он столь красочно живописал в своей недавно изданной книжке «Воспоминания охотника» (Издательство «Мортимер Басби», 15 шиллингов). Он был человек чувствительный, и намек его задел.

— Какой тип?

— Я же вам говорю! Тот самый, которого я увидел в деревне. Знаете, кто это? Клейщик. Американский чемпион. Хвастает, что у него промахов нет. И точно ведь, мерзавец, всех достает! Настоящая ищейка!

— Клейщик? — совсем растерялся сэр Эббот. Обои у него клеили всего две недели назад, он не усмотрел в рабочих ничего зловещего. Наворотили, правда, грязи, заляпали все, но так — вполне безобидны, разве что фальшиво насвистывали «Я телом и душой…» Словом, клейщики не совмещались с образом ищейки.

— Судебный исполнитель, — растолковал Чиннери, спохватившись, что разговаривает с невежественным иностранцем.

— О?! — воскликнул сэр Бакстон. — А?! То есть человек, который вручает повестку?

Чиннери передернуло.

— «Вручает повестку»! Разит без промаха. Да перед ним кто хочешь — кролик перед горностаем. Вы бы видели, как он зацепил меня, когда первая жена… хотя нет, вторая… Как он за мной охотился! Я лег на дно в Стэмфорде, штат Коннектикут, засел в отеле и думаю: уж тут ему ни в жизнь меня не отыскать. Посиживаю у окошка, попыхиваю сигарой, радуюсь, что обставил его и — бамц! — вот он, материализовался, стоит на приставной лестнице. Бросает мне бумаги и орет: «Эй там, мистер Чиннери! Это — вам!» Нет, представляете? Так и кинул. Я протестую, так не считается, но суд постановил — очень даже считается, и все, конец делу. А теперь, иду я по глухой английской деревушке — и что же? Выныривает из гостиницы. Как он умудрился меня разыскать? Нет, не понимаю! Откуда он вообще разнюхал, что я в этих краях? Да уж, этот тип — как индусы из храма, не читали? Один субъект украл такой камешек, глаз у идола, — ну, украл, уехал, спрятался, и вдруг видит: из-за угла идут эти индусы, все трое.

Чиннери перевел дух. Сэр Бакстон мечтательно улыбался, вспоминая счастливые деньки юности.

— В мое время в Лондоне был знаменитый клейщик, такой Бэньян, — внес и он свою лепту. — Мы его прозвали Хорек. Помню, нагрел меня на 2 фунта 7 шиллингов и 6 пенсов, задолжал я за носки. Я был польщен. Кто он, и кто я? Он — знаменитость, а я — так, зеленый юнец. Случилось это задолго до того, как я унаследовал титул.

Чиннери пребывал не в том настроении, чтобы углубляться во времена Эдуарда VII.

— Какой Бэньян? Нет, какой Бэньян? Я про Булпита.

— Булпита? — вздрогнул сэр Бакстон. — Так его зовут Булпит?

И тихонько застонал, прощаясь со всеми надеждами. Расспрашивая жену, он узнал, что брат ее начал карьеру поющим официантом, затем стал коммивояжером, но и тогда не отчаялся. Казалось бы, плохое начало для блистательной карьеры, но с американцами, думал он, и не разберешь. Половина миллионеров начинали мелкими сошками. Вот, скажем, Чиннери когда-то торговал на улице. Словом, вопреки всему, Бакстон цеплялся за мечту о любящем шурине с кругленьким счетом в банке.

Но теперь все его грезы рассыпались прахом. Да, за 25 лет Булпит вырос от скромного официанта до первой из судебных ищеек Америки, это делает ему честь и показывает, чего можно достичь упорством и предприимчивостью, но иллюзиям — конец. Даже сверхталантливые клейщики не особенно богаты.

Бак сидел среди обломков надежды, грызя ручку и раздумывая о том, насколько бы все повернулось по-другому, окажись его жена сестрой Генри Форда. В разгар его раздумий дверь распахнулась, и вплыла леди Эббот, ведя в кильватере Булпита.

Появление их приветствовал оглушительный грохот, будто рухнуло тяжелое тело. Произвел его Чиннери. Взвившись из кресла, точно загнанный олень, Чиннери весьма неудачно поскользнулся на коврике и к моменту встречи сидел на полу.

Эксцентричность его, пожалуй, удивила бы иную женщину, но непробиваемая безмятежность леди Эббот не дала и трещинки. Она бровью не повела, будто так и заведено, чтобы дородные мужчины рыбкой сигали из кресел.

— Вот это Сэм, — представила она.

Сэр Бакстон, все еще в мыслях и сожалениях, тускло взглянул на гостя. Булпит кинулся к нему с протянутой рукой.

— Приятно познакомиться, лорд Эббот!

— Экх-м, как поживаете? — промямлил сэр Бакстон, не в силах оторваться от радужных картин.

— На все сто!

В этот момент Булпит приметил, что на ковре — инородное тело, и, всмотревшись в Чиннери, издал радостный возглас.

— Вот так ну! Вот так ну! — рассиялся он. — Да тут мой старый приятель!

Беды часто выявляют в нас скрытые ресурсы. В экстремальной ситуации Элмер Чиннери повел себя достойно. До того он был похож на загнанного зверя; теперь его манеры обрели достоинство римского патриция.

— Ладно, — сказал он. — Давайте.

— Э?

— Давайте — их — сюда!

Слова его и немая просьба вытянутой руки прояснили ситуацию. Булпит понял, что вышло недоразумение, и сердечно рассмеялся.

— Решили, я за вами охочусь? Нет, дорогуша, не-ет!

Чиннери поднялся на ноги и потирал зад. Падение причинило ему довольно ощутимую боль, но в глазах забрезжил свет безумной надежды.

— То есть?

— А ни черта нету.

— Разве вы не от моей жены?

— Мистер Чиннери, — вмешалась леди Эббот, — это мой брат Сэм.

— Ваш брат?

— Ну! — радостно подтвердил Булпит.

— Приехал к нам в гости, — пояснила леди. Чиннери прозрел.

— Так вы сюда просто отдохнуть?

— Да, — подтвердила леди Эббот.

— Нет! — возразил Булпит.

— Нет? — переспросила леди Эббот. — Ты как будто говорил, что ушел от дел?

— Ну, это как сказать. Да, хотел уйти, пожить на покое. Приезжаю в Лондон — хвать одна компания… Короче, уговорили. Взял поручение. Как говорится, за двумя зайцами. Вообще-то я собирался тебя навестить, но тут я — как судебный исполнитель. Некая мисс Пруденс Виттекер предъявляет денежный иск Т.П. Ванрингэму. Нарушил обещание жениться, причинил моральный ущерб. Вот, хочу всучить ему повестку.

11

Спровадив Адриана в Лондон, Джо Ванрингэм побрел в садик «Гусака и Гусыни» и уселся там, ожидая машину, которая, как обещал Дж. Б. Аттуотер, вот-вот прибудет и перевезет его самого и его пожитки в усадьбу.

Утро достигло пределов своей прелести, залитый солнцем сад попритих, разомлев на солнцепеке, и благоухал вовсю ароматом желтофиолей. Жужжали насекомые. Откуда-то доносилось захлебистое квохтанье. Неописуемый пейзаж для мечтаний, а Джо хотелось помечтать. Он находился в том состоянии, когда человек послабее сочинял бы стихи.

Поэтому внезапное вторжение мира показалось ему особенно неприятным. Раздались торопливые шаги, кто-то грохнул калиткой, кто-то фыркнул. Джо негодующе выглянул из-за куста и увидел, что непрошенный гость — сэр Бакстон. Баронет поспешно шагал к парадной двери, не глядя по сторонам.

Негодование испарилось. Сэр Бакстон понравился ему с первой минуты, и никакие его поступки не вызывали протеста. Если хочет фыркать и скакать в такое дивное утро — пускай, его дело.

— Привет, Бак! — окликнул он. — Тренируетесь для сельской охоты?

Голос его странно подействовал на охотника. Сэр Бакстон замер на полушаге, точно сраженный пулей, и вприпрыжку припустился к нему, просто дыша ужасом.

— Джо? — воскликнул он. — Что вы тут делаете?

— Расплатился по счету, жду такси. Вам бы надо построить фуникулер.

— А вашего брата здесь нет?

— По-моему, он там, у вас.

— Слава Богу! — Сэр Бакстон отер лоб просторным платком. — Боялся, не здесь ли он. Да, да, конечно, он в Холле.

Джо забеспокоился. Ему стало ясно, что в Эдеме разразилась какая-то беда. Уравновешенные британские баронеты не скачут, как кошка на раскаленной крыше без основательных причин.

— Что случилось?

Сэр Бакстон снова затрепетал, зловеще, как отец Гамлета, явившийся поведать свою историю любимому сыну.

— Мой дорогой! Случилось самое страшное. Разве вы не слыхали?

— Нет.

— И то правда! Откуда же!

— Да про что вы?

— Про человека, который гоняется за вашим братом с бумагами.

— С какими?

— Ох, Господи, ну, с бумагами! Вы что, не знаете, что такое бумаги? Хочет ему всучить денежный иск. Нарушил обещание жениться, причинил ущерб.

— Что-что?

— Ну да, ну да! Разумеется. Все забываю, что вы не в курсе. Так вот, моя секретарша мисс Виттекер возбуждает иск против вашего брата. Явился судебный исполнитель, всучить ему повестку. Я прямо обомлел, как вас увидел. Подумал, что ваш брат неподалеку. На открытом месте, без защиты! Этот тип может обрушиться на него в любой момент.

Бак опять вытащил платок, но теперь Джо понимал его нервозность.

— Черт! — заметил он.

— Вот именно! Что скажет княгиня, если ему удастся вручить повестку и вашего брата отволокут в суд? Вы, конечно, не встречали княгиню Дворничек… Хотя что я! Раз это ваш брат, значит — она и ваша мачеха!

— От этого никуда не деться.

— Тогда вам известно, какая она вреднющая баба… э, пардон. Обмолвился.

— Напротив, исключительно удачно выразились, — заверил Джо.

— Вам не нравится княгиня?

— По-моему, она — песок в позвоночнике цивилизации.

— Как вы ловко! Согласен целиком и полностью. Загвоздка в том, что она того гляди купит мой домик. А если узнает, что ее пасынку предъявила иск моя секретарша, сделка не состоится. Моментально оборвет переговоры! Понимаете, я ведь фактически для Табби вместо отца. Когда эта… кхм… э…

— Зараза.

— Спасибо. Так вот, когда она бросила вашего брата на меня, то она мне втолковала, что я за него отвечаю. Понимаете, с женщинами он — полнейший простофиля.

— Да, Табби слишком податливый. Другие мечтают о любви весенней порой, а он — круглый год. Его врасплох не застигнуть. Он не сидит, дожидаясь, пока заблестит крылышками голубки живительная радуга.

— Вот-вот! В общем, положитесь на меня, его не должны поймать в сети. Я еще посмеялся, у нас такой беде свалиться неоткуда. И вот вам, пожалуйста!

— Прискорбно.

— Не то слово! Моя жена говорит, все образуется. Почему? Нет, скажите, почему? Это выше моего разумения. Насколько я могу судить, дело — железное.

— Вы думаете?

— Еще бы! Ваш братец безусловно обещал жениться.

— Да, но…

— И нарушил обещание.

— Да, но…

— Мало того, у нее есть письмо. Любой состав присяжных, не покидая зала суда, присудит компенсацию.

— Однако…

— Нет, нет, не могу. Спешу. Надо повидать Аттуотера.

— Я слышал все от Табби. Верно, он нарушил обещание, но мотивы…

— Чтоб он лопнул со своими мотивами! Прошу прощения. Очень расстроен. Сам не знаю, что говорю. Как громом, буквально — как громом.

— Да уж.

— Голова кругом! Если б вы знали, как я надеялся продать этот чертов дом! Да, кстати! Ни единой душе!

— Само собой.

— Скоро вы познакомитесь с моей дочкой. У меня есть свои причины скрывать это от нее. Ей — ни полслова!

— Ни ползвука!

— Спасибо, Джо. А теперь — простите. Не могу терять время. Стою тут, разглагольствую… Дорога каждая секунда. Бегу к Аттуотеру.

— Дж. Б.?

— Да.

— С лицензией на продажу виски, вина и пива?

— Да, да, да! — И сэр Бакстон в два прыжка достиг входной двери.

А Джо остался, где сидел. Трагедия, грянувшая с ясного неба, опечалила его. Он вздохнул. По-прежнему тихий сад все так же млел на солнце. Благоухали желтофиоли, жужжали насекомые, кудахтали куры, у пса не шевельнулась и лапа. Душераздирающие страсти полыхали в истинном раю.

Это представлялось особенно грустным, и Джо, несомненно, погрузился бы в бездны философствования, если бы его не прервали как раз тогда, когда он говорил себе: «Такова жизнь». Опять стукнула калитка, пожаловал новый гость.

К Джо направлялся коротышка в мешковатом костюме, с которым они недавно обменивались любезностями через открытое окно. Шагал тот споро, розовое лицо усеивали бисеринки пота, и по-прежнему жевал резинку.

Джо краем глаза наблюдал на ним. Он ничего не имел против этого человечка, лишь бы тот шел своей дорогой, не мешал думать. Ходят тут всякие, а ему не нужен никто — ни короткие, ни рослые, ни розовые, ни бледные, ни круглые или там овальные. И он грозно выпустил прибереженное кольцо дыма.

Но на коротышку дымовое кольцо не произвело ни малейшего эффекта. Шел он поговорить, и разговор завел немедля:

— Ничего погодка!

— Вы мне это уже сообщали, — напомнил Джо.

— Но — жарковато! Жарковато. А я еще бежал.

— Вот как?

— Да-с. Бежал. Весь в мыле. Взопрел, как негр на выборах, — с поэтичной образностью добавил он.

Джо счел, что коротышка слишком напирает на физиологические подробности, но промолчал, надеясь, что молчание утешит собеседника.

— А я вас искал, — сообщил коротышка. — Хотел потолковать насчет парохода. Ну, плавучего дома. Который вы перехватили. Случайно услышал, когда в гостиной сидел. Как, не хотите сбагрить?

Беседа начала увлекать Джо, которого уже навещала мысль, что недурно бы сплавить «Миньонетту».

— А вам он нужен?

— Да-с. Еще как! Интересно, знаете, — плавучий дом. Нацарапайте одну строчку, Булпит меня зовут. Вот вам ручка, вот бумага, а я тут же денежки отдам. На какой сумме сойдемся?

— Владельцу я обещал, что заплачу 20 фунтов.

— Порешим, значит, на 25-ти?

— Нет, нет! Не хочу наживаться.

— Неделовой вы человек! — укорил покупатель.

— Я — поэт. Мечтатель.

— Ладно, подходит вам, подходит и мне. Давайте расписку. Держите двадцатку. Тэк-с, мерси. Иду паковаться, — заявил толстячок, с очевидностью доказывая, что соображает он на ходу, а замыслы осуществляет немедля.

Он сноровисто зашлепал к гостинице, а через несколько минут оттуда показался сэр Бакстон.

Баронет заметно изменился к лучшему. Нельзя сказать, чтобы он сиял в буквальном смысле слова, но волнение почти улеглось, он явственно охорашивался.

— Подставил негодяя!

— Что-что?

— Клейщика этого! Перехватил! Знаете, что пришло мне в голову?.. Как озарило! Что нужно армии?

Вопрос этот поставил Джо в тупик. Ему показалось, что они несколько съехали с темы, но он добросовестно поразмыслил.

— Еда? — предположил он.

— База! — возразил сэр Бакстон. — База для вылазок. А какая база ему доступна? Только «Гусак и Гусыня». У нас тут не модный курорт. Тут лишних комнат нету. Закройте для Булпита доступ в «Гусака» — и он беспомощен! Он в тупике! А я только что переговорил с Аттуотером, он служил у меня дворецким до того, как купил гостиницу. Короче, дорогой мой, я ему велел вышвырнуть этого мерзавца. Пусть наврет, что комната понадобилась или что-нибудь в этом роде. Так он и поступит. Голубчик наш лишится базы. Хотел бы я взглянуть на его физиономию! — И сэр Бакстон приятно хихикнул.

Джо его веселости не разделил. Желание это, предчувствовал он, сбудется, и весьма скоро. Но физиономия будет сиять не бессильной яростью, а тихой радостью.

Предчувствия его не обманули. В эту самую минуту из гостиницы выкатился Булпит, таща чемодан размерами чуть ли не с него самого. Под его тяжестью он пыхтел, но на лице у него сияла именно радость.

Однако сэр Бакстон оттенков не разглядел. Намереваясь поликовать, посмаковать, понасмехаться, он крикнул:

— Эй, Булпит!

— Что, лорд Эббот?

— Я не лорд! Уезжаете от нас, ха-ха?

— Да-с. Перебираюсь в плавучий дом. Давно хотелось пожить на вольном воздухе, как говорится. Цыганская, видно, натура!

12

Сэр Бакстон не сразу нарушил тишину. Чуть не целую минуту он сражался с чувствами.

— Плавучий дом? — наконец выговорил он.

Джо становилось все яснее, что ситуация требует самого деликатного подхода, и он намеревался поаккуратнее выбирать слова. Теплая благодарность к Булпиту его переполняла. Вот такие люди, говорил он себе, ему по вкусу: скупые на слова, они обладают актерским чутьем, чтобы уйти на эффектной реплике! Да, Булпит не стал застревать в саду, и правильно сделал — подробности привели бы к немалому смущению.

— Плавучий дом? — переспросил сэр Бакстон. — Он сказал — плавучий дом?

— Н-да, что-то такое, — кашлянул Джо.

— Какой же это, интересно?

— Уж не ваш ли? — предположил Джо.

— Там живут. Такой, знаете, Пик.

Джо покашлял снова.

— Хотел как раз сказать. Недавно я болтал с этим Пиком, и у меня сложилось впечатление, что он подумывает об отъезде. Боюсь, что Пик сдал судно в поднаем этому самому Булпиту.

— А, черт!

— Очень боюсь. Не хотелось расхолаживать вас предположениями, когда вы обрисовали свой изумительный план — как убрать Булпита со сцены, но мне приходило в голову: а что, если этот пройдоха продумал на ход вперед? Так и оказалось. Обратился к Пику, а Пик сдал ему плавучий дом.

— Я бы этому Пику!..

— Он у многих вызывает подобные желания.

— Сам напрашивается! Так бывало?

— И нередко.

Они помолчали. Сэр Бакстон насупился. Мимо носа у него прозвенела пчела, он холодно глянул на нее и, развернувшись, тяжело побрел к калитке.

— Прямо не придумаешь, — заметил Джо, следуя за ним, — что и сказать про такого субъекта. Любой смекнул бы, что Булпит неспроста просит в аренду плавучий дом. Ребенок, и тот заподозрил бы нечистое. Но не Пик! Ему хоть бы хны!

— Видимо, туп, как осел.

— Да, интеллект самый средний. Не знаю, видели вы его? Такой слюнтяй…

— Смылся, а нам-то каково?!

— Этого не прощают.

— Я и не собирался ему прощать, — откликнулся сэр Бакстон. — Я стараюсь сообразить, как же нам теперь выкарабкаться?

— Н-да, поломаешь голову. Насколько я понимаю, повестку надо вручить лично ответчику? Булпит не может попросту сунуть ее в конверт и послать Табби по почте?

— Нет. Надо лично. Хотя Чиннери вон говорил, ее можно и кинуть в человека.

— Как это — кинуть?

— Чиннери кинули повестку из-за второй жены. Этот самый Булпит и швырнул. Окликнул: «Эй, там!» — и кинул ему на колени.

— Не представляю, как повторить этот трюк. Разве что он — чемпион по метанию копья. Посудите сами, он — на реке, Табби — в Холле.

— Ваш брат не выйдет?

— Об этом уж мы должны позаботиться. Я лично буду наблюдать за ним, как ястреб.

— Спасибо, Джо.

— Рад служить, Бак.

Со скрипом и кряхтеньем показалось наемное такси, обещанное Дж. Б. Аттуотером, и затормозило рядом с ними. Они забрались в него и отбыли.

— Да-а, — произнес Джо. — Отныне Уолсингфорд Холл придется считать осажденной крепостью. И все из-за Пика.

— Какой, однако, мерзавец! — Сэр Бакстон тяжко пыхтел.

— Ничего. Неся бдительную вахту, мы сумеем отбиться от Булпита.

— Лишь бы продержаться, пока княгиня не купит усадьбу.

— Верно.

— Она — моя единственная надежда. Такие идиотки на кустах не растут.

— Ясно. Я уверен, нам удастся сорвать страшный замысел. Господи, люди нашего с вами интеллекта против типа, который все время жует жвачку! И носит такую шляпенцию! Да куда ему!

— Вы правда так считаете?

— Уверен! Просто уверен!

— Спасибо, Джо.

— Чем могу, Бак.

— Удивительно, — сказал баронет после молчаливого раздумья. — Кто бы мог подумать? Мисс Виттекер! Вам бы пришло в голову, что она отчудит такое?

— Ни в коем случае!

— И мне тоже. Просто обалдел! Обалдел и опешил. Чиннери говорит, мне надо ее уволить. Как же я могу? Мне и дня без нее не управиться. Наступит хаос! Если б она украла мое серебро и еще меня прирезала, и то пришлось бы ее оставить.

— Неловкое положение.

— Вот именно!

— Я сказал бы даже, стеснительное.

— Нет слов! Мужчине предъявляют иск за нарушение обещаний, девушка этот иск предъявила, — и они живут в одном доме! Положеньице, а?

— Тормозит оживленную беседу за обеденным столом.

— Вот именно. А что я могу?

— Трудно, трудно…

— Да, увольнять ее никак нельзя, но я буду держаться сдержанно и холодно. Не уверен, нужно ли здороваться. Ка-ка-ая гадюка!

— Вполне понимаю ваши чувства. — Джо сочувственно покивал. — Разумеется, нужно учитывать интересы обеих сторон. У нее есть мотив. Ею пренебрегли, знаете ли…

— И то правда.

— Женщине вообще неприятно, когда ею пренебрегают, а уж когда пренебрегает баран вроде Табби… Хуже некуда!

— Конечно, конечно.

— Поэтому я ее не особо виню. Нет, кто меня изумляет, так это Пик! Тут я немею!

— Я тоже.

— Всегда стараешься в каждом отыскать приятную черточку. Обычно это удается. Но когда доходит до Пика, невооруженным глазом всматриваться бесполезно. Нужен микроскоп! Это надо же, сдать Булпиту плавучий дом!

— Идиот распоследний!

— А знаете, — Джо совсем помрачнел, — такой ли уж он болван? Может, скорее хитрец?

— Э?

— Что, если действовал он намеренно, со злым умыслом? Это вероятно. Может, он был в сговоре с Буллитом с самого начала.

— А, черт!

— Это многое объясняет.

— А он из тех, кто способен вступить в сговор?

— Из тех самых!

— О, Господи! А я-то еще пригласил его!

— Я б его и близко не подпускал. У вас там есть псы?

— Да, парочка есть.

— Попытается проникнуть в дом — напустите на него.

— Это же спаниели!

— Все лучше, чем ничего, — решил Джо.

Такси подкатило к парадному входу, сэр Бакстон выпрыгнул прытким кроликом. Как всегда, увязнув в затруднениях, он спешил к жене; уж она приложит к израненной душе успокоительный бальзам безмятежности! Джо последовал за ним не так стремительно. Он расплатился с водителем, отдал чемоданы на попечение Поллена, и только тогда, не спеша, двинулся на террасу. Вскоре, предполагал он, подадут второй завтрак, но до еды есть еще время освоиться.

Террасу ограждала балюстрада, на ней были натыканы цезари и другие древние знаменитости, установленные в те многомудрые времена, когда обожали всяческие бюсты. Первым стоял Катон, препротивный на вид. У него был слишком длинный нос, а полное отсутствие глазных яблок компенсировалось верхней губой, при виде которой каждого мальчика одолевает соблазн пририсовать усы.

У Джо — вот везенье! — карандаш нашелся, он погрузился в работу, и так увлекся, что даже недоуменное восклицание услыхал не сразу.

Он обернулся. Позади стояла Джин Эббот.

Если вы снимете с полки «Воспоминания охотника» и откроете их на странице 51, то найдете абзац, подробно описывающий реакцию автора, когда, новичком на Темном Континенте, он нырнул поплавать в реку Лимпопо и обнаружил, что здесь в моде совместные купания — удовольствие разделяли с ним два юных крокодильчика. Абзац мощный, захватывающий, не оставляющий сомнений, что рассказчик пережил настоящую встряску. Особое впечатление произвел на сэра Бакстона крокодил слева; его взгляд он описывает как холодный, пронзительный и недружелюбный.

Сходные определения применимы и ко взгляду, который устремила Джин на рисующего Джо.

Подобно сэру Бакстону в реке Лимпопо, Джо на минутку растерялся. Он, конечно, предвидел, что, получив доступ в Уолсингфорд Холл, встретит там Джин, да, собственно, этого и хотел, но внезапность ее появления застигла его врасплох. Когда он встретил взгляд ее глаз, похожих на синие льдинки, он испытал встряску, сходную по остроте с той, что испытал его хозяин на реке Лимпопо. Сэр Бакстон отметил, что перед ним поплыли не только крокодилы, но и весь близлежащий уголок Африки. Случилось это и с Джо. Кроме того, ему показалось, что нечто острое и холодное пробило его насквозь.

Но очень скоро он опомнился. После встречи с мисс Виттекер он испытывал то ощущение, которое испытывает боксер, если ему дали под дых, или чудом выживший солдат из Летучей бригады. Человека, недавно покинувшего такое общество, нелегко заморозить. Да, глаза Джин напоминали льдинки, но со взором мисс Виттекер им было не сравниться.

— А-а, вот и вы! — дружелюбно приветствовал ее Джо.

— Что вы тут делаете?

— Живу.

— Что?!

— Ваш очаровательный дом стал теперь и моим. Я — гость вашего отца. Если Уолсингфорд Холл, как многие английские поместья, открыт для широкой публики по четвергам, отныне дворецкий, водя посетителей по дому, сможет включить в свою речь фразы: «А сейчас мы приближаемся к банкетному залу. За столом тут обедает, словно простой смертный, великий драматург Джозеф Ванрингэм». Как только новость разнесется, народ валом повалит, и в копилку у ворот потекут дополнительные шиллинги.

Он умолк и пристально вгляделся в Джин.

— Поправьте меня, если ошибаюсь, но мне кажется, вы не совсем довольны нашей встречей.

— Терпеть не могу, когда меня преследуют!

— Что?! — Джо изумился до глубины души. — Вы, что же, решили, что вас преследуют? Конечно, я рад вас встретить… но откуда же мне было знать, что вы тут живете?

— Могли зародиться подозрения, когда я сама сказала.

— А вы сказали? Поразительно! Когда же?

— Вчера, в кафе.

— Не может быть!.. Хотя… минуточку… Погодите… О, Боже! И правда!

— Да уж, правда.

— Так, так, так, теперь и я припоминаю. Разом нахлынуло. Я еще сидел напротив вас и спросил: «Вы живете в Лондоне?»

— Правильно.

— А вы ответили — вы сидели вон та-ам: «Ах нет, в Уолсингфорд Холле!» Верно, верно! Вы абсолютно правы! Ну и ну! Удивительно, как вылетает из памяти…

— Да-а…

— Теперь понятно, что у вас зародилось заблуждение, будто я вас преследую. Но нет, я здесь по другой, очень простой причине.

— Вот как? С радостью послушаю.

— Я приехал, потому что у вас гостит мой брат Табби.

— Да?

— Да. Наскочил на него случайно, а он так расхваливал местечко, еду здешнюю, общество. Убеждал не упускать случая, я и загорелся. Почувствовал, что мне непременно надо тут пожить. Ешь — не хочу, уговаривал Табби, беседы сверкают остроумием, дивные пейзажи, чудесный воздух, горячая и холодная вода. В общем, соблазнил.

— Странно. А в кафе вы и не обмолвились, что встретили его.

— Надо бы, конечно. Но не забывайте, в голове у меня царил сумбур после бурной ночи. Кутил с актерами! Я ведь как будто уже говорил, что накануне состоялась премьера? Успех — оглушительный!

— Говорили, говорили.

— А рецензии читал?

— Нет.

— Хотите послушать?

— Лучше не надо.

— Ну, вам виднее. Как появится настроение, только намекните. Так вот, Табби меня завел, я упаковался и прикатил. Надеюсь, вы принимаете такое простое, достойное объяснение? Верите, что у меня и в мыслях не было прикатывать сюда ради вас?

— Нет, не верю.

— Так я и знал! А вроде бы мотив безупречен. Да, женскую интуицию не обманешь. Ладно, выложу начистоту. Я действительно последовал за вами. Неужели вас это удивляет?

— Куда там! Ваши поступки удивить меня уже не могут.

— Нет, не надо так говорить! Вы еще не видели меня в ударе. Но возвращаюсь к теме. Почему бы тонкому человеку не воспользоваться первой же возможностью, чтобы извиниться за свою неотесанность? Я предложил вам с ходу выйти за меня замуж. Как вспомню, так краснею. Знал вас каких-то двадцать минут! Нет чтоб часок повременить… Вы простите меня когда-нибудь?

— Какое мне дело…

— Ну вот! Опять эта надменность! Избавляйтесь от нее, это ваш единственный недостаток.

— Пожалуйста, не разговаривайте со мной как гувернантка.

— Pardon.

— Не за что. Я так, к слову. До свидания.

— Как? Уже уходите?

— Да.

— Странно! Всякий раз, как мы встречаемся, вы внезапно убегаете.

— Ничего странного.

— Вы правда бросаете меня, Джинджер?

— Не Называйте Меня Джинджер!

— Ах! Все прекрасное уплывает, как вода. Но со мной остается мое искусство!

И Джо повернулся к Катону. Усы выходили недурственные, тонкие, изящные, с острыми кончиками, не какое-то там размазанное пятно. Катон стал похож на картежника с Миссисипи, и Джин не устояла. Ее чопорность, всегда легко дающая трещину, раскололась вдребезги.

— Ой, какой вы идиот!

— Вот это тон. Это я понимаю.

— На вас нельзя злиться!

— Я бы и начинать не стал! Ну, как?

— Слева надо бы погуще, — подсказала Джин, критически обозревая Катона.

— Так?

— Ага, получше. А может, ему бакенбарды пририсовать?

— Как вы правы! У вас врожденный дар художника. Минутку, минутку…

— Приятно думать, — задумчиво сказала Джин, — какую взбучку закатит вам отец. На кусочки растерзает!

— Ну, что вы! Бак угорит со смеху. Человек он со вкусом, оценит усовершенствование.

— Бак?

— Он сам просил его так называть. «Для вас, дорогой Джо, я — Бак!» Мы с ним, как бекон и яичница. Бывает дружба с первого взгляда. При данных обстоятельствах она очень кстати.

— Почему?

— Потому что… Ну, просто кстати, и все. А теперь, — велел Джо, — притащите карандаш, и поглядим, что можно сделать еще с этими чудищами. Хотя нет, — поправился он, услышав звон гонга, — боюсь, придется отложить. Встретимся тут, в 2.30.

— И не подумаю!

— В 2.30 ровно.

— В 2.30 ровно я буду играть в крокет с Во-Боннером.

— Кто такой?

— Один из постояльцев.

— Вам много приходится с ними общаться?

— Немало. Бак самым постыдным образом удирает от них.

— Тогда точно в 3.30.

— Не выйдет. В 3.30 я буду одеваться для светских визитов к местной знати.

— Разве визиты наносит не леди Эббот?

— Что вы! Она знать не желает всех этих церемоний. Джо сочувственно посмотрел на Джин.

— Так. Мне все яснее, что вы в этом доме — Золушка. Всю черную работу спихивают. Ладно же! Подождите, пока у вас будет собственный очаг, с подкаблучником мужем, всегда готовым выполнить любой каприз. Жизнь чудесно переменится. Перед вами — светлое будущее!

Они направились в дом, Джо — оживленный и веселый, Джин — грустноватая. Она припоминала впечатление, сложившееся у нее вчера, в кафе. Ей показалось, что этот человек добивается, чего захочет; а это было тревожно.

Не подозревая о том, она испытывала чувства, очень сходные с чувствами Чиннери, когда его преследовал Булпит.

13

Информация, полученная по телефону и через посредство Пруденс переданная сэру Бакстону, о том, что княгиня Дворничек, завершив свою миссию в Америке, вот-вот прибывает в Англию, строго соответствовала фактам. Ее пароход пришвартовался в Саутгэмптоне на следующее утро после вторжения Джо в Уолсингфорд Холл, а назавтра вечером она отмечала приезд, давая званый обед у себя дома, на Беркли-сквер, для полковника Вэдсли с женой, с которыми познакомилась на корабле, и для Адриана Пика.

Когда по приезде домой Адриан обнаружил на столе записочку от своей покровительницы, приказывающую явиться на обед, чувства его были смешанными: и удивление (он не рассчитывал на ее приезд раньше чем недели через две); и облегчение (он не пропустил ее приезда); и, наконец, опаска. Сейчас, когда он, теребя галстук, наблюдал ее прощание с гостями, опаска преобладала. Внимательный наблюдатель отметил бы в его манерах беспокойство и нервозность. Адриан, заключил бы наблюдатель, нервничает и обеспокоен; и был бы прав.

Физически Адриан чувствовал себя отменно. После длительного воздержания он наконец-то возобновил знакомство с блюдами одного из лучших поваров Мэйфэра и, под действием икры, бульона, лосося, жареной утки и несравненного суфле, цвел, как роза на летнем припеке. А вот душевный его уровень находился ниже нулевой отметки. У него сосало под ложечкой, как случалось с ним в приемной дантиста. Сейчас он останется наедине с грозной женщиной, впервые после того, как проводил ее на пароход примерно месяц назад, — и он поеживался в страшном предчувствии. Вот-вот, думал он, ему велят отчитаться по минутам о том, что он делал без нее. Нервничать его побуждала опаска, как бы с языка, смазанного непривычным вином, не соскользнуло неосторожное слово, и Элоиза не узнала, что, среди прочего, он обручился с Джин Эббот.

Подгадать вовремя тут вообще тяжко, но выступать с этим сейчас — просто невозможно. Создалась столь щекотливая ситуация, что у Адриана глаза из орбит лезли при одной мысли о ней.

Заявление Табби, хотя и воспринятое Джин как треп идиота, было скрупулезно точным. Накануне отплытия княгини в Америку, под влиянием точно такого же обеда, Адриан с ней обручился.

Как же это, спросите вы? Хрупкий молодой человек, очевидно не предназначенный для авантюр, оказался способен на опасный подвиг — обручился с двумя женщинами, когда одна из них, к тому же, и в спокойном состоянии похожа на тигрицу! Ну и что? Отвага его объяснялась весьма просто.

Вкратце, как мы уже отмечали, он предполагал, что кандидатка № 1 вернется значительно позже, а к тому времени он уже прочно свяжет себя с кандидаткой № 2. Как только его официально примут в дом богатого баронета, будет легко освободиться от обязательств перед княгиней. Несколько слов сожаления, и то — по телефону, который для этого и существует.

Но возникли осложнения, вроде отца с хлыстом, и ему стало ясно, что мечтания о добродушном сэре, похлопывающем его по плечу и швыряющем щедрые суммы, надо списать. Всю энергию, понял он, следует пустить на укрепление более ранней сделки. Адриан был не чужд сантиментов, и, предоставь ему судьба свободу выбора, предпочел бы деньги и Джин деньгам и княгине; но практичность диктовала иное.

Вечером, перед тем как лечь, он намеревался написать изысканным слогом, что затея их безнадежна, отец — непоколебим, и остается разлука.

Так оборвет он все концы. Однако сейчас важно другое — говорить как можно осмотрительнее. Нервно облизывая губы, Адриан молился, чтоб язык не предал его.

Дверь хлопнула, вернулась княгиня. Она была женщина крупная, но плавных очертаний, двигалась грациозно и иногда, к примеру — сейчас, когда она, быстро скользнув по гостиной, опустилась в кресло, напоминала тигрицу в клетке. Тащась за ней, Адриан чувствовал, как возрастает его тревога. Вынув палец из-под галстука, он оттянул воротничок.

— Ну, слава Богу, ушли! — произнесла княгиня.

Адриан ухватился за ниточку, чтобы хоть на время оттянуть отчет, в предчувствии которого так измаялся. Настроения этой женщины он знал и видел, что сейчас они у нее далеки от благодушия. Что-то, чуял он, ее расстроило. Как неприятно блестят карие, яркие глаза, какое жесткое лицо, какое сходство с тигрицей, у которой утянули из-под носа большую кость! Ему показалось, что легкая светская беседа разрядит обстановку.

— Это кто такие? — спросил он.

— Познакомились на пароходе. Водили меня вчера в театр.

— Правда? В какой же?

— В «Аполлон».

— Забыл, что там идет.

— Пьеса «Ангел в доме».

— Да, да, слыхал!

— И что же, любопытно?

— Грандиозно! Говорят, продержится не меньше года.

— Да? Сомневаюсь.

— Что, плохо?

— Не в том дело.

— Какого-то нового драматурга?

— Ее написал, — сообщила княгиня, злобно сминая в пепельнице сигарету, — мой пасынок Джозеф.

Адриан начал проникаться ее чувствами. Ее мнение о пасынке было ему хорошо известно, и он сочувственно подумал, как, наверное, досадно и горько той, кто, долгие годы считая его кретином, внезапно открыла, что он достиг успеха! Отказываться от прежних слов было бы поздновато, но можно выказать единодушие, принизив автора.

— Мне он тоже не нравится!

Княгиня вскинула на него глаза, одобрительно, но удивленно. Она и не подозревала, что Адриан знаком с Джозефом.

— Вот как?

— Ни чуточки! Вот бы хряснулся макушкой!

— Что?

— О притолоку…

Он в смятении прикусил язык, с которого чуть не слетело «плавучего дома». Шампанское и утка подточили разум, ослабленный долгим воздержанием, и чуть не привели к роковой откровенности.

— Моей двери, — промямлил он.

— Ничего не понимаю!

— О притолоку моей двери. Надеялся, что он хряснется макушкой об эту притолоку. Кто-то привел его ко мне на коктейль. Притолока у меня низковата, а Джозеф высоковат. Вот я и говорю, пусть бы стукнулся головой. Но, — заключил Адриан, наигрывая изо всех сил веселье, — он… э… не стукнулся. — И достав платок, отер лоб.

— На коктейль? Интересно!

Металлическая нотка в ее голосе была излишня; до него и так доехало, что, счастливо избежав одной ловушки, он кувыркнулся в другую. Слишком поздно вспомнил он, что, провожая нареченную, жарко клялся ей вести затворническую жизнь, никуда не ходить, ни с кем не встречаться, словом — чахнуть в одиночестве. Ему опять потребовался платок.

— Значит, пока меня не было, ты закатывал вечеринки?

— Всего одну.

— И, конечно, наприглашал смазливых девчонок?

— Нет, нет! Пригласил двух-трех приятелей.

Резкий, негармоничный звук, слетевший с губ его собеседницы, формально назывался смехом, но веселья в нем не слышалось.

— Приятелей… А я так думаю, едва я повернулась спиной, ты принялся крутить любовь со всеми встречными девицами.

— Элоиза!

— Хотя зачем спрашивать? Все равно солжешь.

Адриан поднялся. Ему давно уже хотелось очутиться подальше, и фраза эта показалась самой подходящей для достойного ухода. Сходство хозяйки с тигрицей настолько усилилось, что в гостиной как бы выросли прутья и потянуло странным запахом. Недоставало укротителя в каскетке да костей на полу, а так — зоологический сад, просто вылитый.

— По-моему, мне лучше уйти, — тихо, оскорбленно проговорил Адриан.

— Сядь!

— Я не желаю…

— Садись!

— Элоиза, ты меня оскорбила! Мы встретились после долгой разлуки, а ты…

— Кому сказано? Сесть! Адриан сел.

— Не трать время попусту, — приказала княгиня. — Какие обиды? Что я, тебя не знаю? Знаю, и ни на грош тебе не верю.

— Помилуй, Элоиза!

— Ни на дюйм! Для тебя слаще нет, чем меня дурить.

— Скажу одно, ты в весьма странном…

— Ничего. После нашей женитьбы не очень-то разгуляешься! Жить мы будем в деревне.

— Что?!

— Уж там я сумею за тобой уследить!

Хотя вряд ли кто мог бы назвать Адриана человеком чувствительным, такое настроение все-таки показалось ему не совсем подходящим для романтического союза, о чем он и сообщил.

— Мой девиз — «Безопасность прежде всего!» — возразила княгиня. — Я категорически не намерена отпускать тебя без привязи в Лондон. Так я и думала, ты недоволен. Глотни-ка виски.

Совет показался Адриану неплохим. Пройдя гостиную, он щедро налил рюмку и одним глотком осушил ее.

Слова эти нанесли смертельный удар его мечтаниям. Деревню он на дух не выносил. Лишь в ярком вихре большого города мог он и жить, и выражать себя. Поверх рюмки Адриан тупо смотрел на княгиню. Мысли у него бродили самые мрачные. Конечно, он знал, что, если женишься на властной аристократке из чисто коммерческих соображений, надо быть готовым и к розам, и к шипам; но не предполагал, что шипы окажутся такими колкими.

— Так что, укроти свою резвость, — добавила княгиня игриво, а на его взгляд — вульгарно и неостроумно.

— Элоиза, ты все обдумала?

Снова она расхохоталась тем же негармоничным смехом.

— Да уж, все!

— Учла последствия?

— А именно?

— Стоячее болото. Отказ от всякой радости. Такая блестящая женщина, как ты, привыкшая быть центром самого избранного, самого умного круга! Ты не вынесешь. Ты захиреешь. С чего ты надумала похоронить себя в деревне, за сотни миль от Лондона?

— Совсем не за сотни. Эта усадьба — в Беркшире.

— В Беркшире?

— Уолсингфорд Холл.

Ковру в гостиной повезло, что рюмка опустела несколько секунд назад, ибо при этих словах она мышкой скользнула на пол.

— Уолсингфорд Холл!

— Ну да. Ты, что, его знаешь?

— Э… э… слышал.

— От кого?

— Я… э… встретил… э… Познакомился с мисс Эббот.

— Где?

— Да так, у одних, в Сассексе.

— Ах, ты еще и в усадьбах гостил? Да, бурная жизнь… Вечеринки что ни день, визиты…

Адриан испытывал примерно то, что испытывает бык на арене. Он уже прикидывал, стоят ли этого все деньги мира? Но воспоминание об утке, тем более о суфле, укрепили его решимость.

— Какое там! — отчаянно вскричал он. — А к тем людям мне пришлось ехать! Не сумел отвертеться! Давно пригласили! Есть в конце концов светские обязательства!

— О, несомненно. Имоджин Эббот тоже была там?

— При чем тут я?

— Я тебя и не обвиняю. Что она говорила про Уолсингфорд Холл?

— Что дом мерзкий и уродливый.

— Ничего уродливого не вижу. Лично мне он понравился, и я намерена его купить. Поеду туда послезавтра, поживу несколько дней, все урегулируем. Завтра буду консультироваться с юристами. Наверное, после той вечеринки ты часто встречался с мисс Эббот?

— Ни разу ее не видел.

— Немного потерял. Бесцветная девица.

— Вот именно!

— Хотя некоторые как будто находят ее хорошенькой…

— В своем роде, возможно.

— Ну, из-за нее-то я как раз не тревожусь. Какая бы она ни была, тебе она не подходит. Бедна, как церковная мышь

— Что?!

— А ты не знал? Уж про это ты должен бы разведать первым делом. У Эбботов — ни пенса, их предок, еще при Виктории, растранжирил все на этот дом. Сэру Бакстону приходится держать платных гостей, чтобы сводить концы с концами. Моя покупка для него — дар небес.

Адриан облизал губы. Глаза у него стали круглыми и стеклянными.

— Наверное. Наверное… э… ну…

— Ты уходишь?

— Мне пора.

— И правда, поздновато. Рада, что мы все с тобой обсудили. Жду завтра днем. Спокойной ночи.

— Э-хм… спокойной…

Адриан поцеловал ее, рассеянно спустился по лестнице и позволил дворецкому надеть на себя пальто. Шагая домой, он нырнул в глубокие раздумья.

Надо же, как на краешке уберегся! Просто из бездны выдернули. После того как он узнал воззрения баронета на нищих ухажеров, его не навещала добрая мысль, но теперь он подумал о нем тепло. Если б не позиция, которую занял этот достойнейший человек, сейчас он, Адриан, увяз бы в отношениях с девушкой, чей отец едва сводит концы с концами. От этой мысли его пробрал ледяной холод.

Невольно он сердился на Джин. Нет, правда, как она обошлась с ним! Конечно, он не считал себя жертвой намеренного надувательства, но был убежден, что невзначай, в шутку, она могла бы намекнуть о семейных финансах, прежде чем допускать, чтоб их отношения продвинулись так далеко. Что ей стоило пояснить свое замечание о постояльцах?

Как-то, в дни его детства, тетушка, гостившая у них, сказала, чтобы он заглянул в ее комод, там — премиленький сюрприз. Когда он затопал наверх, надеясь хотя бы на полкроны, а может — и на десять шиллингов, и даже улетая в мечтах к фунту (в конце концов, у тетки меховое манто и машина), то обнаружил дрянной, уродски разрисованный мячик, ценой самое большее в шесть пенсов.

Подобные чувства испытывал он и теперь. Чуть больше откровенности, чуть больше открытости — и сколько пылких мужчин были бы спасены от союзов не с теми женщинами!

Войдя к себе, Адриан тотчас засел за письмо изысканным слогом. Но едва он обмакнул ручку в чернильницу, как чудовищная мысль взорвалась у него в мозгу, и он вскочил, дрожа всем телом.

— ТАББИ!

Адриан начисто упустил из виду, что Табби тоже гостит в усадьбе.

Будущее развернулось у него перед глазами, словно фильм ужасов. Элоиза сказала, что отправится туда послезавтра. Он видел: вот она встречается с Табби; тот сообщает ей, что Адриан жил на «Миньонетте»; она, как всегда, проницательно складывает два и два и, получив «четыре», обрушивается на него, требуя объяснений.

Живот у него свело, словно кто-то его скрутил. Если допустить такой поворот событий, это — конец! Можно попрощаться с легкой и привольной жизнью. Княгиня знала его, как показал сегодняшний вечер, — слишком хорошо, но все равно не бросала. Однако есть границы, за которыми его чары бессильны. Если она разнюхает про Джин, за эти самые границы его и вышвырнут.

Остается один выход, единственный способ спастись от крушений и бедствий. Надо завтра же поехать в Уолсингфорд Парву, связаться с Табби по телефону (даже теперь он не смел являться в дом, где маячит сэр Бакстон), и уговорить его, чтобы он молчал.

Адриан улегся спать. Проснувшись на другое утро, он вспомнил, что не написал Джин, и занялся этим после завтрака.

14

Если мы скажем, что неожиданный приезд брата, желающего вклеить повестку одному из ее гостей, расстроил леди Эббот, мы преувеличим. Не из тех она была женщин, которых легко расстроить или даже встрепенуть. Но, как безмятежная королева, в чьем королевстве разразилась гражданская война, она отозвалась на ситуацию со всей доступной ей силой чувств. Она отрешенно думала, что надо бы что-то предпринять. В общем, ей было все равно, но она видела, что события тревожат ее Бака, а она терпеть не могла, когда он тревожился.

Примерно через час после ленча, на другой день после званого обеда у княгини, леди Эббот испустила легкий вздох, какой испустил бы философ на костре, и, прихватив спаниелей Джеймса с Джоном, направилась к «Миньонетте», словно величественный галион, выплывающий из порта в сопровождении вертких яликов. Надо было дать своевременный совет незваному гостю.

Намерение это делало ей громадную честь, она никогда не любила пеших прогулок. Побродит по саду после завтрака, пройдется раза два по террасе перед обедом, и все, нагулялась. И вот она пустилась в долгий путь, целых полмили, не задумавшись ни на секунду, как отзовется обратный подъем на ее ножках. Ее вела великая душа.

Булпита она обнаружила на плоской крыше. Розовые щечки и искорки радости во взоре говорили, что ему по нраву новое обиталище. Булпиту и правда тут нравилось. Он впервые жил в плавучем домике, но приспособился с гибкостью человека, которого жизнь вынуждала скитаться по американским захолустным гостиницам. Скудные пожитки он удобно разместил в салоне, запас жвачки у него был, недоставало только Библии. Поистине, домашний очаг.

Приближение сестры он заметил не сразу, ибо взгляд его был прикован к Уолсингфорд Холлу. В отличие от Джо, который смотрел на это причудливое сооружение словно на храм, и Адриана Пика, глядевшего на него как на Монетный двор, он разглядывал усадьбу взглядом генерала, которому предстоит взять осажденную крепость.

Внимание его отвлекло тявканье Джеймса и Джона, которые прежде не видели, чтобы человек сидел на крыше, и заподозрили заговор большевиков.

— Привет, сестра! — обрадовался Булпит и, осторожно спустившись на луг, ласково ее обнял. Успокоенные спаниели пошли обнюхивать кротовые кочки. — Молодец, что пришла проведать. Я уж подумал, не обиделась ли.

Леди Эббот высвободилась не то чтобы сердито — не в ее натуре было сердиться, — но с некоторой суровостью. Планам брата она никак не сочувствовала. Перед глазами ее всплывали картинки — вот Бак, хмурясь и грызя трубку, мечется по террасе, словно вспыльчивый тигр, у которого тащат детеныша.

— Сэм, я хочу с тобой поговорить. Булпит насторожился.

— Да?

— Ты должен отступиться.

Булпит покачал головой. Этого он и опасался.

— Ну, что ты! Никак нельзя. Это дело чести, профессиональная гордость, как у конной полиции.

Четверть века назад, владея дерзким жаргоном гримерных, Алиса нашлась бы, как отметелить эту честь; но жены баронетов считаются с надменно вскинутыми бровями, и она растеряла былой задор, а сейчас — просто охнула.

— Женщинам такого не понять, — упорствовал Булпит.

— Я одно понимаю, у тебя хватает нахальства приставать к людям в доме родной сестры!

— Для настоящего клейщика никаких сестер нету, — афористично заметил он.

— Значит, не отступишься?

— Нет. Для тебя я готов на что угодно. Почти. А тут — не могу.

Леди Эббот вздохнула. Сэм и раньше, в детстве, был упрямый, как мул. Она поняла, что никакие слова не смягчат его, и с обычным своим благодушием бросила споры.

— Ну, как хочешь.

— Само собой. Это кто, спаниели?

Леди Эббот признала, что Джеймс и Джон принадлежат к упомянутой породе, и ненадолго воцарилось молчание. Точно сговорившись, брат и сестра присели на ковер из лютиков и маргариток. Брат сентиментально глядел на речку, идиллический пейзаж согревал ему душу. Что-то навевало воспоминания о Лонг-Айленде, где он как-то зацапал миллионера. Он поделился воспоминаниями с сестрой.

— Вот такой же в точности денек был, голубое небо, птички щебечут-заливаются. Он за мной потом полпути гнался, с вилами, что ли, я уж не стал останавливаться.

— Значит, на судебного исполнителя можно и нападать? — заинтересовалась леди Эббот.

— Что ты, нельзя! Но, бывает, бывает.

— Ты бы поосторожнее…

— То есть как?

— Да знаешь, у нас гостит брат этого Ванрингэма.

— Ну и что?

— Да ничего. Только он рассказывал Баку, что был когда-то боксером.

— Где это он был боксером?

— На Океанском побережье, несколько лет назад.

— Сроду про такого не слыхивал. Небось из этих, которых выпускают для разогрева. Знаешь, — продолжал Булпит, — однажды я влепил иск самому Келли, чемпиону в среднем весе — и где? У него в собственном доме. Сидит, ужинает со своим братом Майком, тот был борец, с кузнецом Сирилом, тоже из цирка, и сестрицей Женевьевой, эта исполняла в мюзик-холле силовой номер. Ванрингэм? Тьфу! Сосунок!

— Какая у тебя жизнь! — невольно восхитилась леди Эббот. — Всякого навидался!

— Да, случалась. Вот, помню, вклеивал иск заклинателю змей. Шестнадцать змеюк, одна другой больше. Всех на меня, натравил.

— А когда ты пошел по этой части?

— Лет через девять-десять после нашей с тобой последней встречи.

— А платят как?

— Средне. Главное тут не деньги. Главное — азарт!

— Вроде охоты у Бака?

— Вот, вот. Они-то думают, что тебя обставили, — ан нет, пожалте иск!

— Не пойму только, как ты вклеишь этот иск Табби Ванрингэму?

— Уж как-нибудь да изловчусь.

— Бакенбарды не нацепляй. Твою физиономию не замаскируешь.

Булпит усмехнулся самой идее — ну кто прибегает к такой банальщине!

— А ступишь ногой на нашу землю, Бак тебя по террасе размажет.

Тут Булпит немного озаботился.

— Ты уж постарайся, внуши милорду, я против него ничего не имею.

— А он — имеет.

— Я редко кому нравлюсь! — вздохнул Булпит. — В нашей профессии всегда так…

Леди Эббот поднялась и указала пальцем на холм.

— Хорошее у тебя зрение, Сэм?

— Ничего, бывает хуже.

— А видишь тот большой кедр? Вон, дальше, за холмом.

— Да, вижу. Я его заметил, еще когда у вас был.

— Так вот, Табби сидит под этим деревом с интересной книгой. Ему приказано не двигаться с места. Как ты мечтаешь до него добраться — выше моего понимания.

— Ловкость рук.

— Ну, прямо!

— Да, да.

В глазах леди Эббот засветилось невольное уважение. Наполеоновский тип мужчин всегда вызывает уважение у женщин.

— А тебе доводилось проигрывать?

— Только один раз, — со скромной гордостью отвечал Булпит. — В последней моей работе. Был такой Элмер Загорин, король ночных клубов. Владел, понимаешь, сетью клубов во всех больших городах. Миллионер, а отказался заплатить сорок долларов за восстановитель волос. Говорит, волосы у него так и не восстановились. У-ух, и погонялся же я за ним! Прочесывал, как говорится, страну. Но он меня все-таки обставил.

— Да?

— Да-с! Взял и помер. Слабое, видите ли, сердце. Осталось заверенное письмо, что я, это, подарил ему счастье, он с детства так не веселился. Вроде излечил его от хандры. Ему все осточертело, прям обрыдло — богатство, богачи, миллионеры там всякие. Скучал и тосковал, пока я не появился. Висел, понимаешь, у него на хвосте. Тут не захочешь, а побегаешь.

— Как лисицы. Бак говорит, погоня доставляет им больше удовольствия, чем охотникам.

— Вот, вот! Хороший был человек, — почтительно произнес Булпит, как бы возлагая венок на могилу миллионера. — Стыд и позор, что не довелось познакомиться.

Они помолчали. Леди Эббот поглядывала на Холл, словно прикидывая утомительное расстояние, какое ей предстоит покрыть.

— Что ж, до свидания, — легонько вздохнула она. — Приятно тебя повидать.

— А тебя-то!

— Удобно на этом пароходе?

— А то! Как жучку на коврике.

— Где ты ешь?

— В гостинице.

— Бак вроде не велел тебя обслуживать?

— Куда им деваться? — со скромным триумфом отозвался Булпит. — Не обслужат — потеряют лицензию. Твой лорд может заставить, чтоб меня турнули, но когда доходит дело до еды или там напитков, я — клиент, у них нет выбора. Закон!

— Ясно. До свидания, Сэм.

— До свидания, сестричка.

И, добавив любезный совет смотреть повнимательнее, чтобы не всучили фальшивую монетку, Булпит стал глядеть, как сестра, подозвав Джеймса и Джона, величественно тронулась в обратный путь.

А в Уолсингфорд Холле сэр Бакстон утюжил подъездную дорожку в компании нового друга.

Заскорузлое безразличие природы к горестям человеческим стало такой расхожей банальностью, что даже самые захудалые поэты, и те стыдятся плакаться на это в стихах. Литературные круги давно уже приняли как данность, что нашу минуту скорби природа непременно выбирает для широчайшей своей улыбки. Правило это действовало и сейчас. На сердце сэра Бакстона лежал камень, но небеса не проливали слез сочувствия; Уолсингфорд Холл купался в золотистых лучах.

Расхаживал сэр Бакстон энергичными короткими шажками, Джо с трудом приноравливался к нему. Баронет побеседовал с Чиннери, и тот такого понарассказывал, что волнение достигло предела. На тему «Сэм Булпит» этот многажды женатый мужчина мог разглагольствовать бесконечно. Американец набросал портрет истинного гения, против которого тщетно и затевать борьбу, иллюстрируя свои доводы подходящими случаями, которые сэр Бакстон и пересказывал Джо.

— А еще был такой Джоркинс, — нагонял он страху, переходя на припрыжку, подскоки и рысцу. — Тоже пытался его обхитрить. Уйдет через заднюю дверь, пересечет проулок, спустится в подвал напротив, выберется на крышу, доберется до конца улицы и только там выйдет вниз через крайний дом. Казалось бы, безопасность обеспечена…

Джо предугадывал, что это всего лишь акт первый.

— Но! — возопил сэр Бакстон. — Но, разнюхав про его уловки, Булпит подходит к полисмену и говорит: «Начальник, тут какой-то дядя выскальзывает в заднюю дверь, пересекает проулок, спускается в подвал напротив…» Ну, и так далее. Полисмен устроил во дворе засаду…

— Увидел, как этот тип выскальзывает в заднюю дверь, пересекает проулок, спускается…

— Именно. И в конце маршрута хвать его за шиворот! «Что такое?» — «Да ничего. Это я на пари. Я почтенный домовладелец, моя фамилия Джоркинс…» — «Да? — выскакивает Булпит. — Тогда это для вас!» И вклеивает ему повестку. Ну, как вам?

— Сущий дьявол.

— И мерзавец.

— Табби надо избегать задней двери.

— Булпит и в парадную проникнет!

— Какой многогранный! — заметил Джо.

— А вот еще. Приходит он с бутылкой шампанского. Дворецкий посчитал, что шампанскому всякий обрадуется, ничего не заподозрил и впустил его. Ну, а он всучил повестку.

— К счастью, мы в деревне. Здесь удивятся, если кто-то будет бегать по домам с шампанским.

— Верно. Да, это — закавыка. Но, дорогой мой, изобретательности его нет предела. Чиннери рассказывал, для того чтобы вклеить повестку человеку, отдыхавшему у моря, Булпит надел купальный костюм и заплыл на частный пляж.

— Сюда ему вплавь не подобраться!

— Верно, верно. А все-таки боюсь я его. Вы, часом, не знаете, какие у нас законы на этот счет?

— Не знаю. Думаю, что дурацкие.

— Чиннери говорит, исполнителю запрещается проникать в дом силой, но он имеет право войти в открытую дверь или влезть в открытое окно. Если такой закон действует у нас, проблема — жуткая. В такую погоду нельзя держать окна закрытыми. И еще, вы говорили с братом?

— Да.

— Как вам его позиция?

— Да мелет глупости — ну и пускай меня тащат в суд, плевать я хотел!

— Именно! Когда я с ним утром беседовал, он уперся. Прямо напрашивается на судебное разбирательство. Спятил, что ли?

— Видите ли, оскорбленной стороной Табби считает себя. Он заподозрил, что мисс Виттекер обманывала его, принимала подарки от соперника. Когда я с ним разговаривал, он рвал и метал. Пусть, говорит, это вытащат на яркий свет и мир нас рассудит! Ему только того и хочется.

— Тогда зачем бороться?

— Нет, нет! Все в порядке. Я указал ему, какой эффект произведет на нашу общую мачеху этот суд. Он уже не хочет предаться беспристрастному правосудию. Оставил я его прозревшим, согласился играть с нами. Не бойтесь, Бак. Табби не подведет.

— Джо! — глубоко вздохнул сэр Бакстон, и голос у него благодарно дрогнул. — О, Душенька! Здравствуй.

Слегка прихрамывая, как марафонский бегун, леди Эббот достигла финиша.

— Гуляла?

— Сэма навещала.

Лицо сэра Бакстона, просиявшее было при виде жены, снова помрачнело.

— Мы с Джо как раз его обсуждали. Что он тебе сказал?

— Сказал, что он своего не упустит.

— Да?

— Да.

— А не намекнул, как думает действовать?

— Нет. Вряд ли ты на это рассчитывал! Ты уж поверь, что-то он задумал. Я ему говорю, что Табби сидит под кедром с книжкой, с места не сдвинется. И что? Ничего. Ухмыльнулся и стал хвастаться. Но ты не волнуйся, все образуется, — невозмутимо заключила леди Эббот.

И с этой подбадривающей фразой отправилась своей дорогой, торопясь поскорее добраться до любимого канапе.

Сэра Бакстона, преданного идеям Чиннери, а значит — пессимистической философии, прогнозы ее не особенно взбодрили. Перед ним маячил образ гениального клейщика, изготовившегося к прыжку. Нарушая угрюмое молчание, воцарившееся после ухода леди Эббот, он заметил, что самое худшее здесь — ожидание, ведь в любой миг может грянуть беда.

— Не унывайте, — посочувствовал Джо. — Хотя я вас понимаю. Нелегко для нервной системы. Наверное, вроде этой охоты, а? Сколько раз, когда вы пробирались по африканским джунглям…

— В Африке нет никаких джунглей.

— Нет джунглей?

— Нет.

— А я думал — есть. Ладно, сколько раз, когда вы пробирались по тамошним заменителям джунглей, из-за кулис доносилось хриплое дыхание, и вы догадывались, что вот-вот на вас прыгнет леопард. Что тут хуже всего? Неопределенность. Вы не знали, когда именно зверь вцепится в заднюю запонку воротничка. Так и с этим Буллитом. Каков, спрашиваем мы, будет его следующий ход?

— Да, да,

— А что отвечаем? Вот что: кто его знает! Ах, как все было бы просто, — вздохнул Джо, — если б Пик не сдал ему плавучий дом!

Сэр Бакстон вздрогнул.

— Знаете, Джо, чем дольше я про это думаю, тем больше убеждаюсь, что вы правы. Они сообщники.

— По-моему, все улики указывают на это.

— Да, да. Зачем он сюда приехал? Проторить дорожку для Булпита. Зачем он снял плавучий дом? Обеспечить Булпиту базу. Другого объяснения нет. Разве нормальный человек снимет эту посудину? Нет! За каким дьяволом? Да вашу «Миньонетту» никто и даром бы не взял!

— Пока не явился Пик.

— Вот именно. Двадцать лет торчала пустая, и вдруг, за несколько дней до появления Булпита, Пик ее арендует. И как хитро, заметьте, выстроил свои замыслы! Завел знакомство с моей дочкой у каких-то наших соседей, получил возможность проникнуть сюда. Не могу! — вскричал сэр Бакстон. — Прямо руки чешутся!.. Что там, Поллен?

Дворецкий, выйдя из дома, тихо шел мимо них, явно стремясь к кедру, под которым сидел Табби. Он приостановился.

— Телефон, сэр Бакстон. Просят мистера Ванрингэма.

— Э?.. Джо, вас к телефону.

— Младшего мистера Ванрингэма, сэр Бакстон!

— Что!!!

Информация менее зловещая, и та возбудила бы подозрения. Прожужжи муха над головой у Табби, и баронет задался бы вопросом, зачем она летает. Он заметно насторожился и многозначительно взглянул на Джо. Тот мрачно и сосредоточенно поджал губы.

— Кто просит?

— Если я правильно уловил имя, сэр Бакстон, некий мистер Пик.

Раздался пронзительный свист. Сэр Бакстон выдохнул воздух, глаза его выпучились, он снова взглянул на Джо и увидел, что тот опешил, как опешит порядочный человек перед махинациями злоумышленника.

Сэр Бакстон взял себя в руки. Не время сгибаться под ударами. Пришла пора решительных действий.

— Хорошо, Поллен, — произнес он, искусно изображая равнодушие. — Я подойду. Мистер Ванрингэм занят, не стоит беспокоить его…

Телефон стоял в холле. Когда сэр Бакстон взял трубку, Джо, глядя на его фиолетовое лицо, решил, что он вот-вот разразится бранью, но недооценил макиавеллиевской хитрости, на которую способны британские баронеты. Хозяин усадьбы заворковал голосом почтительного дворецкого.

— Вы слушаете, сэр? Сожалею, но я не сумел разыскать мистера Ванрингэма. Что передать?.. Да, сэр… Хорошо, сэр… Скажу.

Бакстон положил трубку, картинно отдуваясь, пока Джо смотрел на него, изумленный такой виртуозностью.

— Бак! Какой талант! Да вы актер, я погляжу.

У сэра Бакстона не было времени упиваться комплиментами.

— Он в гостинице!

— В «Гусаке и Гусыне»?

— Да. И хочет, чтобы ваш братец пришел туда по важному делу.

— Ого! — присвистнул Джо.

— Какая ловушка!

— А что же еще! Что вы намерены предпринять?

Сэр Бакстон выдохнул снова. Он стал зловеще спокойным, как смерч, набирающий силу перед тем, как ринуться на центральные районы Техаса.

— Чтобы добраться до «Гусака», — сказал он, — мне потребуется минут пятнадцать. А еще через пять минут… Поищите-ка, мой дорогой, где-то тут валялся хлыст с рукояткой из слоновой кости. Вы его сразу узнаете. Где-то на комоде… Да, этот самый… Спасибо, Джо.

15

Ум у Сэма Булпита был так устроен, что разгонялся на полные обороты, когда тело находилось в движении. Ему нравилось выстраивать планы и замыслы, неспешно прогуливаясь взад и вперед, заложив руки за спину, сентиментально напевая. Сколько блестящих интриг сочинил он на гравиевой тропинке, обсаженной кустами, у восточной границы Центрального парка, рядом с 59-й улицей, мурлыча «Голубое платьице у моей красотки» или «Ах, что же мне делать, что?!»

Довольно долго после ухода леди Эббот он разгуливал взад-вперед вдоль реки, мурлыча последнюю из этих песен. Он все еще гулял, когда сэр Бакстон выступил в карательную экспедицию.

Прогуливался Сэм в настроении грустноватом. Хотя он храбро высмеял перед сестрой саму идею о невозможности добраться до Табби, плотно засевшего под кедром, на самом деле он был не так уж уверен. Ситуация весьма отличалась от тех, с какими он триумфально справлялся в родном Нью-Йорке. Методы, эффективные там, тут не годились. Нужно было состряпать что-то свеженькое.

Булпит в роли клейщика был похож на Адриана — он проявлял свои таланты лишь в городском окружении. Излюбленным его приемом было заорать «На лестнице пожар!» — добыча выскакивала из квартиры, как ошпаренная. Любил он проникать в конторы под видом важного клиента. Если жертва была знаменитой актрисой, никто ловчее него не умел подкараулить ее у служебного входа с букетом в одной руке, роковой повесткой — в другой. («О, как мило! Это и правда мне?» — «Нет, голубушка. А вот это — вам!») Поместите Булпита в сердце большого города, и он не оплошает.

Но в английской деревне все по-другому. Деревенский дом англичанина — его крепость. Лестницы есть, но лишь приглашенные могут использовать их как плацдарм для боевых действий. Гостей с Запада тут тоже не привечают. А о служебном входе можно забыть раз и навсегда.

— Что же мне делать? — совещался Булпит со своей бессмертной душой. — Что же делать, тим-тим-там, тим-там-там!

Он думал и думал. Уж не прибегнуть ли и в самом деле к вульгарному маскараду, презрительно отвергнутому в разговоре с Алисой? И вдруг, как случалось и прежде, ситуация раскололась, словно спелый орех. Из хаоса мыслей, как Минерва из тела Юпитера, вынырнул в полном вооружении замысел, простенький, но изобретательный. Знаток человеческой психологии, в успехе Булпит не сомневался. Пташке не уйти.

Он самодовольно ухмыльнулся. Мурлыканье стало веселее, сменилась и песенка — «Опять у нас счастливые деньки!» Но тут внимание его привлекли странности, происходящие выше по течению.

До сих пор Булпит имел этот сельский уголок в полном своем распоряжении; после ухода сестры никто не нарушал его мирного одиночества. Но сейчас на речном берегу, со стороны деревни внезапно возник кто-то стройный и проворный. Двигался он на значительной скорости, а когда приблизился, оказался Пиком, нищим поклонником племянницы. Булпит уже намеревался представиться, но Пик, достигнув «Миньонетты», взлетел по мосткам и исчез.

Булпит поспешил туда же, теряясь в догадках. Он ничего не понимал. Откуда ему было знать, что поступки Адриана, столь эксцентричные по видимости, основаны на практичнейшем из здравых смыслов?

Когда сэр Бакстон явился в «Гусака и Гусыню», Адриан посиживал в садике. Он заметил, конечно, крепко сбитого субъекта с раскрасневшимся лицом и целеустремленным взором, который грозно протопал в гостиницу, но так, мимолетно, и снова вернулся мыслями к беседе с Табби, как он надеялся — очень близкой. Только услышав раскатистый бас в доме, спрашивающий мистера Пика, он припомнил, что правая рука субъекта сжимала охотничий хлыст, и до него дошло, что наконец-то он увидел сэра Бакстона Эббота, о котором слышал.

За догадкой последовало оцепенение. Сэр Бакстон уже показался из дверей и надвигался на него, точно красноликая пума, когда он наконец встрепенулся и побежал.

Раз уж он бежал, то бежал, американский заяц из прерий мог бы у него поучиться. Не успел замереть в умиротворенном воздухе хриплый рык баронета, а беглец уже перелез через живую изгородь и улепетывал по дороге. Одним махом перемахнул он калитку, отделявшую дорогу от заливных лугов, и резвой трусцой припустил по лугу.

Поначалу он мчался без определенной цели, подстегиваемый лишь смутным желанием убраться подальше. Но когда он притомился от непривычных упражнений, на глаза ему попалась «Миньонетта». Вот оно. укрытие! Адриан не сомневался, что домик по-прежнему во владении Джо. Тот ему не нравился, но не в таком он положении, чтобы привередничать. Джо, конечно, человек сомнительный, но не из тех, кто выкинет беглеца, ищущего убежища. На «Миньонетте» безопасно.

Несколько минут спустя, запрыгнув в салон и захлопнув за собой дверь, он услышал тяжелую поступь на палубе и тяжелое пыхтенье. Кто это, спрашивал он себя, может так пыхтеть? Уж никак не Джо — при всех изъянах души, телом он здоров. А вот сэр Бакстон — тут Адриан задрожал, как бланманже — очень даже может. В тошнотворной тревоге он подумал, что именно этот сэр, пробежавшись по речному берегу, и станет пыхтеть. В поисках безопасного местечка он быстро огляделся, но не увидел ничего подходящего. Салон, как мы уже говорили, меблирован был безыскусно и для игры в прятки не годился.

Мелко дрожа при мысли о хлысте, Адриан приготовился встретить судьбу, когда с тропинки прокричали:

— Эй, вы, Булпит!

Жизнь чуть затеплилась в окоченевшей оболочке. Да, все висит на ниточке, но худшего пока еще не случилось. Кто бы ни стоял за дверью салона, это не сэр Бакстон. Гневный голос баронета легко узнать, если его хоть однажды услышишь. Кричал с тропинки «Эй, вы, Булпит!» именно он.

Многие, пожалуй, оскорбились бы, обратись мы к ним в такой манере, но таинственная личность на палубе не выказала признаков досады. Откликнулась она жизнерадостно и даже сердечно.

— Здорово, милорд! Какой денек, а?

— Денек, еще чего! И перестаньте называть меня лордом! Я — баронет!

— Да разве баронет — не лорд?

— Ничего похожего!

Лабиринты британской системы титулов живо заинтересовали человека, отозвавшегося на имя «Булпит». В голосе его сквозила неподдельная жажда знаний:

— А в чем разница? Вопрос рассердил баронета.

— Слушайте, вы, Булпит! — взревел сэр Бакстон. — Я пришел не за тем, чтоб беседовать о титулах! Где Пик?

— Тут где-то болтается!

— Давайте его сюда!

— Зачем?

— Хочу отхлестать как следует.

Неприятная оцепенелость, уже испытанная в саду «Гусака и Гусыни», вновь охватила Адриана. Час пробил. Высшая точка или, наоборот, сердцевина ситуации, достигнута, решается его судьба. Страшно дрожа, Адриан затаился — уступит Булпит или будет стоять твердо?

Булпит стоял твердо.

— Прям, сейчас! Выдумали тоже, а еще баронет! Баронеты, — справедливо указал Булпит, — должны пример подавать, а не колотить молодых парней. Чем он виноват, что влюбился?

Подобный упрек сконфузил бы самого жестокосердного аристократа, но в сэре Бакстоне раздражение вспыхнуло с новой силой.

— Кончайте околесицу городить, — заорал он. — Бросайте трап!

Слово «трап» на секунду озадачило Адриана, но он тут же вспомнил хлипкие деревянные досочки, которые связывали «Миньонетту» с сушей. Расчудесный и загадочный Булпит с находчивостью, делавшей ему честь, явно осуществил операцию, которая у моряков называется «отдать концы».

Что и доказал его самодовольный ответ:

— Нет уж! Если так приспичило, придется прыгать.

Целиком ответ сэра Бакстона было не разобрать, от полноты чувств слова сминались, но Адриан уловил, что именно этот подвиг тот и вознамерился осуществить. Он опять тревожно замер — что же предпримет теперь его спаситель?

Тревоги оказались пустыми. Противником Булпит был достойным.

— А прыгните — огрею!

— Что?!

— По голове. Вот этим стулом.

— Не посмеете!

— Еще как посмею!

— А я подам в суд за нападение.

— А я вас в тюрьму упеку за вторжение в чужой дом.

За этой репликой наступила тишина. Сэр Бакстон, видимо, растерялся.

— Это с какой же стати?

— Я законы знаю. Пароход — все равно что дом. Вломитесь сюда — значит, вы взломщик.

— В жизни не слыхал такой чепухи… Пароход-то мой!

— Прям, сейчас! Мой. Я — арендатор. Так что поосторожнее, а то огрею!

Дуэль двух интеллектов завершилась. В смелости сэр Бакстон не уступал льву и, конечно, не из страха перед стулом решил сдаться, оставив поле боя за врагом.

Сразили его юридические осложнения. Не убоявшись врага в сверкающих доспехах, он, как все почтенные британцы, спасовал перед законом. Чем навлекать на себя преследования и возмещение ущерба, сэр Бакстон предпочел вложить хлыст в ножны.

Подобно многим баронетам, потерпевшим поражение в романах и драмах прошлого века, он утешал себя мыслью, что день его еще наступит. Или не утешал. Но отступил, задумчиво сшибая луговые цветы кончиком хлыста, которому намеревался найти лучшее применение. А Булпит, разгоряченный моральной победой, опустил стул и открыл дверь салона.

— Ушел, — сообщил он, догадавшись, что именно по этому пункту его гость ждет сообщений. — Да-с, сэр. Достало ума отступить.

Булпит рассматривал Адриана не просто с добротой, а с искренним восхищением. Не зная, какие мотивы пригнали того в опасную зону, он предположил, что это — непобедимая тяга к Джин, и одобрил его. Сентиментального клейщика умиляла мысль о нищем поклоннике, готовом на риск ради встречи с возлюбленной. Адриан предстал перед ним в образе Ромео.

Угадывая, что героя еще немного трясет, Булпит направился к шкафу, достал бутылку и, прежде чем приступить к расспросам, налил щедрую порцию. Пока Адриан, захлебываясь, глотал вино, он осведомился:

— Как это вас угораздило нарваться на милорда? Адриан вкратце пересказал сцену в саду. Булпит покачал головой. Восхищаясь мужеством собеседника, он осуждал его опрометчивость.

— Зря вы вот так, в открытую. Могли бы сообразить, что наш милорд прознает и пустится на охоту. Шпионы у него так и кишат всюду. Ладно, теперь все в порядке. Тут ему вас не достать. Слыхали нашу перебранку? Так вот, я это всерьез. Попробовал бы он прыгнуть. Точно огрел бы, да-с, сэр! Дрались мы и стульями. И бутылками, — заключил Булпит, и глаза его подернулись дымкой при воспоминании о золотых денечках.

Адриан вспомнил, что еще не поблагодарил своего спасителя, но тот небрежно отмахнулся.

— А, ерунда! Я же сказал нашей Джин, я — за тебя. Это она меня просветила насчет твоих неприятностей. Видел, видел, как ты ее целовал. Она и сказала мне, что собирается за тебя замуж. Я — ее дядя.

Глаза у Адриана округлились. Снадобье, которого он хлебнул, оказалось крепким, и он не был уверен, точно ли расслышал.

— Дядя, из Америки. Матери брат. Наверное, удивляешься, чего я тут, на судне, а не живу в ихнем доме. Понимаешь, у нас… это…. трения. Позже объясню. Не хотят они меня привечать. Еще хлебнешь?

— Нет, спасибо.

— Точно?

— Нет, нет, правда. Спасибо.

— Ладно, все равно больше нету. Последняя бутылка была. Да, Имоджин призналась, что ты ее ухажер. А потом я подслушал, как один парень тебе рассказывал, что наш милорд гоняется за тобой с хлыстом. Так что все факты мне известны. Племянница у меня — высший сорт. Кто ей нравится, тот мне друг. Живи тут, сколько влезет.

— Очень любезно с вашей стороны.

— Ладно, ладно. Я — за тебя. Это надо же, не побоялся приехать, только бы с ней повидаться! Знал ведь, как опасно…

Адриан смекнул, что надо подыграть. Гостеприимство свое Булпит предлагает нареченному Джин. Стоит ему догадаться, что надо бы добавить «бывший», и вход в убежище закрыт. А уходить нельзя, пока не повидался с Табби.

— Ну, что вы! — скромно отозвался он.

— Сказано, шик-блеск! Ладно, я тебя оставлю. Надо в гостиницу заглянуть, повидать кой-кого. Располагайся как дома. Я сейчас.

16

Сладостный день уже клонился к прохладе, когда Булпит добрался до «Гусака и Гусыни». Вошел он в общий бар и порадовался, что там пусто, только блондинка за стойкой изображает сенбернара для истомленных жаждой обитателей. Ради нее он сюда и явился.

Блондинка приветствовала его любезной улыбкой. Племянница Дж. Б. Аттуотера, жившего в Лондоне, она была послана сюда с наказом угождать хозяину, богачу в их семье, но сразу всей душой невзлюбила эту глухомань, как она же и выражалась. Развлекаться в Уолсингфорд Парве было негде и не с кем. Публика, состоящая из достойных селян, сообщала ей, что денек распрекрасный, и впадала в задумчивый транс, длящийся от десяти минут до получаса. Булпит был ярким лучом в ее скучной жизни.

За тридцать лет, проведенных в шутливых перепалках с официантами от Мейна до Калифорнии, технику общения с ними он отточил до филигранности, и тотчас же стал фаворитом временной барменши «Гусака и Гусыни».

— Как обычно, мистер Булпит? — весело осведомилась она.

— Ага. Смотрите-ка, да у вас новая прическа!

— Надо ж, заметили! Нравится?

— Отпад! Прямо Грета Гарбо!

— Ой, честно?

— Да провалиться мне!

— В Лондоне ребята говорили, я похожа на Мирну Лой.

— Ну, что-то есть… А еще на Джинджер Роджерс. Спичек не найдется?

— Вот, пожалуйста.

— Покажу тебе один фокус.

К величайшему ее удовольствию, он проделал три, создав таким образом атмосферу истинной сердечности. После этого он посидел молча, потягивая пиво.

— У нас сегодня та-а-кое было! — сообщила мисс Аттуотер. — Сама не видела, вот уж не везет! Мирти рассказывала. Та, с аденоидами.

— А что такое?

— Не знаю, с чего все заварилось, но вроде б сэр Бакстон гонялся тут за одним по всему саду.

— Ну да!

— А я Мирти и говорю: «Слава те, Господи, у вас хоть когда развлечешься! Нет, такой дыры…» А вам, мистер Булпит, не скучно?

— Доживешь до моих лет, сама покой полюбишь.

— Ну уж, какие ваши годы!

— Да вот, сто четыре стукнуло. А вообще-то не спорю, заскучал бы, будь я поздоровее.

— Ну! Ох, у вас и приключений было!

— Это верно.

— Почище этого, Генриха. Ну, еще при самом Вильгельме жил.

Булпит, который, живо общаясь с барменшей, все прикидывал, как бы половчее подступиться к цели, понял, что вот они, ключевые фразы. Напустив задумчивости, он хихикнул.

— А чего?

— Да так, вспомнилась одна шутка.

— Ой, а что?

— Да ну, так…

— Нет, а все-таки?

— Тебе-то не понравится, — неуверенно заметил Булпит. — Розыгрыш у нас такой был. Их не все любят.

— Это как? Выставить кого дураком?

— Да, вроде этого.

— А какой?

— Ну, мы так делали… — начал Булпит.

История, которую он поведал, была длинной, невнятной (многие, пожалуй, сочли бы, что действующих лиц, которые, по заверениям Булпита, просто катались от хохота, насмешить чересчур легко), но у его слушательницы прошла на «ура». Племянница Дж. Б. Аттуотера забавлялась от души.

— Ой! Ой, не могу! Ой, надо же! Ой! — захлебывалась она.

— Ну! Чего только не бывало. Вот оглянешься и думаешь: смеху-то было! Вагон. Сбилась у нас теплая компашка, оттого и шутки эти получались. Как говорится, все за одного и один за всех. Прям Три Мушкетера. Да, частенько я жалею, что нет моей старой компашки. Э-эх! Послушай-ка, кстати, в Уолсингфорд Холле живет у меня дружок, с ним я хоть сейчас выкину шикарную хохму. Но как? Один? Нет, не выйдет. Тут нужна девица.

— А какая?

— Да любая. Лишь бы говорить умела.

— В смысле — не дура чтоб?

— Нет, в буквальном смысле. Немая… хе-хе… не подойдет. Мне надо, чтобы она поговорила с ним по телефону.

— А я? Подойду? Булпит поставил кружку.

— Надо же! Про тебя-то я и не подумал! — гладко соврал он. — Послушай, а ведь это идея! Конечно, подойдешь! Да и сама поразвлечешься. Ты ведь тут скучаешь?

— А что сказать-то?

— Я тебе все запишу. Это мой дружок, его Ванрингэм зовут…

— А, знаю! Который у нас жил?

— Нет, нет! То его брат. Смотри, не напутай. Этот — Т. П. Ванрингэм.

— Понятно.

— Втемяшилось ему, что все… хе-хе… девицы от него так и мрут. А я вот чего надумал, розыгрыш такой. Звонишь ты ему по телефону и назначаешь свидание… Какое ж местечко подобрать?.. А, знаю! Скажем, второй камень по Уолсингфордской дороге! Ну, этот, где мили написаны. А я спрячусь за кустами. Кусты нам во как нужны!

— А зачем?

— Спрячусь, а потом выпрыгну. Значит так, ты ему не говоришь, кто ты. Такая это незнакомка, влюбилась по самые ноздри. Назначаешь свидание у второго камня. Он обрадуется, расхорохорится, прискачет — фу-ты, ну-ты, а тут вместо незнакомки — я. Как выскочу, как заору: «Пожалте бриться!» Вот-то хохоту!

Буллит заливисто расхохотался, племянница Аттуотера подхихикнула, но так, из вежливости. В душе у нее бродило легкое разочарование. Столько хлопот ради таких плодов! Но сказать это она постеснялась, Булпит лучился солнечными улыбками, словно мальчишка, которого обещали сводить в цирк. Девушка она была добрая, сердечная, и детская наивность собеседника тронула ее.

— Послушай, — Булпит трудолюбиво записывал послание, — вот что ты скажешь…

Она прочитала записку, и план понравился ей гораздо больше. Вообще-то и правда смешно. Сюжет не блистал, но от диалога она захлебнулась восторгом.

— Ох, ну вы и даете!

— Поможешь?

— Само собой!

— Тогда зачем откладывать? Давай прямо сейчас!

Табби, сидевшему под раскидистым кедром, затенявшим западную сторону Холла, уже становилось невмоготу существование пленника. Задумчивая хмурость омрачила его чело, в глазах, устремленных на реку, прохладно поблескивавшую вдали, светилась та умудренность, которая, видимо, светилась у Моисея на вершине горы. Его все сильнее томила скука. Вид серебристых струй, в которых он жаждал покувыркаться, словно дельфин, достаточно на него похожий, причинял танталовы муки. Без двух купаний в день он просто не мог жить.

Но это еще не все. На этой самой террасе Джин сказала, что он — из тех, кто вянет без женщин. Интуиция не обманула ее. Табби томился по женскому обществу больше, чем по плаванию.

Общества этого явно недоставало. Миссис Шепли — в очках; миссис Фолсом — с большущими зубами; мисс Пруденс Виттекер из-за причудливых ее взглядов на подарки и прискорбной склонности к судебным делам можно сбросить со счета. И наконец, Джин. Да, на несколько дней его бы вполне удовлетворило ее общество, но даже в этом удовольствии ему было отказано. Похоже, ее захватил братец Джо.

Чувствуя, что с таким же успехом он мог бы обретаться на необитаемом острове, Табби попытался заинтересоваться книжкой, но снова нашел, что детектив слишком для него мудреный. Называется «Убийство в Билбери», серия «Угадайте, кто!», сюжет держится на том, мог ли некий субъект сесть на поезд в 3.43 в Хилбери и пересесть на другой в 4.16 в Милбери, добраться к 5.27 до Силбери, чтобы ему хватило времени замаскироваться и хорошо поработать среди обитателей Билбери (6.38).

Сыщик с приятелем на протяжении сорока страниц оживленно обсуждали это, но Табби обнаружил, что не в состоянии разделить их энтузиазма. История оставила его равнодушным, он сидел, соображая, не завалиться ли спать и таким способом убить этот кошмарный день, пока не прозвучит гонг к обеду, но тут подошел Поллен и позвал его к телефону. На сей раз сэра Бакстона поблизости не оказалось, и дворецкий сумел без помех выполнить поручение.

— Кого, меня! — встрепенулся Табби. — А кто?

— Дама. Она не назвалась, сэр.

Табби совсем ожил. Терраса запрыгала у него перед глазами. Надежда, которая вроде бы умерла, взметнулась во всей красе своих развевающихся одеяний.

— Дама? — хрипло переспросил он. — Да-ма?!

— Да, сэр.

— Ух ты!

Со скоростью, примечательной для такого жаркого дня, он покрыл расстояние до дома. Дьявол в человеческом обличье, стремящийся поймать поезд 4.16 на Милбери, не мог бы бежать быстрее.

— Алло? — выдохнул он в трубку. — Алло… Да, это Ванрингэм.

Мелодичный голосок с едва заметным акцентом лондонских мещан уточнил:

— Мистер Тэ Пэ Ванрингэм?

— Да!

Собеседница будто бы подавила желание хихикнуть.

— А я-а кто-о?

— Да, кто вы?

— Ну-у, это та-айна.

— Голос вроде бы знакомый…

— Не знаю уж, почему. Мы с вами вроде не встречались.

— Нет?

— Нет. А как хо-очется!

— И мне, и мне.

— Я вас сколько раз видела…

— Видели, да?

— Да-а, и-и, — лукаво добавил голосок, — очень вами восхищаюсь!

— Правда?

— Ну-у!

Табби привалился к стенке. Голос у него, когда он сумел заговорить, дрожал не меньше, чем ноги. Манна в пустыне, да, именно — манна!

— Послушайте! Послушайте, а не могли бы мы с вами встретиться?

— С удово-ольствием. Вы правда хоти-ите?

— Да, да! А вы?

— Еше-е бы!

— Так вы согласны?

— Можем погуля-ать…

— Да, да!

— Только я не хочу, чтоб нас ви-идели!

— Ясно.

— Такие все сплетники!

— Да, да!

— Значит, если вы желаете…

— Да, да, да!

— Тогда приходите ко второму камню на Уолсингфордской дороге завтра в три часа. Буду вас жда-ать. А когда подойдете, посвистите. Вроде птички, называется коноплянка.

— Это зачем?

— Я же буду прятаться, все такие сплетники…

— А-а, доехало! Ладно. Понятно. Какая птичка?

— Коноплянка. Я сразу и пойму, что это вы. Пи-пип! — пискнула таинственная незнакомка. Этой реплики в сценарии не было, но диалог прошел так бойко и гладко, что она не выдержала и прибавила от себя.

Табби повесил трубку. Он шумно дышал. Романтику всегда лестно открывать, что один его вид вызывает необузданное восхищение противоположного пола. Он радостно предвкушал свидание, тем более что сердце его было изранено, а жизнь представляла собой непроглядный мрак.

Оставалось выяснить про коноплянку. В консультанты он взял Поллена, с которым столкнулся на выходе.

— Послушайте. Поллен, вы разбираетесь в птицах?

— Да, сэр. С детства наблюдаю за их привычками.

— А как вам коноплянки?

— Сэр?

— Вы, часом, не знаете, как они поют? Или свистят?

— Ах, прошу прощения! Не сразу понял, сэр. Да, сэр. Приблизительно так: «Токи, токи, фью-ю-у, фью, пью, тц-тц, фью-фьюить, пьюить-тьюить — сьюи-ить…»

— Так?

Табби на минутку погрузился в задумчивость.

— А, черт! — вскричал он. — Значит, посвистим!

17

Про баронетов метко сказано: их можно победить, пусть на время, но сломить нельзя. Вряд ли вы предполагали, что поражение, которое сэр Бакстон потерпел от руки Булпита, сражаясь с Адрианом, сокрушило его навечно. Там, где простой дворянин рухнул бы под бременем унижения, баронет, напротив, преисполняется воинственным духом. «С этим Буллитом надо что-то делать! — думал Бак. — Да поскорее!»

Размышляя ночью о своем шурине, он понял: корень бед в том, что Булпит хитер, словно целая стая обезьян, ошибка же в том, что он, т. е. Бак, пытается справиться в одиночку с таким коварным типом. Значит, не обойтись без других умов, равно коварных. К полудню следующего дня план был выстроен. Он отыскал свою дочку Джин и велел ей приготовить машину, а там — и повезти его в селение, ибо намеревался экспрессом 2.57 отправиться в Лондон к адвокатам («Боле, Боле, Викетт, Виджери и Боле» из Линкольн Инн Филдз).

Сэр Бакстон крепко верил в остроту их умов и лелеял хрупкую мечту — вдруг они ему скажут: «Пожалуйста, закон не против, если вы подложите динамитный заряд под «Миньонетту», чтоб та полыхнула синим пламенем».

Согласно приказу, сразу после двух Джин была на конюшенном дворе, доводя до совершенства свою любимицу… Она открутила гайку, но, как и все девушки с развитым чувством долга в отношении к машинам, крепко верила, что с гайками надо возиться без конца, и теперь закручивала ее снова, намереваясь довести до первоначального положения.

Но тень, упавшая на мощеную дорожку, сообщила, что она больше не одна, и, оторвав глаза от гайки, Джин увидела Джо, который взирал на нее и снисходительно, словно любящий папаша, наблюдающий, как развлекается его слабоумное дитя, и благоговейно, словно человек, узревший богиню.

— Так вот вы где, юная Джинджер!

— Да, я тут.

Говорила она резковато — ей не нравилось, когда ее отрывают от общения с машиной. Кроме того, с самого начала их знакомства Джо то и дело предлагал выйти за него замуж, и она прочитала на его лице, что он вот-вот примется за свое. Ей бы хотелось, по возможности, это предотвратить.

— Заняты?

— Да. Очень.

Джо, полыхнув сигаретой, ласково ее оглядел.

— Ну и грязнуля же вы! Вам известно, что у вас на носу — масляное пятно?

— Пойду и смою.

— Подумайте, сколько хлопот! Лучше бы их не сажать. Чего вы тут возитесь?

— Я работаю. Налаживаю машину.

— С определенной целью? Или так, ради удовольствия?

— Если желаете знать, Бак собрался в Лондон. Готовлю машину, чтобы отвезти его в Уолсингфорд.

Джо присвистнул.

— Уолсингфорд, запретный город? Вы что, намерены туда ехать? Что ж, захватите побольше пеммикана да проверьте запасы воды. Ведь именно из-за нее Ливингстон не сумел добраться до Уолсингфорда. Да, да, воды не хватило. Жаль, что вы уезжаете.

— Почему это?

— Надеялся, что вы мне поможете справиться с бюстом-другим. Ради вас я как-то подзабросил работку. Позавчера, урвав минут десять перед завтраком, я украсил усами несколько штук с одного конца, а вот вчера день выдался пустой. Однако потихоньку-полегоньку продвигаюсь.

— Вот и прекрасно.

— Так и знал, что вы обрадуетесь. Да, продвигаюсь. Некоторые меня перехитрили — у благородного Марка Аврелия и у бога Юпитера уже имеются бакенбарды, и какие! По самые брови. Но с Юлием Цезарем и с Аполлоном получилось недурно. Хотелось бы услышать ваше критическое мнение. А теперь, — прибавил Джо, — перейдем к теме нежной и сентиментальной.

— О, Боже!

— Вы что-то сказали?

— Я сказала «О, Боже!» — Джин спрятала ключ в ящик. — Опять вы за свое?

— Не понимаю, что значит «опять»? Я и не прекращал. Вы что, не заметили? Я прошу вас выйти за меня замуж каждодневно, как будильник.

— А вы не заметили, что я также регулярно отвечаю: я обручена с другим?

— Это от меня не ускользнуло, но я не очень-то обращаю внимание. В рукописях, которые я читал для доброго старого Басби, пока наши тропинки не разбежались, героиня всегда вначале с кем-то обручена… Эх, жаль, не прихватил сюда парочку!

— Интересные?

— Еще бы! Так что человеку подкованному известны все способы обольщения женского сердца. Я знаю, как это делается. Я спасу вас из горящего дома, или из реки, или от быков. Можно и от бешеных псов. Можно — от лошади, если ее случайно понесет. Да, можно спасти не вас, а котенка!

— У меня нет котенка.

— Это зря. Надо раздобыть. Понимаете, юная Джинджер…

— Не смейте называть меня Джинджер!

— Понимаете, юная Джин, у вас нет ни единого шанса улизнуть от меня. Считайте, мы уже шагаем к алтарю. Качаете головой? Ничего, погодите. Наступит день, и очень скоро, когда вы будете качать головой, стряхивая со своих чудесных волос рис и конфетти. Я бы на вашем месте бросил сопротивление.

— О, нет!

— Это уж как вам угодно. Но предупреждаю, попусту теряете время. На мой взгляд, вы достойны самого лучшего, и я намерен обеспечить вас лучшим из мужей. Уж поверьте, лучшим. Любящий, преданный, богатый, обаятельный…

— Кого это вы обаяли?

— То есть, как? Косил тысячами. Вы обратили внимание на миссис Фолсом? Ну, вчера, за обедом?

— А что такое?

— Как она смотрела на меня, когда я балансировал щипцами и винной рюмкой. Бедный, наивный мотылек, говорил я себе.

— Я заметила, как на вас Бак смотрел. Боялся, что кокнете его любимую рюмку.

— Не какой-то стекляшке рассорить меня с Баком!

— Да, вы ему нравитесь. Не пойму, чем?

— Могли бы и потактичнее поставить вопрос. Вы правы, он меня ценит. Как и я его. Милый, старый Бак! Как он хотел бы со мной породниться!

— С чего вы взяли?

— Сам сказал, когда вчера я просил формального разрешения.

— Не может быть!

— Очень даже может. Человек я старомодный, не одобряю современной манеры небрежно, походя, бросить тестю, что свадьба уже состоялась. Бак просто спит и видит, чтобы я стал ему зятем. Но как, скажите на милость, если вы упорно и нелепо мне отказываете? Пожалуй, сделаю еще выстрел. Может, вы передумали.

— Нет, не передумала.

— Ничего, передумаете. Разрешите набросать маленькую сценку? Премьера моей новой пьесы. Занавес падает под гром аплодисментов. Шелестит шепоток: «Какой успех! Как это ему удается?» Лавина криков: «Автора! Автора!». В ответ на сцену выходит красивый человек, такая, знаете, ладная фигура. Это я. Подхожу к рампе, поднимаю руку, прошу тишины. Битком набитый Зал затихает. Я говорю: «Леди и джентльмены, благодарю вас за чудесный прием. Благодарю всех и каждого, но больше всех свою жену, без чьей заботы, ободрений, советов пьеса не была бы написана».

— Спихиваете ответственность на другого? Какая низость!

— «Леди и джентльмены! Я всем обязан этой маленькой женщине!» — Шквал аплодисментов, вы застенчиво раскланиваетесь из своей ложи. Новый взрыв приветствий, когда вы стыдливо кидаете мне розу. Неужели вас не соблазняет эта сцена?

— Ничуточки. Я бы кинула что-нибудь поувесистее. А сейчас, не подвините ли свою ладную фигуру чуть в сторону? Мне надо завести машину.

— Каким поездом отправляется босс?

— 2.57.

— Тогда, пожалуй, вам надо поторапливаться. Масляное пятно, кстати, уже расползлось на левую щеку.

— Ваша мама никогда не учила не отпускать обидных замечаний?

— Да нет, мне нравится! Что вы! Я говорю себе — возможно, она самая чумазая особа в Беркшире, ей надо бы отмыться мылом и пемзой, но ведь я ее люблю! Я только хотел подсказать для вашей же пользы. Неприятно, знаете ли, чтоб будущая жена ехала в самый Уолсингфорд, похожая при этом на нечто извлеченное из гробницы Тутанхамона. Разрешите.

Джо подхватил ее под локотки и нежно водрузил на водительское место.

— Знаете, юная Джин, — говорил он, устраиваясь рядом, — что мне еще нравится? То, что вы такая тоненькая, такая легонькая, такая, скажем так, портативненькая. Были бы вы, к примеру, Мэй Вест, я бы не смог вас поднять. Разрешаю подвезти меня до террасы. Проведу четверть часика с бюстами.

Лучше творчества в прекрасную погоду ничто не высвобождает дух художника, не настраивает его на волну вечности; и вскоре полнейшая удовлетворенность начала окутывать Джо. По счастливой случайности, следующим в ряду бюстов стоял император Нерон, чье пухлое гладкое лицо представляло большие возможности. Карандашу тут было где разгуляться, и вдохновленный Джо отдал этой задаче все свое мастерство.

За трудами он размышлял, как же может измениться судьба человека буквально в считанные дни. Меньше чем неделю назад он томился у врат Уолсингфорд Холла, словно пери у врат рая, робко заглядывая внутрь. А теперь — пожалуйста! Почетный гость, имеющий возможность ежедневно общаться с Джин Эббот, этой изумительнейшей девушкой, в чьей миниатюрной фигурке соединились все лучшие качества женщин. Именно о такой он часто мечтал в полнолуние, или под музыку ветра, вздыхавшую в соснах, или даже под мелодии оркестра.

Выписывая острые кончики усов, он размышлял над странностями жизни. Странно, что он влюбился так, буквально с первого взгляда, в точности как герой рукописей, о которых он упоминай в разговоре с Джин. Да, это случается с другими даже и не в романах, публикуемых за счет авторов в издательстве Мортимера Басби, но он и в мыслях не имел, что такое приключится с ним. Слишком он трезв, слишком, скажем прямо, умен.

И нате вам — здравомыслящий, рассудительный Дж. Дж. Ванрингэм попался, как последний кролик! Словно Табби какой-нибудь, который с четырнадцати лет, едва завидев в туманном далеке девушку, тут же слал ей фиалки и просил телефончик.

Джо вздрогнул, словно его ледяной водой окатили, и застыл, глядя в конец террасы. Император Нерон вперил в него незрячие глаза, умоляя без слов докончить усы, но у Джо не было времени ублажать императоров. Вспомнив о любвеобильном Табби, он невольно взглянул на то место под кедром, где ему полагалось сидеть, — и просто дернулся. Там было пусто.

Стул стоит. «Убийство в Билбери» лежит. А Табби — не сидит. Исчез. Куда же?..

Возможно, конечно, что он зашел в дом пополнить запас сигарет или поискать в библиотеке детектив поувлекательнее. На минутку от этого соображения тревоги унялись, и, чуть поуспокоившись, он обежал взглядом окрестность в надежде отыскать очевидца. Какой-то человек играл в гольф на лужайке у главных ворот, через которые непременно должен был пройти Табби, если совсем уж спятил и покинул территорию.

Джо поспешил к игроку, остановился у того за спиной, как раз когда тот изготовился к удару, и по смелому, зелено-пунцовому узору на гольфах узнал своего сотоварища, Эдварда Bo-Боннера. До сей поры он всячески избегал несколько слабоумного гостя.

— Не видели моего брата? — спросил он несколько громче, чем диктовала необходимость на таком близком расстоянии.

Bo-Боннер испуганно подпрыгнул, одновременно завершив удар, и промазал мимо лунки фута на три. Он повернулся, обидчиво глядя сквозь темные очки, добавлявшие ему лет двадцать.

— Что такое?

— Да брат… Не видели его?

— Что вы так кричите? Промазал из-за вас…

— Pardon. Вы не видели моего брата?

— Не знал, что у вас есть брат, — откровенно признался Во-Боннер.

Время поджимало, но Джо осознал, что лучше начать поближе к началу.

— Моя фамилия Ванрингэм. Мой брат сидел вон там, под тем кедром.

— Ах, вы про этого, с книгой? Так вы его брат?

— Да. Видели его?

— Разумеется.

— Где?!

— Да вон под тем кедром сидел, — объяснил Во-Боннер тоном человека, отвечающего на простейший вопрос, и опять повернулся к мячу.

С минуту маячила вероятность того, что и здесь, как в Билбери, произойдет убийство, но мощным усилием воли Джо сдержался. Он не выхватил клюшку у слабоумного старца, чтоб вышибить ему последние мозги, если это мозги, конечно. Он даже сумел дождаться, пока тот завершит новый удар, снова неудачный.

— Сейчас он там не сидит…

— Конечно. Как же он может? Он гулять пошел.

— Куда?

— Что — куда?

— В какую сторону он пошел? И когда?

— Вон, по Уолсингфордской дороге, минут двадцать назад.

Во-Боннер раздраженно фыркнул, когда собеседник сиганул от него, точно пуля. Не нравились ему молодые люди, а уж таких прытких он терпеть не мог.

18

Булпит и Адриан закусывали на борту «Миньонетты» сэндвичами от «Гусака и Гусыни» и бутылочным пивом. Ленч проходил в молчании — Булпит, занятый своими замыслами, едва ронял слово-другое; Адриан, обремененный заботами, и вовсе молчал. Мысли о том, что каждая минута приближает приезд княгини, а он никак не может связаться с Табби, подтачивали боевой дух.

От картин грядущих бедствий его оторвал вопрос хозяина. Булпит был из тех, кто, когда не спит и не ест, так и сыплет вопросами. Едва дожевав последний кусок и отерев рот розовым платком, он тут же открыл шлюзы:

— Послушай-ка, а как ты познакомился с Джин? Адриан объяснил, что встретились они в гостях. Булпит незамедлительно поинтересовался, где.

— В одном поместье. У таких Уиллоуби.

— Ничего люди?

— Да, вполне.

— Друзья, что ли?

— Да.

— И ее?

— Да.

Булпит покивал. Он попал в свою стихию.

— Как все получилось-то? Влюбился, значит, с первого взгляда?

— Да. Хм, да.

— Прям как громом?

— Ухм… Да.

— Моргнуть не успел.

— Да.

— Так оно лучше всего, верно?

— Да.

— И, значит, тайну храните?

— Да.

— Ее идея?

— Да.

— Хочет, чтоб ты сначала разжился?

— Да.

— А тут наш милорд возьми да прознай про все?

— Да.

— И стал за тобой гоняться?

— Да-а…

Булпит вздохнул, скорбя о необузданности английских помещиков.

— Это он зря. Любовь, это самое, правит миром, верно я говорю?

— Да.

— То-то! — подхватил Булпит. — Правит, как угорелая. Я против этих всяких разлук. Конечно, милорда я понимаю. Ты ведь у нас не при деньгах, верно я говорю?

Адриан признался, что доходы его невелики.

— Вот, вот, — мудро заметил Булпит. — Наш милорд — крутой дядя. Ведь как он смотрит — дочурка, можно сказать, овечка…

Он вопросительно выкатил блестящий глаз. Адриан покивал.

— Овечка, стало быть, отдала сердце скромному, бедному человеку. Что тут делать, а? Как говорится, прихлопнуть огонь. Вот они, аристократы. Видно, от того, что крестьян очень мучали. Милорда и винить нельзя, такое уж воспитание. Не может уразуметь — любовь, это самое, побеждает все. Когда-то я исполнял такую песенку… Как там? А, да, — и, следуя своей неизменной привычке, Булпит прикрыл глаза. — Вот, «Хвастай богатством, в замке живи, тра-а-ля-ля… Нет ничего сильнее любви, тра-а-ля! Любовь побеждает все, о-о-о, о-о, о-о!»

На финальной ноте, как бы выполнив неприятную, но необходимую работу, Сэм раскрыл глаза и нежно вылупился на Адриана.

— Слушай, не дергайся ты из-за милорда! Ну его к бесу. Действуй! Женись, нечего тут суетиться. Мне моя племянница нравится. Нужно ей счастье? Нужно. Значит, когда она выйдет замуж, в тот самый день, я ей дарю полмиллиона долларов! Да-с.

На несколько минут в салоне «Миньонетты» воцарилась гробовая тишина, к полному удовольствию Булпита. Он отлично понимал, что заявление его — сенсация, и был бы весьма разочарован, получи в ответ небрежное «Вот как?» Что ж, рассчитывал поразить собеседника — и пожалуйста, поразил.

Это слабо сказано. Все его способности — и умственные, и физические — отключились напрочь. Чувства Адриана, хотя он и не подозревал об этом, в точности походили на чувства несчастливцев, которых Булпит оглушал бутылкой по голове в дни горячей юности. Глаза у них стекленели, ноги — деревенели, изо рта вырывался хрип. Еще повезло, что он уже поел, иначе непременно поперхнулся бы, проглоти все это одновременно с ветчиной из «Гусака и Гусыни».

Протекла полновесная минута, прежде чем Адриан сумел кое-как сладить со связками. Голос у него вырывался хрипением, словно это вешал через мегафон дух на спиритическом сеансе.

— Полмиллиона!.. Долларов!..

— Да. — Булпит выдержал паузу, крутя пальцами. — То есть сто тысяч фунтов, — присовокупил он, измученный делением на пять. — Ничего кусманчик, э? На такие деньги уж можно обустроить, как говорится, семейный очаг.

Адриан, идя ко дну, пускал невидимые пузыри.

— Разве вы богаты? — не сумел удержаться он, хотя понимал, задавать такой вопрос очень глупо, бедный не станет пошвыриваться полмиллионом. Ну, хорошо, налетит порыв, а он наступит ему на горло, сознавая, что денежки лучше приберечь в старом дубовом сундуке. Но Булпит вроде бы не раздосадовался.

— А то! — приветливо подтвердил он. — Денег у меня навалом.

— Однако! Сто тысяч!

— Да, тряхануло тебя капельку, — радостно признал Булпит. — Дыши ровно, сынок. Это мне — тьфу. Я, понимаешь, миллионер. — Поднявшись, он стряхнул с жилета крошки. — Ладно, пора. У меня свидание.

— Но…

— Ничего, ничего. С нашим удовольствием. А зачем еще деньги? Их только и тратить на… это… хе-хе… счастье юных сердец!

С этой достойной восхищения сентенцией, сопроводив ее благожелательнейшей улыбкой, Булпит направился к шкафу, где хранилась повестка для Ванрингэма. Он вынул ее, любовно оглядел и двинулся к выходу. Взглянув на часы, он порадовался — еще не так поздно. Выкроит даже минутку заскочить в «Гусака и Гусыню», освежится послеобеденной кружечкой, перед тем как бежать на свидание. Он пришел к мысли, что разливное пиво по лицензии превосходит бутылочное, и решил проверить ее научным экспериментом.

В салоне остался молодой человек, для которого солнце, минуту назад ослепительно воссиявшее, уже стремительно тускнело. Адриан только что вспомнил свое письмо изысканным слогом и неудержимое ликование резко сменилось отчаянием.

Мысль о письме снедала его, точно кислота. Он корчился в агонии души, словно легендарный индус, который выбросил жемчужину, стоившую дороже, чем все его племя. Адриана Пика терзали горчайшие сожаления. Чувства его были сродни чувствам человека, который удачно сбыл акции сомнительней шахты, а на следующее утро вдруг прочитал в газете, что там обнаружен золотоносный пласт.

Но молодые люди, которых подпирает нужда, сильны духом. Стертые в пыль, они поднимаются. Минут десять Адриан сидел в кресле куль кулем, словно его огрели бутылкой. Потом, словно солнечный лучик, брызнувший из-за туч, в глазах его заиграл блеск. Перед ним забрезжил выход.

Через минуту он уже спешил по тропинке к «Гусаку и Гусыне». Только совсем уж черствая душа отказала бы ему в восхищении. По опыту Адриан знал: «Гусак и Гусыня» — именно то место, где в любую минуту может возникнуть сэр Бакстон со своим хлыстом. Никто лучше него не понимал, что ступает он на опасную территорию; но он не дрогнул. Тело его, возможно, и цепенело, но душа полнилась отвагой. На борту «Миньонетты» не нашлось письменных принадлежностей, только в «Гусаке и Гусыне» мог он раздобыть их. Ради того, чтобы достать бумагу, написать новое письмо и послать его в Холл с нарочным, Адриан готов был пойти на любой риск.

Не успел он дойти до калитки, ведущей на дорогу, как по другую сторону живой изгороди зарокотала машина, а там — и промчалась мимо. Она завернула за поворот и исчезла в направлении Уолсингфорда; но он все-таки успел заметить, что за рулем сидела Джин, а рядом — ее отец, специалист по охотничьим хлыстам.

Блаженное облегчение разлилось в душе Адриана. Во-первых, баронет не явится; во-вторых, Джин уехала куда-то и можно не торопиться. Можно неспешно шлифовать фразы, наверняка зная, что письмо попадет в Холл до ее возвращения.

В гостиницу он вошел почти прогулочным шагом и почти небрежно обмакнул перо в непонятную черную жидкость, сходившую в «Гусаке и Гусыне» за чернила. Вскоре перо заплясало по бумаге, если можно так выразиться о пере, которым несколько месяцев пользовались только для прочистки трубок. Адриан углубился в дело, слова лились словно масло.

Он умолял Джин напрочь забыть то, первое послание. Написано оно, каялся он, в припадке чернейшей депрессии, которая порою нападает на всех. Он даже предполагал, что, скорее всего, находился в помутнении рассудка. Но сегодня, заверял он, туча развеялась, он снова видит все ясно.

Признавая, что было бы идеально, если бы союз их благословил ее отец, он полагал, что его неодобрение в наше-то время не может стать помехой. Сэр Бакстон, видимо, настроен против него, ибо он, Адриан, беден. Но деньги — тлен. Любовь, заключил он, побеждает все.

Красиво получилось, решил Адриан, перечитывая, и не изменил мнения, вручая листок и полкроны младшему сынишке Дж. Б. Аттуотера, Сирилу, которого разыскал в саду, где тот играл в поезд.

Понаблюдав за его отбытием, Адриан двинулся в общий бар. Литературные труды возбудили в нем сильнейшую жажду.

Племянница Аттуотера находилась на своем посту, мечтая о Лондоне и вяло нацеживая полпинты пожилому субъекту в плисовых штанах, густой запах от которого наводил на мысль, что жизнь его протекает среди свиней. При виде Адриана она заметно просветлела. За тот краткий период, когда он столовался у них, их тропинки не пересеклись, но внешность его была настолько столичной, что изгнанница мгновенно воспылала к нему симпатией. Когда клиент в плисовых штанах удалился в свинском запахе, словно в облаке славы, она тут же завела приятную беседу.

— Вы из Лондона? — осведомилась она, когда оба согласились, что денек сегодня теплый и уверенно высказали прогноз, что погода продержится.

Адриан ответил — да, оттуда.

— Вот и я! — горько вздохнула мисс Аттуотер. — Как бы мне туда хотелось! Надолго в здешних местах?

— Нет, не очень.

— В Холле, наверное, гостите?

— Нет, я в плавучем доме.

— У мистера Булпита? — заинтересовалась она.

— Да. А вы его знаете?

— Регулярно к нам заглядывает. Очень симпатичный.

— Верно.

— Веселый такой. А уж шутник! И полчасика не прошло, забегал опрокинуть кружечку. Вот, кстати, вспомнила. — Мисс Аттуотер нырнула под стойку и достала какой-то документ. — Он забыл у нас. Положил рядом с кружкой, пока мы болтали, да и позабыл. Я заметила, а он уже ушел. Передайте ему, ладно?

Адриан взял бумагу, по цвету — голубую, по виду — официальную. Он в этом не разбирался, так как благодаря княгине и другим дамам ни разу не видел повестки в суд. Небрежно взглянув, он сунул ее в карман. Мисс Аттуотер задумчиво водила тряпкой по стойке.

— Интересно, откуда у него. Вообще, если желаете знать, мистер Булпит — человек очень таинственный.

— Вот как?

— Да. Начать с того, что он тут делает? Не знаю, вы заметили, он — американец.

Адриан ответил, что это не ускользнуло от его внимания.

— Так вот, с какой стати американцам жить в этом вашем доме? Да еще в такой дыре! Я его прямо спросила, а он только смеется. Я у дяди Джона спросила, а тот меня обрезал.

— Вот как?

— Прямо отшил. Занимайся, грит, своими делами, а клиенты — пусть своими. Интересно, а? Что это ваш Булпит затевает? Вдруг он — международный шпион? Всюду пишут.

Адриан возразил, что в Уолсингфорд Парве международному шпиону много не нашпионить.

— Оно конечно…

Тут ввалился новый посетитель и вынудил мисс Аттуотер задушить в себе собеседницу. Когда он удалился, она возобновила обсуждение, но коснулась уже другой грани многогранного характера.

— Он — еще та штучка! Вас не разыгрывал?

— Как это?

— Обожает эти розыгрыши. Прям мастер. Вот, разыгрывал он дружков в Америке. Уж я бы с ним не согласилась жить в плавучем доме, откровенно скажу. Побоялась бы, вдруг столкнет в воду или еще что. А то ондатру в постель подложит. Сейчас тоже отправился разыгрывать одного парня.

— Да?

— Да. Хочет выпрыгнуть на него из кустов.

— Из кустов? Выпрыгнуть?

— Ну да! Когда тот запоет коноплянкой.

— Зачем?

— Сама не знаю. Говорит, обхохочутся. Не-ет, тут что-то другое. Тайна. Я и говорю, таи-инственный человек.

Клиенты потянулись один за одним, и Адриану стало ясно, что на доверительную беседу надежды больше нет. Он допил кружку и ушел.

Пока он шагал к «Миньонетте», его покусывало беспокойство. Приятно ли обнаружить, что ты, оказывается, пользуешься гостеприимством не совсем здорового человека? По его собственным наблюдениям, Булпит мог, не задумываясь, огреть ближнего бутылкой. А теперь еще, оказывается, не прочь из кустов выскочить… Невольно призадумаешься и спросишь себя, где для него предел? Никто не возражает против добродушной эксцентричности, но до каких пределов этот шутник сохраняет добродушие?

Безмерно радуясь, что сегодня наступит конец его визиту, Адриан забрался по мосткам на «Миньонетту». Едва его нога коснулась палубы, как дверь салона распахнулась и появилась обнаженная натура, обмотанная лишь полотенцем.

Это был Табби Ванрингэм.

Первым от шока неожиданной встречи опомнился Табби. Он удивился, предполагая, что Адриан давно за много миль отсюда, но у него и своих тревог хватало, чтоб еще волноваться из-за чьих-то дел. Здесь — и ладно, пусть его.

— Привет, — сказал он, смахнув со лба бусинку пота. Адриан откликнулся на приветствие, и наступило молчание.

— Поплавать вот иду, — сообщил Табби.

Даже менее наблюдательный человек, и тот с первого взгляда увидел бы, что купание позарез необходимо. В такую жарищу Табби, видимо — на всей скорости, одолел расстояние между двумя пунктами и почти расплавился. По яркому, хотя и не совсем аппетитному сравнению Булпита, он потел, как негр на выборах.

— Жарковато! — обронил Табби.

— Да, это заметно.

— Прямо вспотел.

— Быстро шли?

— Бежал, — уточнил Табби. — Всю дорогу, от второго Уолсингфордского камня.

— О-о? А что такое?

— Чтобы добежать поскорее. — На ум ему пришло неожиданное соображение: — Слушайте, — перебил он сам себя, — вы ведь тоже снимали это суденышко. Где тут еще, кроме салона, можно спрятать бумаги? Салон я прочесал частым гребнем — и ничего!

— Бумаги? — Адриан вспомнил, что девушка в гостинице отдала ему какие-то бумаги. Он нащупал их в кармане. — Не эти ли? — И он услужливо их протянул.

Вопрос и действие оказали на Табби сокрушительный эффект. До сих пор он стоял как нормальный американец, болтающий с приятелем. Теперь же скаканул назад, словно от змеи, и принял оборонительную стойку. Кулаки у него сжались, взгляд стал угрожающим.

— Еще шаг, — пригрозил он, — и я вам кумпол снесу!

От изумления Адриан лишился речи. Он понял, что сегодня ему суждено нарываться на эксцентриков. В данном случае сомнений у него не было; прилагательное «добродушный» мы отбросим сходу. Чтобы описать Табби, такой стилист, как покойный Гюстав Флобер, его бы не выбрал.

— Чего это вы? — тупо спросил Пик.

— Сами знаете!

— Да нет!

— Нет, да! Это Булпит вам отдал, чтоб вы мне вклеили.

— Он забыл бумаги в гостинице. Мне их барменша отдала. Воинственный Табби чуть смягчился, но держался стойко.

— Ладно, может и не врете, но я рисковать не желаю. Разорвите и бросьте в воду.

— Но это же бумаги Булпита!

— Конечно! Чьи же еще? Ну, рвите.

— Помилуйте… как же…

— А по морде не хотите? — предложил Табби, берясь за решение проблемы с другого конца.

Меньше этого Адриан хотел только внезапного появления хлыста. Он по-прежнему сомневался, можно ли уничтожить чужую собственность, но если альтернатива — удар по морде, выбора нет. Конечно, он не был уверен, что у него именно морда, но общий смысл уловил, а потому внял совету, и через миг-другой обрывки голубой бумаги плавно покачивались на воде армадой бумажных корабликов.

Успокоительный эффект этого действия был бы лестен для любого миротворца. Все следы враждебности у Табби исчезли. Испустив вздох облегчения, он спросил Адриана, не найдется ли у того сигаретки, потом попросил огонька и получил его. Встреча оборачивалась истинным пиршеством братства.

— Простите, что погорячился, — произнес Табби. — Понимаете, засомневался, а вдруг эту чертову бумагу можно всучить через заместителя?

— Что это было?

— Повестка.

— Повестка?

— В суд. За нарушение брачных обещаний.

— А Булпит тут при чем?

— Старался ее мне вклеить. И представьте, — Табби побагровел при одном воспоминании, — старый гад подстроил, чтоб мне позвонила девица, назначила свидание на Уолсингфордской дороге. А когда я примчался туда и стал свиристеть, он выпрыгнул из-за кустов. Честное слово, я на два года постарел!

Табби с удовлетворением отметил, как выпучились глаза у его собеседника, а челюсть слегка отвалилась, — несомненно, он ужаснулся, как порядочный человек, до каких глубин двуличия способны скатиться его ближние. Впервые за их знакомство Табби проникся симпатией к Адриану. Прихлебатель, верно, но прихлебатель благородный.

— Правда, очень скоро, — продолжал Табби с мрачной удовлетворенностью, — два года жизни у него отнял я. Догадайтесь, что случилось? Я уже думаю — все кончено, но вдруг Булпит замер и принялся рыскать по карманам. Я кричу: «Ну, вручайте!», — а он так это диковато смеется и отвечает, что шоу отменяется, забыл он повестку. Наверное, говорит, на барже. Я понял, настал мой черед отомстить за все тревоги!

Адриан издал клекот, но не очень громкий, и Табби отвлекаться на стал.

— Ну, я ему врезал! Развернулся и ка-ак залепил, прям в нюхалку. А потом схватил за шиворот и тряханул, как крысу. У него выскочили зубы, закатились в траву. Не удивлюсь, если у него и гляделки выскочили, тряханул я старикана — будь здоров! И бросил его там, а сам на всей скорости рванул сюда, чтоб разыскать и порвать бумаги. Вот, теперь их нету, а новые он еще когда получит. К тому времени…

— Значит, Булпит — судебный исполнитель? — Адриан обрел наконец дар речи.

— Ну да!

— Разве он не богат?

— Откуда?

— А мне сказал — миллионер!

— Да он вас дурачил!

От тошнотворной вероятности — нет, уверенности! — что так оно и есть, Адриан оцепенел. В калейдоскопе мыслей мелькнули слова барменши о пристрастии Булпита к розыгрышам, и перед ним предстал чудовищный клубок хитросплетений, в какой он попал по излишней доверчивости натуры.

Мутным взором окинул он ситуацию и, содрогнувшись, отвел глаза. Ему стало худо. Собственно, его никогда особо не радовало, что обручен с двумя женщинами, но до сих пор он утешался тем, что никаких письменных обязательств нет, а от устной договоренности человек хладнокровный всегда отопрется.

— Ладно, пойду искупнусь, — заключил Табби.

— Пожалуй, и мне не помешает, — решил Адриан.

Ему казалось, что он подхватил крапивницу в острой форме, и холодная вода принесет хотя бы временное облегчение.

19

Между тем, неведомо для Адриана (хотя вряд ли он огорчился бы, если б и ведал) других людей в непосредственной близости от него тоже донимали неприятности. На коротком отрезке дороги между Уолсингфордом и Уолсингфорд Парвой надрывались от горя, в такой-то солнечный денек, по крайней мере три сердца, сближаясь с каждым шагом Джо и каждым оборотом колес. Одно сердце Джо и принадлежало, второе — Джин, третье — Булпиту. Это тянуло на местный рекорд; как правило, сонная дорога была пуста.

Джо мучился угрызениями совести. Быстро шагая по дороге, он терзался, как терзаются те, кто предал. своих соотечественников или заснул на посту. Зная тупоумие брата, твердил он себе, нельзя было ослаблять бдительность даже на тот короткий миг, какой потребовался, чтоб сделать очередное предложение Джин. Когда охраняешь кого-то вроде Табби, недостаточно плюхнуть его на стул, сунуть в руки детектив и надеяться, что он так и будет сидеть. Таких надо охранять с ружьем. Как легкомысленно он, то есть Джо, растоптал доверие! Стеная в душе, он в промежутках подумывал, что лучше бы стало попрохладнее, чересчур уж жарко для пеших прогулок.

Джин не скорбела, она кипела от ярости. Глаза ее грозно поблескивали, словно у старого крокодила.

Дневная почта прибыла как раз тогда, когда она выезжала в Уолсингфорд, и принесла с собой первое письмо, написанное изысканным слогом.

Его она сумела прочитать всего минут десять назад, после отцовского отъезда, и, следовательно, содержание было еще совсем свежо. Что там, она могла повторить его дословно. Естественно, она изо всех сил нажимала на акселератор, стремясь поскорее доехать до Холла и обсудить все с Джо. Порой ее сжатые губки раскрывались, и казалось, что оттуда вырывается пламя. Это она репетировала то, что намеревалась выложить при встрече.

Страдания Буллита, ползающего вокруг второго камня, отличались от горестей Джо и Джин, поскольку были по сути своей не душевными, а физическими.

Удар, нанесенный Табби, хотя и вполне мощный, не очень обеспокоил его. Сколько ему перепало в свое время! Да что там, в активные годы профессиональной карьеры он вообще воспринимал это как часть повседневной рутины. Тревожило его, что сорвались с прикола зубы. Без челюсти он чувствовал себя как Самсон, которому остригли волосы. Человек может пренебречь сотней разбитых носов, но без челюсти он пропал.

Встреча с Табби несколько затуманила рассудок, притупив обычно острое восприятие. Булпиту как будто припоминалось, что челюсть катилась на северо-восток; и по этому маршруту он полз, когда показалась машина. Заскрипели тормоза, взвилось облачко пыли. Распахнув дверцу, Джин выпрыгнула, взволнованная до крайности. Булпит на четвереньках, перемазанный кровью, представлял собой ужасающее зрелище. Прежде, кроме того случая, когда кухарка порезала палец, вскрывая банку сардин, Джин ни разу не сталкивалась с кровавой трагедией.

Немудрено, что, увидев лицо с запавшими щеками, она не признала кругленького, розоволицего дядю. Да и видела она его лишь однажды, совершенно при других обстоятельствах. Сейчас он был для нее анонимной жертвой. Когда Джо, запыхавшись, добрался до той же точки, она так и сказала.

Надо заметить, она ему обрадовалась. Адриан особо упомянул Джо как источник, из которого ему стали известны замыслы сэра Эббота, и Джин догадалась, какие мотивы побудили так исказить истину, но все равно она обрадовалась. Как бы ни черна была его душа, тело у него мускулистое, а ей требовался кто-нибудь мускулистый, чтобы с нею вместе перенести страдальца в машину и отвезти к доктору.

Собственные ее попытки терпели неудачу из-за молчаливого, но стойкого сопротивления Булпита, который никак не хотел встать. Спокойно, но упрямо он оставался на четвереньках, тыкаясь туда-сюда, как собака, берущая след. Он и в мыслях не имел; что его принимают за жертву наезда. Хотел он одного — чтобы ему не мешали вести розыскные работы. Он пустился было объяснять это, но изо рта у него вылетали только бессвязные звуки, от которых — еще больше, чем от его вида — сердце у Джин леденело.

Ей полегчало, когда появился Джо, но она не хотела, чтоб даже в такой крайности он упустил ее недовольство. Да, он как нельзя более кстати, и все-таки вел он себя гадко. У нее были основания надменно распрямиться и разговаривать, как принцесса с наглым лакеем.

— Мистер Ванрингэм, — холодно и высокомерно сообщила Джин, — этого человека сшибла машина.

Джо в мгновение ока все понял. Он подзапыхался, ему не мешало отрегулировать меха легких, но держался он учтиво и был готов к жертве, как самый безупречный джентльмен. Прочитав достаточно романов, публиковавшихся за счет авторов, он прекрасно знал, как ведет себя человек в подобных случаях. Тот идет на лжесвидетельство, подобно Сесилу Тревельяну во «Взволнованном сердце» или лорду Фотерингэму в «Однажды весной». Быстро, проницательно взглянув на Булпита, который уже зарылся в кусты, он увлек Джин в сторонку и прошептал ей:

— За рулем сидел я. Будем держаться этой версии. Правил я…

— Ох, какой же вы осел! — вскричала Джин. — Что же, это я его сбила?

— А что, нет?

— Конечно, нет. Когда я подъехала, он уже такой был.

Джо внимательно оглядел Булпита. Трава у камня сокровища не выдала, и теперь тот на карачках полз вдоль дороги, словно Навуходоносор, ищущий пастбище посочнее.

— Такой вот?

— Ну да!

— И на четвереньках?

— Да.

— Ползал кругами и нюхал?

— Да, да, да! Наверное, его сбила машина и укатила.

— Н-да, скорее всего…

— Как вы думаете, он умирает?

— Вероятно…

— Бормотал что-то несусветное.

— От сильного потрясения. В подобных случаях всплывают все худшие качества.

— Нет, я не про то! Я не сумела его понять, шамкал как-то. Наверное, у него сотрясение мозга.

— Где ближайший доктор?

— В деревне есть доктор Бэрк, но сейчас он скорее всего ушел с визитами.

— А в Уолсингфорде?

— Там их полно, но я не знаю адресов.

— Ладно, поедем туда, а там… Эге, да он поднимается! Булпит встал и направился к ним. Его посетила мысль, что розыскам недостает научной основы. Три головы всегда лучше, чем одна. Если присоединится его племянница и этот молодой парень, в котором он узнал брата Т.П. Ванрингэма, то в его распоряжении поисковая партия. Все это он и принялся им растолковывать.

— Слушайте, я зубы потерял. Ускакали куда-то туда. Давайте помогите.

Во время этой речи у Булпита мелькали подозрения, что дикции его недостает обычной колокольной четкости, но все-таки он удивился, заметив, как вздрогнул Джо и какой кинул взгляд на Джин, а та произнесла:

— Сами видите!

Удивление возросло во сто крат, когда секунду спустя сильные руки обхватили его и, бережно подняв, усадили в машину. Не успел он обрести дыхание и возразить, как Джин очутилась за рулем, Джо плюхнулся на откидное сиденье сзади, и машина, дав задний ход, развернулась и споро понеслась в Уолсингфорд.

Безудержное чувство утраты нахлынуло на Булпита. Он был твердо убежден, что победа не за горами, и ринулся выражать протест.

Сзади протянулась добрая рука и похлопала его по плечу.

— Все в порядке! Сидите тихонько, ждите доктора. Расслабьтесь… Эй, а ведь я его знаю! — вгляделся Джо. — Он в плавучем доме живет. Некий Булпит.

— Что?! Ой, правда!

— Вы его знаете?

— Да он же мой дядя.

Для Джо это был сюрприз. Отношение сэра Бакстона к их пассажиру как-то не показывало, что тот — его шурин. Где добродушная приветливость, какую хотелось бы видеть в баронетах, когда они общаются с родней жены? Скорее тут была гадливость человека, столкнувшегося со змеей, которая ему буквально никем не приходится.

— Значит, ваша матушка — урожденная Булпит?

— Да.

— Молодец, что сменила на Эббот! Он правда ваш дядя?

— Я же сказала.

— Так жмите на газ, а то он станет вашим покойным дядей.

Джин нажала. Джо показалось, что наступил момент обратить внимание на психологический аспект дела, возможно, ускользнувший от нее.

— Знаете, — заметил он, уперев руку в спину Булпита, а сам подавшись впереди, — как ни прискорбен этот случай, нельзя забывать, что в нем есть и светлая сторона. Он сблизил нас с вами. Ничто не сближает лучше стресса. Сами увидите, как изменятся наши отношения.

Непростая задача одарить мужчину долгим равнодушным взглядом, когда ты за рулем, а его голова — за твоим левым плечом, но Джин постаралась. То, что она при этом чуть не вывихнула себе шею, настроения ей не улучшило.

— Да? Не думаю.

— Почему?

— Скажу, когда к врачу съездим.

— Скажите сейчас. Может, у меня воображение играет, но как-то вы странно себя держите. Необычная резкость, если не грубость. Что-то случилось?

— Да.

— Что именно? Когда мы виделись в последний раз, вы мне разрешили обнять вас за талию. На конюшенном дворе, помните?

— Тогда я еще не прочитала письмо, которое ждало меня в холле.

— Письмо? Какое?

— Оно пришло со второй почтой.

Слабая тревога закралась в душу Джо. Само по себе, конечно, нет ничего особенного в том, что Джин получила письмо со второй почтой. Джо даже видел, когда беседовал с ней на конюшенном дворе, как промелькнул на велосипеде почтальон. Но в тоне ее пробивалась зловещая нотка. Мало того: хотя взгляд у нее получился коротким и нервным, а не длинным и равнодушным, все-таки Джо успел уловить нехороший блеск в ее глазах.

— Да?

— Да. От Адриана Пика.

Убрав руку от спины Булпита, Джо раздумчиво почесал подбородок. Куда менее зоркий человек, и тот уловил бы, что надвигается гроза. Джо понимал, что этот прихлебатель, взявшись за перо, вполне может затронуть тему, влекущую за собой большие затруднения.

Однако, как обычно, не растерялся.

— От Пика? Так, так, минутку, никак не припомню… что же это за Пик такой? Адриан? Ах, да! Я с ним шапочно знаком. На вашем месте я не стал бы так гнать машину.

Джин набавила скорость.

— Мистер Ванрингэм, вам было известно, что Адриан — мой жених?

— Помилуйте! Откуда?

— Я думаю, Табби просветил. Да или нет?

— Э… э… ну, в общем — да. Теперь припоминаю, обронил что-то такое.

— Так я и думала. А вы посоветовали Адриану уехать, потому что мой отец разозлился на него и гоняется за ним с хлыстом?

Джо вздохнул. Как все трудно!

— Ну, посоветовал. Собирался вам рассказать.

— Благодарю!

Поджав губки и вздернул подбородок, Джин еще сильнее вжала педаль акселератора. Бессловесный вскрик вырвался у Булпита — его тряхнуло на выбоине, как льдинку в шейкере.

— Видимо, ваш дядя пытается сказать, — предположил Джо, — что всем нам будет спокойнее, если вы сбавите скорость. Постарайтесь укрепиться в мысли, что ведете «Скорую помощь», а не колесницу Джаггернаута.

Совет был принят, и Джо опять подался вперед.

— А теперь вернемся к нашему разговору. Я рад, что вы его завели, я и сам хотел объясниться. Вы согласны, что в любви и на войне честно все?

— Нет, не согласна.

— Это несколько затрудняет мое объяснение. Я действовал, исходя из таких убеждений. Мне казалось, что, только удалив Пика на сравнительно ранней стадии, я сумею обеспечить себе время и свободу от постороннего вмешательства. Я предполагал, что моя маленькая хитрость заставит его умчаться, как кролика. Так и вышло. Да за ним не всякий кролик угнался бы!

— Вы погубили мою жизнь!

— Ничего подобного.

— Адриан порвал со мной!

— Порвал?

— Да!..

— Прекрасно! Просто чудесно!

— Не смейте так говорить!

— Смею и буду. Вы его не любите.

— Люблю!

— Нет!

Джин закусила губу, которой уже досталось сегодня.

— Опять надменность, — остерег ее Джо.

— Не смейте делать мне замечания!

— Pardon.

Снова, невзирая на беспокойство Булпита, Джин нажала на акселератор, и Джо, намеревавшийся было продолжить разговор, увидел, что сейчас бесполезно выдвигать разумные доводы. Откинувшись на спинку, он погрузился в свои мысли.

Какая, однако, ирония судьбы! Девушка, которую он любит, отталкивает его и без слов дает понять, что относится к нему как, скажем, к слизняку, а все из-за того, что он убедил Пика, будто ее отец гоняется за ним. Но от фактов не уйти, отец и правда гоняется! И с хлыстом. Если с начала мира какой-нибудь баронет и жаждал огреть кого-нибудь этим орудием, то сэр Бакстон был этим самым баронетом, Адриан Пик — его жертвой. Единственный упрек, который мог бы кинуть ему самый пристрастный судья, — он чуточку предвосхитил события.

Из задумчивости его вывела остановка машины. Разбросанные дома, мелькнув мимо, сменились группкой домов, стоявших тесно, а последние минуты они мчались сплошной аллеей из кирпичных стен.

Те, в свою очередь, сменились магазинами, кабачками и всеми другими обычными пунктами Главной улицы процветающего провинциального городка. У одного кабачка, неподалеку от пустого зеленого автобуса, к капоту которого привалился шофер в форме, попыхивающий сигаретой, Джин и затормозила. Джо спрыгнул и встал, ожидая приказаний.

Джин (как с огорчением увидел Джо, — по-прежнему холодная и застывшая) повелительно мотнула головкой.

— Спросите его, где живет ближайший врач.

— Он вряд ли знает. Что-то подсказывает мне, что он сам тут чужак.

— Тогда узнайте в пивной.

— Прекрасно. Может, прихватить чего выпить?

— Поторопитесь, пожалуйста.

— Бегу, бегу.

Избавившись от его пагубного присутствия, Джин отдалась мыслям о том, откуда взялся дядя. Проблема эта, как выразился бы Шерлок Холмс, таила немало любопытного.

Об особых обстоятельствах, делавших Булпита столь нежеланным для ее отца, Джин не ведала ни сном ни духом. Сэр Бакстон не захотел открывать ей, что ее фамильное древо замарано присутствием клейщика, а уж тем более опасался, как бы она нечаянно не ляпнула чего при княгине.

Словом, секретность представлялась Бакстону лучшей политикой, и потому на расспросы дочери, куда подевался ее дядя после того, как она разговаривала с ним в столовой, отвечал, что дела отозвали того в Лондон. У Джин сложилось впечатление, что, покончив с лондонскими делами, Булпит вернется погостить в Уолсингфорд Холл.

А теперь, оказывается, все это время он находился по соседству, и его штаб-квартира помещалась в плавучем доме!

Возможна лишь одна разгадка. Припоминая чувства отца, которому явно не хотелось даром держать в доме родственника, Джин сообразила, что произошло. Раздираемый между священными обязанностями гостеприимства и неблагородной скупостью, Бак допустил, чтобы битву выиграла маммона. Вместо уютной спальни в Холле он отправил шурина на баржу, которая даже новенькая вряд ли годилась под жилье.

Сидя за рулем «Виджона-7», Джин заливалась краской стыда за своего скупого родителя. С этим позором надо покончить. Если совесть не сумела убедить его, что недостойно вести себя как шотландец из газетного юмора, придется взять дело в свои руки. Прямо от дверей врача, решила Джин, она отвезет дядю в Уолсингфорд Холл, пусть поправляется и набирает сил. Даже Бак, рассудила она, при всей своей склонности к экономии, вынужден будет признать, что невозможно бросать в плавучем доме покалеченного человека.

После такого решения настроение у нее поднялось, и она почувствовала себя счастливее; так всегда чувствуют себя девушки, когда что-то твердо решат. Но тут раздался голос — визгливый, скрипучий, точно у куклы чревовещателя; и она поняла, что водитель автобуса что-то говорит, причем обращается к ней. Он бросил свой капот и стоял в нескольких шагах от машины, глазея на Булпита с откровенным интересом.

— Извините? — холодновато переспросила Джин; ей хотелось остаться наедине со своими мыслями. Кроме того, беспримерное злодейство Джо вселило в нее временное предубеждение против всех мужчин. При всей широте взглядов приличная девушка не способна пускаться в разговоры с представителем пола, к которому относятся люди вроде Ванрингэма-старшего.

Водитель был невысоким, остроносым субъектом, похожим на прыщавого горностая. Он стоял, глядя на Булпита, и каждый прыщ набухал любопытством. Потерпевший, откинувшись на спинку, лежал с закрытыми глазами в полнейшем отупении. Он пришел к выводу, что ему никак не перекинуть мостик через пропасть непонимания, разверзшуюся между ним и его спасителями. Придется запастись терпением до встречи с врачом — натренированный профессионал сразу определит, в чем проблема. Таким образом, он последовал совету Джо, расслабился, отчего стал поразительно похож на газетную фотографию «жертва зверского убийства». Горностай, пробормотав «Господи милостивый», немедленно приступил к расследованию.

— Чегой-то с ним? — Он ткнул сигаретой в Булпита. Если он надеялся на взрыв девичьей откровенности, то был разочарован. Джин по-прежнему держалась холодновато и отчужденно.

— Его покалечило.

— Эт я и сам вижу! А чего случилось-то? Машиной переехало?

— Нет. — Ножка Джин стала нетерпеливо отбивать дробь по дну машины. Ей показалось, что Джо чересчур замешкался, за это время можно было узнать адреса десяти докторов.

Ответ не понравился Горностаю. В нем появилась суровость прокурора, который не намерен терпеть дурацких увиливаний свидетеля. Насупив брови, он заложил сигарету за ухо, чтоб не мешала перекрестному допросу.

— То есть как? — спросил он. Джин смотрела в пространство.

— Это как же не переехала? — продолжал Горностай. — Гляньте-ка сами. Лицо-то прямо все в крови. — Он приостановился в ожидании ответа. — Кровью уливается! — присовокупил он. — Я грю, лицо-то у него, а?

— Я вас слышала.

Ее отчужденность подействовала на Горностая неприятно. С самого начала их беседы он находился в не слишком благодушном настроении из-за того, что пассажиры, поглощенные эгоистической жаждой, хлынули в кабачок, не подумав пригласить и его. Тем самым он созрел для классовой борьбы. Изысканная красота Джин обычно пробуждала в мужчинах чувства рыцарственные и покровительственные. В Горностае она разбудила лишь низменные инстинкты. В ее голосе ему слышался оттенок аристократической надменности, и мечтал он о том, чтобы рядом оказался Сталин. Вот бы ей показал!

— Хо! — воскликнул он. Джин промолчала.

— Ф-фу-ты, ну-ты, я вежливо с ней, а ей лишь бы куснуть! Джин не отвечала.

— Строит из себя не знай кого! — за отсутствием Сталина старался Горностай, хотя и понимал, что тот был бы похлеще.

Джин смотрела прямо перед собой.

— Такие вот, вроде тебя, и сеют смерть на дорогах! — ядовито выкрикнул он.

— Чего-чего? — вмешался новый голос.

— Такие вот, вроде тебя, и сеют смерть, — подсказал кто-то третий.

Оглянувшись, Джин обнаружила, что разговор, начавшийся как диалог, разросся до симпозиума.

Главная улица Уолсингфорда, подобно Главным улицам всех других английских селений, менялась в зависимости от дня недели. По субботам и базарным дням она превращалась в современный Вавилон, в другие дни была менее людной. Сегодня день выдался ни то, ни се. Не было фермеров, тыкающих в бок свиней, но прогуливалось довольно приличное количество местных жителей. Сейчас с десяток их, женского и мужского пола, сбилось вокруг машины. И снова, невзирая на всю свою неприязнь к Джо, Джин страстно захотелось, чтобы он поскорее вернулся.

Когда собравшиеся разглядели Булпита, по толпе пронесся вздох ужаса.

— У-ух ты! — воскликнул джентльмен в котелке.

— Нет, вы только гляньте! — подхватила женщина в каскетке.

— То-то и оно! Гляньте! — заорал Горностай. — Кровища-то хлещет! А ей плевать!

Мужчина в котелке был потрясен до глубины души.

— Так прям и плевать!

— А то!

— У-ух ты! — выдохнул котелок, а каскетка с присвистом вздохнула.

Джин негодующе заерзала. Для невиновной девушки, которая гордится тем, как осторожно, чуть ли не благоговейно, водит машину, очень досадно, когда ее изображают надменной, черствой аристократкой старого режима, которая напропалую давит детишек, а бедняки яростно потрясают кулаками ей вслед. Джин потихоньку закипала.

Она намеревалась выступить с ответной речью, отметая обвинения, но тут Булпиту, который с интересом слушал перепалку, неожиданно вздумалось расставить все по своим местам коротким обращением к толпе. Он поднялся и заговорил.

Результат получился ошеломительный. Его вида самого по себе хватило, чтоб граждане Уолсингфорда переполнились жалостью и ужасом. Бессловесная невнятица пробрала их до печенок.

— У-ух ты! — завопил котелок.

Горностай смотрел как прокурор, выставивший главного свидетеля и завершивший обвинительную речь. Достав из-за уха сигарету, он драматически ткнул ею в потерпевшего.

— Гляньте! Говорить не может! Челюсть свернута!

— Он хочет, — сообщил прозорливый котелок, — рассказать нам, как все стряслось.

— Я знаю, как стряслось, — вылезла каскетка. — Я все видела! С начала и до конца!

При любой передряге, в которой замешана машина, в толпе всегда отыщется женщина, не обязательно в каскетке, но непременно с богатым воображением, к которому так идет вызывающий головной убор. Когда совершаются революции помасштабнее, устраивают их именно женщины такого типа.

Она полностью завладела вниманием публики. Толпа, пресытившись зрелищем жертвы, охотно переключилась на ее.

— Сами видали?

— А то! С начала и до конца. Эта вылетела из-за угла, пятьдесят миль в час!

— Вела, стало быть, на опасной скорости? — уточнил котелок.

— Уж не сомневайтесь!

— Уу-х! — взвыл котелок. — И развелось их, этих девиц! Еще на машинах ездют!

— От них все и мрут! — мстительно поддержал Горностай. — Но этой-то что? А ничего! Плевать, да и только!

— Думает, поди, дорога — ейная собственность!

— А то! Пятьдесят миль в час! Да из-за угла. Даже не гуднула!

— Не гуднула?

— Не пожелала утруждаться! А ему-то, ему-то каково? Налетела, он и вскрикнуть не поспел!

— Будь я ейный папаша, — заявил Горностай, меняя прокурорское обличье на судейское, — уж я б ей вжарил! Очень мне охота ее отлупить, хотя я и не ейный папаша!

Реплика явно усугубила щекотливую ситуацию. Это было первое конкретное предложение, и встретили его одобрительным рокотом. Джин уже обстреливали воинственными взглядами, как бы примеряясь; она сидела, стараясь подавить страх, противный ее гордому духу. И тут наконец-то показался Джо.

— Простите, что задержался! — сказал он. — Обсуждали ситуацию в Испании…

И запнулся, сообразив, что и с ситуацией в Уолсингфорде не худо бы разобраться. К составу членов-основателей примкнуло штук десять ребят с бисквитной фабрики, располагавшейся ниже по дороге. Уолсингфорд — родина бисквитов, и похоже, что рабочих отбирали по мускулатуре, а не по изысканности манер. Здоровенные парни в рубашках, чей инстинкт при столкновении с необычным толкал их улюлюкать и швыряться камнями, еще не швырялись, но шум производили недвусмысленно угрожающий. Не в силах уразуметь причину разгулявшихся страстей, Джо перегнулся через Булпита и осведомился у Джин театральным шепотом:

— Что происходит? Народ собрался меня приветствовать? Откуда им стало известно, кто я?

Джин было не до шуточек. Его приход до некоторой степени усмирил ее сердце, но разговаривать с ним она не желала. Кроме того, ее злило, что, в силу особых обстоятельств, нельзя молча пронзать его взглядом.

— Это из-за дяди, — коротко бросила она. Удивленный Джо оглянулся на Булпита.

— Они хотят отдать ему на разграбление город?

— Они считают, что мы его переехали.

— А-а! Но мы не переезжали.

— Нет.

— Вот вы им и объясните.

— Та, в шапке, твердит, что видела своими глазами, как я сшибла его.

— Сейчас все улажу… Леди и джентльмены! — воскликнул Джо, взобравшись на подножку, и прервал себя, чтобы подтолкнуть Булпита обратно на место.

Жеста более неудачного Джо сделать не мог. Когда раненый исчез, словно мячик для гольфа, прыгнувший в лунку, взыграли лучшие, царственные чувства толпы. Раздался вой ярости, и местный полисмен, как раз готовившийся свернуть на Главную улицу, наклонился и принялся старательно перевязывать шнурки на ботинках.

— Позор!

— Чего вытворяют!

— Вы! Оставьте его в покое!

— Мало вам, чуть машиной не задавили?

Бурная и грубая жизнь научила Джо, что, несмотря на твое личное обаяние, выпадают моменты, когда ласковое слово следует подкрепить стремительным броском.

— По-моему, вам лучше сматываться! — шепнул он. — Как выразился бы наш уважаемый Бак, туземцы проявили недружелюбие, и мы решили не ночевать в деревне. Для жителей Уолсингфорда наступил сезон магических ритуалов, они приносят человеческие жертвы богу солнца Ра. Из-за этого у них немного разгулялись нервы. Помните, я предупреждал — не надо ездить сюда!

Джин согласилась с ним. Она взглянула на толпу. После недавнего взрыва наступило кратковременное успокоение, затишье перед бурей. Толпа разбилась на группы, все обсуждали ситуацию, строя планы действий. Производители бисквитов, утомившись улюлюкать и верещать, разбрелись в поисках булыжников.

— Да, правильно, — согласилась Джин. — Прыгайте скорее!

Джо покачал головой.

— Уедете вы. Я останусь и буду прикрывать вас с тыла. Нервы у Джин были уже накалены переживаниями последних десяти минут.

— Не говорите глупостей!

— Ваше отступление необходимо прикрыть. Распространенный военный маневр.

— Залезайте в машину! Что толку выставляться героем? Вам не справиться с толпой! Их очень много!

— Я и пробовать не стану. А вам даю парочку советов, может пригодиться, когда в следующий раз угодите в уличную свару. Выберите самого здорового парня. Подходите к нему, оглядываете, задрав нос, и спрашиваете: «Вы джентльмен?» Пока он обдумывает ответ, съездите ему по подбородку. Успех гарантирую. Остальная толпа, забыв о своих намерениях линчевать вас, образует круг и увлеченно наблюдает. После раунда-другого половина уже на вашей стороне. Противника я подобрал. Вон, в рубахе с закатанными рукавами. Там, там, позади. Видите, ищет кирпич. Соль в том, что я даже отсюда вижу: нет, это не джентльмен. Когда я спрошу, он растеряется, скажем так — сконфузится.

Джин проследила за его указующим пальцем и ужаснулась. Субъект, на которого он обращал ее внимание, был таких размеров, что, если бы не решил зарабатывать на жизнь бисквитами, вполне мог бы стать деревенским кузнецом. Она охнула при виде литых мускулов на его ручищах.

— Да он убьет вас!

— Меня убьет? Героя?

— Не лезьте с ним драться! Он просто великан!

— Чем они больше, тем больнее им падать! Кляцнув зубами, Джин их стиснула.

— Я вас не брошу!

— Бросите.

— Ни за что!

— Надо. Этот несчастный ошметок человека — пардон, мистер Булпит — не может бесконечно оставаться без врачебной помощи. Да и вдобавок, какой от вас прок?

— Буду оказывать моральную поддержку, — слабо улыбнулась Джин.

Их взгляды встретились, она увидела, как сияют у него глаза.

— Джинджер! — сказал он. — Другой такой нет на свете! Храбрая, смелая, достойная дочь Бака Львиное Сердце! Но здесь вы мне не нужны. Уезжайте и не возвращайтесь. И не тревожьтесь за меня. Со мной все будет нормально. Напомните, как-нибудь на днях расскажу, что я сделал с Джеком О' Брайеном по прозвищу Филадельфия.

Джин выжала сцепление, и «Виджон-7» плавно взял с места. Пронесся вой разочарования; пала тишина. Ее нарушил ясный, громкий голос, осведомлявшийся у кого-то, считает ли он себя джентльменом.

20

Пивнушек в Уолсингфорде была тьма-тьмущая, но отель высокого класса имелся только один, «Синий Вепрь». Лишь его можно было считать подходящим пристанищем для аристократии и дворянства. Стоял он через улицу от того заведения поскромнее, где Джо Ванрингэм смутил коварным вопросом парня в клетчатой рубахе. Человек привередливый нашел бы, что внутри несколько душновато — запрет на открывание окон действовал тут так же, как и в других английских гостиницах, — но это и правда было единственное место, куда мог зайти и выпить чашку чая путешественник высокого ранга. Нигде больше вы не найдете мраморного камина, кресел, столов с папоротниками в медных вазах и официантов в целлулоидных воротничках.

Поэтому у «Синего Вепря» княгиня Дворничек, проезжая Уолсингфорд по пути в Холл, и велела шоферу остановить «роллс-ройс». Ей захотелось освежиться, прежде чем следовать дальше. Чай и тосты подали ей в гостиной, у окна, выходящего на улицу.

Никаких признаков бурных событий, бушевавших на улице всего за несколько минут до ее прибытия, не осталось. Толпа рассеялась, некоторые зашли в кабачок, остальные разбрелись по личным делам. Женщина в шапочке отправилась дальше, навещать больную племянницу, мужчина в котелке — купить два фунта бекона у бакалейщика. Автобус под командованием Горностая уже катил по лондонской дороге. Словом, тут снова царила полнейшая безмятежность.

Безмятежной можно было бы назвать и княгиню, когда та сидела, наслаждаясь чаем. В зале было душно, но духота не трогала ее. Чай был не слишком хорош, но не жаловалась она и на чай. Она пребывала в самом умиротворенном расположении духа. Это странно, так как думала она о своем пасынке Джозефе.

Последние два дня, с тех самых пор как она увидела его пьесу, он занимал ее мысли. Ей не терпелось встретиться с ним, и она рассеянно поглядывала в окошко, гадая, где он теперь и как с ним связаться. Но вдруг он, собственной персоной, появился из кабачка напротив, во главе какой-то компании, в которой все как один были без пиджаков, то ли по бедности, то ли по прихоти вкуса.

Видимо, расходились после какой-то пирушки. Даже с ее места явственно ощущался дух веселья и дружелюбия. Доносились обрывки песен, приветственные возгласы, а центром веселого сборища, общим любимцем явно был Джо. Что бы они ни отмечали, душой общества оказался он. Самый здоровенный парень с синяком под глазом выказывал ему глубочайшую преданность.

Но даже приятнейшие из событий кончаются, и вскоре, с прощальными словами и взмахом руки, Джо, отделившись от компании, направился к «Синему Вепрю». Однако, подойдя ближе, замер, глядя в окно, точнее — на княгиню, распивающую чай по другую сторону стекла.

Через минуту Джо возобновил путь и исчез в дверях, а скоро уже направлялся через зал к ее столику.

Заговорили оба не сразу. Когда встречаются после длительной разлуки пасынок, который в гневе покинул дом, и мачеха, которая только что не в толчки выгнала его, некоторой напряженности не миновать.

Первым заговорил Джо:

— Княгиня, я глазам не верю!

Нехотя он признался себе, что невольно восхищается ею. Единственный человек в мире, которого он всерьез не любит, но от фактов не уйти, выглядит она изумительно. Каким-то волшебным образом она умудрилась остановить стрелки часов, или притворялась, будто ей это удается. На посторонний взгляд, она была точно в том же возрасте, как и пять лет назад, когда выражала надежду, что он подохнет с голоду в канаве; что там, как восемь лет назад, когда начала изводить его отца. По всей вероятности, так же она выглядела и десять лет назад. Целью своей жизни она сделала сохранение вечной молодости; и добилась успеха.

Княгиня не привыкла пасовать перед обстоятельствами. Она приятно улыбнулась, думая, какой же этот Джо оборванец! И впрямь, из недавнего боя он вышел несколько потрепанным — нельзя драться с производителями бисквитов и остаться чистеньким и опрятным.

— Да, Джозеф, давненько мы не виделись.

— Давно, давно. Но вы, как всегда, обворожительны.

— Благодарю. Жаль, не могу сказать того же про тебя.

— Я никогда не был в вашем вкусе, верно?

— Прежде ты хотя бы ходил аккуратным!..

— Вам кажется, что я грязноват? Немудрено. Как раз и забежал сюда помыться после драки.

— Хочешь чаю?

— Нет, благодарю. Пожалуй, вы его отравили.

— Не захватила яду.

— Ах, да, не рассчитывали на нашу встречу! Верно говорят, человек должен быть готов ко всяким неожиданностям. Извините, отлучусь на минуточку. Почищусь ради вашего общества.

И Джо вышел из зала. Окликнув официанта, княгиня оплатила счет. При этом она улыбалась и щедро дала на чай. От неожиданной встречи приятное расположение духа стало совсем радужным. Вскоре вернулся Джо.

— Вид у тебя стал непригляднее, — заметила княгиня. — Итак, ты участвовал в драке?

— Да. С обворожительным субъектом по имени Перси. Фамилию не уловил. У нас состоялось три раунда. Я присадил ему синяк, он чуть не переломал мне ребра. Потом мы решили расцеловаться и помириться. Как раз перед тем, как вас увидеть, поставил пиво ему и десятку его близких друзей. Что-то вы выглядите необычайно счастливой, Ваше высочество.

— Правда?

— Хотя немудрено. Такая неожиданная встреча со старым другом! Наверное, удивились, увидев меня.

— Весьма.

— Я же, напротив, ожидал нашей встречи. Я сейчас живу в Уолсингфорд Холле и слышал, там вас ждут.

— А как ты попал туда?

— Хотел пообщаться с Табби. Ему нужна братская забота.

— Откуда ты узнал, что он тут?

— Слухи долетели. Табби говорил, вы подумываете купить усадьбу.

— Да.

— Значит, житье мое там не затянется.

— Оборвется сразу. Ты сейчас туда? Могу подвезти.

— Благодарю.

— Если только у тебя не намечено новых уличных боев.

— Нет, на сегодня хватит. Слышал, вы снова ездили в Нью-Йорк.

— Да. Позавчера вернулась. Ездила повидаться с адвокатами по поводу налогов. Клерки из казначейства доходят до абсурда.

— Выколачивают деньги из богачей?

— Пытаются, во всяком случае.

— Надеюсь, вас они ободрали как липку.

— Напротив, все уладилось прекрасно. Сигареты не найдется?

— Пожалуйста.

— Благодарю. Да, я победила по всем линиям.

— Уж вы такая!

Снова Джо испытал невольное восхищение и одновременно негодование. Его часто испытывали те, кому довелось сталкиваться с этой женщиной. Непринужденная легкость, с какой она одолевала все препятствия и самодовольно неслась по жизни, всегда на гребне волны, оскорбляла ею как драматурга. Она настолько очевидно была отрицательным персонажем, что судьба, казалось бы, неизбежно должна покарать ее. Но ничего такого не случалось. Тот, кто пустил в ход идейку, будто Добро торжествует над Злом, не был знаком с княгиней фон цу Дворничек.

Джо наблюдал, как она покуривает, тихо улыбаясь какой-то мысли, и старался проанализировать убийственные чувства, которые она всегда возбуждала в нем. Была она явственно непобедима, и он пришел к выводу, что именно это и порождает в нем дурные чувства. Сердца у нее не было, деньги — были, что и позволяло ей встречать все жизненные бури в тройной броне. При ней Джо всегда ощущал себя пигмеем, легкой волной, бьющейся о высокую, самоуверенную скалу. Без сомнения, клерки американского казначейства испытали те же ощущения.

— Черт знает что! — воскликнул он.

— Извини?

— Видимо, нет никаких надежд, что справедливость над вами свершится.

— У тебя такой вид, словно бы ты с наслаждением придушил меня.

— Ну, что вы! Только бил бы по голове такой вот медной вазой и смотрел, как вы извиваетесь.

— А ты все такой же милый! — расхохоталась княгиня.

— Наверное, ни один из нас не переменился.

— Но переменились обстоятельства. Последний раз, когда я про тебя слыхала, ты служил матросом на грузовом судне.

— А после этого — официантом. Еще снимался в массовках и был довольно плохим боксером. Какое-то время работал вышибалой в нью-йоркском баре. Тут я потерпел провал. Однажды вечерком я принялся вышибать буйного клиента, но, к несчастью, вышиб он меня. Босс утратил веру в мой профессионализм, и вскоре я отплыл в Англию, строить новую карьеру. С той поры дела двигаются довольно успешно.

— Рада слышать.

— Еще бы! Работал в газете, а затем стал не то марионеткой, не то мальчишкой на побегушках у издателя с сомнительной репутацией по имени Басби.

— Да, бурной ты жил жизнью. Пойдем? Они двинулись через зал.

— А затем, — подсказала княгиня, — ты стал драматургом?

— Слышали про мою пьесу?

— Видела.

Пигмей чуть подрос и взбодрился, словно охотник, стреляющий в носорога из духового ружья и обнаруживший, что один из его бумажных шариков вынудил того поморщиться. Если его собеседница и поморщилась, он этого не заметил, но ему было известно, что чувства свои она скрывает здорово.

— Уже? Очень лестно. Ну и как?

— Может, кое-кому твоя пьеска покажется умной…

— Лучшие критики здесь единодушны. Хотите, почитаю рецензии?

— Нет, благодарю.

— Поразительно! Ну никто не желает их слушать! Пожалуй, скоро я заподозрю заговор. А как прошел спектакль?

— Недурно.

— Зал был полон?

— Набит битком.

— И публике понравилось?

— Вопили от восторга.

Они вышли на улицу.

— Моя любимая сцена, — сообщил Джо, — та, во втором акте, между злобной мачехой и ее пасынком. Зритель оценил?

— Весьма.

— А вы?

— Меня это позабавило.

— Отлично. Я и старался развлечь.

— Джозеф, я хотела обсудить с тобой твою пьесу. Давай спокойненько и уютненько побеседуем в машине.

Княгиня изящно скользнула в «роллс-ройс», Джо — за нею следом. Когда она устроилась на своем месте, он заметил, что она опять улыбается тихой улыбкой счастья, и поежился бы, если б не знал, что сейчас нанести ему гибельный удар — не в ее власти.

Улыбку эту он помнил еще с прежних, давних дней.

21

Как раз когда Джо с княгиней выходили на улицу, запыхавшаяся малолитражка въехала туда же и медленно поползла. Девушка за рулем зорко поглядывала направо и налево, точно Эдит, разыскивающая тело Гарольда после битвы при Гастингсе.

Презрев приказания, Джин вернулась на поле боя. На всей скорости она домчала Булпита в Холл, где передала Поллену, наказав уложить его в постель и немедленно вызвать врача. И, пришпорив свой «Виджон», погнала обратно в Уолсингфорд.

Коматозное спокойствие Главной улицы вызвало в ней смешанное чувство. Что же это? Только «роллс-ройс» стоит перед «Синим Вепрем», мальчишка гонит прутиком вдоль тротуара жестянку, да собака закусывает тем, что отыскалось в канаве. Джин стало легче — все ж нет Горностая и его массовки, но и тревожней: куда подевался Джо? Отправиться пешком в Холл он не мог, она бы встретила его по дороге. Единственное объяснение, приходившее ей на ум, заключалось в том, что его избил верзила, а там — отвезли в больницу.

С растущим беспокойством она проехала по одной стороне улицы и возвращалась по другой, когда из «Вепря» вышла величественная дама, в которой она узнала княгиню фон цу Дворничек, за которой шел совершенно целый Джо. Они уселись в «роллс-ройс», и он сорвался с места. Улицу в полное свое распоряжение снова получили она, мальчишка и собака.

Зрелище это странно подействовало на Джин. До этой минуты восхищение доблестью Джо затмило другую его сторону, темную. Сердце, исходившее тревогой, вновь ожесточилось. Джо снова представился ей в обличье змея, который сделал все, чтобы разрушить счастье ее жизни. Низкий интриган, наговоривший Адриану, будто ее отец грозит отхлестать его! Снова она поняла, как жутко злится на Джо.

Короткая дорога домой никак не смягчила ее настроения, и, полная ядовитых мыслей, она загнала автомобильчик на конюшенный двор. Только столкнувшись с Полленом на парадном крыльце, она загнала и мысли в дальний уголок, чтобы предаться им на досуге. Вид дворецкого напомнил, что нужно порасспросить про пациента. Под гнетом других проблем она почти забыла о дяде.

— Как мистер Буллит, Поллен?

— Превосходно, мисс. Он в Синей комнате.

— Доктор его осмотрел?

— Да, мисс. — Легкая улыбка заиграла на лице дворецкого. — Оказалось, что у мистера Булпита нет никаких повреждений. Он только потерял зубы.

Джин в недоумении уставилась на эту железную личность. Вид у него был такой, будто он объявляет о мелкой неприятности. Конечно, печаль человека, сообщавшего о потере чужих зубов, будет на градус ниже, но все-таки, такая черствость…

— Ему выбили зубы?!

— Они выпали, мисс. Фальшивая челюсть. Мистер Булпит подробно информировал, где их искать, и я послал туда кухонного мальчишку на велосипеде. — И Поллен, который не меньше другого ценил юмор, особенно в духе старого, немудрящего мюзик-холла, напрочь утратил профессиональную сдержанность. Легкая улыбка превратилась в ухмылку, а из-под руки, взметнувшейся, чтобы ее прикрыть, раздались странные, булькающие звуки, отдаленно похожие на песенку коноплянки.

Но через минуту он снова стал самим собой и привел в порядок лицо.

— Прошу прощения, мисс. — С преувеличенной суровостью дворецких, которые на минутку поддались низменным чувствам, он протянул Джин письмо.

— Для вас записка, мисс.

Джин взяла, и ее передернуло. Конверт, в полной чистоте покинувший руки Адриана, теперь был выпачкан инородным веществом. По всей бумаге темнели отпечатки большого пальца, принадлежащие Сирилу Аттуотеру. Потом сердце у нее екнуло: она узнала почерк.

— Когда оно пришло?

— Вскоре после того, как вы повезли сэра Бакстона на поезд, мисс. Доставил мальчик из деревни.

Сердце у Джин снова скакнуло. От нее не ускользнул подспудный смысл: если записку приносит мальчишка из деревни, это значит, что Адриан где-то рядом.

— Хорошо. Благодарю вас, Поллен.

Дворецкий изящно склонил голову, молчаливо показывая, что «рад служить», и Джин открыла конверт.

Тем, кто получил привилегию заглянуть через плечо Адриана, пока тот писал письмо, уже известно его содержание. Перед ней же оно предстало новехоньким, и эффект пылких фраз ее ошеломил.

После первого письма, в промежутках между приступами ярости против Джо, она ловила себя на мыслях не слишком добрых и об Адриане. Для храброй девушки, восхищавшейся храбростью в других, мысль, что Адриан устрашился бедного Бака, не так уж приятна. Какого-то свиста, нет — слов о свисте хлыста оказалось достаточно, чтобы он удрал. Значит, у него есть изъян, а ей хотелось бы видеть его безупречным.

Но теперь своим вторым посланием Адриан реабилитировал себя. Прочитав письмо, Джин, блестя глазами, проворно поспешила к телефону. Да, «Гусак и Гусыня», ответил ей хозяин. Отдаленное представление о ее чувствах может передать тот факт, что голос Дж. Б. Аттуотера, сиплый от многолетнего потребления портвейна в буфетной сэра Бакстона, для нее прозвучал сладкой музыкой.

— О-о, мистер Аттуотер! Это мисс Эббот.

— Добрый день, мисс.

— Добрый день! Нельзя ли мне сейчас поговорить с… э… о… у… а… э… Адрианом Пиком? — В соответствии с подъемом духа, она отбросила низкую прозу и перешла на белый стих.

— С мистером Пиком, мисс?

— Он ведь остановился в вашей гостинице?

Такой вопрос человеку точных формулировок требовалось обмозговать. Последний раз Аттуотер видел Адриана, когда тот перескочил через живую изгородь и стремглав помчался через деревню. Правильно ли все это назвать словом «остановился»? Навряд ли…

Аттуотер решился на компромисс:

— Не то чтобы остановился. Сегодня днем заходил.

— А когда вы ждете его?

Опять Аттуотеру пришлось пораскинуть умом.

— О своих планах, мисс, он ничего не сообщал.

— Когда увидите его, пожалуйста, попросите позвонить мне. Спасибо, мистер Аттуотер.

— Не за что, мисс.

Джин положила трубку, вполне удовлетворенная. Конечно, она предпочла бы поговорить с самим Адрианом, но, несомненно, очень скоро он позвонит и назначит место свидания. Она вышла в сад, и тут же увидела Джо Ванрингэма. Прислонившись к стене, засунув руки в карманы, ссутуля плечи, он, кажется, унесся в мечтания.

Письмо Адриана вызвало еще одну перемену в ее настроении. Когда она в последний раз видела Джо, оно, как мы говорили, было мрачным. Она кусала губы, копя для будущего едкие замечания. Но сейчас, в мире, залитом солнечным светом, где снова заливались щебетом голубые птички, она не могла испытывать враждебности даже к Джо Ванрингэму.

Однако она могла доказать, что он ошибся, насколько это возможно для человека, глухого к голосу совести. С такими намерениями Джин поспешила к нему. Как глупо он себя почувствует, узнав, что все его низкие интриги лопнули! Джо поднял глаза — скучные, отсутствующие, но через секунду просветлел и улыбнулся знакомой улыбкой.

— Привет, Джинджер!

Джин посчитала, что, прежде чем перейти к главному пункту повестки дня, вежливость требует упомянуть недавнюю драку. Девушкой она была справедливой, а Джо, несомненно, выказал себя очень достойно в битве при Уолсингфорде.

— Так вы уже здесь?

— Да, вот он я.

— Вы победили?

— Ничья. Ставки возвращены болельщикам.

— Вас не ранили, а?

— Только костяшки ссадил. Под конец драки сделал ложный выпад левой, а правой резко ткнул и обнаружил, что соперник носит на сердце медальон с фотографией любимой девушки.

— Не может быть!

— Уверяю вас! Потом он показал мне. Не заподозришь, что эдакий бугай способен на нежные чувства. Но так оно и есть. Ее зовут Клара. Мордоворотик еще тот, но я не стал оскорблять его чувства. Медальон сделан из стали или из какой-то железяки, а размерами — с детскую тарелку. Здорово я саданулся!

Сердце у Джин смягчилось. Рана, напомнила она себе, получена как-никак из-за нее.

— Давайте, я промою.

— Нет, благодарю. Царапина. В следующий раз, когда буду драться, выберу женоненавистника.

— А больше никаких повреждений?

— Нет, нет. Приятный получился денек. Кстати, вы, наверное, удивились, как это я добрался так быстро.

— Нет, я видела.

— Видели?

— Когда вы уезжали с княгиней Дворничек. Понимаете, я вернулась туда.

— Я знал, Джинджер, что вы героиня! — просиял Джо. — Выйдете за меня замуж?

— Нет! По-моему, я уже говорила.

— Что-то было в этом роде… Хотите, расскажу про Брюса и паука?

— Не надо. Где вы встретили княгиню?

— Наливалась чаем в гостинице через дорогу. Наткнулся на нее, когда зашел умыться.

— Очень неловко получилось?

— Отнюдь. Беседа текла, как водичка.

— Что ж, рада, что вас не избили.

— Благодарю.

— Хотя вы заслужили. Наговорить такое Адриану!

— Ах, это?..

— Так вот, я пришла сказать, — продолжала Джин, расчехляя орудия, — что вы не так уж умны, как думаете…

— Что ж, это всегда так.

— … если пытались прогнать Адриана.

— Если?..

Губки у Джин поджались. Ее возмутило, как он вздернул бровь при этих словах. Дружелюбие ее испарилось, и она заговорила с холодной надменностью, которая произвела столь невыгодное впечатление на Горностая.

— Так вот, я получила от Адриана второе письмо!

— С острова Фиджи?

— Из «Гусака и Гусыни».

— Из гостиницы или из деревенского поселка того же названия на Огненной Земле?

— Вот, прочитайте!

— Не надо, пожалуйста! Я чужих писем не читаю. Табби — да, Джо — нет.

— Прочитайте!

— Ну, раз вы настаиваете…

Взяв письмо, Джо пробежал его и поднял глаза. Лицо ничего не выражало.

— И что же?

— Сами видите. Хочет, чтоб я вышла за него замуж.

— Вы выходите за меня.

— За вас? Вы просто клоун!

— Возможно. Но если вам кажется, что я неискренен, вы ошибаетесь.

— Адриан тоже искренен.

— Адриан — червяк! Вряд ли он вообще знает, что такое искренность.

Наступило молчание.

— Отдайте письмо! — потребовала Джин. — Не желаю больше ничего слышать! — Голос у нее дрогнул. — Не желаю с вами разговаривать!

Джо криво улыбнулся.

— Так и думал, что вы это скажете. Но вам и случая не представится. Я уезжаю.

— Уезжаете?

— Через полчаса.

Ее как ножом ударили. С чего бы, собственно? Она сама прекрасно это понимала, но понимала также, что внезапный холод пробрался до глубин души.

— Как — уезжаете?

Ей внезапно открылось, что за последние дни дружба их вымахала с тыкву. Минутой раньше ее переполняла холодная ярость. Она твердила себе, что ненавидит этого человека. А теперь ей казалось, будто она теряет часть себя самой.

— Уезжаете?

— Приходится. Надо зарабатывать на жизнь.

— Но…

Он покивал.

— Знаю, про что вы думаете. Пьеса. Деньги рекой текут, как я говорил Баку. Обидно, но шедевра больше нет. Сегодня последний спектакль.

— Но я… я думала, она имеет успех.

— Это верно. Но она оскорбила мачеху, и когда мы ехали в машине, она сообщила мне, что купила спектакль.

— Как — купила?

— Со всеми потрохами. Американские права, киношные — все. Небесам известно, во сколько ей это влетело, но она может раскошелиться. Ей не нравится, говорит она, чтобы вульгарный памфлет гулял по свету, а ее друзья над ним хихикали. Ее точку зрения можно понять.

— Какое чудовище!

— Ну, не знаю… Ее спровоцировали. Я всегда признавал, что насолил ей, и, должен сказать, восхищаюсь ее ответным ударом.

Джин не могла разделить отстраненно-спортивное отношение.

— Сущая ведьма!

— Наполеоновского типа. Как Наполеон, она проницательно нащупывает слабинку врага и незамедлительно атакует, вынуждая его удирать с поля боя. Вот я и удираю.

— Куда же вы отправитесь?

— В Калифорнию.

— В… Калифорнию?

— В обласканный солнцем Голливуд. На премьере меня познакомили с агентом, представляет в Лондоне одну из крупных студий. Не сходя с места, он подписал со мной контракт. Первоначально мы решили, что я отплываю через месяц, но теперь, когда все так обернулось, придется попросить, чтобы они поторопили события. Я не хочу обнаружить, что мачеха купила и прикрыла студию.

Сердце у Джин горько сжалось от острого одиночества. Солнце скрылось за деревьями, потянуло легким сумеречным ветерком. Ей стало зябко и пусто.

— Голливуд так далеко…

— Да. Очень.

— О, Джо!

Глаза их встретились. Джин вскрикнула, когда он схватил ее за руку.

— Джин, поедем со мной! Давай поженимся и уедем вместе! Ты сама знаешь, мы любим друг друга. Мы созданы друг для друга. Только раз в жизни встречаешь человека, к которому это испытываешь. Второго шанса тебе не выпадет. Наша встреча — это чудо. Если мы пренебрежем ею сейчас, второй не случится. Ты поедешь, Джин?

— Джо, я не могу!

— Ты должна!

— Не могу. Как же я могу предать Адриана?

— Джин, ты что же… Ты что, всерьез намерена вернуться к этому червяку?

— Он не червяк.

— Червяк. Ты прекрасно это знаешь.

— Я нужна ему.

— О Господи! Она ему нужна!

— Да, нужна. Ты же читал письмо. Разве ты не видишь, что после этого бросить его невозможно? Я знаю Адриана. Он хрупкий, беспомощный. Он полагается на меня. Если я брошу его, он попросту развалится. Я чувствую это все время. Ты совсем другой. Ты можешь сам стоять на ногах.

— Нет.

— Да. Ты и без меня обойдешься.

— Обойдусь? Смогу дышать, есть и спать? Да, наверное. Обойтись можно, как ты выражаешься, и без солнечного света, без музыки, без… Джин, ради Бога, опомнись! Ты ведешь себя, как слабоумная героиня из романов Басби!

— Значит, такая я и есть. Не могу нарушать обещаний. Не могу предавать.

— О, ради Бога!

— Не надо бушевать, Джо. Вот твоя беда. Ты врываешься в жизнь, подхватываешь девушку на седло и считаешь — все в порядке. Я не могу всю жизнь ненавидеть и презирать себя. Если я брошу Адриана, мне будет казаться, будто я кинула щенка со сломанной лапой.

— Нет, это абсурд какой-то! Безумие!

— Но я так чувствую после этого письма.

— Наверное, ты еще влюблена в него.

— Нет, вряд ли… А может, и да. Есть в нем что-то. Как он двигается, как иногда смотрит… Ну, сам знаешь, что бывает, когда кто-то залезает тебе под кожу. И с тобой такое случалось. Была какая-нибудь женщина, которую ты не можешь выбросить из головы?

— Да, в Сан-Франциско.

— Ну вот, видишь! И ты будешь помнить ее до конца жизни.

— Не сомневайся. Особенно в морозную погоду. Она двухдюймовую шляпную булавку вонзила мне в ногу. Вот как залезают под кожу.

— Тебе все шуточки!

— А ты хохочешь над ними. Если есть лучший рецепт счастливого брака, назови его. Разве ты не понимаешь? Оттого-то мы и связаны, что умеем вместе смеяться. Джин, моя прекрасная Джин, ради Бога, что это за основание для совместной жизни — слюнявая жалость?

— У нас не только это.

Сумеречный ветерок стих, над деревьями высыпали звезды. Тусклым серебром отливала река в долине. Джо отвернулся и, опершись на балюстраду, стал смотреть в воду. Наконец он встряхнулся.

— Возвращаешься к нему?

— Должна.

— Значит, конец! — Он рассмеялся. — У меня все время было ощущение, что это невозможно. В жизни такого не бывает. Так, летняя блажь. Да, не везет мне.

— Джо, пожалуйста! Мне и так трудно.

Джо снова подошел к ограде. Катон в великолепных усах картежника слепо взирал на него.

— Жаль, не кончил бюстов, — заметил Джо. — Придется оставить их на тебя.

— Джо, не надо.

Джо снова встряхнулся, точно пес, выходящий из воды.

— Извини. Стыжусь самого себя. Не пойму, где ты подцепила идейку, будто я крепкий. Я же попросту младенец, который лягается и вопит оттого, что ему луну не дарят. Я не имею права делать тебя еще несчастнее. Где стоицизм старины Ванрингэма? А, ладно, справлюсь! Всегда кому-то выпадает страдать. Выпало мне. Прощай, Джин!

— Ты уже уезжаешь?

— Надо вещички сложить. Такси Дж. Б. Аттуотера приедет за мной через несколько минут.

— Хочешь, отвезу тебя?

— О, нет! Спасибо большое, но нет. Даже у моей стойкости есть границы. Если я окажусь в машине наедине с тобой, за последствия не отвечаю. Можно, я скажу кое-что?

— Да?

— Если у тебя когда-нибудь изменятся чувства, дай мне знать.

Она кивнула.

— Но вряд ли, Джо.

— Все может быть… Если изменятся — звони сейчас же, в любой час дня и ночи. А если я уеду, дай телеграмму. Я бегом примчусь. До свидания.

— До свидания, Джо.

Он круто развернулся и заторопился в дом. Джин подошла к балюстраде и стала глядеть на реку. Серебристая вода превратилась в серую.

Позади на гравии заскрипели колеса. Джин оглянулась. У парадной двери остановилось такси, из него вылезал сэр Бакстон Эббот.

22

Леди Эббот лежала на канапе в своем будуаре, сбросив туфли, — обычная ее привычка, когда она отдыхала. Она решала кроссворд. Через открытое окно лился прохладный вечерний воздух, освежая мозги, которые несколько перегрелись, силясь вспомнить фамилию итальянского композитора из девяти букв, начинающуюся на «П». Она только что с сожалением отвергла Ирвина Берлина, потому что, несмотря на все его неоспоримые достоинства, в нем десять букв, начинается он не на «П», и композитор не итальянский. Снаружи просвистел мощный порыв ветра, но то был сэр Бакстон. Лицо у него было красное, глаза вылезали из орбит, а на седеющей шевелюре отразилось то, что он в отчаянии ерошил волосы.

— Ду-шень-ка! — закричал он.

— Привет, милый! — ласково взглянула на него леди Эббот. — Когда вернулся? Ты не помнишь итальянского композитора из девяти букв, начинается с «П»?

Нетерпеливым взмахом руки сэр Бакстон отмел весь музыкальный мир.

— Душенька, что случилось! У меня просто мозги набекрень!

Леди Эббот поняла, что у ее любимого мужа опять его пустяковые тревоги, и она предложила лекарство, испробованное не раз за двадцать пять лет их совместной жизни.

— Выпей виски с содовой, милый.

Сэр Бакстон яростно помотал головой, показывая, что время полумер миновало.

— Только что я разговаривал с Джин.

— Вот как?

— Там, на подъездной дороге. Подошла ко мне, когда я вылезал из такси. Тебе известно, что она натворила?

— Пуччини! — воскликнула леди Эббот, и принялась было писать, но тут же одернула себя. — Хм, всего семь…

Сэр Бакстон приплясывал на месте.

— Да послушай ты, ради Бога! Брось заниматься глупостями!

— Я слушаю, милый. Ты сказал, Джин что-то натворила.

— Что-то? А знаешь — что?

— Что?

— Приволокла в дом твоего братца! Этого наглого клейщика! Сама мне сказала. После всех ухищрений, на которые я пускался, после неусыпной заботы, с какой мы оберегали юного Ванрингэма от его вероломных хитростей, Джин притаскивает прямо в дом!..

Леди Эббот, бесспорно, заинтересовалась. Брови ее не то чтобы вздернулись, до этого не дошло, но зоркий наблюдатель заметил бы, что они чуть дрогнули.

— Когда же это она успела?

— Сегодня. Несет какую-то околесицу, будто подобрала его на Уолсингфордской дороге. Его, видите ли, сбила машина. А она привезла сюда. Поллен говорит, Булпит сейчас, вот сейчас — в Синей комнате, хлещет мое пиво и курит мою сигару. Освежается! Приводит себя в форму, чтобы наброситься на Ванрингэма! А княгиня — в Красной!

Леди Эббот постукивала карандашиком по зубам. Чего-то она не понимала.

— А Сэм одет?

— Что значит — одет?

— Ну, в одежде?

— Одет, разумеется. При чем тут это? Не воображаешь же ты, что твой братец станет бегать по Уолсингфордской дороге нагишом?

— Странно. Очень. Ведь я стащила у него всю одежду. Глаза сэра Бакстона, и без того вытаращенные, стали совсем креветочьими.

— Стащила… одежду?!

— Да. Днем.

— Что за черт? Про что ты?

— Понимаешь, когда ты уехал на поезд, я стала раздумывать обо всех твоих тревогах и отправилась, чтобы еще разок переговорить с ним. Наверное, он купался — на борту никого, в салоне лежит одежда. Тут меня вдруг осенило: если я ее стащу, он застрянет на «Миньонетте», не сможет нырять и устраивать засады молодому Ванрингэму. Я связала все в узел и бросила в речку.

Глаза сэра Бакстона зажглись восторгом. Он с любовью и восхищением смотрел на нее — оказывается, она тоже в его отсутствие не бездельничала.

— Блестящая идея!

— Недурная, правда?

— Как тебе пришло в голову?

— Да так как-то, случайно.

Глаза сэра Бакстона погасли. Перед ним опять встали суровые факты.

— Черт побери, как же тогда он очутился в Синей комнате?

— Ты же сам сказал, Джин привезла.

— Это-то понятно… Я не про то. Видно, в речку ты кинула его запасной костюм.

— Вряд ли у Сэма есть запасной. Модником он никогда не был.

— Наверняка запасной. Когда Джин его подобрала, он точно был одет. Она бы как-то упомянула.

— И то правда.

— В общем, он тут. В Синей комнате! Сосет пивко и подстерегает случай. Как теперь быть?

Леди Эббот призадумалась.

— Я думаю, все образуется! — изрекла она наконец.

Сэр Бакстон был не из тех, у кого вошло в привычку бухать кулаком по столу, хотя, как у всех баронетов, это сидело у него в крови, но тут он почувствовал, что без этого не обойдется. Обычно он черпал утешение в оптимизме и беспечности жены, но сейчас от ее излюбленной фразы давление у него подскочило до той точки, когда лишь резкое физическое действие способно тебя спасти. Пройдя через будуар к столику, на котором стояло его собственное фото в форме полковника Беркширского ополчения, он с силой бухнул по нему кулаком. Хрупкий столик рухнул под мощью удара. Стекло из рамки брызнуло по ковру.

Разум вернулся на свой престол. Сэр Бакстон немного постоял, глядя надело рук своих.

— Ой, Господи! Извини!

— Ничего, милый.

— Не сдержался.

— Ах, чепуха. Позвони Поллену.

Сэр Бакстон нажал на звонок и, отойдя к окну, встал, глядя в сад, побрякивая ключами в кармане. Леди Эббот задумчиво сморщила лоб, написала «Гарибальди», стерла. Дверь отворилась, появился Поллен.

— Поллен, разбилось стекло.

Дворецкий уже заметил это и сочувственно поджал губы.

— Сейчас пришлю горничную, миледи.

— Где мистер Булпит, Поллен? — все еще раздраженно повернулся сэр Бакстон.

— У себя в комнате, сэр Бакстон.

Баку стало чуть легче. Он боялся услышать, что незваный гость, подкрепившись пивом, покинул Синюю комнату и прочесывает территорию в поисках Табби.

— А что делает?

— Когда я в последний раз заходил туда, сэр Бакстон, он собирался принимать ванну. Спросил меня, успеет ли он до обеда выпить еще кувшин пива.

Сэр Бакстон исполнил на ключах нечто вроде концертного номера, пытаясь выказать безразличие.

— Значит, он спустится к обеду?

— Такое у меня сложилось впечатление, сэр Бакстон.

— Благодарю вас, Поллен.

Дворецкий удалился, сэр Бакстон повернулся к леди Эббот с широким жестом отчаяния.

— Сама видишь! Спустится к обеду. За супом всучит повестку. А княгиня будет смотреть и удивляться с другого конца стола. Радужная перспективка!

Леди Эббот на ум только что пришел «Муссолини», и она уже нацелила карандаш, но покачала головой.

— Значит, надо, — рассеянно обронила она, — чтобы не спустился.

Сэра Бакстона пробила дрожь, он бросил взгляд на порушенный столик, точно бы сожалея, что тот потерял форму и нельзя бухнуть по нему еще раз. Лишенный подмоги, он разрядился, саданув его по ножке. Это пошло ему на пользу.

— Интересно, как? — почти кротко осведомился он.

Мысли леди Эббот опять унеслись к итальянским композиторам. Потом она очнулась и поняла, что ей вроде бы задали вопрос.

— Как? Возьми да стащи его одежду, пока он в ванной. Вот и не спустится никуда.

Сэр Бакстон рванулся было что-то сказать, но сдержался и молча вытаращился на жену. Есть моменты, когда слова бессильны.

По его обветренному лицу стала разливаться почтительность. Двадцать пять лет назад, когда он умчал прекрасную деву в двухколесном кэбе, чтобы связать с ней свою судьбу, он знал, что ему достался самый лучший приз, но даже тогда, в опьянении любви, был не особо высокого мнения о ее интеллекте. Если бы кто спросил его, можно ли считать его невесту одним из светлейших умов Америки, он ответил бы откровенно — нет, отнюдь; но ему все равно. Женился он на одной из тех, кому следующее поколение дало прозвище Блондинка-дурочка, но это-то ему и нравилось.

Теперь он был потрясен, увидев, что в его супруге прекраснейшим цветком распустилась мудрость американских женщин.

— Господи милостивый! — благоговейно вымолвил он.

— Пойду и стащу сама, — поднялась леди Эббот. — Тогда хоть ты успокоишься.

— Минутку…

— Что, милый?

— Он же другую достанет.

— А ты скажи Поллену, чтоб не приносил.

— Как ему объяснить?

— А никак. Этим хороши ваши дворецкие. Им приказывают, и все. Присядь, милый, отдохни. Сейчас вернусь.

Садиться и отдыхать сэр Бакстон не стал, слишком бурные бушевали в нем эмоции, слишком он был возбужден. Он стоял, позвякивая ключами, и звякал, когда вернулся Поллен, гоня перед собой маленькую горничную с метелкой и совком. Под молчаливым надзором дворецкого та вымела обломки крушения и была отослана кивком головы.

Дворецкий собрался последовать за ней, но его задержало покашливание, и он сообразил, что хозяин что-то хочет ему сказать.

— Э… Поллен… — начал сэр Бакстон и умолк, соображая, как бы половчее изложить приказ.

— Э… Поллен… тут такое…

И опять примолк. Он поймал взгляд дворецкого. Взгляд был уважительный, но тем не менее в нем недвусмысленно читалось, что обладатель его будет рад, если эта маленькая сценка пойдет чуть живее. Перед началом обеда дворецкий — словно капитан корабля в шторм, ему полагается нести вахту на мостике. Поняв это, сэр Бакстон без дальнейших оттяжек приступил к делу.

— Э, Поллен, леди Бакстон только что вошла в комнату мистера Булпита и унесла его одежду…

— Да, сэр Бакстон?

— Шутка, — разъяснил баронет.

— Вот как, сэр Бакстон?

— Угу. Маленький розыгрыш. Э… э… Долго объяснять, но если мистер Булпит позвонит и попросит другую, не приносите.

— Слушаюсь, сэр Бакстон.

— Испортите шутку, понятно?

— Да, сэр Бакстон.

— Ни под каким видом он не должен получить одежду до моих дальнейших приказаний. Вы поняли?

Дверь закрылась. Сэр Бакстон глубоко вздохнул. С него свалилась огромная тяжесть. Подняв голову, он заглянул в кроссворд, который пыталась решить его жена. Итальянский композитор из девяти букв, начинается на «П», видимо поставил его дорогую девочку в тупик. Взяв карандаш, он твердой рукой вписал «Паллиаччи».

Без взаимной выручки не выжить, полагал сэр Бакстон.

23

Чувства человека, который выходит из ванной вымытый, сияющий, розовый, с песенкой на губах, и вдруг обнаруживает, что в его отсутствие чья-то рука умыкнула его одежду, приблизительно сродни чувствам того, кто, прогуливаясь в сумерках по саду, наступает на грабли, ручка которых подскакивает и бьет его по лбу. Тот же шок, то же мимолетное впечатление, будто грянул Судный день.

Войдя в Синюю комнату минут через десять после ухода леди Эббот, Булпит пережил всю гамму этих чувств, тем более горьких, что недавнее воссоединение с зубами убедило его, что теперь он в безопасности. Он мурлыкал «Пенни с небес», приговаривая: «А теперь облачимся в старые добрые штанцы», — когда обнаружил, как ошибся. У судьбы растрачены еще не все снаряды. Обставлена Синяя комната была удобно и уютно: шезлонг, кресла, два стула, комод, симпатичные гравюры XVIII века, небольшой книжный шкаф и письменный стол, полно бумаги и конвертов, но брюк — нет. А также, если уж на то пошло, пиджака, нижнего белья, шейного платка, носков и башмаков. Бесследно исчезла даже шапочка, изначально предназначенная для студентов колледжа. И Булпит, на что уж находчивый и ловкий, капитулировал перед обстоятельствами. Забравшись в постель и скромно укутавшись простыней, он отдался размышлениям.

После некоторого раздумья он поступил, как поступил бы любой гость в деревенском доме, когда в его спальне случается печальное происшествие. Он позвонил, и вскоре появился Поллен.

Беседа их оказалась малоплодотворной.

— Послушайте, — сказал Булпит, — я не могу найти своих вещей.

— Вот как, сэр?

— Не можете ли принести мне другие?

— Нет, сэр.

— Ну что вы, можете, — подбодрил его Булпит. — Пошарьте в доме.

— Нет, сэр. Сэр Бакстон отдал распоряжение не давать вам другой одежды, сэр. Благодарю вас, сэр.

И ушел, оставив Булпита в крайнем недоумении. Тот по-прежнему кутался в простыню, пытаясь раскусить, что это за порядки в усадьбе, когда к нему ворвался сияющий сэр Бакстон. Более приветливого баронета, рассыпающегося в любезностях перед гостем, Синяя комната еще не видывала.

— Привет, Булпит! Откуда это вы возникли? Вроде бы говорили, что в плавучий дом ушли. Подустали от жизни на природе? Не так уж много в вас от цыгана, а? Ха-ха-ха! Рад, рад, что вы передумали, решили воспользоваться моим скромным гостеприимством. Не припомню, правда, чтоб приглашал, но будьте как дома!

Мозги Булпита крутились сейчас в одном направлении.

— Послушайте, Бак! У меня куда-то запропастились все вещи.

— И правда! — жизнерадостно подхватил сэр Бакстон. — Запропастились, а? Нечего надеть, а?

— Этот дворецкий сказал, вы не велели давать мне другой.

— Опять правда. Дорогой мой, к чему вам одежда? Вы уже спать легли. Оставайтесь в постели, хорошенечко выспитесь!

— Так это вы забрали мою одежду?

— Алиса. Ее идея. Она у нас барышня с головой, дорогой мой Булпит. Гордиться должны такой сестрицей! Зачем? А вот зачем: если у вас не будет одежды, не сможете слоняться по дому и совать бумаги молодому Ванрингэму.

— У меня нет бумаг.

— Нет?

— Забыл в гостинице.

— Ах, вот как!

Тон хозяина был настолько скептичным, что Булпит взорвался:

— Вы что, сомневаетесь в моем слове?

— Конечно!

Булпит понял, что таким способом мало чего добьется, и взялся за другой аспект ситуации, сильно занимавший его мысли:

— Сколько же мне еще торчать в этой треклятой комнате?

— Пока я не продам усадьбу.

Челюсть у Булпита отвалилась. За последние дни он насмотрелся на Уолсингфорд Холл, и четкая картина, во всем ее безобразии, отпечаталась на сетчатке его глаз.

— Да на это годы уйдут! Не станете же вы держать меня в заточении несколько лет?

— Хуже, чем Железной Маске, вам не придется, дорогой мой. Однако, по правде говоря, — сэр Бакстон смягчился, — не думаю, чтоб это тянулось так долго. Сделку я надеюсь заключить после обеда.

— А кто покупает?

— Княгиня Дворничек. Фон цу Дворничек, точнее. Мачеха молодого Ванрингэма. Приехала сегодня. Вот почему Алиса считает — а я согласен с ней, — что вам пока лучше побыть — ха-ха! — в дальней кладовке. Ни одной женщине не понравится смотреть, как ее пасынку вручают повестку за нарушение брачных обещаний. Раздосадуется, отвлечется от покупки…

— Нет у меня никаких бумаг! Я же говорил!

— Помню, помню. И впрямь говорили… Булпит обреченно вздохнул.

— А когда я буду обедать?

— Вам пришлют поднос.

— Вон как? Небось, сырой ростбиф и чуть теплую капустку? Сэр Бакстон был задет.

— Ничего подобного! Сегодня у нас тушеная курица, — гордо объявил он. — Очень вкусная. Я слышал, как дочка наставляла повара. Наше меню составляет она. Вас ведь Джин сюда привезла?

— Да. Ничего девчушка.

— Мне тоже нравится, — искренне признал сэр Бакстон. Булпит находился в плачевном состоянии, он был из тех, кто забывает о себе, когда подворачивается случай замолвить словечко в защиту девы в беде. Выпростав голую руку, он обвиняюще ткнул пальцем в хозяина.

— Вы, лорд Эббот, обращаетесь с ней очень дурно! Сэр Бакстон удивился.

— Кто? Я? Ни разу в жизни дурно с ней не обошелся. Зеница моего ока, вот она кто. С чего это вы?

— Препятствуете двум юным сердцам! И когда? В весеннюю пору.

— Нашли весну! Середина августа!

— Неважно, — твердо возразил Булпит. — Гоняетесь за парнем, которого она любит.

В прошлом сэра Бакстона имелся лишь один парень, за которым он гонялся.

— Вы хотите сказать, — недоверчиво спросил он, — что Джин взяла и влюбилась в этого мерзавца Пика?

— Любит без памяти. И вы это знаете!

— Понятия не имел. Нет, не верю! Разумная девушка вроде Джин… Не может она любить Пика! Пика не может любить никто!

— А она любит. И позвольте сказать вам одно, лорд Эббот! Можете кичиться, жить в мраморном дворце, но…

— Ну что вы несете? Какой мрамор! Красный кирпич, да еще глазурованный!

— Да-с, сэр! Любовь побеждает все! Я не дам ее обидеть! Вбейте себе в голову, я на ее стороне. В день, когда она выйдет замуж, я намерен…

На этом месте его перебил гулкий звон гонга. Сэр Бакстон, вздрогнув, перестал слушать. Любой англичанин бросает все дискуссии, едва заслышав обеденный гонг.

— Ха! — вскричал он, напоминая того коня, который реагирует так на пение труб, и затрусил к дверям, будто был не баронетом, а самым обычным смертным.

— Эй, погодите!

— Некогда.

— Я должен вам кое-что сообщить!

— Потом, потом. Сейчас — никак. Обед.

Сэр Бакстон исчез, Булпит снова остался наедине со своими мыслями.

Для человека хитроумного оставаться наедине с мыслями, не строя планов и интриг, невозможно. Острым как бритва умом он вмиг сообразил, что если собственную его одежду умыкнули, надо раздобыть другую, но лишь сейчас додумался, как. В этом доме он, может, и не всеобщий любимец, однако один друг у него есть, пусть даже они ни разу не встречались. Это — мисс Пруденс Виттекер. Собственно, ради ее блага он и оказался в нынешнем тупике. Первый ход, решил он, связаться с нею.

Придя к такому выводу, он стал прикидывать, как бы получше войти в желанный контакт. Дверь распахнулась, и в спальню проникли, в нижепоименованном порядке, восхитительный аромат, большущий поднос и крошечная горничная, прицепленная к нему сзади. Процессия остановилась у изголовья.

— Ваш обед, сэр, — сообщила малышка без всякой на то надобности; его проницательная мысль уже пришла к такому заключению.

— Спасибо, детка, спасибо! — поблагодарил Булпит и, на пределе обаяния, пуская в ход подходы, сделавшие его любимцем американских забегаловок, да и племянницы Аттуотера в «Гусаке и Гусыне», спросил: — А вот, интересно, как тебя зовут?

— Миллисент, сэр. Мистер Поллен говорит, он думает, вам захочется пива.

— Передай Поллену, Миллисент, что он — умный человек. Именно пива мне и хочется. Побольше пива и мисс Виттекер.

— Простите, сэр?

— Как бы мне увидеться с мисс Виттекер?

— Она вышла, сэр, — сообщила малютка, плененная его сердечностью.

— Что? В обед?

— По средам она ходит в гости к священнику. Там — ли-те-ра-тур-ный салон, — с трудом выговорила горничная. — Мисс Виттекер ходит туда по средам.

— А вернется когда?

— Не раньше девяти. Вы хотели навестить ее, сэр?

— В том-то и дело, что не могу. Будь добра, сунь ей записочку…

— Конечно, сэр.

— Умничка. Приготовлю, когда вернешься за подносом. Писать он стал не сразу; он никогда не допускал, чтобы что-то вставало между ним и пищей. Однако, покончив с курицей и хлебнув пива, времени решил не терять, и, выпрыгнув из кровати, уселся за письменный стол. Когда вернулась Миллисент, записка ждала ее.

Стоила она нелегких трудов. Автор, в стремлении к изяществу стиля, совершил ошибку, начав писать от третьего лица. Но уже во втором предложении затесалось «я» и «меня». Переключившись на форму более прямую, он получил недурные результаты, и послание, находившееся сейчас у горничной, по его мнению, должно было принести удачу.

По стилю записка скакала от формального к фамильярному, начинаясь обращением «Дорогая мадам!», а заканчиваясь «Видишь, киса, как я влип!». Но факты были изложены точно. У смышленой девушки, прочитавшей ее, не останется сомнений: Булпит лишился одежды из-за махинаций сэра Бакстона и его приспешников и надеется, что она придет обсудить с ним вопрос через дверь спальни.

Взгляд на часы на каминной полке показал ему, что уже без четверти девять, когда раздался стук в дверь и за ней приглушенно произнесли его имя.

— Мистер Булпот?

Сэм мигом скакнул с кровати и приник к двери губами. Потекла беседа Приама и Тисбы.

— Кто там?

— Это вы, мистер Булпот?

— …пит, — поправил Приам. — Мисс Виттекер?

— Пра-а-льно. Получила вашу записку.

— Вещи мне достать сможете? — осведомился практичный Булпит.

— Принесу неме-эдленно. Ваш размер?

На минутку это сбило Булпита. При данных обстоятельствах пригласить ее он вряд ли мог. Потом на него снизошло озарение.

— Значит, смотрите… то есть, я хотел сказать — слушайте. Сложения я приблизительно как лорд Эббот.

— Сэр Бакстон Эббот.

— Вам виднее. Главное, пойдите, стащите его брюки.

— Сэра Бакстона Эббота?

— Именно. Его. Тащите поскорее, оставьте там на коврике и стукните. Доехало?

— Впа-алне.

— Отлично. — И Булпит снова залез в кровать.

Хотя голос был хорошо слышен через деревянную дверь, гамма выражений лица оставалась для Булпита невидимой. Если б он мог наблюдать, то, пожалуй, заметил бы, что просьба похитить брюки сэра Бакстона воспринята неодобрительно — брови вскинулись, губки поджались. Профессиональная секретарша не обшаривает шкафы своего хозяина, не грабит его. Предложение откровенно ее шокировало.

Именно по этой причине, отойдя от двери Синей комнаты, она не отправилась в комнату баронета, а поспешила к скромным апартаментам, отведенным Табби Ванрингэму.

Конечно, она бы предпочла зайти к кому-то еще. Хотя она и полагала, что Табби за обеденным столом и вряд ли прервет ее поиски, ей не хотелось иметь с ним никаких отношений, даже таких окольных, как кража одежды. Но выбора не оставалось. Булпит особо оговорил: сложением он напоминает сэра Бакстона. Табби же был единственным жильцом примерно таких же габаритов. Полковник Тэннер — долговязый и жилистый, как и Bo-Боннер, и Проффит. Даже мистер Биллинг, и тот похож на них. Только набег на Табби мог принести одеяние нужного размера.

Пруденс прокралась в его спальню, зажгла свет и подошла к шкафу. Сердце у нее частило, когда она снимала брюки, словно спелый плод с дерева, но с тем, как оно припустилось вскачь секунду спустя, это нельзя и сравнить. Она обернулась на внезапное восклицание и увидела в дверях их владельца.

Одет Табби был более чем легко — полотенце да узенький британский флаг. Но он и настолько бы не приблизился к стандарту элегантности, не обладай он волей, превосходящей волю Пика: когда дошло до дележки немногочисленных тряпок, оставшихся на «Миньонетте» после визита леди Эббот, он победил. Адриану пришлось довольствоваться куском мешковины.

Долгую минуту Пруденс таращилась на него; ужас боролся со скромностью. Затем, тоненько вскрикнув, как изысканный зверь, попавший в ловушку, она попятилась к стенке.

24

Распространяться детально о чувствах Табби и Адриана, когда, вернувшись после плавания, они обнаружили, что произошло на «Миньонетте», летописцу ни к чему — он уже рассказывал, как реагирует человек на подобные открытия. Достаточно заметить, что расстроились оба не на шутку. Чувство утраты у них было даже острее, чем у Булпита, — у того имелась хотя бы удобная кровать, где он мог скрыться, вынашивая планы. Только после того как поиски в салоне принесли неоткупоренную бутылку, Табби сумел, наконец, взвесить ситуацию с хладнокровием и рассудительностью.

Виски было паршивеиькое, так как Дж. Б. Аттуотер, снабдивший им Булпита, специализировался на пиве в розлив, остальной погреб его мало заботил, но все-таки оно стимулировало мыслительные процессы. Очень скоро Табби вспомнил, что в его спальне имеется большой и разнообразный гардероб, и понял, что надо терпеливо выждать психологически подходящего момента, а там — отважиться на пешую прогулку через деревню. Идти придется босяком, но иначе не добраться до сокровищ.

Момент наступит, решил он, между восемью и девятью часами, когда обитатели Холла соберутся за обеденным столом, никто не будет слоняться на лестницах и не заметит двух молодых людей, одного — в мешковине, другого — в полотенце и флаге. С этой минуты сквозь тучи проглянуло солнышко.

Адриану не досталось справедливой доли из бутылки, и его коробило при мысли, что придется идти в Уолсингфорд Холл, хоть в таком костюме. Поэтому солнце для него воссияло тусклее. Лишь страх застрять здесь на неопределенный срок, спасаясь от холода мешковиной, придал ему смелости. Он все-таки отправился с Табби и теперь скрывался в стенном шкафу при кабинете сэра Бакстона, ожидая минуты, когда вернется лидер, нагруженный одеждой. В чернильных потемках, устроившись на подшивке «Иллюстрированной Газеты Деревенского Джентльмена», он уповал на лучшее.

После короткого восклицания Табби и резкого вскрика Пруденс пала тишина. Табби тревожило, крепко ли держится флаг, он нервно хватался за него, поэтому беседу пришлось начать его бывшей невесте. В борьбе между паникой и оскорбленной скромностью победила скромность. Опустив брюки, которые она щитом выставляла перед собой, прекрасная секретарша обрела хладнокровие.

— Как вы смеете, — вскричала она, — являться сюда в таком виде?

В ситуации, требовавшей тактичных, примирительных слов, она едва ли могла выбрать вопрос менее удачный. Несправедливость его резанула Табби ножом. Глаза у него выкатились, лицо густо покраснело, он вскинул руки к небесам, но тут же опомнился, вцепившись в свой флаг.

— Нет, чтоб я треснул! Как я смею? Это мне нравится! Да тут моя комната! Как ты смеешь являться сюда, вот что я хотел бы узнать? Что ты делаешь в моей спальне?

— Не ваше де-эло!

Реплика эта ранила Табби не меньше предыдущей. Рук он не воздел, наученный горьким опытом, но они невольно дернулись, зато глаза, ничем не занятые, выкатились свободно.

— Вот как? После всего, что случилось, я прихожу к себе и кого нахожу? Тебя! Шатаешься по моей спальне, как по собственной, а когда я вежливо спрашиваю, что ты тут делаешь, весь твой ответ… Что это ты держишь? — перебил он себя, настороженно оглядывая брюки. — Штаны! Зачем ты взяла мои штаны?

Даже в столь критический момент Пруденс не могла пропустить это мимо ушей.

— Брю-у-ки!

— Штаны!

— Тише! Не поднимай шума!

— Ого! Еще как подниму! Скандал устрою! Подумаешь, тайны какие! Что ты делаешь с моими штанами?

Пруденс стало не по себе. Носик ее задергался, как у кролика.

— Я… мне… они нужны…

— Ясно, — с едким сарказмом промолвил Табби и неприятно фыркнул. — Для маскарада? Тебе потребовались мои штаны для маскарадного костюма, и ты решила, раз уж мы с тобой такие расприятели, я не стану возражать? Запросто так зашла и стянула! Он не станет возражать! Конечно, куда ему!

— Мне они нужны для одного человека.

— Вот как! Для кого ж ты их свистнула?

— Позаимствовала.

— Свистнула! Для кого?

— Тш-ш! Тш-ш!

— Никаких тш-ш! Для кого?!

— Для Булпита.

— Чего-о?!

— Он свои потерял…

И снова Пруденс допустила оплошность. Распалиться сильнее Табби уже не мог, но на прежнем уровне удержался. На слове «Чего?» он содрогнулся, точно его прошил гарпун, и дрожь уже не отпускала его, пока он говорил:

— Булпиту! Нет, Булпиту!!! Ну, это уж знаете! Это уж — дальше некуда! Впустила в мою жизнь ищейку в человеческом образе, натравливала на меня, я просто стал Элизой на льду — и что же? Преспокойненько свистнула для него штаны! Такой сувенирчик с приветом от Т.П. Ванрингэма? А? Мелкое подношеньице от одного из пылких поклонников? Пустячок от старого приятеля в коллекцию сувениров? Из всех…

Ему пришлось остановиться, чтоб овладеть чувствами, и тут в мозгу у него полыхнула мысль, настолько причудливая и фантастическая, что он ошалело поперхнулся. Оцепенев, Табби растерянно складывал два и два. Потом в парализованную оболочку вернулась жизнь, на дрожащие губы — речь:

— Доехало! Так это Булпит!

— Не понимаю!

— Ты с ним… Ты любишь этого толстого… этого пошлого…

— Что за неле-эпость!

— Ну, нет! Так ты не отделаешься! «Что за неле-эпость!» Он тот самый тип. Он нас поссорил. Он послал тебе драгоценности. Да? Ну, давай, признавайся! Вот теперь-то мы и раскрутим эти ювелирные делишки! Он? Он? Он?

— Я отказываюсь обсуждать эту пробле-эму!

— Отказываешься? Вот как?

Табби быстро повернулся, мисс Виттекер испустила пронзительный вскрик.

— Откройте две-эрь!

— Ни за что!

— Миста Ва-анрингэм, немедленно выпустите меня!

— Как бы не так! Нет уж, разберемся! Проясним все! Не выйдешь, пока не признаешься. И позволь заметить, если уж ты… это… ну, это… — Табби знал, что есть термин, обозначающий точно то, что он хочет сказать, но припомнил позже слова «упорно запираешься». Вернувшись вспять, он перекроил фразу: — И позволь заметить, если ты не признаешься, я… я тебе ка-ак врежу!

Подобный метод уже приходил ему на ум с начала их встречи и соблазнял все больше и больше. В случае с Пиком, напомнил он себе, угроза сотворила чудо; кто знает, не окажется ли она эффективной и теперь? Кроме того, действие это быстро перерастает в привычку. Стоит разок попробовать — и ты превращаешься в тигра, отведавшего крови. В точности, как этот тигр, Табби не соглашался на замену. Ему хотелось врезать каждому, без различия возраста и пола.

Стойкая Пруденс дрогнула. Кенсингтон здорово школит своих дочерей, отправляя их в мир; они готовы ко всему — но есть и границы. Данный случай требовал самообладания, которое даже Кенсингтон не в состоянии взрастить. Посудите сами, можно ли сохранять хладнокровие, оказавшись с пещерным человеком в запертой комнате? Пруденс владела элементарными навыками джиу-джитсу, умела укрощать бандитов, но против такой угрозы почувствовала себя беспомощной.

— Теодор! — воскликнула она. Ей лично еще никто не врезал, но она видела, как это делают в кино.

Табби остался холодно-стальным.

— Никаких «Теодоров»! Выкладывай, выкладывай! Давно с ним знакома? Где познакомились?

— Я с ним незнакома!

— Ха!

— Правда, правда!

— Тогда чего он тебе драгоценности шлет?

— Да не присылал он ничего!

— Присылал!

— Нет!

— Да? — рявкнул Табби. — Упорно запираешься?

Наступила тишина. Грудь у Табби выгнулась под полотенцем, она напрягал мускулы рук. Все эти явления, а также блеск глаз и раздувание щек указывали, что он разводит пары и вот-вот приступит к действиям. И Пруденс сломалась. Жалобно вскрикнув, она кинулась на кровать, захлебываясь слезами.

На Табби слезы оказали незамедлительный эффект. Самый крепкий орешек мужского пола превращается в воск в присутствии плачущей женщины. Он бросил надувать щеки и неуверенно взглянул на страдалицу.

— Ну вот, нате вам! — неуверенно выговорил он. Рыдания продолжались. Замешательство его росло. Он быстро продвигался к точке полного таяния, когда взгляд его, беспокойно мечущийся по комнате, упал на брюки, валявшиеся на полу. Он поднял их, натянул и мигом почувствовал заметное улучшение.

— Ну вот, нате вам! — уже потверже повторил он. Табби подошел к шкафу, достал рубашку и галстук. Через несколько минут, полностью одевшись, он обрел прежнюю суровость.

— Ну вот, нате вам! — сказал он как сильный, властный мужчина. — Все вы одинаковые! Считаете, стоит вам заплакать, и добьетесь своего!

Бормотания и невнятные упреки донеслись до него сквозь всхлипы. Он резко обернулся.

— Что такое?

Оказалось, что мисс Виттекер упрекает его за жестокость. Он воспринял упреки с энергичностью, какой ему ни за что не удалось бы обрести, оставайся он во флаге и полотенце.

— А каким мне еще быть? Добрым, что ли? Любимая девушка тебя надувает! Да у меня сердце чуть не разорвалось, когда я все понял! Нет, это надо же! Позволила какому-то парню посылать тебе драгоценности! Да еще Булпиту!

— Он не посылал. Никто не посылал!

— Я видел, как принесли пакет.

— Там не драгоценности были. Там… там было другое.

— Тогда отчего ты не дала мне посмотреть?

— Я не хотела, чтоб ты видел!

— Х-ха!

Даже не такая отважная девушка, как Пруденс Виттекер, обиделась бы на это «Х-ха!». Прибавьте каркающий хохот, и вы ничуть не удивитесь, что она оборвала рыдания и села.

— Если ты и правда желаешь знать, — сказала она с холодным вызовом, — это носовой прибор.

С самых трех часов дня, когда, остановившись у второго камня, Табби кое-как воспроизвел песенку коноплянки (учтите, он никогда не занимался имитацией птичьего пения), он находился в жестоком душевном напряжении. Возможно, сейчас оно сказалось. Что такое за носовой прибор? Он потребовал разъяснений.

Пруденс осунулась на глазах. Она решилась открыть секрет, который надеялась сохранить от мира; секрет, который вытянуть из нее могли только дикие лошади, — и мучилась непереносимо. Однако выговорила:

— Прибор, который меняет форму носа.

— Что?!

— Я увидела в журнале рекламу, — тихо продолжала она. — Исправляются некрасивые носы всех форм. Надо надевать, пока спишь. Они просили заполнить купон и приложить десять шиллингов. Я заполнила и приложила. Прибор принесли, как раз когда мы с тобой ссорились. Разве я могла признаться? — Голос у нее сорвался, глаза стали плавиться слезами. — Я считала, что ты доверяешь мне…

Упрек этот бил наповал; в другое время Табби непременно пошатнулся бы под его тяжестью. Но теперь он слишком растерялся, и стрела пролетела мимо.

— Зачем тебе понадобилось исправлять нос?

Пруденс, отвернувшись, принялась пощипывать покрывало.

— Он вздернутый, — еле слышно пролепетала она.

Табби глядел на нее в полном обалдении.

— Это же красиво!

Пруденс быстро, недоверчиво взглянула на него, в глазах у нее зажегся свет.

— Красиво?

— Еще бы! Замечательно!

— О-о, Теодор!

— Да носик у тебя — высший класс! Обалденный носик! Не смей к нему прикасаться. Оставь как есть. Нет, это надо же! Нос! В пакете только это и было?

Табби пошел к тому месту, где сидела Пруденс, спотыкаясь, будто слепой. Снова принялся он раздувать щеки, но теперь — в другом смысле.

— Ах ты, черт! Какой же я кретин!

— Нет!

— Кретин!

— Ты не виноват!

— Виноват!

— Нет. Нужно было объяснить сразу.

— Не нужно.

— Нужно.

— Нет и нет! Я должен тебе доверять. Должен знать, что ты ни за что… О, Пру, я так мучился!

Голова ее склонилась к нему на плечо, он зарылся лицом в ее волосы. Они прижались друг к другу, и в мозгу его что-то щелкнуло. Возникло ощущение, будто он забыл что-то, не выполнил какого-то дела.

Поцеловать ее? Нет, не то. Он как раз ее целовал.

Приласкать? Опять нет; этим он и занимался.

И тут он вспомнил! Адриан Пик так и томится в шкафу у сэра Бакстона, ждет, пока он принесет ему одежду.

Табби колебался. Вокруг его шеи скользнула рука, и он отбросил колебания. Стоит ли портить золотой миг мыслями об Адриане? Ничего с ним не случится. Ну, ждет — и ждет! Попозже времени будет навалом, можно о нем позаботиться.

— Пру, слушай! Я больше никогда не буду говорить «Ну!», «Ага» и «А то!».

Именно этого недоставало ей для полноты счастья. Как бы пылко она его ни любила, ее коробило при мысли, что на фразу «Берешь ли ты, Теодор, в жены эту Пруденс?» он ответит одним из этих слов. Она подняла к нему прекрасное лицо, думая о том, что наступит день, когда она убедит его есть яйца ложечкой, а не взбивать их в рюмке.

— Когда мне подадут мясо, — продолжал Табби, — я буду отрезать его по кусочку.

Внезапная дрожь снова пронзила Табби: от этих слов разогнался поезд мыслей, точно желудок был Спящей Красавицей, а фраза эта — поцелуем, разбудившим ее к жизни. В том, что желудок пробудился, сомневаться не приходилось. Он пробудился и даже кричал. До сей минуты Табби, в сущности, был чистым духом и отмахивался от частых жалоб, которые упомянутый орган посылал наверх, но теперь контакт наладился. По-прежнему обнимая Пруденс, он отчасти мечтал о том, чтобы она была бифштексом.

Тем временем она уютно привалилась к нему, закрыв глаза, с блаженной улыбкой на устах.

— Я могла бы, — вздохнула она, — сидеть так вечно!

— Я тоже! — отозвался Табби. — Только вот есть хочется. С самого ленча ни крошки не проглотил.

— Что?

— Ни крошечки. Забежал в плавучий дом в полтретьего — в половине третьего, — и с тех самых пор…

Пруденс была мечтательницей, но, когда требовалось, умела стать и практичной.

— Так ты с голоду умираешь!

На губах у Табби затрепетало «Ну!», но он его придушил.

— Д-да! Хорошо бы перекусить…

— Пойдем найдем Поллена. Он даст тебе поесть.

Так и получилось что священная минута — Поллен блаженствовал в буфетной за рюмкой портвейна, подав кофе тем, кто обедал наверху, — была нарушена. Его сдернули с места и отправили на розыски. Вскоре он вернулся с подносом, ломящимся от еды, и Табби уставился на яства сверкающими глазами.

Пока они стояли, глядя на него (Пруденс — как мать, а Поллен — как отец, насколько это возможно, когда тебя отрывают от послеобеденного портвейна), в доме нарастал гул, эхом раскатываясь по лестницам и коридорам, пока не достиг буфетной. Гул этот был похож на трубы Судного дня. Пруденс и Поллен коротко переглянулись и, полнясь дикими догадками, выскочили из комнаты.

Табби с места не двинулся. Что какие-то гулы перед ветчиной, горкой хлеба и кувшином пива?

25

Мимолетное впечатление, сложившееся у дворецкого и Пруденс, будто они слышат трубы Судного дня, оказалось ошибочным. Гул и грохот шли от подножия главной лестницы, соединявшей зал со спальнями, и причина их — та, что полковник Тэннер колотил в гонг. Сразу скажем: вердикт истории будет в его пользу. Он обнаружил Адриана в стенном шкафу.

Один из неизбежных недостатков в подобном повествовании тот, что летописец, следуя за судьбами отдельных персонажей, вынужден концентрировать внимание на них, пренебрегая другими, равно достойными внимания. В результате полковник Тэннер до сих пор был задвинут на задворки романа, и такие глухие, что читатель, пожалуй, напрочь забыл о его существовании. Напомним: это тот самый джентльмен, который в утро завязки нашей истории рассказывал Bo-Боннеру о своих приключениях.

Полковник вообще обожал рассказывать о них, и при всяком удобном случае оживлял устные рассказы фотографиями. Он считал, совершенно справедливо, что лучше увидеть все самому. Только тогда слушатель поймет, что это за дерево — баньян, а анекдот о старине Понсфорд-Смите очень проигрывает, если не проиллюстрировать его снимками. То же самое, безусловно, приложимо и к рассказу о бравом Баффи Боуксе. С мыслью, что все эти снимки будут любопытны княгине, которой он повествовал о приключениях за обедом, полковник отправился после десерта к себе, за альбомами.

Первый, на кого он наткнулся, едва открыв дверь шкафа, был Адриан Пик. Этого достаточно, чтобы офицер Индийской армии бил в десяток гонгов.

Тот факт, что Адриан, начавший вечер в одном шкафу, перекочевал в другой, легко объяснить. Не то чтобы он так уж обожал шкафы и решил исследовать все до единого, но, оказавшись в спальне Тэннера и заслышав за дверью шаги, вынужден был туда нырнуть, другого потайного местечка он не нашел.

Предполагая, что вахта в кабинете сэра Бакстона протекает нормально, Табби промахнулся. Томился Адриан там не так уж и долго, но ему стало казаться, будто на подшивке «Иллюстрированной Газеты Деревенского Джентльмена» он сидит с детства. Несчастный пал жертвой того, что Булпит назвал бы хандрою. У него усиливалось впечатление, что надеяться на Табби незачем, а значит — надо предпринимать что-то самому.

Он вылез и направился к лестнице. С топографией Уолсингфорд Холла он был незнаком, но помнил, что во всех деревенских усадьбах спальни на верхнем этаже, а потому торопливо поднялся наверх. Там он наугад толкнулся в первую же дверь, надеясь, что за ней — брюки, а не юбки.

В спальне нашлись не просто брюки, а брюки его размера, и скорость, с какой Адриан облачился в один из костюмов, вызвала бы похвалу циркача-трансформатора. Впервые с тех пор, как он наткнулся на Табби, у него случился, скажем так, подъем духа. Назвать это радостью — много, будущее было темно и туманно; но легче ему стало. Возможно, на горизонте маячили и скорби, но наготу он прикрыл.

В эту минуту он услышал шаги.

Адриан был не из тех, кто остается хладнокровным под ударами судьбы. Там, где другой, возможно, застыл бы от ужаса, он действовал. Секунда — и он очутился в темных глубинах, стараясь притаить дыхание. Он стоял среди летних костюмов, когда дверь отворилась и возникла рука. Очевидно, она тянулась к полке над его головой, но на полпути треснула его по щеке. Раздался горловой звук, словно бы лопнул бумажный пакетах рука отдернулась, будто коснувшись раскаленного утюга. У Адриана сложилось впечатление, что посетитель перепугался.

Так оно и было. За годы службы под английским владычеством полковник Тэннер привык натыкаться на посторонние предметы у себя в спальне, принимая склонность индийского животного мира — змей, скорпионов, даже тигров — забредать в его палатку словно в деревенский клуб. «А, кобра?» или «Вот как, тигр?» — говорил он и расправлялся с каждым по заслугам.

Но после отставки беспечность эта исчезла. Проведя несколько мирных лет на старой родине, он отвык от таких происшествий, а потому, перепугавшись, отпрыгнул футов на шесть, споткнулся о скамеечку и свалился в камин.

Грохот упавшего на решетку тела под аккомпанемент железных щипцов и совков подсказал Адриану, что, действуя быстро, можно избежать неловкой встречи. У того, кто дотронулся до его лица, и так хлопот немало — он разгребается, а значит, вряд ли станет бросаться наперехват беглецу. Адриан пулей вылетел из шкафа и был в коридоре, не успел еще полковник стряхнуть уголь с волос. Повернув направо, Адриан наткнулся на дверь; толкнув ее, он очутился на лестнице, явно на черной, что ему и требовалось. Выскочив, он быстро прикрыл за собой дверь.

Полковник же, выкарабкавшись из камина, стряхнул угольную пыль и, спустившись в зал, принялся бабахать в гонг. Его прямому солдатскому уму показалось, что это простейший и эффективный способ взбудоражить обитателей, сообщая им, что в доме взломщик.

Гонг в деревенском поместье — прерогатива дворецкого, и удары в него ограничены строгими временными рамками: за полчаса до обеда и в ту минуту, когда обед подают на стол. Если звон раздался сразу после обеда, естественно предположить, что дворецкий рехнулся. А так как рехнувшийся дворецкий — интереснейшее зрелище, немудрено, что через минуту-другую холл был битком набит заинтригованными зрителями.

Чиннери с Bo-Боннером примчались из бильярдной. Гостиная выплатила дань в лице миссис Фолсом, миссис Шепли, Проффита и Биллинга, которые играли в бридж.

Когда установили, кто колотит в гонг, переполох сменился недоумением и легкой разочарованностью; рехнувшийся полковник тоже зрелище приличное, но аншлага не соберет. А тут еще одно, совсем уже расхолаживающее открытие: даже этот неравноценный заменитель — в здравом уме. Отрывисто, но внятно полковник Тэннер разъяснил причины своего эксцентричного поступка.

Объяснения приняли по-разному, кто как. Миссис Шепли, несколько туговатой на ухо, послышалось не «бандит», а «пандит», и, не разбираясь в индийской жизни, она затосковала. Миссис Фолсом тяжело осела в кресло. Проффит воскликнул «Ого-го!», Биллинг поинтересовался, стоит ли позвонить в полицию, а Bo-Боннер с отвагой, делавшей честь человеку преклонных лет, угрожающе раскрутил бильярдный кий, заявив при этом, что единственный способ расправляться с такими типами — дать им как следует по голове.

Он завел было довольно путаную историю о малайском слуге, который таскал сигареты, но Чиннери оборвал его, скрипуче фыркнув. Фырканье это означало, что он не верит полковнику.

— Может, кошка…

— Кошки в шкафах не прячутся.

— Еще как прячутся! — стоял на своем Чиннери.

— Хорошо, — полковник, как хороший стратег, чуть отступил, — но они не бывают ростом в шесть фунтов.

— Как это — шесть?

— На такой высоте находилось его лицо. Я до него дотронулся.

— Вам показалось, что дотронулись.

— Вы что же, считаете, что я грабителя не различу?

— Какой там грабитель? Еще совсем рано! Остальная компания этот довод одобрила. Грабители — существа ночные, и хорошо воспитанной компании представлялось просто неприличным, чтоб какой-то из них залез в дом сразу после девяти. Одно — прилично, другое — неприлично. Так не делают, и все. Гостям не хотелось думать, что британский грабитель настолько дурно воспитан.

— Расскажите нам, полковник, всю историю, — попросил Биллинг.

— Не пропуская ни одной, самой мелкой детали, — поддержал Проффит, проглотивший немало детективов.

— С какой стати… м-м-м… пандиту залезать в ваш шкаф? — недоумевала миссис Шепли.

— А чего вам вздумалось туда лезть? — потребовал Чиннери, чье поведение оскорбительно напоминало о тех, кто возражает кандидату на предвыборном митинге.

— За индийскими фотографиями полез. Хотел показать княгине. Открыл дверь, сунул руку — альбом лежит у меня на полке — и коснулся человеческого лица.

— То есть вам померещилось.

— Может, крюк какой выступал, — заметил Во-Боннер.

— А вы его за нос приняли, — добавил Биллинг, не очень смышленый днем, но после обеда становившийся поразительно умным.

— Крюк!.. — глубоко вздохнул полковник Тэннер. — А потом этот крюк метнулся, как торпеда.

Школа скептиков под началом Чиннери начала стремительно терять последователей. Это уже походило на правду.

— Что же вы его не задержали! — посетовал Проффит.

— Надо бы, конечно, — согласился полковник. — Но в эту минуту я валялся в камине. Шок был настолько велик, что я отпрыгнул и споткнулся. Пока поднимался, он уже добежал до середины коридора.

— А куда он бежал? — осведомился Чиннери.

— Не спросил, — коротко ответил Тэннер. — Но, если вам интересно, он, несомненно, ответит. Смотрите, — указал он.

По лестнице спускалась маленькая процессия. Возглавляли ее Адриан и мисс Виттекер. Она держала руку узника в тех крепких тисках, которые узнал бы любой мастер джиу-джитсу. Даже на расстоянии видно было, что они эффективны и очень болезненны. Лицо прекрасной стражницы хранило безмятежность, вела она себя хладнокровно, как и подобает леди, а вот Адриан выглядел плохо. От боли у него жалобно кривилось лицо. Кроме того, один глаз набухал синяком. Процессию замыкал Поллен.

Зрители глядели квадратными глазами, как процессия достигла подножия лестницы и прошествовала к кабинету хозяина.

Сэр Бакстон после обеда удалился к себе, обсудить с княгиней детали сделки. Человека, столь страстно желавшего урегулировать все пункты, не мог отвлечь какой-то гонг. Когда гул достиг стола, баронет кинул вопросительный взгляд на потенциальную покупательницу, но ни один из них не двинулся. Сэр Бакстон воскликнул: «Эй, эй, что там такое?»; княгиня ответила, что кто-то валяет дурака. Ошибочно приписав звон избытку веселья у Биллинга или Проффита, собеседник ее промямлил что-то насчет молодых идиотов, и они вернулись к переговорам.

Появление мисс Виттекер и ее пленника произошло, когда княгиня начала называть цифры, и помеха в такой момент побудила сэра Бакстона вскочить на ноги во вполне оправданной ярости. Когда он разглядел детали, гнев его быстро сменился крайним изумлением.

— Какого черта? Поллен, что все это значит?

Дворецкий глядел виновато, словно считал, что уместнее было бы преподнести Адриана на подносе для визитных карточек.

— Грабитель, сэр Бакстон! — возвестил он.

Мисс Виттекер едва открыла губки, чтобы добавить несколько слов, но тут два голоса воскликнули разом:

— Да это же Пик!

— Адриан!

Княгиня тигрицей рванулась на защиту тигренка.

— Адриан! Что с тобой? А ну, отпустите его! Немедленно! Мисс Виттекер ослабила хватку, и Адриан дрожащим пальцем указал на Поллена.

— Он ударил меня в глаз!

— Это правда?

— Да, мадам. Я перехватил грабителя, когда тот пытался совершить побег.

— По черной лестнице, — уточнила мисс Виттекер.

— Я осмелился, учитывая обстоятельства, ударить кулаком…

— А я применила боевой захват, — завершила свидетельские показания секретарша.

— Да? — клацнула зубами княгиня. — Вам обоим придется поискать себе другую работу. Сэр Бакстон, увольте их!

— Э?

— Вы слышали? Они уволены.

Сэр Бакстон, слишком ошеломленный, не мог произнести ни звука. Потом вскричал:

— Да они же замечательно себя вели! Великолепно! Моя дорогая, вы не понимаете… Этот отъявленный прохвост, по имени Пик… Негодяй худшего разбора…

— Правда? Тогда позвольте сообщить вам, что я выхожу за него замуж.

— Что?!

— Да.

— За Пика?

— Да.

— Замуж за Пика?

Княгиня перестала обращать внимание на бормочущих баронетов.

— Тебе больно, Адриан?

— Да, Элоиза.

— Пойдем, промою тебе глаз.

— Спасибо, Элоиза.

— Но прежде, — потребовала княгиня, сменившая милосердие на строгость, — объясни, как ты тут очутился и зачем скакал по черной лестнице!

Адриан предугадывал, что рано или поздно таких объяснений с него спросят, и был готов.

— Я приехал, Элоиза, чтоб быть поближе к тебе. Я знал, как буду скучать. Хотел остановиться в гостинице. Пошел прогуляться на речку и случайно встретил Табби. Мы с ним решили, неплохо бы поплавать, жарко очень. Нырнули в воду, а когда вышли — обнаружилось, что нашу одежду украли. Табби предложил подождать, пока все уйдут на обед, пробраться в Холл, он возьмет другую одежду. Просил меня подождать. Я ждал, ждал, но он все не возвращался, я и отправился на розыски. Зашел в чью-то спальню, надел костюм, но тут вернулся хозяин, наткнулся на меня, я растерялся и сбежал.

История была не из тех, чтобы ее тут же проглотила женщина, да еще такая подозрительная, как княгиня Дворничек.

— Это правда?

— Да, Элоиза.

— Очень странное происшествие!

— Хоть Табби спроси.

— А где он?

— Не знаю.

— Теодор в буфетной, — сообщила мисс Виттекер, — ест ветчину.

— Теодор?! — Княгиня вздрогнула и холодно взглянула на нее. Нелегко смотреть на современную деловую девушку, словно она слизняк, неожиданно выползший из-под камина, но княгиня очень постаралась. — А почему, позвольте спросить, вы называете моего пасынка по имени?

— Он — мой жених, — просто ответила Пруденс, — мы скоро поженимся.

Княгиня Дворничек длинно, свистяще вдохнула и еще медленнее выдохнула. Глаза ее приобрели сверкание, знакомое многим метрдотелям тех ресторанов, где допускали промах. Как правильно заметила Джин, трудящиеся девушки княгине не нравились. Сказка о Золушке никогда не числилась среди ее любимых книг.

— Неужели? — пропела она. — Как романтично! Вы ведь тут вроде секретарши, моя милая?

Сама мисс Виттекер так себя не назвала бы, но спокойно ответила:

— Мда-у-м!

Княгиня повернулась к сэру Бакстону и широко взмахнула рукой, словно что-то вымела.

— Та-ак!

Очень немногие мужчины способны сохранить самообладание и безмятежность, когда женщина произносит «Та-ак!», да еще что-то выметает. Выдержать это мог бы Наполеон, Генрих VIII, может быть — Чингисхан, но сэр Бакстон не принадлежал к их числу. Он тяжело осел в кресло, словно сраженный громом.

— Вот как вы присматривали за моим пасынком! Я оставила его на ваше попечение, уехала на несколько недель, возвращаюсь — а он уже обручен с вашей секретаршей! Несомненно, с полного вашего одобрения. — Она повернулась к Поллену. — Велите, пусть шофер немедленно подаст машину. Я возвращаюсь в Лондон!

Дворецкий вышел, радуясь, что убрался, а она вновь вперила в сэра Бакстона взгляд василиска.

— Я передумала, — сказала она. — Я не покупаю усадьбу. У баронета вырвался слабый стон. Княгиня угрожающе развернулась к мисс Виттекер.

— Что же до вас, моя милая…

В памяти Пруденс выскочила фраза, которую ее Теодор употребил под занавес их маленького недоразумения. В тот момент она сочла ее вульгарной, о чем и сказала. Но теперь она показалась ей единственной походящей в этих чрезвычайных обстоятельствах. Она поняла: когда Кенсингтон бессилен, подходит что-нибудь из репертуара Табби.

— Тьфу, че-орт! — заметила она.

— Что?!

— Че-орт! — ровно и почтительно повторила мисс Виттекер.

Возможно, достойного ответа на такую реплику нет, но княгиня выбрала совсем уж недостойный. Рукой в браслетах и кольцах она влепила Пруденс пощечину; и тут же обнаружила, что руку эту держат тиски, которые, к тому же, тащат ее к дверям.

— Отпустите! — закричала она.

— Ну, что вы! — откликнулась мисс Виттекер. — Отведу вас в кабине-эт. Посидите та-ам, пока не прибудет шофе-ор.

— Адриан! — возопила княгиня. — Помоги!

Адриан колебался. Словно средневековому рыцарю, ему представлялась возможность сразиться за свою даму. Оглядев Пруденс, он засомневался, стоит ли пользоваться случаем, хотя хорошо понимал, что, если он не воспользуется, расплата будет жестокой. Лицо прекрасной секретарши хранило спокойствие, но во взгляде, искоса брошенном на него, таилась угроза.

— Э… я… э… — произнес он; и последовал за невестой. Вскоре шум их шагов стих вдали.

Сэр Бакстон медленно поднялся с кресла. В том, как он передвигался, ощущалась неуверенность, точно он был трупом, встающим из могилы. Зритель, присутствуй он тут, заметил бы в его глазах остекленелость. Подойдя к двери в сад, баронет распахнул ее и встал в проеме, подставив ночному ветерку лоб, который никогда еще так не нуждался в охлаждении. Он сжал рукой макушку, точно опасаясь, что иначе голова расколется пополам.

— Ой, Боже мой! — тихо охнул он. В темноте сада что-то мелькнуло.

Там, озабоченно глядя на него, стояла Джин. Вообще-то она смотрела через реку, но отец, появившись в освещенной двери, привлек ее внимание. Ей было очень плохо, и она надеялась, что разговор с ним принесет облегчение. Беседы их редко поднимались до сверкающих высот, но всегда были утешительны. Однако Бак нуждался в утешении еще больше, чем она; и она отбросила мысли, колючками впивавшиеся в сердце.

— Господи, что случилось?

— Джин?! Входи, дорогая. — Сэр Бакстон тяжело двинулся от двери и протопал к столу, а дочь его светлой тенью скользнула в кабинет.

— Что с тобой, Бак?

Сэр Бакстон уселся за стол. После оглушительного землетрясения, взорвавшего его мир, мягкое кресло казалось надежным убежищем.

— Она отказалась покупать дом. Отменила сделку, возвращается в Лондон.

— Что?! Почему?

Сэр Бакстон рассортировал мысли.

— Винит меня, что ее пасынок обручился с мисс Виттекер. Вдобавок, Поллен подбил Пику глаз, и она разоралась.

— Что?

— Понимаешь, она выходит за него замуж.

— Что?!

Сэр Бакстон слегка вздрогнул.

— Что ты заладила — «что?», «что?» — Бак с трудом сдерживался. — Еще раз крикнешь «что?», и у меня черепушка разлетится. Не за Поллена.

Он повернулся, намереваясь сломать карандаш (да, средство слабое, но лучше не пришло в голову), и потому не увидел, как внезапно засветилось лицо его дочери, словно распахнулись ставни и в комнату хлынул солнечный свет.

— Княгиня выходит за Адриана?

Внезапно сэр Бакстон вспомнил. Он встал, обошел стол, отечески разглядывая Джин. Ему все еще казалось невероятным, чтоб его дочка вдруг влюбилась в этого Пика, но Булпит говорил уж очень уверенно…

— Прости. Надеюсь, ты не очень расстроилась.

— Да я петь готова! И запою, если ты подтянешь!

— А? — Сэр Бакстон в изумлении разинул рот. — Разве ты не влюблена в этого прохвоста?

— Кто тебе сказал?

— Булпит.

— Он перепутал. Я влюблена в другого прохвоста! В Джо!

— В Джо Ванрингэма?

— В него самого.

— Нет, ты серьезно?

— Абсолютно!

— Джин! Господи, как я рад!

— Так я и думала. Он тебе нравится, правда?

— Сразу его полюбил. Прекрасный человек. Потрясающий. И… э… богат. Но какое это имеет значение? Для меня — никакого.

— Джо совсем не богат. У него нет ни гроша.

— Как это — ни гроша?

— По крайней мере, их мало. Но, как ты говоришь, — какое это имеет значение? Главное — любовь! Она, Бак, движет солнце и светила.

Мир вокруг сэра Бакстона задвигался на манер этих светил.

— Но его пьеса…

— О, с ней кончено!

— Отчего?

— Некогда объяснять! Бегу звонить ему!

— Да черт побери…

— С дороги, Бак, не то я растопчу тебя в пыль! О, Джо, Джо, Джо! Последний раз говорю, Бак. Ступай на свою жердочку, не вертись под ногами! Благодарю! Так-то лучше! О, простите, мистер Чиннери!

Опрометью метнувшись из кабинета, она налетела на Чиннери. Приняв на себя всю тяжесть ее тела, тот с минутку отпыхивался, как пес. Наконец он оправился. Он нес новость, в сравнении с которой всякие толчки были истинными пустяками.

— Эббот!

— Да?

— Эббот, этот Булпит в доме! Я его видел!

— Я тоже.

— Да Господи!

Сэр Бакстон, который от волнения забыл сломать карандаш, наконец с треском переломил его.

— Пожалуйста, не врывайтесь так, Чиннери. Я знаю, что Булпит в доме. Теперь это не имеет ни малейшего значения. Повестку вручать некому. Они помирились.

— Помирились?

— Да.

— Та барышня и наш Ванрингэм?

— Да.

— И княгиня не пронюхала, что ему предъявляли иск?

— Нет.

— Ф-фу! — Чиннери рухнул в кресло. — Гора с плеч! Когда я увидел, как Булпит спускается по лестнице, меня будто пыльным мешком огрели! Значит, все прекрасно.

— У-хм, просто превосходно.

— Теперь ничто не мешает ей купить дом.

— Ничто. Но, между прочим, — добавил сэр Бакстон, радуясь перспективе обрести товарища по несчастью, — она решила его не покупать.

— Что?!

— Чего это сегодня все как заведенные кричат «что?», — проворчал сэр Бакстон.

Грудь Чиннери вздымалась и опадала, словно волны на сцене.

— Не покупать?

— Вот именно.

— То есть, денег вы не получите?

— Абсолютно.

— А как же мои пятьсот фунтов?

— Ах, — жизнерадостно произнес сэр Бакстон, — всем нам интересно бы знать!

Наступила пауза, и в кабинет вошла леди Эббот. За ней, в костюме Табби, поспешал мистер Булпит.

Сэр Бакстон и Чиннери утратили ясность ума, придающую нам проницательность, а если бы не утратили, то заметили бы, что с последнего раза в поведении леди Эббот произошла легкая перемена. Она лишилась величественного спокойствия, производившего на новых гостей такое впечатление, будто их знакомят с национальным монументом. Не будь эта мысль абсурдной, мы бы сказали, что она возбуждена.

— Бак, — сказала хозяйка дома, — Сэм хочет с тобой поговорить.

Мимолетное ликование сэра Бакстона мгновенно угасло. Он печально взглянул на шурина. Тот уже не выступал в роли дьявольского оружия, но баронету он все равно не нравился. Особенно ему претила эта ухмылка. Можно ли выдержать, если кто-то ухмыляется, когда провалилась продажа отчего гнезда, а дочь выходит замуж за нищего?

— Не желаю я с ним разговаривать! Никого не могу видеть, кроме тебя. Убери его отсюда! И Чиннери убери, давай устроим передышку. Эта чертова ведьма отказалась покупать дом!

— Ну и пусть! Сэм его купит.

— А?

— Об этом он и хочет с тобой говорить.

Минуло четверть века с тех пор, как леди Эббот танцевала (если слово это можно применить к топотанию, которым занимались хористки музыкальных шоу в те давние дни), но сейчас сэру Бакстону показалось, что она танцует.

— Он собирается устроить тут деревенский клуб.

— Сейчас это, Бак, по моей части, ночные клубы. Я унаследовал состояние покойного Элмера Загорина.

— Он же был миллионером!..

— Мультимиллионером, — поправил Булпит, любивший точность. — Вот послушайте, как перехлестнулись наши дорожки. Настоящий романс! Всем я вклеил эти повестки, а ему — не удалось! Когда я начал за ним гоняться, он хандрил. Утратил, как говорится, вкус к жизни. Богатый — жуть, и никакого удовольствия! А тут я подоспел, пустился по следу. Иск на 40 долларов за восстановитель волос. Ну, он прямо загорелся! Однако недолго ему пришлось гореть. Отдал концы. Разрыв сердца. Заметьте, хохотал как сумасшедший, что меня одурачил. Очень был мне благодарен.

— Когда прочитали завещание, — вставила леди Эббот, — оказалось, что этот Загорин все оставил Сэму.

— Вернул ему, видите ли, остроту чувств. Да-с, сэр, получил я пятьдесят миллионов и отплыл в Европу, стал тут жить как самый заправский миллионер. И знаете что? Я тоже захандрил. Вот так фокус! Поболтался я во Франции, на юге — ничего меня не берет. Провел пару недель в Париже, опять бестолку. Грызет хандра, и все. Приехал в Лондон, услышал об этой работенке — вклеить повестку молодому Ванрингэму, — и мне показалось: вот он, ответ на мои молитвы.

— Расскажи Баку, как тебе пришла идея насчет дома, Сэм.

— Сейчас, сейчас. Несколько минут назад, когда мисс Пруденс принесла мне одежду и я оделся, стали мы болтать. Она рассказывает мне, что иск о возмещении убытков снимается, они помирились. А теперь ей нужна работа для Табби, потому что мачеха вышвырнет его, точно грязную перчатку. И вот она упоминает, что сделка у вас сорвалась. А я и говорю себе: «Почему бы нет?». Тут получится шикарный клуб, лорд Эббот. От Лондона — недалеко. Комнат масса. Просторные площадки. Живописный пейзаж. Парочки тысячами будут катить сюда на машинах. Так что, если готовы обсудить дело, я — в игре. Мисс Виттекер поставлю заправлять тут всем. У этой девочки мозги варят. Да, чуть не забыл! Когда моя племянница выйдет замуж, я подарю ей полмиллиона долларов. Я еще в спальне хотел сказать, да вы убежали.

— Хорошая мысль, правда? — спросила леди Эббот.

Сэр Бакстон ответил не сразу. Он таращился на шурина, раздираемый раскаянием, что был так слеп к несравненным его качествам. С чего вообще ему померещилось, будто он ему не нравится? Это с такой улыбкой, которую он принял было за отвратительнейшую ухмылку! Вот, почесывает в затылке рукой, которая может, если ей вздумается, выписать чек на миллионы. Да перед ним тот самый, кого он всю жизнь мечтал встретить!

— Чтоб я треснул! — наконец молвил он.

Чиннери ликовал не меньше. Пятьсот фунтов могут показаться мелочью одной из бывших миссис Чиннери — у всех этих дам взгляд на деньги самый широкий, — но для него они значили немало. Все эти изнурительные месяцы он мечтал о них, как отец о блудном сыне, исчезнувшем вдали. Теперь тот вернулся в отчий дом. Сняв роговые очки, Чиннери стал протирать их в полном трансе.

— М-да! — бормотал он. — А, черт!

— Нет, чтоб я треснул! — повторил сэр Бакстон.

— Говорила же я тебе, все образуется, — заключила леди Эббот.

А за сорок миль отсюда, в лондонской квартире, Джо Ванрингэм тяжело поднялся с кресла. Ему показалось, что десятимильная прогулка по улицам поможет скоротать свинцово-тяжкие часы. Он вышел и захлопнул дверь.

Но тут же остановился… прислушался… распахнул дверь — и вернулся.

Настойчиво звонил телефон.