Бертрам Вустер в любое время дня и ночи рад встрече с друзьями, у него всегда готова для них приветливая улыбка и острое словцо. С одной, впрочем, небольшой поправкой: условия должны благоприятствовать встрече. Нынешние условия встрече не благоприятствовали. Вряд ли вы кинетесь скакать с щенячьей радостью вокруг однокашника, нежданно-негаданно появившегося в непосредственной близости от вас, если в это самое время его невеста почивает младенческим сном в вашей постели, облачившись в вашу любимую лиловую пижаму.

Поэтому остроумной шутки не последовало. Я даже приветливой улыбки изобразить не смог. Я просто сидел, уставившись на него, пытался сообразить, как он здесь оказался, долго ли намерен пробыть и сколько шансов из ста, что Полина Стоукер вдруг высунет из окна голову и закричит: «Ай, в доме мышь, Берти, иди скорей и прогони ее!»

Чаффи склонился ко мне, точно врач к тяжело больному. На заднем плане взмахивал крыльями сержант Ваулз, готовый оказать помощь, точно опытный медбрат. Куда девался констебль Добсон, не знаю. Неужто помер? Вот была бы хохма. Но нет, надо думать, он продолжает свой ночной дозор.

— Пожалуйста, Берти, не волнуйся, — уговаривал меня Чаффи. — Ну что ты, дружище, это же я.

— Я нашел его светлость на берегу, возле пристани, — пояснил сержант.

Я здорово разозлился. Ну конечно, все разыгралось как по-писаному. Как вы думаете, что будет делать влюбленный такого масштаба, как Чаффи, если его разлучат с дамой сердца? Пропустит стаканчик и на боковую? Да никогда в жизни! Он придет к ее дому и будет стоять под окнами. А если дама на яхте и яхта стоит в заливе на рейде, тогда, конечно, нужно как угорелому метаться по берегу. Все это, без сомнения, прекрасно, но в нынешних обстоятельствах жутко некстати, и это еще если подбирать деликатные выражения. А злился я потому, что сообразил: явись он на место своих воздыханий чуть раньше, встретил бы свою красавицу, когда она вылезала на берег, и не было бы сейчас этой дурацкой путаницы.

— Берти, сержант за тебя беспокоится. Ему показалось, ты как-то странно себя ведешь. И он привел меня к тебе. Очень правильно сделали, Ваулз.

— Спасибо, милорд.

— Разумный, здравый поступок.

— Спасибо, милорд.

— Что мудро, то мудро.

— Спасибо, милорд.

Меня начало тошнить от них.

— Стало быть, Берти, у тебя солнечный удар?

— Никакого солнечного удара у меня нет, черт вас всех возьми.

— Мне Ваулз сказал.

— Твой Ваулз — идиот.

Сержант обиделся:

— Прошу прощения, сэр, но вы мне сами сказали, что у вас в ушах звенит, я и заключил, что у вас размягчение мозгов приключилось.

— Верно. Ты, старина, слегка не в себе, так ведь? — ласково говорил Чаффи. — Иначе бы не улегся здесь спать, согласен?

— А почему я не могу здесь спать?

Чаффи и сержант переглянулись.

— Но ведь у тебя есть спальня, дружище. Прекрасная, замечательная спальня, сам подумай. Там тебе было бы гораздо удобней.

Мы, Вустеры, быстро соображаем, что к чему. Я понял, что надо достаточно убедительно объяснить мое переселение сюда.

— У меня в спальне паук.

— Как ты сказал — паук? Красный?

— Скорее розовый.

— С длинными ногами?

— Да, ноги довольно длинные.

— И, конечно, волосатый?

— Еще какой волосатый.

Свет фонаря освещал физиономию Чаффи, и тут я заметил, что его выражение изменилось. Только что передо мной был чуткий, добрый доктор Чаффнел, встревоженный тяжелым состоянием больного, к которому его вызвали среди ночи, и вдруг он гнусно ухмыляется, встает, отводит сержанта Ваулза в сторону и выносит диагноз, из которого явствует, что он истолковал случившееся в искаженном свете.

— Не волнуйтесь, сержант, ничего страшного. Он просто надрался, как свинья.

Наверное, ему казалось, что он тактично понизил голос, но я отлично слышал каждое слово, равно как и ответ сержанта:

— Да что вы говорите, милорд!

По его голосу можно было сразу определить, что это говорит именно сержант полиции, до которого наконец-то дошло.

— В том-то все и дело. Ничего не соображает. Обратили внимание, какой у него пустой взгляд?

— Да, милорд.

— Я его не раз таким видел. Как-то раз после ужина гребцов в Оксфорде он вбил себе в башку, что он — русалка, и все норовил нырнуть в университетский фонтан и играть там на арфе.

— Молодость, молодость, — снисходительно заметил сержант, проявляя широту взглядов.

— Надо отнести его в постель.

Я в ужасе вскочил и задрожал.

— Не хочу ни в какую постель!

Чаффи умиротворяющее похлопал меня по плечу:

— Ничего, Берти, все обойдется. Мы понимаем. Ясное дело, ты испугался. Огромный страшный паук. Любой испугался бы. Но больше бояться не надо. Мы с Ваулзом поднимемся к тебе в комнату и убьем его. Ваулз, вы ведь не боитесь пауков?

— Нет, милорд.

— Слышишь, Берти? Ваулз тебя защитит. Сколько пауков вы когда-то убили в Индии? Помнится, вы рассказывали.

— Девяносто шесть, милорд.

— И ведь крупные были, да?

— Огромные, милорд.

— Ну вот, видишь, Берти. Чего тут бояться? Подхватите его под руку, сержант. А я подхвачу с этой стороны. Ты сиди спокойно, Берти, мы тебя поднимем.

Вспоминая эту сцену, я думаю, что наверняка в этом месте совершил ошибку. Возможно, стоило сказать им пару ласковых, но вы ведь сами знаете, когда особенно нужно сказать пару ласковых, эти ласковые как раз и не находятся. Сержант клещами сжал мою левую руку, и все мысли улетучились. И потому, не найдя слов, я пхнул его в пузо и вырвался на свободу.

Однако в темном сарае, забитом всяким садовым хламом, на такой скорости далеко не убежишь. Можно на что угодно налететь и грохнуться. Я и налетел на лейку и упал, отвратительно шмякнувшись об пол головой, а когда сознание вновь забрезжило, обнаружилось, что меня несут сквозь летнюю ночь по направлению к коттеджу, Чаффи обхватил подмышки, сержант Ваулз держит ноги. И в таком вот тесном единении мы прошествовали сквозь парадный вход и поднялись по лестнице. В общем-то, нельзя сказать, чтобы они меня волокли, однако положение, в котором я находился, вполне могло ранить самолюбие.

Мне, впрочем, сейчас было не до самолюбия. Мы приближались к спальне, и я представлял себе, какая разразится катастрофа, когда Чаффи откроет дверь и увидит, что там внутри.

— Чаффи, — сказал я, и сказал очень серьезно, — ты в эту комнату не входи.

Но кто поймет, серьезно вы говорите или не серьезно, если голова у вас болтается чуть не у самого пола, а язык провалился в гортань. Словом, я издал какое-то бульканье, и Чаффи истолковал его совсем в другом смысле.

— Да, да, понимаю, — сказал он. — Ты уж чуть-чуть потерпи. Сейчас мы уложим тебя в постельку.

Я счел его манеру оскорбительной и хотел ему об этом заявить, но вдруг от изумления и вовсе лишился дара речи — в прямом, а не переносном смысле слова. Носильщики неожиданно вскинули меня и бросили на кровать, где оказалось лишь одеяло и подушка. Барышня в лиловой пижаме испарилась.

Я лежал и раздумывал. Чаффи нашел свечу и засветил ее, теперь можно было и осмотреться.

Полина Стоукер исчезла без следа, море смыло даже обломки кораблекрушения , как выразился однажды Дживс.

Странно, до чертиков странно.

Чаффи прощался со своим помощником:

— Спасибо, сержант. Теперь я сам справлюсь.

— Смотрите, милорд, а то я останусь.

— Нет-нет, не надо. Он сейчас, по обыкновению, заснет.

— Тогда я и в самом деле пойду, милорд. Поздновато уже.

— Да, конечно, ступайте. Доброй ночи.

— Доброй ночи, милорд.

И он затопал по лестнице с таким грохотом, как будто спускался не один сержант, а целых десять. Чаффи же принялся стаскивать с меня штиблеты, прямо как мать со спящего ребенка, и при этом приговаривал:

— Вот так, Берти, вот так, глупенький, теперь ложись поудобней, глазки закрой и баиньки.

Я часто думаю, стоило мне высказать свое мнение относительно нестерпимо снисходительного тона, каким он сюсюкал надо мной, называя глупеньким, или не стоило.

Конечно, язык чесался съязвить, но я понимал, что одной ехидной репликой его не прошибешь, нужно что-то поосновательней, и пока я формулировал в уме сокрушительный набор разоблачений, дверь чулана в коридоре возле спальни отворилась и из нее выпорхнула на свет божий Полина Стоукер, беспечная, как птичка. Мало сказать беспечная, она, судя по всему, от души веселилась.

— Ну и ночка выдалась! — со смехом сказала она. — Просто чудом пронесло. А кто это был, Берти? Я слышала, как они уходили.

И вдруг она увидела Чаффи, ойкнула, взвизгнула, и глаза засияли светом любви, как будто кто-то повернул выключатель.

— Мармадьюк! — вскричала она и замерла, в изумлении распахнув глаза.

Если она удивилась, то что говорить о бедном моем школьном приятеле, он при виде ее просто глаза вытаращил, причем не фигурально, а в буквальном смысле слова. Повидал я на своем веку, как люди удивляются, много было всякой интересной мимики, но такой выразительности, как Чаффи, никто не достиг. Брови взлетели вверх, челюсть отвалилась, глаза выскочили из орбит дюйма на два. При этом он пытался что-то произнести, но вместо речи получалось нечто совсем уж позорное — резкие сиплые всхлипы, какие вы слышите по радио, когда слишком быстро крутите ручку настройки, ну разве что немного тише.

Полина между тем двинулась к нему — воплощенное счастье при встрече с любовником-демоном, и сердце Бертрама кольнула жалость к бедняжке. Понимаете, любому стороннему наблюдателю, как, например, я, было, увы, слишком ясно, что она совсем не так все поняла. Для меня-то Чаффи был открытая книга, я видел, как фатально она заблуждается в трактовке причины его нынешнего волнения. Производимые им странные звуки, которые казались ей любовным призывом, я диагностировал как гневный, негодующий рык мужчины, который застал свою невесту на чужой территории в лиловой пижаме и ранен в самое сердце, уязвлен в лучших чувствах и страдает, как при зубной боли.

А она, святая простота, на седьмом небе от счастья, что видит его, она и подумать не могла, что он сейчас, в эту минуту, способен испытывать при виде ее какие-то иные чувства, кроме столь же самозабвенной радости. И потому, когда он сделал шаг назад и с саркастическим смехом скрестил руки на груди, она отпрянула, как будто он ткнул ей в глаз спичкой. Свет в лице погас, на нем появились растерянность и боль, словно танцовщица-босоножка, исполняющая Танец Семи Покрывал, вдруг наступила на кнопку.

— Мармадьюк!

Чаффи снова издал свой саркастический смех.

— Ты! — произнес он, обретя наконец дар речи — если это можно назвать речью.

— Что случилось? Почему ты так смотришь?

Я понял, что пора мне вмешаться. Когда Полина появилась из чулана, я встал с постели и начал потихоньку продвигаться к двери с оформленной лишь в общих чертах идеей рвануть в открытые, широкие пространства. И все же я остался, отчасти потому, что недостойно носящему имя Вустера бежать при таких обстоятельствах, отчасти потому, что был без ботинок. И вот я выступил на сцену и произнес мудрые слова:

— Чаффи, дружище, не нужно задавать никаких вопросов, не нужно сомневаться, ты должен просто несокрушимо верить. Поэт Теннисон…

— Заткнись, — прошипел Чаффи. — Тебя я вообще слушать не желаю.

— Воля твоя, — ответил я. — И все равно: благородная норманнская кровь хорошо, но истинное нерассуждающее доверие лучше, никуда от этого не денешься.

Лицо Полины выразило недоумение.

— Истинное нерассуждающее доверие? Зачем?… Ой! — вдруг вскрикнула она и умолкла. Я заметил, что на ее щеках вспыхнул густой румянец. — А-а! — снова вырвалось у нее.

Ее щеки запылали еще ярче. Но теперь их заливал не румянец смущения, о нет. Первый возглас «Ой!» вырвался у нее, когда она заметила, что на ней пижама, и вдруг осознала двусмысленность своего положения. Второй возглас прозвучал совсем по-другому. Это был вопль разъяренной тигрицы.

Вы, конечно, сами все понимаете. Пылкая, отважная девушка преодолевает множество преград, чтобы увидеться с любимым человеком, прыгает с яхт, плывет в ледяной воде, влезает тайком в коттедж, облачается в чужие пижамы и вот теперь, когда полное опасностей путешествие позади и она ждет от своего избранника нежной улыбки и слов любви, он встречает ее насупленной физиономией, кривой усмешкой и подозрением в глазах, — словом, мордой об стол, именно так это и называется. Естественно, она немного расстроена.

— А-а-а! — воскликнула она в третий раз и слегка щелкнула зубами — нужно сказать, очень неприятно. — Так, значит, ты вот что подумал?

Чаффи сердито тряхнул головой:

— Ничего я не думал.

— Думал.

— Не думал.

— Еще как думал.

— Ничего такого я и не думал думать, — протестовал Чаффи. — Я знаю, что Берти…

— …вел себя безупречно от начала до конца, — подсказал я.

— …спал в сарае садовника, — закончил свою мысль Чаффи, и должен признаться, его версия прозвучала куда более приземленно, чем моя. — Но не в этом дело. Важно другое: несмотря на то, что ты помолвлена со мной и притворялась сегодня после обеда, что безумно этому рада, на самом деле ты все еще без памяти влюблена в Берти и не можешь прожить без него ни минуты, увы, это печальный факт. Ты думаешь, я не знал о вашей с ним помолвке в Нью-Йорке, а я, оказывается, знаю. Нет, я не жалуюсь, — говорил Чаффи с видом святого Себастьяна, в которого вонзилась пятнадцатая или шестнадцатая стрела. — Ты имеешь полное право любить кого ни вздумается…

Я не удержался и поправил его:

— Кого вздумается, старина.

Из— за Дживса я стал более или менее пуристом и сразу реагировал на просторечные обороты.

— Да замолчи ты!

— Пожалуйста.

— Ты все время суешь свой нос…

— Прости, сожалею. Больше этого не повторится.

Чаффи, который все время глядел на меня с такой злобой, будто вот сейчас возьмет тупой и тяжелый предмет ахнет по башке, теперь поглядел на Полину с той же злобой и желанием ахнуть по башке чем-то тупым и тяжелым

— И все равно… — Он запнулся. — Ну вот, из-за тебя я забыл, что хотел сказать, — сварливо пожаловался он.

Слово взяла Полина. Лицо ее по-прежнему пылало глаза ярко сверкали. Точно так же, бывало, сверкали глаза у моей тетки Агаты, когда она готовилась отчитать меня за какой-нибудь воображаемый проступок. От сияющего света любви не осталось и следа.

— Тогда будь любезен выслушать то, что скажу тебе я. Надеюсь, ты не возражаешь, если я тоже приму участие беседе?

— Ничуть, — сказал Чаффи.

— Конечно, нет, — сказал я.

Полина была, вне всякого сомнения, взволнована ужасно. У нее даже пальцы на ногах шевелились.

— Во-первых, меня от тебя тошнит!

— Ах вот как?

— Да, именно так. Во-вторых, я не желаю больше тебя никогда видеть, ни на этом свете, ни на том.

— Неужто никогда?

— Никогда! Я тебя ненавижу. И жалею, что с тобой познакомилась. Ты свинья, еще более отвратительная, чем те твари в твоем гнусном свинарнике.

Это меня заинтересовало.

— Чаффи, я не знал, что ты держишь свиней.

— Черных беркширских, — рассеянно сказал он. — Что ж, если ты так считаешь…

— Свиней разводить выгодно.

— Что ж, пожалуйста, — сказал Чаффи. — Если ты считаешь меня свиньей, что ж, пожалуйста, считай.

— Мне твоего разрешения не требуется!

— Тем лучше.

— Мой дядя Генри…

— Берти… — остановил меня Чаффи.

— Да?

— Не хочу я ничего знать о твоем дяде Генри. Плевал я на твоего дядю Генри. Если твой несчастный дядя Генри упадет и сломает себе шею, я буду счастлив.

— Поздно, старина. Его уж три года как нет. Умер от воспаления легких. Я только хотел сказать, что он тоже разводил свиней. И они приносили ему хорошие деньги, знаешь ли.

— Да замолчишь ты…

— И ты тоже, — распорядилась Полина. — Не собираешься же ты провести здесь всю ночь? Замолкни наконец и уходи.

— И уйду, — сказал Чаффи.

— Что ж не уходишь?

— Спокойной ночи, — сказал Чаффи и шагнул к лестнице. — Одно только последнее слово… — И он страстно воздел руки.

Эх, не успел я предупредить беднягу, нельзя делать такие резкие движения в старинных сельских коттеджах. Костяшки пальцев ударились о балку, он заплясал от боли, потерял равновесие и скатился на первый этаж, как мешок с углем.

Полина Стоукер подбежала к перилам и свесилась вниз.

— Больно ударился? — крикнула она.

— Да! — проревел Чаффи.

— Так тебе и надо! — крикнула Полина и вернулась в спальню, а входная дверь хлопнула, будто это разорвалось исстрадавшееся сердце.