Мучения Минти Мэлоун

Вулф Изабель

Жених сбежал, коллеги по работе сели на голову, и даже собственную спальню пришлось уступить загостившейся кузине. А все потому, что Минти – очень милая девушка. Сумеет ли она измениться и тем изменить свою жизнь? Об этом вы узнаете из романа современной английской писательницы Изабель Вульф.

 

Июль

Где она? Где? Ради бога, куда она подевалась? Куда... делась... моя... несчастная... тиара? Боже мой, боже мой, куда я ее засунула? Две минуты назад она была здесь. Вот здесь, прямо передо мной. Я достала ее из футляра и положила рядом, пока красила ногти. Я же ее видела, видела! А теперь ее нигде нет. Как сквозь землю провалилась! Но она же должна быть где-то здесь. Куда она могла деться? О нет! Я ничего не успеваю. Господи, какой кошмар! Я так опаздываю! Да к тому времени, как я приеду, все уже разойдутся, отправятся в паб или в лучшем случае начнут издевательски хлопать в ладоши. Нет, им придется подождать, потому что без меня ничего не случится. Это мой праздник. Не их праздник, а мой! Именно об этом мне все твердили с того самого дня, как мы обручились: «Это твой день, Минти! Все должно быть так, как ты пожелаешь!» Десять минут назад моя мама повторила то же самое и вышла из дома.

– Помни, дорогая, это твой день! – безмятежно проворковала она, закрывая за собой садовую калитку. – Все должно быть в точности так, как ты захочешь!

– Я хочу, чтобы ты мне помогла, мам. У меня на платье тридцать пять петель и крючков.

– Знаю-знаю, дорогая, но мне пора в церковь.

– Разве ты не должна расчесать мне волосы или сделать что-то еще в этом роде?

– Минти, у меня нет времени. Нельзя же матери невесты опаздывать в церковь.

– А невесте можно явиться в церковь без платья? Именно это произойдет, если мне никто не поможет.

– Успокойся, Минти, – беззаботно ответила мама. – Скоро вернется Хелен. Вот она тебе и поможет. Зачем еще нужны подружки невесты? Увидимся, дорогая, по-ка-а! – Послав мне воздушный поцелуй, она испарилась. Проклятье!

Запищал телефон. Хелен звонила из церкви по мобильному. Она все еще возилась с цветами.

– У нас тут кризис, Минт. Пионы вянут. Совсем на жаре развалились.

– О господи!

– Ничего страшного, – успокоила она. – Сейчас продену проволоку по стеблю и сразу приеду.

– Я тоже скоро развалюсь. Тащи проволоку!

– Через полчаса буду, – утешила Хелен. – У нас останется целых... э-э... десять минут. Хорошо?

– Хорошо. Что?.. Нет! Ничего хорошего! Что значит десять минут?

– Так, Минти, послушай, все будет в порядке. Не впадай в панику – слишком жарко.

Хелен права. Жарко. Очень жарко. Невыносимо. Тридцать градусов. И боюсь, я действительно впадаю в панику, потому что времени не хватает, а я не хочу появиться в церкви с красным лицом, зареванная, в подтеках косметики. Нет-нет! О боже... Машина приедет через сорок пять минут, а я все еще в трусах и лифчике. Даже не накрасилась. А там двести восемьдесят человек. Они будут разглядывать каждый квадратный дюйм моего тела. Почему я не могу найти тиару? И фату тоже! И ногти еще не высохли, поэтому платье не надеть. Все валится из рук. А-а-а! Господи! Опять звонок! Только этого не хватало.

– Да! – закричала я.

– Минти! – Это была Эмбер. Моя двоюродная сестра. Красотка. Настоящая красотка, но ужасно любит командовать. – Ну-ка возьми себя в руки! – гавкнула она. – Без паники!

– Не могу, – ответила я. – Тиара куда-то задевалась, фата тоже. Я еще не одета. И жарко, очень жарко. Мама ушла в церковь. Никто мне не помогает. Я в панике!

– Так, сделай глубокий вдох! – велела она. – Сядь, Минти! Сядь и дыши глу-бо-ко! Вот так. Вдох... Выдох... Вдох... Выдох... И расслабься. Хорошо? Тебе уже лучше?

– Да, – сказала я. Мне действительно стало лучше. – Намного. У-ух! Чарли приготовил речь? – Я подула на ногти.

– Приготовил, – ответила она. – Но естественно, мне пришлось переделать ее с начала до конца.

– Зачем?

– То, что он приготовил, никуда не годилось. Вот зачем! Он еще упирался: «Милая, послушай, это моя речь. Я сам хочу ее подготовить». Но я говорю: «Хватит дурить, Чарли! Кто из нас писатель?» – Тут она права. Эмбер сочиняет романы. – По крайней мере, он нормально выглядит, – продолжала кузина. – Шафер не может быть похож на чучело. Ладно, надо бежать. Не паникуй, Минти! И помни, – добавила она, – это твой день. Все должно быть так, как ты захочешь!

На самом деле, все идет именно так, как я хочу. Точнее, я выхожу именно за того, за кого хочу. Доминик. Мой любимый. Он тот, кто мне нужен. Почему?

Не знаю, я это чувствую. Что тут скажешь? Бросаю взгляд на кухонные часы: осталось сорок минут. Я пробовала побороть приступ паники, следуя советам книги для новобрачных «Почти замужем», но толку никакого. Где папа? А, вот он! Стоит у клематиса и курит «полезную сигарету», так это у него называется. Хорошо, хоть он готов. Удивительно. Но, если подумать, мужчинам куда легче. Доминику нужно просто влезть во фрак, встать перед алтарем и сказать «да». Ну вот, ногти высохли. Теперь надо накраситься. Только не сильно. Чуть-чуть. Главное не переборщить. Некоторые невесты выглядят кошмарно: десять тонн косметики, намертво засохший лак для волос. Нет, я только слегка подведу глаза... Положу немного туши на ресницы. Водостойкой, естественно: вдруг я разрыдаюсь? Наверняка я разрыдаюсь... Обозначим контур губ... капельку помады и... чуть припудрить нос и подбородок. Вуаля! Посмотрим, что получилось. А-а-а! Вот она. Какая же я бестолочь. Тиара! Она у меня на голове. О'кей! Теперь платье. Черт, черт, черт! Чтоб им провалиться, этим несчастным крючкам. Не застегиваются. У меня дрожат руки. От нервов. И от усталости. И неудивительно, ведь я организовала свадебное пиршество в одиночку. Что еще мне оставалось? Папа работает полный день, и мама в последнее время очень занята – организует заповедник для барсуков и ведет кампанию по спасению вымирающего венесуэльского болотного вепря. Жить не может без благотворительности. Для нее это как наркотик. Сколько себя помню, она постоянно кого-то спасает. И естественно, я и не думала просить о помощи Доминика. Он слишком много работает. Дела у него идут прекрасно. Он зарабатывает кучу денег, серьезно. Минти Лейн. Примерно через полтора часа я стану Минти Лейн. Араминта Лейн. Нет, лучше так: миссис Доминик Лейн. Звучит приятно. Могло быть куда хуже: миссис Доминик Гной или, к примеру, миссис Доминик Скунс. Хотя мне без разницы. Я все равно бы любила его до беспамятства и все равно выскочила бы за него замуж. Так. Туфли. Одна, вторая. Атласные. Очень красивые, но слегка жмут.

Слава богу, хоть гороскоп нормальный. Очень многообещающий. Даже слишком благоприятный. «Весы, – пишет Шерил фон Штрумпфхозен, – в эти выходные, когда романтическая Венера входит в созвездие Льва, в вашей любовной жизни намечаются резкие перемены к лучшему». Не думайте, что я и впрямь верю в астрологию. Полная чушь. Но, что бы я там ни говорила, Шерил явно попала в точку, предсказав: «В субботу вам предстоят сильные переживания и важные открытия, предопределяющие вашу дальнейшую судьбу». Будь они неладны, проклятые крючки!

– Минти!.. – донесся из сада голос папы. – Тебе нужна помощь?

– Не знаю... – Не могу же я просить, чтобы отец застегнул мне свадебное платье. Хотя остались только верхние петли, и я в отчаянии.

– И где же твоя мама? – поинтересовался он, возясь с крючками. – Опять гремит кружкой для пожертвований? – В голосе его звучала усталость. – Сегодня суббота. Значит, в программе у нас Ассоциация престарелых дельфинов-инвалидов или Фонд помощи испанским осликам-наркоманам.

– Нет, она пошла в церковь. Спасибо, пап! Папа все время шутит по поводу маминых фондов, но, по правде сказать, ему очень тяжело. Он почти не видит маму. Жалуется, что она постоянно пропадает на благотворительных приемах. Или на собраниях комитетов. Вся в делах. Где уж тут повидаться. Папа считает, у нее такая мания. Но она и не думает сворачивать свою активность. Может, когда он выйдет на пенсию, через несколько месяцев, она поуспокоится.

Это же одержимость какая-то... Она из тех, кого называют «неутомимыми борцами за благое дело», хотя ее методы слегка нетрадиционны. Устроить шведский стол в поддержку Ассоциации страдающих булимией Белгрейвии – не самая удачная мысль. Не говорю уж о вечеринке с коктейлями для Анонимных алкоголиков. В приглашениях значилось: «Спонсор благотворительного вечера – виски „Джонни Уокер»». Как бы то ни было, мама всегда полна оптимизма. У нее заготовлен ответ на все возражения: цель оправдывает средства. И ей удается собрать огромные средства. Иногда даже шестизначные суммы. Поэтому все делают вид, что ничего не замечают. Как раз из-за того, что она постоянно занята благотворительностью, мне и пришлось взвалить на себя приготовления к свадьбе. Мой замечательный папа оплатил расходы. Очень мило с его стороны, ведь счет был немаленький. Двадцать восемь тысяч фунтов. Не хочу хвастать, но это вдвое больше, чем требует обычная лондонская свадьба.

– Ты такая красивая, Минти! – Папа отступает назад, окидывая меня восхищенным взглядом. – Этот день ты никогда не забудешь.

«Он прав», – думаю я. Спустя годы все будут вспоминать этот день. Пусть не годы... недели уж точно. Мы, Мэлоуны, расстарались. Понимаете, Доминик так хотел. Он мечтал о шикарной лондонской свадьбе. Из ряда вон выходящей. Для начала прием в отеле «Уолдорф». Торжественный обед на двести восемьдесят персон. Туча народу, да? Правда, в основном клиенты Доминика, которых я в жизни не видела. Ну и ладно. Если это поможет его карьере, я ни капельки не против, что на мой праздник приглашены девяносто три незнакомца. Ведь я люблю Дома больше всего на свете.

Или взять подвенечное платье. Роскошное, ничего не скажешь, но я хотела другое. Когда мы обручились, я сразу сказала, что хочу платье из старинного кружева, в викторианском стиле, все расшитое стразами и бисером, с длинным, струящимся шлейфом. Но Дом скорчил такую рожу, что мой запал как-то поостыл. Ему нравятся современные свадебные платья, от Нила Каннингема. Это «самое то», как он говорит. Фион Дженкинс и Дарси Бассел заказывали свадебные платья именно там. Он вычитал это в «Дейли мейл» у Найджела Демпстера. Или в «Татлере»? И вот я стою в платье от Нила Каннингема. А ведь все только и твердили: «Это твой праздник, Минти. Все должно быть именно так, как ты пожелаешь!» Я вообще-то не хотела платья от Нила Каннингема, но теперь понимаю, что Дом был прав на все сто: платье необыкновенное! Мне только казалось, что другое лучше. Видите ли, у Доминика потрясающий вкус. Намного лучше, чем у меня. И ему понравилось это платье. Он без ума от моего платья. Знаю, о чем вы подумали. Это плохая примета, когда жених видит платье невесты до дня свадьбы. Но он и не видел. Он спросил, можно ли ему взглянуть на фотографию платья. И естественно, я согласилась. Не хотелось мне появиться в наряде, который Доминик не одобрит. Потому что я желаю лишь одного – сделать Доминика счастливым. Свадебный обед – совсем легкий: трехцветный салат с виноградными томатами, жаренная на сковороде рыба-меч, бисквиты в вине и клубничный мусс, правда, целое море «Лоран-Перье», – потянул на восемнадцать штук. Платье обошлось в две с половиной, наряд подружки невесты, для Хелен, еще штука. Приплюсуем извещения о помолвке, конверты и открытки для приглашений и благодарственных писем, аренду машины, плату за венчание, гонорар органисту, гардероб для свадебного путешествия, кольцо, медовый месяц, фото – и видеосъемку – и всего получается двадцать восемь тысяч шестьсот тридцать два фунта семьдесят два пенса, с учетом НДС. Вот такие пироги.

Ага, вижу фату. На самом верху шкафа. М-м-м... чудесная фата! Что это нижняя юбка царапается? Да, пирушка будет что надо, со струнным трио. Мама думала, было устроить лотерею в пользу ежей – каких-то редких видов, – но я отговорила. Гостей действительно очень много. Мне, конечно, хотелось бы прием поскромнее, человек на сто. Даже на пятьдесят. Нет, сорок! Или тридцать. А может, двадцать. Прекрасно понимаю, почему некоторые венчаются на берегу океана, где-нибудь на Бали, или ограничиваются скромной гражданской церемонией. Но Доминик решил, что нужно сделать все по высшему разряду, пустить пыль в глаза. Так мы и поступили. Доминик надеялся, что о свадьбе напишут в «Дженниферз дайри», и я позвонила в «Харперз куин», где со мной обошлись очень вежливо. Разумеется, сказали они, это исключительное событие. Только сдается мне, мы их сегодня не увидим. По крайней мере, Доминик не скажет, что я не пыталась.

В отличие от Доминика, мне многие вещи до лампочки. Вот у него амбиций не в пример больше. Он убедил меня пригласить кучу знакомых с работы. Вдруг это поможет карьере?

– Минти, нет ничего важнее, чем умение развлечь клиента, – поучал он как-то за ужином в «Ле Каприс».

– Не уверена, – буркнула я, ковыряя вилкой в тарелке.

– Это так! – настаивал он. – За ужином решаются все проблемы.

– Мне кажется, самое главное – стараться изо всех сил и делать, что требуется.

– Милая, – Доминик снисходительно улыбнулся, – с таким наивным отношением ты никогда не станешь диктором на радио.

– Не стану?

– Нет. Так и пробегаешь в репортерах. Честно, Минти... Как можно быть такой тупицей? Тебе нужно чаще ходить по ресторанам и барам с начальством.

– Нужно?

– Да, – отрезал он. – Необходимо! Понимаете, Дом амбициозен, не то, что я. И мне это по душе. Он очень хочет, чтобы я сделала карьеру на радио «Лондон». Послушать его, так меня уже давно должны были повысить. Как-никак я работаю там больше трех лет. Я пыталась объяснить, что все непросто. Нельзя вот так легко превратиться из репортера в диктора. Для этого нужно быть невероятным везунчиком. Или знать нужных людей, как наша звезда, Мелинда. Дом говорит, мне не хватает настойчивости. Я с ним не согласна. Откровенно сказать, моя работа меня вполне устраивает. Все равно мне нравится, что он так заинтересован в моей карьере. Дело в том, что моих родителей это не очень-то заботит. Не поймите неправильно – у меня прекрасные родители. Но их не очень волнует, чем я занимаюсь. И никогда не волновало, если быть до конца откровенной. У мамы всегда на первом месте благотворительность, папа постоянно занят на работе. Он работает день и ночь: у него своя фирма дипломированных бухгалтеров. Мой брат Роберт последние четыре года живет в Австралии. Вот и получается, что никому в семье до меня нет дела. А Доминику есть. Ему небезразлично, чем я живу. И это приятно. С Домиником я ощущаю себя защищенной. Да, именно так. Не потому, что он богат – а он действительно богат, – но потому, что Дом прекрасный организатор. Он любит делать все по расписанию. Любит командовать. И я не возражаю. Я привыкла. В основном поддерживаю все его предложения. Наверное, я научилась соответствовать его желаниям. Мне нравится образ жизни Доминика. Мы часто ужинаем в ресторанах. Он любит дорогие заведения, «Плющ» и «Синюю птицу». Почему бы и нет? У него есть деньги, и это чудесно. Он постоянно преподносит мне сюрпризы. Один раз отвез в «Овал» на прекрасный трехдневный крикетный матч, потом, на уик-энд, пригласил поиграть в гольф в «Глениглс». Хотя, вообще-то, я не играю в гольф. И на рыбалку, конечно. Мы постоянно ездим на рыбалку. Точнее, он рыбачит, а я сижу на берегу реки и читаю. С огромным удовольствием. Так что от Доминика все время можно ждать приятных неожиданностей. И он всегда знает, чего хочет. Говорит об этом прямо. Он с самого начала захотел меня. Я была немного ошарашена: такой симпатичный, такой обеспеченный парень. Каждая девушка была бы счастлива. А он выбрал меня, и, естественно, мне это очень, ну очень польстило.

К тому же Дом практичный. Поэтому с ним я чувствую себя в безопасности. Это он предложил, чтобы мы застраховали свадьбу. Мало ли чего, вдруг что-нибудь пойдет не так? Папа купил у него страховой полис компании «Парамьючиал», который покрывает расходы в случае потенциальной катастрофы: если платье не готово к сроку, или отель «Уолдорф» вдруг сгорел дотла, или Стрэнд затопило. Очень важно, решил Доминик, чтобы ничто не омрачило праздничный день. Думаю, он прав. Знаете, можно даже застраховать дом на случай ограбления во время медового месяца. Нам показалось, это ни к чему: мы уезжаем совсем ненадолго. Доминик сейчас очень занят. Признаюсь по секрету, я мечтала о двух неделях на Карибских островах – Невисе или Некере. Или десяти днях в Венеции. Вот было бы чудесно! Но Доминик боится летать, а значит, это невозможно. Он считает, что летать слишком рискованно: в небе столько самолетов. Доминик занимается страхованием. Он называет свою работу «страх-тарарах». Ему ли не знать, как часто случаются авиакатастрофы и смертные случаи, даже у крупных авиакомпаний. Так что мы едем в Париж на экспрессе «Евростар». На четыре дня. Это будет потрясающе. Ну и что с того, что я была в Париже одиннадцать раз? Париж – чудесный город, и я переживаю за Доминика. Это иррациональный страх, ничего с ним не поделаешь. Понимаете, у Доминика иногда возникает предчувствие, будто случится плохое, и он всегда оказывается прав. В жизни может произойти столько непредвиденного. Нужно быть готовым ко всему. Именно поэтому Доминик убедил меня подписать внушительный брачный контракт после помолвки. Я его не виню. Ему есть что терять. И, разумеется, мы оформили туристическую страховку на время поездки в Париж. На всякий случай.

«На всякий случай» – так я про себя называю Доминика. Он об этом не знает. Не уверена, что ему прозвище покажется забавным. Пару раз, когда мы только начали встречаться, я попробовала поддразнить его. Он дал понять, что ему это не по вкусу. Больше я и не пыталась. А в бизнесе он настоящий волшебник. У него дар. Бизнес нас и свел. В один прекрасный день он позвонил, как снег на голову свалился. Представился другом друга подруги моей подруги (сейчас уже и не вспомню, что это была за подруга), сказал, что ему нужно поговорить со мной по «очень важному» делу. Он не хотел беседовать по телефону, а я была заинтригована: у него такой приятный голос, и звучал этот голос дружелюбно. Я с ходу согласилась с ним встретиться. Из чистого любопытства. Он сказал, что заедет за мной. У меня квартира на Примроуз-Хилл. Прозвенел звонок, и на пороге я увидела до ужаса симпатичного парня. Чуть в обморок не упала: он был как с картинки! Высокий, светловолосый, шевелюра не белая, как у какого-нибудь хилого хлюпика, а песочная, будто выгоревшая, когда он пересекал пустыню Сахара. И глаза у него голубые, удивительно яркие. Цвета сапфиров Шри-Ланки. Он с порога протянул мне руку и улыбнулся. Выяснилось, что и зубы у него великолепные. Я пригласила его войти, приготовила чашку кофе, пока он расспрашивал, когда мой день рождения, здорова ли я, курю ли, не больна ли СПИДом, и отпускал милые комплименты, хваля отделку квартиры. И это притом – он позже признался, – что интерьер ему нисколечко не понравился! Дальше он достал ноутбук, пачку графиков и таблиц и взглянул на меня так серьезно, так многозначительно, что мурашки поползли по спине.

– Посмотри, Минти! Вот 1970 год, – он показал на левую сторону графика, – год твоего рождения. Так? – Я кивнула. Что есть, то есть. Тут он ткнул в самую крайнюю точку на правой стороне графика: – А вот 2050 год. И что с тобой будет в 2050 году? Ты умрешь.

– М-м-м. Да, наверное, так и будет.

– И что же, Минти? – спросил он, пронизывая меня взглядом. – Что же ты собираешься делать по этому поводу?

– Делать? Думаю, тут ничего не поделаешь.

– А вот и нет, Минти. – В глазах его загорелся огонек. – Ты многое можешь сделать. В твоих силах защититься и защитить близких.

И тут до меня дошло. Как я сразу не догадалась? Видимо, его доброжелательная манера общения и приятная внешность заморочили мне голову.

– Вы продаете страховки! – выпалила я и, не удержавшись, расхохоталась.

Но он не разделял моего веселья. По-моему, он обиделся.

– Вообще-то, я – НФК, – объявил он. – Независимый финансовый консультант. И я не продаю, Минти. Я оформляю.

– О, простите, – пролепетала я.

– Минти, думаю, моя помощь тебе очень пригодится, – продолжал он с благосклонной улыбкой.

Не знаю, как это случилось... То ли я была не в силах противиться его неотразимому обаянию, то ли заслушалась, как он называет меня по имени. А может, мне вскружил голову аромат его лосьона после бритья. Только я сама не заметила, как расписалась выше пунктирной линии в нескольких документах. Так я стала счастливой обладательницей пожизненной страховки от кошмарных несчастных случаев, пайщиком пенсионного фонда «Колосс» и даже купила полис компании «Ирландские вдовы». И вот, всего лишь восемнадцать месяцев спустя, я готова заключить еще одну, на этот раз пожизненную сделку – с Домиником. И счастлива, как никогда. Ведь мы с Домиником с первой же встречи поняли, что созданы друг для друга. Мы сразу это осознали.

Как я уже сказала, Доминик неотразим. Видите ли, мне всегда нравились блондины – это мой маленький секрет. Некоторым женщинам блондины совсем не по вкусу, но я всегда была от них без ума. Во-первых, у них необычная внешность – сама я совсем другая. Отдаленно напоминаю средиземноморский тип: длинные, волнистые, темные волосы и глаза цвета кофе эспрессо. Доминик – полная противоположность. Очень светлые волосы. Настоящий англичанин. Знаете, кого он мне напоминает? Эшли из «Унесенных ветром». Потрясающий парень. Согласитесь, физическое притяжение очень важно. И, разумеется, мы идеально подошли друг другу. Точнее, теперь подходим. В самом начале у нас не было ничего общего. Я первая это заметила. Он любит рыбалку – я ее терпеть не могу. Он все время играет в крикет – для меня это скука смертная. Он с удовольствием ходит по магазинам, особенно за шмотками. Меня же, откровенно говоря, они мало волнуют. Зато он ни капли не интересуется галереями и театром, а я жить не могу без выставок и пьес. И кино. Я люблю кино. Посмотрела тысячи фильмов. И очень много путешествовала. Дом же, с его боязнью полетов, ни разу не покидал Британских островов. На первый взгляд казалось, что ничего у нас не получится. Но теперь ситуация в корне изменилась. Теперь мы прекрасно друг другу подходим. Потому что я заставила себя полюбить все то, что так нравится ему! Езжу с ним на рыбалку, наблюдаю, как он удит на муху, как играет в крикет; честно таращусь в экран, когда он смотрит канал «Евроспорт». Все, что угодно, только не бильярд. И не дартс. И если по другому каналу показывают захватывающий документальный фильм или первоклассную костюмную драму, что ж... всегда можно подняться наверх и включить маленький черно-белый телевизор. Вот так и ладим. Уверена, что мы – идеальная пара. Прошли специальный тест на совместимость характеров. И вовсе я не отказывалась от собственных интересов. По-прежнему хожу в театр, Галерею Тейт. Иногда. С подружками. В самом деле, не тащить же Доминика туда, куда он в жизни не пойдет?

Знаю-знаю, о чем вы думаете. Что слишком во многом я ему уступаю. Понимаю, что вы имеете в виду. Но это же мелочи, и в любых отношениях необходимо идти на уступки. Я представляю наш союз в перспективе, ведь Доминик – моя настоящая любовь. Маленькие жертвы неизбежны. И вообще, я ненавижу скандалы. Я очень милая девушка. Мне все твердят, Что я очень милая. И всегда твердили. Терпеть не могу ссоры, неважно по какому поводу. Не умею конфликтовать. И если назревает стычка из-за какой-то мелочи, я лучше уступлю: какой смысл раздувать скандал из ничего? Плохо, конечно, что Доминик отказывается путешествовать, но я стараюсь относиться к этому по-философски. В конце концов, я уже объездила кучу мест. И мне даже нравится отдыхать в Англии и Уэльсе. Само собой, ничто не сравнится с отпуском в Малайзии или на Маврикии, на Средиземном море, на Мартинике, в Венесуэле или Венеции, на Каймановых островах, в Кении или Гонконге. Но только подумайте, сколько прекрасных мест есть в Англии! Стоит лишь выйти за порог. Как-то мы с Домиником провели чудесный уик-энд в Норфолке. А еще в Шотландии. В Озерном крае были дважды. Попробуйте и увидите, как там здорово. Я увидела и очень довольна тем, что у меня есть. Каждый должен решить, кто ему нужен, с кем он хочет быть. Я хочу быть с Домиником, хорошо это или плохо. Потому что я без ума от него, без ума. Он – моя половинка. Готовя ужин у него дома, я ощущаю себя самым счастливым человеком на свете. Хотя он считает, что я отвратительно готовлю, и с ним трудно не согласиться. Моими жареными цыплятами можно гвозди забивать! Но я запишусь на кулинарные курсы и стану готовить лучше шеф-повара, ведь ради Доминика я готова на что угодно.

Раз уж мы об этом заговорили, нужно признать, что мне не все в нем нравится. Так просто не бывает, чтобы нравилось все. Все мы находим у наших партнеров какие-то недостатки. Честно говоря, меня бесит, когда на вечеринке Дом пытается всучить гостям страховые полисы. По-моему, это некрасиво. Но я молчу. Еще он сразу же начинает называть всех по имени. И все время носит солнечные очки, даже если солнца нет. Мне это не по душе. Самое смешное, что когда жарко и солнце светит прямо в глаза, он снимает очки и носит их на голове! Я не в восторге от его низкой красной японской спортивной машины с откидным верхом, мне никогда такие авто не нравились. В нем чувствуешь себя идиоткой, и горючего оно ест... Не самая экологичная машина. Моя мама просто в бешенстве, ведь она – активистка фонда «Друзья планеты». Дом тычет пальцем в официантов и подзывает их взмахом руки, когда хочет попросить счет. Меня вгоняют в депрессию бесконечные рассказы о том, как чудесно ему жилось в Аппингеме. Зачем вообще об этом рассказывать? Какая разница? Иногда кто-нибудь говорит: «Знаешь, я тоже учился в Аппингеме. В каком ты был классе?» И тут Дом сникает. Естественно, я стараюсь не подавать виду, что заметила, и как можно быстрее меняю тему. Не вижу ничего плохого в том, что он ходил в среднюю школу Саттон-Колдфилд. Только он почему-то тушуется.

Еще одно: он редко говорит об отце. Того даже на свадьбе не будет, и это ужасно. Хотя, что я могу поделать? Доминик настоял. Говорит, его мама расстроится, если увидит отца. Но думаю, дело в другом: его отец – механик. Механик и механик – что тут такого? Но у Дома свое мнение. Стоит заговорить с ним об отце, предложить повидаться, как Дом переводит разговор в иное русло. По-моему, он до смерти стыдится. Вот с матерью, Мадж, у него теплые отношения. Он души в ней не чает. Мамочка сказала то, мамочка сказала это. Очень трогательная близость. Что-то в этом есть. Думаю, здорово выйти за человека, который так привязан к матери. Она тоже его обожает. Безумно гордится тем, чего он достиг. Он очень хорошо к ней относится. После развода купил ей дом в Солихалле. Он – преданный сын. И она ни разу не проболталась, что его настоящее имя вовсе не Доминик. На самом деле его зовут Нил. Я случайно узнала об этом несколько недель назад – увидела водительские права. Естественно, я удивилась и сразу пристала с расспросами. Он и не думал ничего скрывать. Когда пятнадцать лет назад он переехал в Лондон, ему показалось, что Нил – неподходящее имя. Откровенно говоря, я тоже считаю, что Нил – уродское имечко. Если бы меня так звали, я бы тоже его поменяла. Кто бы говорил... Ведь Минти не мое настоящее имя. Меня крестили Айрин Араминтой, в честь двух бабушек, но с самого первого дня стали звать Минти. Доминик же захотел стать Домиником, потому что это имя показалось ему самым подходящим.

Вот видите, и у него есть слабости, уязвимые места и маленькие грешки. И я не закрываю на них глаза. Я все вижу. Прекрасно вижу. Но это не влияет на чувства. Во-первых, я люблю его, во-вторых, я его понимаю. Я не психиатр, но вижу его насквозь. Стоит узнать, откуда человек родом, и все его слабые струнки выходят наружу, но я не беру в голову, потому что понять – значит простить.

На первый взгляд Доминик очень уверен в себе, но на самом деле он довольно уязвим. В основном из-за того, что стыдится своего происхождения. Ему хочется показать, что он высоко поднялся. Вначале-то у него не было никаких перспектив. Я предпочла бы, чтобы он не скрывал, откуда родом, и гордился, что достиг многого, выбившись из... уж не знаю, где они жили. В муниципальном доме, что ли? Но его это очень обижает, не возьму в толк почему. Мне-то казалось, в то время все только и хотели, что быть частью рабочего класса. Его мама вспоминает, что он всегда стремился к лучшему. Именно так и сказала. Мечтал «изменить себя», как говорится. Вот почему он помешан на модной одежде, ходит только в модные рестораны и сыплет модными словечками. Он назубок знает все книги по этикету. Даже в туалете на первом этаже у него лежит учебник хороших манер Слоан Рейнджер, «Высший класс» Джилли Купер, «Как правильно себя вести» и «Мисс хорошие манеры». Для него жизненно важно, чтобы все было чинно, благородно, бон-тонно. Он зарабатывает кучу денег. В основном за счет комиссионных. Особенно высокий доход приносят пенсионные фонды. Страховые компании постоянно приглашают его на корпоративные вечеринки, в Аскот и Хенли. Он изо всех сил старается соответствовать. Но это же естественно. И самое главное, я люблю его. По-настоящему люблю. За то, что он есть, и за то, чего он добился. Он так много работал и достиг небывалых высот. Я восхищаюсь им еще больше оттого, что он не родился с серебряной ложкой во рту. В отличие от меня, у него не было бабушкиного наследства. Как же иначе я бы купила свою квартиру? Доминику пришлось всего добиваться самому. И он добился. Я уважаю его за это. Просто иногда хочется, чтобы он был чуть больше уверен в себе. Надеюсь, уверенность появится после свадьбы.

Я постоянно пытаюсь воодушевить его, и никогда-никогда не стала бы критиковать, даже если бы хотелось, но мне не хочется. На то есть две причины. Во-первых, раньше он постоянно бросал подружек, которым вздумалось его критиковать, бросал немедленно. Во-вторых, я тоже не идеал, далеко не идеал, о чем Доминик не устает повторять. Раз уж я поведала вам о маленьких слабостях Доминика, посмотрим правде в лицо: у меня их не меньше. К примеру, Дом считает, что я не закрываю рта. Он с самого начала твердил об этом. Признаться, я удивилась, потому что раньше ни от кого ничего подобного не слышала, но, видно, я действительно болтаю без умолку, сама того не сознавая. Дому не нравится, когда я пытаюсь завести разговор на серьезные темы. Такие разговоры его утомляют, и вообще это плохой тон. Он где-то вычитал, что в благородном обществе не пристало вести серьезные беседы. Нужно говорить о чем-нибудь «занятном». Ни в коем случае не о политике. Или «Короле Лире». Или Камилле Палье. Поэтому мне часто приходится прикусывать язык, чтобы не сболтнуть чего-нибудь эдакого и не вывести его из себя. Ведь иногда он выходит из себя. Не на шутку.

Еще я не умею одеваться, но Доминик и над этим успел поработать. Сам он всегда разодет как картинка. Мне такое по душе. Подумайте сами, сейчас многие мужчины одеваются, как попало. Почему-то раньше никто не говорил мне, что я плохо одета и должна поработать над стилем. По выражению Доминика, до нашей встречи я была похожа на «студентку-перестарка». Что тут скажешь? Наверное, я пыталась одеваться, как моя мама, в стиле Блумзбери: длинные, струящиеся платья, богемный шик, наряды из секонд-хенда. Дом все твердил, что никогда не позволит мне выйти на улицу в таком виде. Ему нравится безупречно скроенная, дорогая одежда, обязательно известных марок, к примеру, Гуччи. Но не так-то легко покупать подобные вещи с моей крошечной зарплаты. Слава богу, я хоть по закладной не плачу. Когда мы начали встречаться, я поняла, что лишилась половины гардероба. Он называл мои вещи «ночным кошмаром». Меня это тоже удивило. Ни один из бывших бойфрендов не предъявлял таких претензий. Дом приказал мне выбросить старые вещи, но я была против, поэтому сложила их в коробки и засунула под кровать.

Теперь он постоянно покупает мне подарки. В основном одежду. Он очень любит ходить по магазинам и выбирать для меня вещи. Сначала было как-то неловко. По правде сказать, меня это очень смущало. Мне казалось, что это неправильно. Но Мадж сказала, что я должна позволить ему покупать мне подарки, раз он так хочет и раз у него есть деньги. Поэтому я смирилась. Хотя не скажу, что мне нравится проводить всю субботу в «Харви энд Николз». Не скажу даже, что мне нравятся его приобретения. Недавно он подарил мне сумку от Эрме. Жутких денег стоит. Естественно, я бросилась к нему на шею и завизжала от радости, твердила, какой он щедрый. Он и, правда, щедрый, не поймите неправильно. Даже, слишком щедрый. Но, если говорить начистоту, мне это не по нраву, хотя ему я бы под пыткой не призналась. Естественно, теперь я с этой сумкой ни на минуту не расстаюсь. Зато когда мой подарок Дому не по вкусу, он отправляет презент обратно в магазин. Теперь я уже привыкла, наверное... Но мне бы так хотелось хоть раз угодить. Жизнь стала бы намного легче.

Я всегда пыталась всем угодить. Сгладить острые углы, погасить ссоры и конфликты, чтобы все было... мило. Все то и дело твердят: «Минти такая милая!» И это мило, как вы думаете? Что всем кажется, будто я милая? И мне хочется быть милой, поэтому я потакаю Доминику. Я так хорошо его знаю. Человека нужно принимать таким, какой он есть. Доминик постоянно это повторяет. Разве можно изменить другого человека? Особенно если ему уже тридцать пять лет, как Доминику, и...

О боже! Я опять разжужжалась, как говорит Доминик. Вы, наверное, уже умираете со скуки. И взгляните на часы – 10.15! Черт, черт, черт! Может, помолиться? Мне так страшно. «Пока смерть не разлучит нас» и все такое. «До гробовой доски». Я боюсь давать такие жуткие клятвы. Меня дрожь берет, что я вот-вот стану миссис Доминик Лейн. О! Слава богу, Хелен вернулась!

В церковь мы отправились через пятнадцать минут. Хелен проверила все мои тридцать пять петель и крючков, оценила макияж и прическу. Потом я застегнула ее платье. Мы позвали отца и запрыгнули в «бентли», который был подан еще полчаса назад. Мы устроились на заднем сиденье. На коленях у меня лежал букет из белых анемонов и розовых роз, который составила Хелен. Некоторые свадебные букеты так туго обмотаны проволокой, что выглядят неживыми – хоть бросай на крышку гроба. У меня был совсем другой букет. Простой, маленький, неплотно перехваченный лентой, будто Хелен только что срезала цветы в саду. На самом деле они были тепличными – цветы из Голландии, доставленные прямым ночным рейсом. Хелен купила их на рынке «Нью Ковент-Гарден» в три часа утра. У нее редкий талант составлять букеты. Будто она рвала цветы, не задумываясь, как их аранжировать. Ее букеты отличает скрытая красота, естественное, природное очарование, присущее голландским цветочным натюрмортам. Отъезжая с Примроуз-Хилл, и я, и папа, и Хелен были все на нервах и оттого не закрывали рта. Утренняя жара на исходе июля давила, как свинец. Я точно помню, какое было число – двадцать восьмое июля. Этот день я не забуду никогда, как дату своего рождения. Я была рада, что рядом Хелен. Мы с ней знакомы уже двенадцать лет, с Эдинбурга, и все это время были очень близки. Она читала лекции по экономике, потом устроилась в Метробанк и сделала ошеломляющую карьеру. Но три года назад грянуло мегаслияние, и ее сократили, выплатив выходное пособие, благодаря которому исполнилась давняя мечта Хелен – открыть на «Ковент-Гардене» цветочный магазин под названием «Флорибунда». Там-то она теперь и живет. Магазин крошечный, почти лилипутский, повернуться страшно: того и гляди опрокинешь кадки с наперстянкой или флоксами. Но дела у Хелен идут чудесно: на днях она получила заказ от Джерри Холл. Что мне нравится в Хелен, так это то, что успех ее ни капельки не испортил. Прелестное платье подружки невесты, льдисто-голубого цвета, тоже от Нила Каннингема, было скроено так, чтобы дополнять мое. Свои волосы – струящийся бледно-абрикосовый шелк – Хелен собрала в аккуратный, простой узел и украсила двумя розовыми бутонами. Конечно, она выглядела замечательно, но мне все равно так хотелось бы иметь маленьких подружек невесты, крошечных девочек, ковыряющих в носу и спотыкающихся посреди прохода в церкви. Увы, у моих знакомых нет детей такого возраста. И почему никто до сих пор не открыл агентство по найму маленьких подружек невесты? Уверена, они бы пользовались огромным спросом. Так или иначе, мне хотелось ощущать поддержку – у Доминика-то был шафер, Чарли, – поэтому я попросила Хелен стать моей подружкой на свадьбе.

Мы проезжали Камден, вокзал Юстон, Расселл-сквер, и я чувствовала себя английской королевой. Автомобиль сверкал паточной чернотой, две белые ленточки торжественно колыхались на капоте. Мы ехали по изнывающим от жары, переполненным улицам. Прохожие смотрели, улыбались, некоторые даже махали рукой. Мы спустились по Кингзуэй и проехали через огромную арку, въезд в Буш-Хаус, потом повернули на Флит-стрит, миновав Сент-Клемент-Дейнз. Промелькнул Дом правосудия, старая редакция «Дейли экспресс», «Pret a Manger». И в голове гудела счастливая мысль: я Pret a Marier!

Послышался зов колоколов, точнее, звон. Когда внезапно показалась высокая колокольня церкви Сент-Брайдз с пятью башнями, расположенными ярусами, как на свадебном торте, я подумала: «Какая умница этот Кристофер Рен!» Опоздавшие спешили в церковь, а в животе моем все переворачивалось и скручивалось, как в барабане стиральной машины. О боже, Мелинда! Звезда радио «Лондон» с занудой-мужем Роджером. Неудивительно, что она опоздала. Какое жуткое платье! Денег куры не клюют, а все без толку. Понятно, что на пятом месяце беременности особо не разгуляешься. Не хочу быть злюкой, но платье действительно тошнотворное. Ярко-розовое. Из вощеного ситца, какой идет на шторы. Веселенькая обивка в лучших традициях марки «Сандерсон». Будто над Мелиндой поработал косорукий обойщик. И венец всему прическа в форме ядерной ракеты.

Выйдя из машины, я улыбнулась видеооператору и фотографу, поджидавшим на тротуаре. Хелен разгладила подол моего платья, я взяла папу под руку, и мы направились к крыльцу, в прохладную тень. Я увидела Роберта – он провожал гостей внутрь, – но Дома нигде не было. И вдруг меня охватила паника. Я попросила отца зайти в церковь и поискать его. Папа улыбнулся и сказал, что Доминик, живой и невредимый, стоит перед алтарем рядом с Чарли. До меня доносился приглушенный гул голосов; органист играл Сен-Санса. Потом мелодия стихла, шепот прекратился, и Роберт подал нам знак.

– Пойдем, Минти! – шепнул отец и улыбнулся.

Под первые аккорды марша Мендельсона мы сделали шаг вперед. Все поднялись. И внезапно, в это самое мгновение, меня переполнил трепет. Я была так рада, что выбрала для венчания Сент-Брайдз. Не скажу, что я очень религиозна, вовсе нет, и Доминик тоже. Во время наших встреч с викарием он почти рта не открыл. Но из всех церквей в центре Лондона Сент-Брайдз показалась мне самой подходящей. Это журналистская церковь, собор Флит-стрит. К тому же у меня всегда было особое отношение к церквям, которые бомбили во время Второй мировой. Собору Ковентри, например, или собору Святого Павла. Сент-Брайдз тоже стал мишенью: в декабре 1940 года ракета Фау-2 оставила от церкви тлеющий остов. Но Сент-Брайдз, как феникс, поднялся из пепла. Викарий рассказывал, что после обстрела отыскались римские саркофаги, о существовании которых никто и не подозревал. Все, что ни делается, к лучшему. Оказалось, церковь на тысячу лет древнее, чем думали. Видите, даже кошмар иногда приносит благо: не будь церковь разрушена до основания, никто не обнаружил бы спрятанных в ее глубинах сокровищ. Шагая к алтарю, я, взвинченная до предела, вся на адреналине, на нервах, готовая расплакаться и счастливая, еще раз вспомнила эту историю. Потоки солнечного света широкими, полосчатыми лучами лились сквозь оконное стекло. Мой взгляд скользнул по бело-золотому своду и опустился на отполированный черно-белый мрамор пола, блестящий, как водная гладь. Воздух загустел от сладкого запаха пчелиного воска и чувственного аромата цветов. Когда я увидела два составленных Хелен цветочных панно в человеческий рост – каскады скабиоз, левкоев, розовых пионов, фрезии и душистого горошка, – у меня перехватило дыхание. Каждая скамья была украшена букетом белоснежных анемонов.

Доминик стоял ко мне спиной, его светлые волосы переливались в солнечном свете. Точь-в-точь архангел Гавриил с «Благовещения» Фра Анжелико. Рядом переминался Чарли, по обыкновению серьезный и добрый. Он повернулся и подбодрил меня добродушной улыбкой. Скамьи в церкви Сент-Брайдз стоят вдоль прохода, так что я видела всех гостей. Листочки с расписанием церемонии трепетали в руках большими белыми мотыльками. Сперва я заметила Джека, моего редактора. Он, как водится, взирал на меня с недоуменной сардонической усмешкой. Рядом маячила его жена Джейн с потомством, двумя угрюмыми девочками-подростками в одинаковых постпанковских черно-розовых платьях, а также кузина Эмбер, удивительно спокойная и изящная, в костюме лимонно-зеленого цвета. Во втором ряду устроился Уэсли с работы, разумеется, вместе с Дейдрой – эта выглядела чудовищно, впрочем, как и всегда. Вот убогая! Между нами, она, кажется, ненавидит свадьбы. Потом в глаза мне бросилась мама: ниспадающее волнами платье, богемный стиль, и невозможная шляпа, утопающая в цветах. На стороне жениха восседала мать Доминика, Мадж, и еще куча незнакомого народу, должно быть его клиенты. И все эти люди мне улыбались; на мне сошлись все взгляды, сосредоточилось все внимание. Хелен подняла фату и, взяв мой букет, приткнулась на скамью рядом с мамой. Церемония началась.

Все шло очень гладко. Как и должно идти. Это было так... мило. Доминик, похоже, разнервничался, и я слегка сжала его руку. Мы запели гимн «Будь отважным», очень тихо. Вид у Дома был слегка раздраженный, возможно, оттого, что вокруг постоянно крутилась оса, жужжала прямо над ухом, пару раз ему даже пришлось отгонять ее. Эмбер выступила вперед и прочла «Дезидерату», очень красиво: у нее потрясающий голос. Мы спели «Иерусалим» и «Врак». Священник, Джон Оукс, растолковал нам важность брачных уз и указал на недопустимость легкомысленного, безрассудного и необдуманного отношения к браку. Затем осведомился, не известна ли кому-нибудь из собравшихся причина или препятствие, из-за которого Доминик и я не можем сочетаться священными узами. Сердце мое чуть не остановилось. Не то чтобы я опасалась, будто кто-то с заднего ряда вскочит и станет выкрикивать возражения или потрясать свидетельством о браке. Просто я ненавидела эту тишину и вся дрожала. Нервы... Хвала господу, через минуту с этим было покончено, и мы приступили к следующей части. Только оса все жужжала и жужжала, никак не хотела оставить Доминика в покое. Он раскраснелся и явно пребывал в замешательстве. Я попыталась прихлопнуть подлую тварь своим расписанием церемонии. – Доминик, – произнес викарий, – берешь ли ты эту женщину в законные жены, чтобы жить с ней в священном союзе, соблюдая закон Божий? Клянешься ли ты любить ее, заботиться о ней и почитать в болезни и здравии, забыв о всех остальных, посвятить себя ей одной, пока смерть не разлучит вас?

В воздухе повисло молчание. Не предусмотренная ритуалом пауза. То, что мы, на радио, называем «мертвый эфир». И к моему изумлению, длилось оно очень долго. Наконец Доминик заговорил.

– Ну-у, – начал он и сглотнул, будто чуть не подавился. – Ну-у... – Он замолк и тяжело вздохнул. А потом уставился на изображение распятого Христа над алтарем.

Последовавшая тишина, казалось, растянулась на века, хотя не прошло и пяти секунд. Меня словно окунули в ледяную воду.

– Согласен ли ты? – настойчиво подталкивал к ответу викарий.

И вновь установилась пауза, в которой был слышен каждый шорох, биение каждого сердца. Я видела, как по лицу Доминика, от виска к подбородку, медленно катится капля пота.

– Согласен? А? – Викарий тоже покраснел как рак. Его бровь блестела от пота. Он сверлил Доминика взглядом, побуждая говорить. И тот заговорил.

– Ну-у... – запнулся он. Откашлялся и предпринял новую попытку: – Ну-у...

– Согласен ли ты?

– Нет, Джон, – тихо произнес Доминик. – Боюсь, что нет.

Я уставилась на викария, викарий уставился на Доминика. Потом я перевела взгляд на жениха и от души пожалела, что для венчания выбрана церковь Сент-Брайдз, где моя пунцовая физиономия видна всем и каждому, В деталях.

– Давай же, Доминик! – не отступал викарий, срываясь на визг, с жалкой, вымученной улыбкой. – Давай попробуем заново. Согласен ли ты любить, Айрин Араминту, почитать ее и все такое, пока смерть не разлучит вас?

– Нет, – сказал Доминик, на сей раз более уверенно. – Боюсь, что нет. И, не сводя с него глаз, я услышала, как тихо поскрипывают деревянные скамьи. Гости зашевелились и заерзали.

– Доминик! – Это был Чарли. – Что с тобой, старина? Давай! Нужно продолжать.

– Не могу, – выдавил из себя Доминик, медленно, с сожалением качая головой. Он выглядел чудовищно. Будто потерял рассудок от горя. – Не могу, и все, – повторил он.

В это самое мгновение, уж не знаю как, я смогла заговорить.

– Ты заболел, Дом? – прошептала я. – Тебе нездоровится?

Он посмотрел на меня и простонал:

– Нет-нет, я не заболел. Я здоров. Со мной все в порядке.

– Тогда в чем же дело? – прохрипела я. Во рту было сухо, будто песка насыпали; позади раздался обескураженный шепоток.

– Дело в том... – проговорил он. – Дело в том... что это очень серьезный обет, Минти. Это клятва, которую я, может быть, не смогу сдержать. И все ничего, но мы же в церкви.

– Да, – слабо пропищала я, – знаю.

– В церкви нельзя просто соврать и надеяться, что это сойдет тебе с рук, – продолжал он. – В последнее время я часто думал о Боге. Может, ты этого и не подозреваешь, Минти, но я глубоко религиозный человек.

– Дом, о чем ты говоришь? – промямлила я. – Ты же никогда не ходишь в церковь.

– Знаю, но чтобы быть религиозным, необязательно ходить в церковь. И теперь, когда я стою здесь, перед алтарем, перед лицом Господа, я понимаю, что не могу пройти через это. Ведь мне придется дать клятву любить тебя и заботиться о тебе, Минти, а это, знаешь ли, не шутки.

– Да-да, вообще-то знаю.

– И, только оказавшись здесь, я понял, насколько огромны эти обязательства. Только сейчас, – говорил он, – я начинаю осознавать чудовищность того, что от меня хотят.

– Почему чудовищность, Дом? – изумилась я. Чудовищность – это что-то плохое.

– Не прерывай меня, Минти! Я имею в виду громадность всего этого. То, от чего должен отказаться.

– Ты что, раньше этого не знал? – задыхаясь, выпалила я. В горле стоял комок размером с лимон.

– Знал. Но раньше я не понимал, на что иду. Истинного значения. Теперь, в церкви, я понимаю. Серьезные обязательства. И я не готов взять их на себя, потому что, откровенно говоря, Минти, очень многое в тебе меня просто... бесит.

При этих словах по рядам прошел внезапный ропот, будто кто-то спугнул стайку пичужек и она взметнулась в воздух с поля. До меня доносились нервные, вопросительные перешептывания и резкие, прерывистые вздохи.

– Говорят, всех, в конце концов, начинают доставать всякие мелочи, – произнес он. – Меня они уже достают. Сама знаешь, ты жуткая неряха, – оседлал он любимого конька. Его низкий голос взлетел почти до бабского истеричного визга. Так всегда случалось, когда Доминик заводился. – Ты постоянно лопочешь какой-то бред, – не успокаивался он. – И никогда не понимаешь, что пора заткнуться.

– А чего ты ожидал? – вскричала я. Сердце лихорадочно колотилось. – Я ирландка наполовину и радиорепортер.

– Ты меня выводишь, – захныкал он. – Я пытался отбросить сомнения, но больше не могу. Просто не могу! Потому что думаю, мы... мы... рано или поздно все равно разведемся! Мне очень жаль, Минти, но я не могу пройти через это. У меня отпала челюсть. Я так и стояла с открытым ртом, должно быть, являя собой картину кретинического идиотизма. Сказанное им никак не укладывалось в мозгах. Я посмотрела на папу, но тот тоже застыл, разинув рот. Мама и Хелен оцепенели, чуть ли не впали в кататонию. И опять вмешался Чарли:

– Довольно, старик! Хватит дерьма. Прошу прощения, святой отец! Скажи, что согласен взять ее в жены, и дело с концом.

Это была последняя надежда, соломинка, за которую цепляется утопающий, но тут вернулась проклятая оса.

– Нет-нет, этого не будет, – буркнул Дом, отгоняя насекомое от вспотевшего лица. – Я не стану ничего говорить в угоду тебе и всем, кто здесь собрался. Я не марионетка, понимаешь? Англия – свободная страна. Ты не можешь заставить меня пройти через это. И я не собираюсь на ней жениться. Я намерен подумать о себе. Наконец-то! – Он развернулся на девяносто градусов, лицом к ошеломленной толпе. Я видела, как его физиономия исказилась от страха. Он понял, что беззащитен перед их презрением.

– Послушайте, все... Мне очень жаль, – пролепетал он, нервно проведя пальцем по стоячему воротнику. – Я... м-м-м... понимаю, что многие из вас приехали издалека. Вы проделали очень долгий путь, как, например, моя тетя Бет – она прикатила из Абердина. Беда в том, что я не могу этого сделать. Надеюсь, вы поймете. И еще раз... мне очень жаль. – Я вновь увидела перед собой прежнего Доминика. Он ощутил, что к нему возвращается контроль над ситуацией. – Тем не менее, – как ни чем не бывало, продолжал он, – напоминаю вам, что свадьба застрахована, поэтому все проблемы решит страховая компания. – Он сглотнул и сделал глубокий вдох. А потом посмотрел на меня: – Послушай, Минти. У нас все равно ничего бы не получилось. Посмотри правде в глаза, и ты сама поймешь.

И он направился по проходу, удаляясь от меня самым решительным манером. Набрал скорость и чуть не поскользнулся на отполированном до блеска полу. И я даже крикнула вслед: «Осторожно, Доминик! Не упади!» Но он не упал. Он печатал шаг, бодро, чуть ли не весело стуча каблуками по сверкающим мраморным плитам.

Что случилось в следующие несколько минут, я не помню. Словно воспоминания стерли из мозга, как стирают старую, ненужную видеозапись с кассеты. Одно приходит на память: как я пыталась успокоить себя благоразумными советами из книги «Почти замужем», а в голову не приходило ничего, кроме названия главы – «Как выжить в самый счастливый день вашей жизни». Я просто стояла, вцепившись в расписание церемонии. И не имела ни малейшего понятия, что делать. Единственной мыслью было: неужели это все сняли на видеокамеру? Только бы не снимали... Чарли бросился вслед за Домиником, но через три ми-путы вернулся. Один.

– Сел на автобус, – шепотом сообщил он мне, папе и Хелен, которые обступили меня, защищая. Меня на новость озадачила: Доминик ненавидит общественный транспорт.

– Что же ты за ним не погнался? – спросил папа.

– Это был одиннадцатый номер. Сами знаете, он быстро едет.

– Понятно, – отозвался отец.

Мы с надеждой посмотрели на викария, но тот, похоже, не знал, что делать.

– С тех пор как я принял сан, никогда, ну никогда не видел ничего подобного, – заметил он, и этот комментарий добил меня окончательно. Люди уже громко шептались на скамьях, многие были в шоке. Эмбер открывала и закрывала рот, как выброшенный на берег карп.

– Какая собака укусила этого ненормального? – взвилась она, наконец. – Ублюдок! – шипела кузина, пробираясь к проходу. – Собачьего...

– Тихо, мадам! – осадил викарий. – Вы в доме Господнем.

– Плевать я хотела, будь это хоть дом гребаной Бернарды Альбы! – бушевала Эмбер. – Этот ублюдок только что бросил мою сестру!

Бросил! Это слово резануло меня, как нож. Бросил. Вот кто я теперь – брошенная у алтаря невеста. Эмбер была права. Часы продолжали отсчитывать минуту за минутой, а Доминик так и не вернулся. Снаружи собирались приглашенные в ожидании следующей свадьбы, и даже если бы Дом вдруг появился, во что я уже не верила, у нас не осталось бы времени принести обет. А главное, я знала точно: если уж Доминик что решил, так никогда-никогда не передумает. Такое у него жизненное правило.

Папа опустился на скамью и закрыл лицо руками. У мамы и Хелен был одинаково безумный вид. И тут я оглядела собравшихся, всех, кто стал свидетелями моего позора. Джек отводил глаза; его падчерицы пытались подавить смешок; Мелинда мелодраматически прижимала пухлую руку ко рту, словно не в силах оправиться от удара; Уэсли что-то нашептывал на ухо Дейдре и качал головой; тетя Фло рыдала. Никто не знал, что сказать и куда смотреть. Каждый изо всех сил старался не встретиться со мной взглядом. Так отворачиваются, проезжая сцену ужасающей автокатастрофы. Все верно. Я ощущала себя трупом, лежащим посреди дороги. Будто меня сбила и переехала машина. На мне не было ни пореза, ни царапины. Но кровь пролилась, и все это видели.

Между тем Чарли и викарий что-то горячо обсуждали. Кто-то должен решить, что делать дальше, смутно понимала я. Чарли взял это на себя. Подошел ко мне и положил руку на плечо, ободряя.

– Может, поедем в «Уолдорф», Минти? Хочешь?

– Что?

– Здесь нельзя оставаться.

– О нет...

– Понимаешь, Дом уже не вернется, и гости следующей пары давно собираются. Может, нам всем поехать в «Уолдорф», успокоиться немного, слегка перекусить и решить, что делать? Как ты думаешь, Минти? Ты не против? Это твой день. Мы все будем делать только то, что ты пожелаешь!

– Да-да... почему бы и нет? – ответила я, поразившись своей невозмутимости. По-моему, я даже попыталась улыбнуться.

– Она в шоке, – громко объявила Эмбер и обняла меня. – Ты в шоке, Минти. Не волнуйся, это естественно.

– Уверена, все будет в порядке, Минти, – сказала Хелен, взяв мою руку в свои ладони. – Наверняка у него случилось временное... умопомешательство.

– Не думаю, – спокойно возразила я. – Пожалуйста, кто-нибудь, скажите, чтобы фотограф и видеооператор отправлялись домой.

– Ублюдок! – процедила сквозь зубы Эмбер.

– Прошу вас, мадам! – взмолился викарий.

– Пойдем, Минти! – вмешалась мама. – Мы едем в отель!

Они с папой вывели меня из церкви под руки, будто инвалида. Странно, что вместо «бентли» меня не поджидала карета скорой помощи. Она была бы уместнее. Мне даже почудились промельки синей мигалки на крыше. Перешептывание сконфуженных гостей вдруг замолкло, и в голове требовательно звенел лишь один голос, непрерывно твердивший: почему? почему? почему?

– М-м-м... ситуация необычная, – объявил Чарли, когда через полчаса мы уселись и приступили к салату в зале «Адельфи» отеля «Уолдорф». Чарли нервно теребил петлицу. – Не хочу даже говорить о том, почему Доминик вдруг передумал...

– Передумал? – язвительно переспросила Эмбер.– Он сбежал, как последний трус.

– Спасибо, Эмбер. Повторяю: я отказываюсь обсуждать поведение Доминика этим утром, – стоял на своем Чарли. – Скажу только, что в последнее время он очень много работал. Очень много. Голова у него была постоянно чем-то забита. Подозреваю, во всем следует винить этот прессинг. Лучшее, что мы можем сделать, – это спокойно пообедать и попытаться... м-м-м... – голос его ослаб, – спокойно пообедать.

Официанты внесли «Лоран-Перье» – в сложившихся обстоятельствах мы решили отказаться от запланированного расписания приема. Гости пили и разговаривали приглушенными, уважительными голосами. Склоняя головы над столами, будто шпионы, они обменивались предположениями по поводу драматического побега Доминика. «Другая женщина? – уловила я. – Не знаю... уже женат? …нервный срыв? …всегда был неуравновешенным... какое унижение... что будет с подарками?»

Разумеется, я сидела за головным столом. Правда, вместо новобрачного рядом были подружка невесты и шафер, родители, брат и кузина. А также Мадж, к сожалению. Она тоже явилась в «Уолдорф».

– По крайней мере, есть повод показаться в новом туалете от «Уиндсмур», – похвалилась она, с довольным видом поводя плечами. – Стоит целое состояние.

– «Уиндсмур»? Подумаешь! – фыркнула Эмбер, облив ее презрением. Похоже, сестрица злилась почище меня.

– Вы не знаете, что это взбрело в голову вашему сыну? – с холодной вежливостью спросил отец.

– Думаю, он почувствовал: что-то идет не так – и не смог перешагнуть через это, – предположила Мадж. – Он такой честный, мой мальчик.

– Честный! – окрысилась Эмбер.

– Детка, прошу тебя! – вмешался Чарли. – Ты делаешь только хуже.

– Прекрасная тиара, Минти, – проявила любезность Мадж.

– Спасибо.

– И можешь оставить себе сковородку. – Боюсь, я была в таком ступоре, что не сумела оценить по достоинству этот широкий жест.

– Ничего страшного, Минти, дорогая, – успокаивала мама, обнимая меня за плечи. – Я всегда знала, что он гнилой насквозь, темная лошадка. Я и не сомневалась... О, простите, Мадж! – Мама залилась краской. – Двадцать восемь штук в трубу, – с сожалением констатировала она.

– И это все, о чем ты можешь думать, Димпна? – измученным голосом спросил отец.

Официант положил маме на колени огромную салфетку.

– А ты представь, сколько бездомных, сколько женщин, подвергающихся побоям, можно было спасти на эти двадцать восемь тысяч! – отрезала она и поинтересовалась: – Что там со страховым полисом?

– Чарли позвонил на горячую линию по мобильному, – проинформировал папа. – Боюсь, убытки от приступов медвежьей болезни страховая компания не покрывает.

Так мы и сидели. Обедали под неуместно веселый звон столовых приборов о фарфор. Внесли жаренную на сковороде рыбу-меч, и все ее очень хвалили, хотя мне, понятное дело, кусок в горло не лез. Струнное трио играло «Solitaire», словно в издевку, и только я решила не оставлять им чаевых, как зазвонил мобильник Чарли. Он нажал на кнопку и вскочил.

– Да-да? – повторил он, а потом произнес: – Послушай, Дом, не надо мне этого говорить. Скажи Минти. Ты должен побеседовать с ней, старик. Даю ей трубку.

Я схватила протянутый мобильник так, словно это была рука утопающего:

– Дом, Дом, это я! Слушай!.. Да... Да, о'кей. Спасибо. Нет, Доминик, не вешай трубку! Нет. Прошу тебя, Дом, не надо!.. Спасибо, Дом. Нет, не уходи, Доминик! Не уходи, Доминик... Дом...

Он дал отбой. И тут наконец-то я разревелась.

– Что он сказал? – спустя минуту полюбопытствовал Чарли.

– Сказал... Сказал, что я могу оставить себе обручальное кольцо.

– Как мило с его стороны! – проворковала Мадж с блаженной улыбкой. – Он всегда был таким щедрым, мой Доминик.

– И одна поехать в свадебное путешествие.

– У него золотое сердце.

Мама обожгла ее гневным взглядом.

– Но как одной отправиться в свадебное путешествие? – простонала я.

– Я поеду с тобой, Минти, – объявила Хелен.

– Мне кажется, он не вернется, – заявила Мадж, потягивая кофе.

– Почему вы так уверены? – взъелся Чарли. Нервы у всех к тому времени были уже истерзаны.

– Такой он человек: если что решил, никогда не передумает. – Она с достоинством пригладила сожженные перманентом волосы. – Я же говорю, он такой честный!

– Почему бы вам не пойти к черту со своим Домиником и его честностью! – взорвалась Эмбер, кипя от злости. Я была поражена. Никогда не слышала от нее такой грубости. – Посмотрите, что он сделал с Минти!

– Конечно, это очень неприятно, – соболезнующе подтвердила Мадж. – Но хорошо, что все случилось сейчас, а не потом.

– Нет! – послышался голос, и я не сразу поняла, что принадлежит он мне. – Я предпочла бы довести церемонию до конца и развестись хоть завтра, если бы он захотел.

– Но ему есть что терять, – возразила Мадж.

– А мне? Меня лишили достоинства! – ответила я. – Так унизили... – И я разрыдалась, пытаясь избежать жалостливых взглядов обслуги. – Унизили перед всеми моими близкими и знакомыми. – Вот когда я пожалела, что поддалась на уговоры Доминика и созвала половину сотрудников радио «Лондон». И как теперь я смогу там работать? Мой взгляд уткнулся в салфетку, черную от пятен туши, и это меня взбесило. Нет, вы подумайте: я заплатила за тушь двадцать четыре фунта, и девица в магазине замерила меня, что она водостойкая! Часы показывали десять минут четвертого. Поезд на Париж отходил н пять пятнадцать.

– По-моему, тебе нужно поехать, – сказал папа.

– Почему бы вам с мамой не отправиться вместо меня? – предложила я. – Я не могу, – встряла мама. – Во вторник благотворительный бал Ассоциации страдающих анорексией. Я должна быть там с лордом Итмором. Он наш спонсор.

– Езжай с Хелен, Минти, – посоветовал папа. – Если Доминик захочет позвонить, он будет знать, где тебя найти.

О да! Доминик прекрасно знает, где меня искать. Отель «Георг V». Люкс для новобрачных. Он сам настоял, чтобы мы забронировали именно этот номер, и я послушно согласилась. Вдруг он мне позвонит? Вполне возможно, что он захочет позвонить мне и объясниться. Может, даже сам приедет – поговорить со мной лично. Но в глубине души я понимала: он этого не сделает, потому что Мадж права.

И вот, без десяти пять, возле отеля «Уолдорф», я уселась в такси с Хелен, которая сбегала домой за паспортом и дорожной сумкой. Мы помахали оставшимся ручкой. Странное это было прощание... В сложившихся обстоятельствах букет я решила не бросать – оставила в отеле, вместе с платьем и всем остальным. Папа пообещал потом отвезти все барахло домой, на Примроуз-Хилл. Сидя в такси рядом с подружкой невесты вместо жениха и проезжая мост через Темзу, я не могла отделаться от мысли: «Где же Доминик? Где он? Где? Все еще трясется в автобусе? Вряд ли. Вернулся в Клапам? Когда он успел передумать? Был ли это эффектный ход, coup de theatre, отрепетированный заранее, или истинное просветление, eclaircisse-ment? И с чего я вдруг начала думать по-французски?»

Эстер, героиня романа Натаниеля Готорна «Алая буква», осуждена была носить на платье букву «А», первую в слове «адюльтер», знак супружеской измены.

Эта литера «А» была свидетельством ее публичного позора. Когда экспресс «Евростар» мчал нас с Хелен через сельские угодья графства Кент, мне пришла мысль нацепить на платье букву «Б», что значит «Брошенная». Это избавит многих от необходимости подходить ко мне и спрашивать, почему я такая напряженная, почти ничего не ем, отчего у меня такие безумные глаза и с какой стати я все время сижу, уставившись в одну точку. Чем плохо? Та же черная траурная повязка на рукаве. Видно издалека, и не потребуется ничего объяснять. Разве что иногда кто-нибудь выразит сочувствие.

И еще, глядя на залитые солнцем поля, я думала: «Минти, какая же ты несчастливая!» Наверняка вероятность подорваться на бомбе, заложенной террористами, или попасть под копыта летающей коровы куда больше шансов быть брошенной в церкви посреди свадебной церемонии. Я вспомнила Шерил фон Штрумпфхозен и ее лживый гороскоп: «В вашей любовной жизни намечаются резкие перемены к лучшему». К лучшему? Потом в памяти всплыла книга для новобрачных «Почти замужем», и на губах моих заиграла зловещая улыбка. Я перебрала все те добрые слова, которых мне наговорили перед отъездом из отеля: «Выше нос, Минти!», «Все, что ни делается, к лучшему», «Вот увидишь, он еще прибежит обратно!», «Ты прекрасно выглядишь». В действительности бедные гости ежились и корчились от стыда, в замешательстве и страхе хмуря брови. Их я жалела даже больше, чем себя. Действительно, что тут скажешь? И потом, с тяжелым сердцем, я сообразила, что мне придется иметь дело не только с теми, кто был в церкви. Еще с тысячами других людей, которые прочитали о моей помолвке.

Потому что, разумеется, знаменательное событие попало в газеты. В свадебные колонки «Телеграф» и «Тайме». Первое колесико, запустившее шестеренки свадебной машины, которую уже было не остановить. Жаль, что объявление появилось в субботу: его, как пить дать, увидели все мои знакомые. Значит, еще несколько месяцев мне придется раз за разом объяснять, что я все еще Минти Мэлоун, что я не вышла замуж, просто так, без всякой причины. Ха-ха! «Понимаете, не сложилось... Такое случается», – буду я повторять беззаботно. Все, что ни делается, к лучшему. Бог мой! Персональный «Кошмар невесты на улице Вязов» был прерван далеким звяканьем тележки.

– Прошу тебя! Ты должна поесть, – взмолилась Хелен. – Стюард как раз идет... – Лицо ее стало малиновым.

– По проходу? – подсказала я безразлично.

– Ради бога, Минти! – заскулила она, когда появился стюард. – Ты и за обедом не проглотила ни крошки.

– Есть? Да я была в такой прострации, что едва могла дышать.

– Шампанское, мадам? Шампанское? Глаза б мои его не видали!

– Нет, спасибо, – ответила я постно. – А ты выпей, Хелен.

– Барашек или утка, мадам?

– Ни то, ни другое, спасибо.

– Мадам ничего не хочет? – забеспокоился стюард.

– Ничего. И кстати, я не мадам, а все еще мисс. Стюард удалился обиженным. Хелен вооружилась ножом и вилкой.

– Уверена, Доминик вернется, – произнесла она с фальшивой убежденностью, пытаясь успокоить меня, в который уже раз.

Хелен всегда так. У нее доброе сердце. И вечно она надеется на лучшее. Даже фамилия соответствующая: Сперо – по латыни «я надеюсь». Без дураков, девиз ее семьи – Dum Spiro, Spero (Пока дышу, надеюсь). «И верно, – подумала я, – Хелен никогда не теряет надежды. Но на сей раз она жестоко ошибается».

– Он не вернется, – возразила я. – Он никогда-никогда не меняет своего решения. Все кончено, Хелен. Кончено раз и навсегда.

Она покачала головой и в очередной раз пробормотала: «Это невозможно». После чего, твердо решив рассмешить меня, стала пересказывать разные кошмарные истории из женских журналов: как один тип женился на трансвестите; как шафер не явился на свадьбу; как невеста сбежала с лесбиянкой, которую подцепила на девичнике; как обрушился или улетел свадебный шатер. Хелен – настоящий кладезь подобных баек. Она знает их тысячи.

– Слышала историю о свадебном голубе? – закинула она пробный камень, потягивая бордо.

– Нет.

– В Рейгейте на приеме из-за него погибло пятеро человек.

– Жуть какая-то.

– А в Мэйдстоуне на свадьбе развязалась ужасная драка.

– Правда?

– Невеста всю брачную ночь просидела в тюрьме.

– О боже!

– А в Кенте одна женщина вышла замуж и овдовела в тот же день!

–Нет!

– Жених сказал «да» и тут же упал замертво. Сердечный приступ, наверное, а все из-за стресса.

– Бог мой!

– А у одной моей знакомой бабушка откинулась на свадебном обеде.

– Ничего себе!

– Рухнула лицом в пирог, когда кто-то произносил речь.

– Кошмар, – пробормотала я.

Знаю, Хелен хотела как лучше, но эта подборка свадебных ужастиков меня достала. Я с радостью вздохнула, когда мы, наконец, въехали в Париж.

– Наверное, все-таки это к лучшему, – заключила она, когда мы сошли с поезда. – Уверена, ты скоро с кем-нибудь познакомишься. Ну, если Доминик не вернется, – поспешно добавила она.

И я подумала: «Почему нет? Может, познакомлюсь». Как Линда из «Поисков любви» Нэнси Митфорд. Возьму и столкнусь с обаятельным французским аристократом прямо здесь, на Северном вокзале. Чертовски удобно. Увы, ни один аристократ не маячил на горизонте – одни бесконечные очереди на такси.

– Le «George V», s'il vous plait, – старательно проговорила Хелен водителю, и вскоре мы уже неслись по улицам, сквозь открытые окна, вдыхая едкую вонь выхлопных газов, табака и общественных туалетов.

В конце улицы Лафайет виднелось здание оперного театра, испещренное замысловатым орнаментом и оттого похожее на свадебный торт, как я отметила с горечью. Мы пересекли площадь Согласия и въехали на Елисейские поля, заполоненные шумной толпой.

– Елисейские поля, – раздраженно пробормотала я.

Взгляд на витрину с подвенечными платьями был как удар ножом в спину. Мимо пронесся свадебный кортеж с развевающимися белыми ленточками.

К горлу подкатила тошнота. Впереди высилась Триумфальная арка, огромная, давящая. Она будто издевалась над моим далеко не героическим поведением в церкви Сент-Брайдз. Я была рада, когда таксист свернул на авеню Георга V, и проклятая глыба скрылась из виду.

– Примите наши поздравления, мадам Лейн! – Портье расплылся в лучезарной улыбке. – Отель «Георг V» сердечно рад приветствовать вас и вашего мужа! М-м-м, монсеньор Лейн сейчас подойдет, мадам?

– Нет, – буркнула я. – Не подойдет. И кстати, я все еще мадемуазель.

Портье залился краской и позвал посыльного, чтобы тот отнес чемоданы.

– О, понятно, – промямлил он, протянув через стойку бланк регистрации. – Alors, невелика беда, как любите говорить вы, англичане.

– Велика, – огрызнулась я. – Даже очень. Но меня уговорили поехать: не пропадать же медовому месяцу. И я приехала с подружкой невесты. Вместо жениха.

– Eh bien, почему бы и нет? – провозгласил портье. – Люкс для новобрачных на восьмом этаже. Лифт справа. Надеюсь, вам понравится наш отель.

– Очень сомневаюсь, – сказала я. – В сложившихся обстоятельствах.

– Пожалуйста, помните, мадам...

– Мадемуазель.

– .. .мы полностью в вашем распоряжении, – продолжал он. – В «Георге V» готовы выполнить любое желание, большое, маленькое, самое необычное.

– О'кей! Тогда верните мне жениха.

– Наш персонал готов служить вам в любое время дня и ночи.

– Он сбежал, понимаете? Прямо из церкви.

– Если вам нужно распаковать покупки...

– Там были все мои знакомые...

– Или выстирать и выгладить белье...

– Такое унижение...

– Мы будем рады вам помочь.

– Это был кошмар.

– В любое время.

– Кошмар.

– Мы всегда к вашим услугам.

– Это был ад, – шепотом твердила я. – Ад.

– Oui, мадемуазель.

Мраморная стойка поплыла перед глазами, и я ощутила, как Хелен мягко сжала мой локоть.

– Пойдем, Минти! – сказала она. – Пойдем и отыщем нашу комнату.

С тем же успехом она могла бы назвать собор Святого Павла церквушкой. Спальня длиной в тридцать футов с огромной встроенной гардеробной. Собственная гостиная, гигантская ванная, отдельная душевая комната и балкон. Стены были выкрашены в теплый желтый цвет, вся мебель антикварная. С потолка стекал хрустальный водопад, светящиеся подвески лились слезами.

– Мило, – промычала я, опускаясь на кровать размером с лодку. На королевском ложе покоился букет розовых роз и бутылка ледяного шампанского. – Мило. Это так... – На ладонь шлепнулась обжигающе горячая капля.

– О, Минти! – вздохнула Хелен. Она тоже чуть не плакала. – Это невозможно, – повторила подружка, обняв меня за плечи. – Просто не могу поверить.

– Да, – захныкала я. – Но придется. Он сделал это. И только сейчас я начинаю это осознавать.

– Но почему он так поступил? – спросила она, качая головой.

– Не знаю, – всхлипнула я. – Не знаю.

– О, Минти... И, слава богу, что ты больше не с ним. – Она яростно заморгала, прогоняя слезы. – Тебе ни к чему мужчина, способный на такой трусливый, такой презренный поступок. Слава богу, что у вас все кончено! – гневно выпалила она.

И я подумала: «Мне же придется выслушивать это снова и снова». Все подряд будут талдычить: «И, слава богу, что у вас ничего не получилось. Слава богу». И хотя мне от этого легче не станет, они будут правы. Ужасно, когда мужчина разрывает помолвку. Но сбежать из церкви? Хуже не бывает! «Молодец, что отделалась от него!» – с заговорщицким видом будут приговаривать все кому не лень. «Такой мерзавец!» – изрекут они. Господь всемогущий!

Хелен поднялась и распахнула стеклянные двери. Я вышла вслед за ней на балкон. В каждом углу стояли нарядные горшочки с цветущей геранью, сквозь прутья балконной решетки из кованого железа была продета белая атласная ленточка. Для новобрачных накрыли столик на двоих. На белой дамастовой скатерти посверкивало столовое серебро, сиял фарфор. Свечи, цветы. Идеальная картина. Романтический ужин a deux на закате. Мне этого не вынести.

– Нужно попросить, чтобы все убрали, – пробурчала я. Потом села и уставилась вдаль. Справа от нас была Эйфелева башня; ее литой железный каркас, подсвеченный огнями, напоминал электрическое кружево. Слева – шпиль Американского собора, чуть дальше – позолоченный купол собора Дома Инвалидов. Потом мой взгляд упал на мост Альма и вечный огонь у въезда в тоннель, где погибла принцесса Диана. «С тобой случилось не самое страшное», – подумала я, ощутив укол раскаяния. То, что произошло, ужасно. Ужасно. Но никто не умер.

– Ты справишься, Минти, – тихо проговорила Хелен. – Сейчас ты не можешь в это поверить. Но ты справишься. И я уверена, однажды ты будешь счастлива. – При этих словах ее золотое колечко с гербом сверкнуло под лучами заходящего солнца.

«Dum Spiro, Spero», – произнесла я про себя. Все верно. Пока дышу, надеюсь.

– Здесь останавливалась Одри Хепберн, – взволнованно щебетала Хелен в гостиной отеля на следующее утро. – И Грета Гарбо. И Софи Лорен. И Джерри Холл.

– И Минти Мэлоун, – с горечью добавила я, – знаменитая на весь мир брошенка, победительница конкурса имени мисс Хэвишем.

Я плохо спала, а потому пребывала в саркастическом, даже язвительном настроении. Не то чтобы мне мешала Хелен... Да, мы спали в одной постели, но на этом сексодроме впору было в прятки играть. Просто я слишком извелась, измучилась, чтобы уснуть. В два часа ночи вскочила и принялась бродить по люксу для новобрачных, заламывая руки, будто леди Макбет. Потом позвонила портье.

– Oui, мадам? – Это был тот же самый готовый к услугам тип. Он еще не сменился с дежурства.

– Вы сказали «в любое время дня и ночи», так? – шепотом спросила я.

– Oui, мадам.

– Тогда принесите мне чего-нибудь.

– Конечно, мадам. В «Георге V» готовы выполнить любое желание, большое или маленькое, самое необычное.

– В таком случае раздобудьте мне книгу Чарлза Диккенса «Большие надежды». На английском, пожалуйста! – уточнила я.

– И когда вы желаете получить эту книгу, мадам?

– Немедленно.

– Eh, bien sur... У нас есть небольшая библиотека. Я сейчас посмотрю.

– Спасибо.

Через пять минут в дверь постучали, и появился коридорный с книгой в кожаном переплете. Я дала ему двадцать франков. Потом села в гостиной и перелистывала тонкие страницы, пока наконец не нашла того, что искала.

«Она была одета в богатые шелка, кружева и ленты – сплошь белые. Туфли у нее тоже были белые. И длинная белая фата свисала с головы, а к волосам были приколоты цветы померанца, но волосы были белые. Я увидел, что все, чему надлежало быть белым, было белым когда-то очень давно, а теперь утеряло белизну и блеск, поблекло и пожелтело. Я увидел, что невеста в подвенечном уборе завяла, так же как самый убор и цветы, и ярким в ней остался только блеск ввалившихся глаз. Я увидел, что платье, когда-то облегавшее стройный стан молодой женщины, теперь висит на иссохшем теле, от которого осталась кожа да кости».

– Как ты себя чувствуешь, Минти? – вырвал меня из задумчивости голос Хелен.

– Как я себя чувствую? Немного зла. – Я удивилась иронии и беззаботности в своих интонациях. – Собираюсь заняться дизайном новой линии свадебных платьев.

– Неужели?

– Да. Назову ее «Горе-невеста».

–Ох, Минти...

Окинув взглядом гостиную, я ощутила тошноту. Здесь было полно воркующих влюбленных голубков. «Самое оно», когда тебя бросил жених. Парочки закатывали глаза, соприкасались ногами под столом и наверняка сегодня уже раз двадцать занимались сексом.

– Почему ты ничего не ешь? – спросила Хелен.

– Не могу.

– Ну же, попытайся! – Она пододвинула ко мне корзинку с круассанами.

– Не могу, – отрезала я. И действительно не могла. Я никогда не сидела на диете. Как-то ни к чему было. А сейчас у меня возникло ощущение, будто в мозгу кто-то перекрыл краник с надписью «Еда». Булочки не вызвали ни малейшего желания хотя бы притронуться к ним, словно были сделаны из пластика. Я насильно влила в себя пару глотков сладкого чая.

– Что будем делать сегодня? – спросила я.

– Не знаю, – пожала плечами Хелен. – В последний раз я была в Париже, когда мне исполнилось двенадцать.

– Я хорошо знаю Париж. Вообще-то, я одиннадцать раз сюда наведывалась.

– Но, Минти, – изумилась Хелен, деликатно похрустывая шоколадным круассаном. – Почему тогда ты решила провести медовый месяц в Париже?

– Это не я. Это Доминик. Я хотела поехать в Венецию, но Дом сказал, туда на поезде ехать слишком долго. Вот и собрались в Париж.

– Понятно, – насмешливо хмыкнула Хелен. – Очень мило с твоей стороны.

– И разумеется, Париж – прекрасный город.

– Минти... – осторожно начала Хелен, поигрывая чайной ложкой.

– Что? – И почему это она так на меня уставилась?

– Минти, – снова завела она, – надеюсь, ты не обидишься, но, по-моему, ты очень часто поступала так, как хотел Доминик.

На несколько секунд я задумалась.

– Да, – признала я.– Так и есть.

– Почему?

– Почему? – Почему? Боже, зачем она спрашивает? – Потому что любила его, – ответила я, – вот почему. И еще... – в горле застыл комок, – я хотела, чтобы он был счастлив.

Она кивнула.

– Так чем сегодня займемся? – поинтересовалась подружка, резко меняя тему.

– Да чем хочешь, – вяло отозвалась я. – Будем вести себя, как обычные туристы.

Так мы и сделали. В первое утро гуляли вдоль Сены, по Тюильрийскому саду и улице Риволи. Прохожие прогуливались под колоннадой или сидели снаружи на солнышке и курили. Пройдя через площадь Карусель, мы зашагали к Лувру. Хелен затаила дыхание, увидев стеклянную пирамиду, треугольные грани которой искрились и сверкали в полуденном солнце.

– Потрясающе! – воскликнула она. – Как гигантский бриллиант.

– Да, – уныло согласилась я и покрутила обручальное кольцо с одним-единственным бриллиантом. Я все еще носила его на правой руке.

– Давай найдем «Мону Лизу»! – предложила Хелен, как только мы оказались внутри. Поднявшись по широкой лестнице с балюстрадой на первый этаж крыла Денона, мы постояли перед картинами Боттичелли, Беллини, Караваджо и фресками Джотто и Кимабю. В одной из галерей картина Веронезе занимала целую стену.

– «Брак в Кане», – прошептала Хелен, заглянув в путеводитель. – Первое чудо Христа, когда кончилось вино.

Я поймала себя на желании, чтобы Христос повторил свой фокус, когда сбежал мой жених. Мы двинулись по длинному коридору с большими окнами. От знаменитых картин на стенах исходило сияние. Святой Себастьян кисти Мантеньи, весь утыканный стрелами, принял мученический конец, но даже его боль не сравнится с моей. Терзается душа – не тело, но это еще хуже.

Следуя стрелкам, мы, наконец, набрели на «Мону Лизу», упрятанную за пуленепробиваемое стекло в шестом зале. Перед картиной толпился народ. Все толковали о неуловимой улыбке Джоконды:

– О, она такая мудрая...

– Che bella ragazza.

– Sie ist so schone.

– Это настоящее искусство, искусство с большой буквы.

– Elle est si mysterieuse, si triste].

– Знаете, у нее только что умер ребенок.

– Боже, жуть, какая! – передернула плечами Хелен. Потом открыла путеводитель и прочитала вслух: – «Когда Леонардо начал писать портрет, молодая женщина оплакивала умершую в младенчестве дочь, поэтому на голове ее черное покрывало. Чтобы поднять натурщице настроение, Леонардо пригласил в студию музыкантов и клоунов. Комические сценки вызвали на ее лице улыбку, невыразимо грустную и поразительно нежную, прославившую этот портрет». Значит, она страдала, – добавила от себя Хелен. – И все же сумела улыбнуться.

«Именно так я и сделаю, – подумалось мне. – Отгорожусь стеной из пуленепробиваемого стекла и наклею на лицо улыбку, чтобы никто не догадывался, как мне больно». Я решила потренироваться. Выпрямила спину, вскинула поникшую голову, широко раскрыла глаза и заставила уголки губ приподняться. И это сработало: я поймала взгляд молодого человека, который – вот удивительно – улыбнулся мне в ответ. Его милая улыбка напомнила о Чарли, когда тот обернулся ко мне в церкви. И вдруг на память пришло, как мне хотелось, чтобы улыбался Доминик. Только теперь я поняла, почему он был так хмур.

– Хорошо, что вы расстались, – бубнила Хелен, пока мы брели вниз по лестнице.

Я слишком устала, чтобы как-то реагировать. В любом случае, у меня не хватало сил злиться. Я все еще была в шоке, как под наркозом.

– Не понимаю, зачем заходить так далеко и потом говорить «нет»?

– Он же в страховом бизнесе, – вяло предположила я. – Прочитал написанное мелким шрифтом, оно его не устроило. Вот и решил отказаться от сделки. Последовал классическому отступному сценарию.

– Понятно, но почему он при этом выглядел таким несчастным? – не отставала она.

– Не знаю, – ответила я. – Не знаю.

– Такой мерзавец, – ругнулась Хелен. – Тебе нужно подать на него в суд. За нарушение обещания жениться.

– В Британии больше нет такого закона.

– Тогда пусть оплатит свадьбу.

– Нет. Это было бы слишком подло.

– Если бы со мной такое произошло, я бы уже натравила на него адвокатов, – не унималась Хелен. – Но только представь, как он опозорился перед клиентами! Надеюсь, они все откажутся от его услуг, – заключила она.

– Не откажутся, – разочаровала я. – А если и откажутся, он скоро найдет новых. Он очень убедителен. – Я не преувеличила. О силе убеждения Доминика ходили легенды. Однажды он всучил страховку на домашних животных женщине, у которой в доме и мышей-то не водилось. О нет, Доминик не пропадет. Вопрос в том, не пропаду ли я?

Следующие два дня прошли как в тумане. Мы бродили по городу. Были в Музее Орсе, Булонском лесу и на Пер-Лашез. Я думала, что на кладбище мне станет совсем тоскливо, но ничего подобного. Он оказался на редкость умиротворяющим местом, этот последний приют дружной компании знаменитых покойников. Мы отыскали могилы Колетт, Бальзака, Шопена и Оскара Уайльда. И Джима Моррисона, конечно. Надгробие было уставлено свечами, усыпано алыми розами, сигаретными окурками и пустыми бутылками из-под виски.

В наш последний день мы отправились к Эйфелевой башне. Весь тот час, что мы томились в очереди у западной опоры, нас осаждали торговцы сувенирами.

– Купите, мадам! – умолял один из них. – И вы навсегда запомните эту поездку в Париж.

– Я и так ее никогда не забуду, – криво усмехнулась я.

Купив, наконец, билеты, мы поднимались к небу на громыхающем лифте. Все выше и выше. Огромные шестеренки, поворачиваясь, скрипели, как колеса подъемника в викторианской угольной шахте. Проехали первую площадку, потом вторую. В ушах гудело, пока кабина проплывала сквозь хитросплетения железной арматуры. На смотровой площадке – почти в тысяче футов от земли – резкий ветер рвал одежду и волосы. В воздухе витала легкая истерия. Люди улыбались и прерывисто дышали, наслаждаясь видом, таращили глаза от восторга. Двое влюбленных хихикали и тискались, заглядывая за ограждение, наводящее на мысль о самоубийстве. Внизу, слева, куском зеленого сукна расстилалось футбольное поле. Футболисты сновали по нему, как муравьи; до нас доносился свист и крики болельщиков. Прямо перед нами высился дворец Шайо, и пролегала широкая коричневая лента Сены. Вдоль берегов на якорях плавно покачивались баржи, водная зыбь отражала круглые окна близлежащих домов. Справа виднелся Монмартр, узкие белоснежные верхушки Сакре-Кёр, вдалеке—угрюмые башни квартала Дефанс. У наших ног лежал как на ладони весь город, затянутый бледной дымкой моноксида углерода. Свист ветра и глухой рев миллионов машин перекрывали все остальные звуки.

– Посмотри, как далеко все видно! – вскрикнула Хелен. – На пятьдесят миль или даже больше!

Странно, но бесконечные дали вдруг ударили мне в голову. Я ощутила почти наркотическое опьянение, и на ум пришло стихотворение Эмили Дикинсон: «Будто море расступилось, и за ним – другое море, а за ним – другое...» И я подумала: «Именно так и сделаю. Отодвинусь к самому горизонту, к замкнутой окружности, как можно дальше от того, что случилось со мной в церкви. Не позволю, чтобы побег Доминика стал главным событием жизни. Не дам ему разрушить мое чувство собственного достоинства, исказить самооценку». В ту минуту я дала себе клятву: ни за что не стану убогой старой развалиной, как мисс Хэвишем. Пусть она похоронила себя в собственном доме и превратила в саван подвенечное платье. Мой свадебный наряд станет коконом, из которого выпорхнет перерожденное «эго». Я исцелюсь. Так я клялась, а ветер стегал меня по лицу, и глаза резало от слез. Я начну все сначала. Я заново появлюсь на свет. Обновленная. Новая Минт. Катастрофа станет катализатором, толкающим к переменам. Я стану... я стану... Внезапно у меня потемнело в глазах. Может, из-за высоты, или безмерности открытого пространства, или просто от голода. Я схватилась за перила и зажмурилась. Скрип и визг троса возвестили о том, что вернулся лифт. Двери раздвинулись с гортанным хрипом, и кабина извергла новую порцию туристов. Мы с Хелен шагнули внутрь и начали долгий спуск на землю.

– Куда теперь? – спросила она.

Слегка пошатываясь, мы влились в людскую толчею.

– Может, в Латинский квартал?

– О'кей.

– Прогуляемся по Люксембургскому саду?

– Хорошо. А как туда попасть?

– Поехали на метро, – сказала я.

По ступенькам мы спустились на станцию «Марсово поле», и сырой, маслянистый запах подземки чуть не сшиб нас с ног. Послышались звуки скрипки, густой, сладкий тон, и чем глубже мы спускались, тем громче он становился. Я поймала себя на желании следовать за мелодией, будто за нитью Ариадны. Пройдя полпути по главному переходу, мы увидели скрипача. Старик в потрепанном черном пальто играл на инструменте медового цвета. Седые волосы торчали редкими клочками. На тощих, иссохших руках сквозь прозрачно-тонкую, как бумага, кожу бледно-голубыми проволоками проступали вены. Должно быть, ему подкатило под восемьдесят, может, и больше. Он включил портативный кассетный магнитофон и сыграл в его сопровождении «Аве Марию» Шуберта. Мы невольно замедлили шаг. Старик закончил пьесу, поднял смычок и после секундной паузы заиграл старую, знакомую мелодию. Мы остановились послушать, и я вспомнила слова:

...Я вижу зеленые деревья и красные розы...

– Как здорово, – вздохнула Хелен. Они расцветают для нас с тобой...

– Здорово, – повторила она.

И я думаю: как прекрасен мир...

У ног старика лежал открытый скрипичный футляр. На истертом черном бархате поблескивало несколько монет.

Я вижу голубые небеса и белые облака...

Я пошарила в кармане куртки и достала монету в пятьдесят сантимов. Нет, этого недостаточно. Слишком мало.

Благословен ясный день, священна темная ночь...

Я полезла в сумку за банкнотой.

И я думаю: как прекрасен мир...

Двадцать франков? Этого хватит. Может, пятьдесят? Или сто? В конце концов, это всего лишь десять фунтов.

Я вижу, как друзья пожимают руки и говорят: «Привет»,

Но на самом деле они говорят: «Я люблю тебя»...

Эти слова я услышала от Доминика, когда он сделал мне предложение. Но то была ложь. Теперь я знала. Мой взгляд упал на обручальное кольцо, сверкнувшее на правой руке. Грани бриллианта искрились, как иней.

Я слышу, как плачут дети, вижу, как они растут,

Они узнают многое, о чем я и не подозреваю...

Я колебалась не дольше секунды, затем сняла кольцо и положила его среди монет.

И я думаю: как прекрасен мир...

– Merci, madame, – донесся до меня голос уличного скрипача. – Merci, madame. Merci. – Он был в замешательстве, и я улыбнулась. Потом мы повернулись и зашагали прочь.

– Ты уверена? – спросила Хелен, протягивая мне бумажный платок.

– Да, – тихо ответила я. – Уверена.

И я думаю: как прекрасен мир.

– Как здесь красиво, – вздохнула Хелен, когда спустя полчаса мы брели аллеей Люксембургского сада, впитывая лучи послеполуденного солнца.

Под платанами пожилые французы играли в шахматы. На лужайках выгуливали собак. Дети кидали йо-йо, соревнуясь, кто выбросит дальше чертика на ниточке и кто быстрее загонит его назад. По сторонам дорожек тянулись пышные розовые клумбы. Издалека доносился мягкий стук теннисных мячей о ракетки. Хелен заглянула в путеводитель.

– Здесь танцевала Айседора Дункан, – сообщила она. – Эрнест Хемингуэй приходил сюда стрелять голубей.

– Здорово.

Пройдя мимо восьмиугольного пруда перед дворцом, мы оказались на каштановой аллее. Бегающие трусцой избавлялись здесь от лишних фунтов, набранных из-за пристрастия к фуа-гра, паштету из гусиной печенки; парковые скамейки были оккупированы загорающими и книголюбами. Мы слышали тявканье маленьких собачек и щебет птиц. Жизнь здесь текла размеренно. Казалось, до задымленного центра миллион миль. Над игровой площадкой звенел детский смех. Мы на секунду остановились понаблюдать за малышами на качелях.

– Ты хочешь детей? – спросила я у Хелен. Она передернула плечами:

– Может быть... Не знаю. Только если встречу хорошего парня. Но и тогда года через три-четыре. Я слишком занята, – беззаботно добавила она, и мы повернули к выходу. – И знаешь, Минт, мне нравится быть одной.

– Вот бы и мне так, – вздохнула я и бросила взгляд на часы. Было почти семь. Мы решили зайти куда-нибудь перекусить.

В узком, вымощенном булыжником переулке недалеко от улицы Турнон отыскалось заведение «Шез Марк». Столики с тротуара уже убрали, так что мы зашли внутрь. Удерживая подносы на кончиках пальцев, мимо скользили официанты в белых фартуках, словно ставшие на невидимые коньки. Над стойкой висело облако сигаретного дыма. Слышался громкий стук посуды и резкий, отрывистый мужской смех. Хлопнула, вылетая, пластиковая пробка. У окна четверо молодых людей с азартом резались в настольный футбол. Сгрудившись у игрового поля, они с силой – так что костяшки белели – дергали рукояти и гоняли мяч.

– Раньше я тоже любила играть, – мечтательно сказала я, потягивая пиво. – Когда мы были маленькими и ездили отдыхать с родителями. Я здорово играла.

Любители настольного футбола подбадривали друг друга криками, препирались при каждом пенальти и орали, как сумасшедшие, стоило кому-нибудь забить гол: «...hors-jeu! ...c'estnul! ...veux-tu?»

– Французы такие симпатичные, – заметила Хелен.

«A-a-a! Putain! Espece de con!»

– Особенно вон тот. Посмотри!

– Это был «банан»! – возмущался парень, ни капли не похожий на француза. – «Бананы» запрещены. Мяч нужно кидать только по прямой. Понял?

– Уф! – ответил его противник. – Alors...

– И только пять секунд, чтобы рассчитать удар! Cinq secondes!

– D'accord, d'accord! По правилам, так по правилам, – недовольно пробурчал второй игрок.

Назначили штрафной. Быстрый поворот кисти – и мяч оказался в воротах.

– Гол! – Хелен захлопала в ладоши, неожиданно для самой себя.

Все повернулись, сияя улыбками. У меня не было сил улыбнуться в ответ. Официант принес наш заказ, пасту. Я съела, сколько смогла. Двое игроков надели куртки, пожали руки противникам и ушли. Англичанин остался сидеть за столиком. Я украдкой взглянула на него. Хелен права: симпатичный, даже очень, и скромный притом. Волосы темные, слишком длинные на мой вкус. Открытое, доброе лицо. На нем были джинсы, довольно выцветшая зеленая рубашка поло, ботинки «Тимберланд». К моему удивлению, он повернулся и посмотрел на нас.

– Vous voulez jouer?

– Простите? – не поняла я.

– Хотите сыграть?

– Нет, спасибо. – Губы сами сложились в горькую усмешку. – В последнее время мне пробили слишком много штрафных.

– Попробуйте! – не отступал он. – Это весело.

– Нет, благодарю, – повторила я.

– Но мне и моему другу нужны соперники, – продолжал настаивать он.

Я покачала головой:

– Извините, в самом деле, не хочется, – и взглянула на Хелен. Подруга смотрела на меня как-то странно.

– Иди, поиграй с ними, – предложила я ей.

– Только если ты пойдешь со мной.

– Ступай! Я посмотрю.

– Нет-нет, пойдем вместе.

– Не хочу, – уперлась я.

– А я хочу, но без тебя не пойду. Давай, Минти!

– Что? – Вот зануда. И чего она ко мне прицепилась?

– Давай! – прошипела она и поднялась из-за стола. – Мы будем играть, – объявила она ждущим ответа игрокам.

Силы небесные! Я не могла сдвинуться с места. Будто приросла к стулу. Англичанин вдруг подошел ко мне и протянул руку:

– Пойдем играть!

Я посмотрела на него. Потом, с большой неохотой, вложила руку в его ладонь.

– Меня зовут Джо, – сказал он, помогая мне встать из-за стола. – А тебя?

– Минти. Минти Мэлоун, – добавила я. – Не Лейн. – Опять в моем голосе появились саркастические нотки.

Думаю, Джо это сбило с толку, потому что во взгляде его промелькнуло недоумение. Хелен уже сидела за столом в компании француза – его звали Пьер.

– Хочешь быть нападающим? – спросил Джо.

– Что?

– Центральным нападающим?

– О нет! Лучше защитником.

– Хорошо. Только не крутить, договорились? – Я в замешательстве уставилась на него. – Не крутить ручки, – пояснил он. – Это нарушение правил. – Я кивнула. – И никаких «бананов».

– А это еще что такое?

– Когда бьешь по мячу с поворотом, и он отклоняется в сторону твоих ворот. Так делать нельзя.

Я посмотрела на фигурки. Двадцать два пластиковых футболиста в красных и желтых свитерах с готовностью уставились в пространство, застыв на металлических тросах. Вид у них был опустошенный и безжизненный, должно быть, как у меня в то мгновение.

Мы схватились за рукояти. Пьер опустил монетку, и появился мяч. Он положил мяч между двумя центровыми, просвистел в свисток, и игра началась. Мяч носился по полю и рикошетил, Пьер и Джо пытались захватить его, и тут мяч попал к моему полузащитнику. Я остановила мяч и передала его Джо. Напряжение стало невыносимым. Джо поддел мяч, поднял рычаг, и... гол! Мяч полетел прямо в ворота.

– Мы отличная команда, Минти, – сказал он. – Здорово!

Я улыбнулась и даже покраснела от гордости. Сама того не ожидая, я воспряла духом. Через две минуты Пьер сравнял счет. Это была моя вина. Я могла бы спасти ворота, но замешкалась и не повернула вратаря вовремя. Теперь понятно, каково было Дэвиду Симену, когда аргентинцы забили сборной Англии пенальти на Кубке мира.

– Мне так жаль, – простонала я покаянно.

– Ничего, – со смехом успокоил Джо. – Мы все равно выиграем.

Джо и Пьер опять схватились в борьбе за мяч, и мое сердце лихорадочно пульсировало. Собраться было невозможно: мяч носился по полю, меня колотило от возбуждения, а Джо не замолкал ни на минуту.

– Чем ты занимаешься, Минти?

– М-м-м... работаю на радио, журналистом, – ответила я, поражаясь, как это можно одновременно играть и разговаривать. – А ты? – Вопрос был задан исключительно из вежливости.

– Я писатель, – сообщил он. – Где ты работаешь?

– На радио «Лондон». Программа новостей «События».

– А, знаю! Текущие новости и репортажи на актуальные темы.

Внезапно полузащитник Хелен так сильно ударил по мячу, что тот резко отскочил от края поля. Пришлось прервать игру на несколько секунд и заняться поисками мяча.

– Мне нравится твоя программа, – сказал Джо. – Все время ее слушаю.

– Значит, ты живешь в Лондоне? – спросила я.

– Когда как. Летом веду курс для начинающих писателей в Париже, но в середине октября вернусь в Лондон. Где ты остановилась?

Интересно, почему он задает так много вопросов? Появилась Хелен с мячом.

– О'кей, передача! – крикнул Пьер.

– Так, где ты остановилась? – повторил Джо, когда мяч снова оказался на поле.

– М-м-м, в отеле «Георг V». – Мне не хотелось объяснять почему.

Он присвистнул и передал мне мяч.

– «Георг V». Ничего себе!

– Мы приехали всего на четыре дня, – пояснила я, двигая вратаря и предотвращая угрозу, исходящую от центрального нападающего Пьера.

– Господи, Минти! – воскликнул Джо. – И когда возвращаетесь?

– Завтра. Завтра утром. – С чего эти расспросы? Мы даже не знакомы. Он ударил по мячу. И забил гол.

– Ура! Два-один! – завопил он и вдруг, ни с того ни с сего, спросил, когда Хелен положила в центр поля новый мяч: – Можно тебе позвонить?

– Что? – оторопела я. Игра возобновилась.

– Можно тебе позвонить? – повторил он. – Когда буду в Лондоне.

Я замялась:

– Не знаю...

– Сразимся в настольный футбол, – предложил он. – В кафе «Кик».

«Как откровенно, – подумала я. – И как удручающе». Он пытался меня подцепить. Очевидно, делал так постоянно. Не успев даже познакомиться толком. Я разозлилась и решила: мне это не нужно. Меня только что бросили у алтаря, боже мой! Не нужны мне никакие звонки. Никогда! Ни разу в жизни! Я не хочу, чтобы мне опять звонил мужчина. Чтобы меня опять унизили. Опять сделали больно.

– Пенальти! – вскричал Пьер.

– Так ты дашь мне свой телефон, Минти? – спросил Джо, передавая мяч.

– Нет.

– Что?

– Нет, – отрезала я, изо всей силы ударив по мячу. И грянул вопль.

– Гол в свои ворота, Минти! – кричали они.

 

Август

– Хорошо отдохнула, дорогуша? – спросил водитель.

Я поймала такси у вокзала Ватерлоо. Хелен поехала в Холланд-Парк повидаться с родителями.

– Вроде того. Вообще-то, не очень.

– В отпуск ездила?

– Нет, – сказала я. – В свадебное путешествие.

– И где же твой муж?

– У меня нет мужа.

– Нет?

– Нет. Он сбежал.

– Сбежал? – изумился таксист, повернул голову, чтобы рассмотреть меня, и чуть не врезался в столб.

– Да, – подтвердила я. – Прямо из церкви. Так что медовый месяц я провела с подружкой.

– Сбежал из церкви! – Таксист давился смехом и тряс головой. – Чертовщина какая-то! Надеюсь, ты не бросилась вдогонку?

– И не подумала, – буркнула я.

Такси везло меня по пыльным улицам, а я никла, как увядающий цветок. Короткий отпуск подошел к концу. Пора было взглянуть в лицо реальности. Я едва сдержала слезы, когда мы проезжали «Уолдорф». При виде церкви меня чуть не стошнило. С упавшим сердцем я думала о возвращении на работу. Ужас! Как я посмотрю в глаза коллегам? И, ради всего святого, что они скажут? Я стану объектом жалости, мишенью для насмешек. Буду задыхаться от проявлений заботы, корчиться от понимающих взглядов.

Такси свернуло на север и остановилось у дверей моего дома. Взгляд упал на вывеску «Продается». Придется ее убрать: я никуда не переезжаю. И в первый раз я ощутила что-то похожее на облегчение. Мне никогда не хотелось жить в Клапаме. Вот уж о чем не буду жалеть... Невелико удовольствие два раза в неделю тащиться пятнадцать остановок по Северной линии метро. И тут меня кольнуло под ложечкой. Черт, черт! Мне же придется еще забирать свои вещи из его квартиры. Накопилось их там немного. Правду сказать, даже очень мало, хотя мы и были помолвлены. Зубная щетка, старая куртка, несколько книг. Доминик не хотел, чтобы я оставляла у него свои манатки: вдруг Мадж подумает, что мы живем «в грехе». И как же мне забрать свое барахло? Я этого не выдержу. Тут у входной двери я заметила два пухлых пластиковых пакета. К одному из них степлером был прикреплен конверт с надписью «Минти» – знакомый почерк с наклоном в левую сторону. Взяв пакеты, я повернула ключ в замке и оказалась в тиши своей квартиры. Достала нож из кухонного ящика, с бьющимся сердцем вскрыла конверт.

«Минти, я подумал, что тебе так будет легче. Извини, но я знал, что у нас ничего не получится. Без обид?

Всего хорошего, Дом».

Всего хорошего! Всего хорошего? Человек, за которого я еще четыре дня назад собиралась замуж, от которого хотела родить, чьи трусы я стирала – и гладила! – вежливо желает мне «всего хорошего»? Прости, что разочаровываю, Дом, но я обиделась, даже очень обиделась! Если быть честной, обиделась сильнее некуда. Без обид? Да я не прощу тебя до самой смерти! И с какой легкостью он вернул мне вещи! Я еще и вернуться не успела – из медового месяца, – а он уже вышвырнул меня из своей жизни в двух пластиковых пакетиках. Чудовищно! После всего, что он натворил. Утопись я в Сене, ему и то было бы до лампочки!

Ощущая, как внутри просыпается Везувий сдерживаемой ярости, я сорвала куртку, растворила окна и натянула резиновые перчатки. У каждого свой способ побороть стресс: кто-то напивается, кто-то принимает лекарства. Лично я убираю. Тряпку в руки и вперед! Я пропылесосила, вытерла пыль, расставила пещи по полочкам. Вымыла пол, отполировала мебель и постирала белье. В припадке чистоплотности я даже выскребла копоть из духовки и стерла сажу с рам. Три часа гигиенической истерии привели в норму мое кровяное давление.

Теперь я чувствовала, что достаточно спокойна и могу разобраться со свадебными подарками. Папа оставил мне записку, где говорилось, что они в гостиной. Я нарочно избегала даже заглядывать туда, вот, теперь распахнула дверь настежь. Красиво упакованные коробки громоздились шаткими пирамидами па диване, на креслах и почти полностью закрывали пол. Ощущение было такое, будто наступило Рождество, только радости я не испытывала. Подарки были завернуты в сияющую серебристую или жемчужно-белую бумагу, украшены кисточками и бантами. На концах завитых ленточек трепетали крошечные конвертики с исторической надписью «Минти и Дому». Я еще раз заглянула в папину записку. «Все сказали, что ты можешь оставить подарки себе, – сообщал он. – Делай с ними что хочешь». Я уже решила, как с ними поступлю. Разворачивая каждую коробку, я аккуратно записывала, что в ней и от кого подарок. Тостер «Алесси». Доминик хотел такой. От одного из его клиентов. Чудесный тостер. Отправится прямиком к «Голодающим Африки». Этажерка для библиотеки от кузена Питера, как мило... В «Барнадо»! Подставка для компакт-дисков от Пэт и Джо. В магазин Британской ассоциации страдающих сердечными заболеваниями! Роскошные банные халаты от бывшего соседа Доминика пойдут в «Рилейт», решила я с мрачной ухмылкой. Мешок для белья с вышивкой от Уэсли – в «Сью Райдер». Две пары подсвечников – в «Скоуп». Разбирая огромную гору подарков, я мысленно распределяла их между благотворительными магазинами северного Лондона, как делят награбленное между бандитами. Самые дорогие презенты решила отдать маме: пусть продаст их на очередном благотворительном аукционе. Взять, к примеру, картину, которую подарил ее брат, Брайан. Он художник академической школы, и за холст можно выручить немало. Набор чайных ложек из чистого серебра от крестного стоит, по меньшей мере, три сотни. Шесть хрустальных бокалов для виски от Томаса Гуди. Веджвудский чайный сервиз. Мама только обрадуется. В конце концов, это ее подарок, а мне он теперь ни к чему.

Я вообще ничего себе не оставлю. Ничего. Мисс Хэвишем превратила себя в живое свидетельство собственного позора, но я поступлю наоборот. Не оставлю ни единого напоминания о дне свадьбы: ни желтеющего подвенечного платья, ни гниющего свадебного торта. Я избавлюсь от всего, что хоть сколько-нибудь напоминает тот кошмарный, тот адский день. Уничтожу все следы, как преступник уничтожает изобличающие его улики. Я повернулась и еще раз взглянула на свое свадебное платье. Платье, которое мне даже не нравилось. Платье, которое я купила в угоду Дому. Упакованное в плотный пластиковый чехол, оно свисало мешком с двери спальни. А на стуле лежали в коробке атласные туфельки, завернутые в бумагу. Букет примостился на подоконнике; теплый летний воздух уже иссушил его. Стразы с фаты поблескивали и подмигивали мне, ловя лучи закатного солнца.

На прикроватном столике лежала стопка листков с расписанием церемонии. Взяв один, я опустилась на кровать и стала переворачивать страницы. «Церковь Сент-Брайдз, Флит-стрит, Лондон», – сообщали глубоко оттиснутые черные буквы. «Суббота, 28 июля». Внизу, слева, напечатано: «Араминта», справа: «Доминик». Рядом приткнулись две коробочки с конфетти нераспечатанные. При виде них к горлу подкатил комок, но я сдержала слезы. И почему-то стала размышлять о Чарли. Какой он молодчина! Пытался контролировать ситуацию. И должно быть, ужасно переживал. Повезло Эмбер. Чарли никогда бы не поступил как Дом. «Скоро они с Эмбер поженятся», – с завистью подумала я, заворачивая фату в бумагу. Их ждет счастливая свадьба – не мой убийственный, безумный праздник.

В кабинете я нашла три коробочки с благодарственными открытками, на которых было вытиснено мое новое имя. На каждой открытке пришлось зачеркнуть «Лейн» и написать «Мэлоун». «Брошенная невеста Мэлоун», – с горечью подумала я. Мне показалось, что в сложившихся обстоятельствах лучше всего подписать открытки как можно короче. В некоторых я все же упомянула поездку в Париж и чудесный отдых и отеле «Георг V». И написала, как мило было со стороны Хелен отправиться со мной, как нам понравилось путешествие, несмотря ни на что. Правда, я не стала рассыпаться в благодарностях по поводу подаренных мне наборов специй, миксеров и фонарей «молния». Это было бы нечестно. Все равно ничего из подаренного не останется у меня. Наверное, я уже часа два подписывала открытки, когда это случилось. Глаза затуманились от слез, и я не видела, что выводит перо. Меня охватила ярость. Жуткая ярость. Она овладела мной, как физическая боль. Как он только мог? Как он мог причинить мне такие страдания, так унизить меня? А потом оставить у порога мои вещи и написать: «Без обид, о'кей?» Без обид?

И я сделала то, что решила не делать, – взяла телефон. Я поговорю с ним. Выскажу, как на него обиделась. Забросаю его камнями – пусть уворачивается. Сердце стучало как в лихорадке, когда я начала набирать его номер. 01... Выложу все, что о нем думаю... 81... Я была слишком добра с ним... 9... Даже пригласила его... 2... чертовых клиентов на свою... 4... проклятую свадьбу... людей, которых в глаза не видела.... И мой отец заплатил за все это... 5... не сказав ни слова... 2... 3... А он просто выбежал из церкви, будто ему наскучила нудная пьеса. Во мне клокотала испепеляющая ярость, способная сжечь дотла небольшой городок. После того, что он со мной сотворил, я никогда не приму его обратно. Я раскалилась добела. Плевалась огнем. Я... я... Боже! Это еще кто?

Раздался звонок в дверь, потом еще один, и еще. Звонки не прекращались. Я швырнула трубку. Доминик! Это Доминик! Он пришел сказать, что совершил чудовищную ошибку. Пришел умолять о прощении. Готов год ходить в рубище, в мешке из-под картошки и посыпать голову пеплом, только бы я взяла его обратно. Отерев слезы, я рванула вниз по лестнице. Доминик! Доминик! Конечно, я приму тебя! Забудем прошлое, Доминик! У нас все получится. Я распахнула дверь.

– Домин... О!.. Эмбер?!

– Минти! – простонала она, шатаясь, зашла в дом и упала в мои объятия. – О, Минти, – рыдала кузина. – Это было так ужасно.

– Да-да, – подхватила я. – Это был кошмар. Она всхлипывала, уткнувшись мне в плечо:

– Не знаю, как он мог так поступить.

– Понимаю.

– Я была в шоке.

– Мне можешь не рассказывать!

– Это чудовищно.

– Да, знаю. Чудовищно.

– Дурак!

О боже, с ней был Педро, ее попугай. И тут я подумала: «Зачем она притащила с собой Педро? И что она здесь делает в десять часов вечера с попугаем и дорожной сумкой?»

– Эмбер, что случилось?

– Это... это Чарли, – прохныкала она. – Что с ним произошло?

– С ним ничего не произошло, – ревела Эмбер. – Произошло со мной. О, Минти, Минти, он меня бросил!

Нет лучшего лекарства от собственного несчастья, чем чужая боль. Не очень приятно в этом признаваться, но, глядя на мучения Эмбер, я сразу воспряла духом. Только не поймите неправильно. Я знаю ее с пеленок и безумно люблю. С трудом, держась на ногах, она вошла в квартиру и втащила за собой свои вещи, а потом, всхлипывая, уселась на кухне. Педро кричал в гостиной. Я решила оставить его там: нервы у нас и так были на пределе, а Педро – ужасно горластая птица.

Роняя крупные слезы, Эмбер поведала мне, что случилось. Виной всему была я. Точнее, то, что произошло в церкви. Сработал эффект домино или, скорее, эффект Доминика.

– Когда Чарли услышал, как Дом говорит тебе все эти ужасные вещи... Ну, про то, что не может взять на себя обязательства... он... он... на него это сильно подействовало. – Ее слова то и дело прерывались всхлипами и рыданиями. – Он сказал, что понял... что тоже не может... взять обязательства... передо мной.

– Но мне казалось, что у вас все замечательно.

– Я тоже так думала! – выла она, заламывая руки от горя. – Я была счастлива... с ним.

– Понимаю.

– Но Чарли... Он был в таком шоке, когда Дом... На следующий день его как прорвало... Он сказал... мы тоже должны расстаться.

– Но почему?

– Потому что он не может... не может так ужасно поступить со мной. Сказал... нужно покончить... сейчас... пока не зашло далеко... потому что... потому что... у нас нет будущего. – Ее огромные зеленые глаза наполнились слезами, и она снова расплакалась.

– Какого черта он так сказал? – Я была заинтригована.

– Из-за детей, – призналась она.

– Каких детей?

– Детей, которых я не хочу!

А... Вот в чем дело. Проблема в детях. Для Эмбер это больной вопрос. Точнее, не вопрос: Эмбер никогда не хотела иметь детей.

– Но он же знал, как ты относишься к детям.

– О да, – ответила она, промокая мокрым от слез платком распухшие, красные, как у кролика, глаза. – Он всегда знал, но надеялся, что я передумаю. А я не передумаю. И он должен уважать мое решение, мой выбор. Но он этого не понимает, – застонала она. – Потому что он такой эгоист! Говорит, что хочет завести семью. Ублюдок!

– М-м-м... вообще-то, это очень важно... – робко произнесла я. – Но мне всегда казалось, что он ничего не имеет против.

– Оказалось, имеет. Он всегда был против. А ведь мы встречаемся уже два года. Если я по-прежнему не хочу иметь детей, заявил он, нам придется прекратить отношения. Он собирается найти ту, что родит ему ребенка.

– Я не совсем...

– Мы крупно поссорились, – продолжала она плаксиво. – Я не машина для размножения. И он должен любить меня такой, какая я есть!

– Понимаю...

– Но он не хочет с этим мириться. И я сказала, что в таком случае он может убираться, – делилась Эмбер. – А он заявил: «Но это моя квартира».

– О да! Это действительно его квартира.

– Так что я приехала прямо к тебе, Минти. Мне нужно где-то остановиться. Ничего, если я поживу у тебя немного?

– М-м-м... конечно.

– Спасибо, Минт. – Ее истерика прекратилась. – Боже, как у тебя чисто!

Я всегда удивлялась, почему Эмбер до сих пор не купила квартиру. Ей давно стоило это сделать. И деньги у нее есть. У нас обеих полно наличных. Понимаете, наша бабушка денег не считала. Книги принесли ей состояние, и после ее смерти каждому из внуков досталось по восемьдесят тысяч. Роберт на эти деньги обосновался в Австралии; я купила квартиру. Но Эмбер с умом вложила свою долю, чтобы жить на проценты, не работать и свободно делать писательскую карьеру. Она, как и бабушка, строчит романы. По одному в год. И хотя кузине всего тридцать три, у нее уже вышло восемь книг. Бабушка ваяла романтическую прозу, но писания Эмбер не укладываются в рамки тривиальных жанров. Ее последний роман «Общественная польза» – что-то вроде политического детектива. Книга вышла шесть недель назад, но не думаю, что она продается бойко. Эмбер уже наполовину закончила девятый роман – его выпустят в следующем июне. Это любовная история, действие которой разворачивается на скотобойне. До того как Эмбер поселилась у Чарли, она снимала квартиру, поэтому сейчас ей понадобилось временное пристанище.

У меня места хватит, квартира довольно просторная. В любом случае, я ни за что бы не отказала Эмбер. Она мне двоюродная сестра, но все равно, что родная, потому что наши матери – близнецы. Правда, по виду не скажешь, что мы сестры. Эмбер – сексуальная штучка и потрясающая красавица: копна медово-золотых волос, огромные светло-зеленые глаза, высокие скулы, точеный подбородок. Стройная, как я, но намного выше ростом. В ней целых шесть футов один дюйм. Ей нравится быть высокой. Она этим горда – никогда не горбится, не сутулится. Эмбер очень независимая. И очень умная. В своем роде. Кроме того, она хорошо начитанна, в разговорах так и сыплет цитатами из Теккерея, доктора Джонсона, Уильяма Хэзлитта. «Как сказал Бальзак...» Время от времени она пишет рецензии на книги. Огромных гонораров это не приносит, но позволяет поддерживать контакты с издательскими кругами. Тем, что Доминик называет литературным бизнесом.

Я поселила Эмбер в свободной комнате – маловата, но в качестве временного пристанища сойдет. Там же устроился Педро. Они с Эмбер неразлучны. Эта птица способна святого довести до белого каления, но я ее люблю. Педро напоминает мне о бабушке. Не только потому, что долго жил с ней. Попугай говорит в точности как она. «О, супер, дорогая!» – любит повторять он. А еще: «Не может быть! Да ты что!» – возмущенным тоном. «Ничего себе!» – вопит он иногда, точь-в-точь как комик Терри Томас. Или: «Вот умора!» – бабушка всегда так говорила. Педро перенял и ее каркающий смех. Один к одному. Поразительно! Так, похоже, что я иногда забываюсь и спрашиваю: «Что смешного, бабуля?», хотя она умерла шесть лет назад. Стоит зазвонить телефону, как Педро вопит: «Алло», потом спрашивает: «Как поживаете?» – и бессвязно продолжает: «Да... да... да...» Он разговаривает сам с собой по телефону, свистит, издает скрипучие звуки. Но больше всего мне действует на нервы его манера лаять, когда трезвонят в дверь. Он заливается визгливым тявканьем, которому научился у бабушкиного йоркширского терьера Одри. Педро – амазонский попугай, чуть больше фута длиной, с ярко-зеленым оперением, сине-красным хохолком и пылающей малиновой грудкой, которая видна, лишь когда он расправляет крылья. Бабушка купила его в 1955 году в Колумбии, где собирала материал для романа «Амазонские приключения». В маленьком городке Летисия, на границе с Перу и Бразилией, какой-то тип торговал на рынке молодыми попугаями. Увидев битком набитые птицами клетки, бабушка пришла в такой ужас, что купила Педро и привезла его домой на самолете. В то время он замечательно говорил по-испански, набрался разных слов на рынке. Выкрикивал: «Loros! Hermosos loros! Comprenme a mi!» («Попугайчики! Красивые попугайчики! Покупайте, не проходите мимо!»). И еще: «Page uno, lleve dos!» («Купите одного, второго получите бесплатно!»), «Cuidado que pica!» («Куда лезешь?»), «Cuan-to me dijo? Tan саго!» («Сколько стоит? Да ты что, с ума сошел?»). Сейчас он уже почти все забыл, но, думаю, если поучить, опять заговорит по-испански. Педро любит властные женские голоса – как у Маргарет Тэтчер. Когда она выступала по телевизору, попугай визжал от восторга и хлопал крыльями. Сейчас его любимица – Эстер Рэнтцен. Бабушка не расставалась с Педро почти сорок лет. Когда она умерла, мы думали, попугай не переживет. Но в своем завещании бабуля отписала Педро Эмбер, «амазонского попугая – амазонке». К счастью, птица быстро привыкла к новой хозяйке (обычно попугаи привязываются только к одному человеку). Педро и Эмбер души друг в друге не чаях Ему нравится кататься у нее на плече, теребить ее светлые волосы и слушать, как она читает отрывки из своей новой книги.

Мы с Эмбер всегда были очень близки, и наутро она предложила подвезти меня по благотворительным магазинам Лондона, чтобы избавиться от свадебных подарков. Сказала, что хочет помочь и отвлечься от переживаний. За завтраком на ней лица не было. Видно, всю ночь глаз не сомкнула. Она то и дело пыталась поставить сахар в морозилку.

– Ты уверена, что сможешь вести машину? – усомнилась я.

– Да, я в порядке, – кивнула она в ответ.

«Гав! Гав!» Почту уже принесли. Кто бы это мог быть? За дверью стоял маленький человечек с огромным букетом.

– Мисс Эмбер Дейн? – спросил он, пока я пялилась на охапку роз цвета фламинго.

– Нет, – разуверила я. – Но она дома.

Я подписала квитанцию о доставке и потащила букет в квартиру. На целлофановой обертке красовался ярлык «Флорибунда». Как странно! Зачем это Хелен посылать цветы моей кузине?

– Это от Чарли! – крикнула Эмбер, схватив крошечный белый конвертик. – Это его почерк! Он хочет, чтобы я вернулась. Прошло всего несколько часов, но он уже осознал, что совершил чудовищную ошибку.

Она разорвала конверт и вынула маленькую прямоугольную карточку. Пробежала ее глазами, и взгляд потух.

– Лучше бы он прислал похоронный венок, – горько произнесла она, протягивая мне карточку.

«Мне очень жаль, что все так вышло. Надеюсь, у тебя все будет в порядке, Эмбер, и мы останемся друзьями».

А ведь Доминик даже цветы не прислал, вдруг пришло мне в голову. И не предложил остаться друзьями. Он мне вообще ничего не предложил, кроме моего же барахла, которое запихнул в два пластиковых пакета.

– Не могу даже смотреть на это, – пожаловалась Эмбер, хватая сумку и ключи от машины. – Отвезу их в больницу.

Так что первым делом мы заскочили в бесплатную городскую лечебницу, где оставили цветы в приемной, и только потом отправились по моему списку. Нам пришлось сделать пять ездок: свадебных подарков туча, а машина у Эмбер не резиновая. Зависнув на двойной желтой линии, ее крошечная черная «мини», как мотылек, содрогалась под весом коробок, пока я ныряла в магазины с подарками. Словно леди Баунтифул, я рассыпала из рога изобилия роскошные подношения: хрусталь, электрические чайники, коврики для пикника.

– Неужели вам это не нужно? – не поверила женщина из магазина Красного Креста, когда я протянула ей эксклюзивную чашу от «Уотерфорд».

– Нет, – твердо ответила я. – Не нужно. Эмбер немного огорчилась, когда пришел черед терки для трюфелей от Антонио Карлуччио и «Поваренной книги Ривер-кафе», но я не поддалась на уговоры. Я должна была избавиться от всех подарков до единого. До последней коробочки. До последнего бантика. Когда мы проезжали Камден и Хампстед, она повеселела. И принялась твердить, какая же Доминик свинья и как она хочет убить его за то, что он со мной сделал. А потом перекинулась на Чарли и стала честить его последними словами, в общем-то, незаслуженно. Я даже не виню его за то, что он бросил Эмбер, хотя никогда не осмелюсь признаться в этом кузине. Я очень осторожно спросила, уверена ли она, что не совершила ошибку с Чарли. Может, в один прекрасный день она передумает?

– Разумеется, уверена, – отбрила она. – Ты что, думаешь, я захочу пройти через это варварство? – И сестрица в который раз стала расписывать все кошмары, которые случаются, когда забеременеешь. Утренняя тошнота, спазмы, отеки и варикоз, не говоря уж о кровотечениях и выпадении волос. Эмбер называет это экзекуцией.

– Плод по своей природе паразит, – разглагольствовала она, отъехав подальше от края тротуара. – Он высасывает кальций из твоих зубов, железо из крови, забирает все витамины из пищи. Как стремительно растущая опухоль, он захватывает твое тело.

Далее, как всегда, она взялась перечислять «кошмары родов»: боль, крики, швы, кровища. Но, если верить Эмбер, нет ничего хуже отупения.

– Доказанный факт: во время беременности мозг уменьшается, – заявила она с непререкаемой уверенностью, когда я опять села в машину.

– Да, но не на семьдесят процентов, как ты утверждаешь, – возразила я, и мы отправились дальше. – Знаешь, думаю, статистика не всегда права.

– А я уверена, что права! – стояла на своем Эмбер, выпячивая губы и качая головой. – Посмотри на всех моих подруг, которые дружили с мозгами. Стоило им только забеременеть, как они в ту же минуту подписались на «Хелло!».

И она опять принялась за Доминика, обозвала его «грязной свиньей» и предположила, что, если бы не он, Чарли и в голову не пришло бросить ее. Мне не понравился такой ход мыслей, но, естественно, я промолчала. Никогда с ней не спорю. Вообще-то, я никогда ни с кем не спорю. Наверное, пора научиться. И тут она пообещала, что выведет Доминика в следующей книге. Я взмолилась:

– Нет, прошу тебя, Эмбер, только не это!

– Не нервничай, – хитро улыбнулась она, когда мы рванули к дому. – Я сделаю это тонко.

Тонко? Да у Эмбер тонкости, как у морского пехотинца.

– Не бойся, Минти! Никто и не поймет, о ком речь, – продолжала она успокаивающим тоном. – Назову его Доминик Лейн. Напишу, что ему тридцать пять лет, что он светловолосый страховой агент из Клапама. Никто не сообразит, что это он! – И она разразилась смехом маньяка, в очередной раз, проскочив на красный свет.

С нее станется. Эмбер никогда не дает себе труда скрывать, кого описывает в своих книгах, и это ужасно. Даже не знаю, как ей до сих пор все сходило с рук. К примеру, я фигурировала в ее романе «Счастливый случай» под именем Минди – разочарованная радиорепортерша, которая мечтает выбиться в ведущие. Мало того, что у Минди были длинные, кудрявые, темные волосы. Эмбер еще указала мой точный адрес на Примроуз-Хилл. Мама была следующей. Роман «Убежище», сага о жизни западного Лондона, не оставлял сомнений, кто его главное действующее лицо. С таким же успехом Эмбер могла назвать героиню Димпна Мэлоун, и дело с концом. Когда мы с мамой потребовали больше не писать о нас: спасибо, конечно, но не хотим мы ходить в прототипах, – Эмбер затянула свою обычную песню. Она, мол, создает «композицию», и никто в жизни не догадается, кто ее «композиты». Мы много раз слышали эту удобную, эгоистичную отговорку.

– Знаешь, дорогая, есть такая вещь, как воображение, – осторожно попыталась вразумить сестрицу моя мама. – Почему бы тебе не придумывать своих персонажей?

Эмбер взглянула на нее странно и не совсем дружелюбно. Я уставилась в пол.

– Тетя Димпна, – сурово произнесла она. – Я писательница. И моя работа – «быть зеркалом мирозданию», как когда-то выразился принц Датский.

– Понимаю, но он говорил о метафорическом зеркале, дорогая, – безо всякой злобы заметила мама.

Эмбер достала с полки одну из своих книг и раскрыла на второй странице.

– «Этот роман, – прочла она вслух, – целиком и полностью вымысел. Любое сходство с реальными людьми (живыми или покойными), местами и событиями – чистая случайность». Чистая случайность! – повторила она с нажимом.

Вот так. По крайней мере, Эмбер изобразила нас не полными идиотками, хотя не думаю, что маме понравилось ее отражение – эксцентрично одетая пожилая дама, хватающаяся за любое дело, какое только подвернется, и неразборчивая в средствах, вымогающая пожертвования самыми двусмысленными и даже криминальными способами. Но уж кому не везет, так это бывшим парням Эмбер. С ними она беспощадна. Бедняги все получили сполна. На страницах ее романов они предстают в роли педофилов, серийных убийц, маньяков стопором, мошенников, сластолюбцев, мафиозных элементов, торговцев наркотиками, парикмахеров и карманников. Жуткая клевета. Удивляюсь, как никто не подал на нее в суд. Думаю, бывшим стыдно признаться, что в отрицательных персонажах они узнали себя. Наверное, Эмбер именно на это и рассчитывает, но в один прекрасный день удача от нее отвернется.

Как бы ни было трудно порой с Эмбер, мне нравится, когда она рядом. Вот и сейчас мы помогаем друг дружке залечить раны. Утираем слезы и сопли. Уговариваем поесть – с субботы я похудела на шесть фунтов, уже ребра проступили.

Эмбер заставила Чарли оплатить переезд – перевозку ее вещей на микроавтобусе. Сказала, пусть раскошелится, раз сам ее бросил. В пятницу на Принсез-роуд появился маленький белый грузовой фургончик, из которого стали выносить, коробку за коробкой, разный скарб, горы книг, компьютер Эмбер, три картины, несколько ламп, прикроватный столик, кресло и несколько чемоданов с одеждой. И посуду. Разгружая вещи, Эмбер обливалась слезами, и я ей сопереживала, но вместе с тем беспокоилась: куда поставить все это барахло? Хотя она же ненадолго. А у меня просторный чулан, и есть еще лестничная площадка.

«Алло!» – проскрипел Педро.

Телефон. Доминик! Я сорвала трубку:

– Дом...

– Минти... – Сердце упало. Это был босс…

– Здравствуй, Джек, – пропищала я настороженно.

– Послушай, Минти...

– В чем дело? – Я прикидывалась идиоткой, хотя знала наверняка, зачем он звонит.

– Не буду ходить вокруг да около. Когда ты вернешься на работу?

Я осела копной на кресло в прихожей и проблеяла умоляюще:

– Я пока не готова. Даже недели не прошло. Прошу тебя, дай мне еще немного времени.

– Так...

– Взять отпуск по семейным обстоятельствам?

– Не пойдет. Ты же не овдовела.

– Нет, овдовела! – простонала я. – В каком-то смысле... – Еще рано. Я не смогу посмотреть им в глаза. – Пережила утрату, – добавила я скорбно, ощущая комок в глотке.

– Ты нужна нам, Минти, – заявил Джек. – И думаю, тебе полезно выйти на работу. Оставь все в прошлом. Ты знаешь, нам всем очень... жаль.

– Вот поэтому мне так и плохо, – разнюнилась я. – Не нужно мне ваше сочувствие. – Я разрыдалась. Не хотела, но разрыдалась. – Доминик опозорил меня, ужасно опозорил. Перед всеми. Лучше бы он меня пристрелил!

– Лучше бы ты его пристрелила! – взорвался Джек. – Сто лет назад кто-нибудь сделал бы это за тебя. Хочешь, я организую дуэль? Уверен, найдется сколько угодно желающих отомстить за твою поруганную честь.

Я представила, как Доминика гоняют по всему Лондону ковбои, готовые накинуть ему на шею пеньковый воротник, а верховодит ими Джек, на груди которого сверкает звезда шерифа. И я засмеялась. Я хохотала и не могла остановиться. И вдруг поняла, что с субботы впервые смеюсь. Безумный хохот не прекращался и перерос в истерику. Нет, правда, это была самая настоящая истерика.

– Значит, в понедельник к девяти я тебя жду? – бодро спросил Джек, когда идиотская веселость улеглась. Я сделала глубокий вдох. Потом еще один.

– В девять тридцать буду, – пообещала я.

На следующий день, в субботу, недельный юбилей моей несостоявшейся свадьбы, настало время разобраться с платьем и туфельками. Бутик «Красавица-невеста», прямо за Эрлз-Корт, специализировался на свадебных туалетах секонд-хенд от модных домов. Разглядывая бесконечную череду белоснежных и кремовых одеяний, тихо ожидающих своего часа на вешалках, я думала: «Какие истории они могут поведать?»

– Прелестно! – воскликнула хозяйка бутика, придирчиво осматривая платье на предмет пятнышек от мороженого и шампанского. – Стоит, по меньшей мере, восемьсот фунтов, – восторженно оценила она. – Ваша доля – четыреста. – Не моя, а Ассоциации раковых заболеваний. – Вы, наверное, выглядели чудесно, – щебетала любезная дама, прицепляя к платью ярлычок. – Все прошло замечательно?

– Как по маслу, – ответила я. – Без сучка, без задоринки.

– Вы плакали? – полюбопытствовала она, вешая платье на плечики.

– О да, – заверила я. – Навзрыд.

Вот и все. Ничего не осталось. Почти ничего. Бабушкину тиару папа вернул в банковский сейф. Очередь за книгой «Почти замужем», букетом и фатой.

В субботу вечером, примерно в девять, Эмбер отвезла меня на набережную. Мы поднялись по ступеням на мост Ватерлоо. Описывая круги над водой, пронзительно кричали чайки; на окнах офисных зданий горели красно-золотые блики заходящего солнца. Под мостом пробежал речной пароходик, и воздух наполнился смехом, голосами, музыкой. Из-под киля разошлись волны, достигли берегов. Я открыла сумку, достала книгу «Почти замужем» и бросила в воду. Мы с Эмбер не проронили ни слова, когда я вытянула фату и большие портновские ножницы. Эмбер держала тонкую вуаль над ограждением, а я принялась кромсать ее на полоски, которые тут же подхватывал резкий ветер. Одна за другой ленточки взлетали вверх и опускались на воду, как серпантин. Некоторые проносились целые мили, порхая над рекой белыми мотыльками. Пришла пора разделаться с букетом. Посмотрев на него в последний раз, я вспомнила, как счастлива была, когда положила цветы на колени в украшенном лентами «бентли» всего неделю назад. Еще недавно пышные и свежие, бутоны теперь безжизненно опустили полупрозрачные головки. Ах, как же мне хотелось бросить букет в день своей свадьбы!.. Ничего, брошу теперь.

– Давай! – поторопила Эмбер.

Ухватив покрепче стебли, я вытянула руку и швырнула букет за спину с такой силой, что даже привстала на цыпочки. Букет, как пушечное ядро, плюхнулся в воду с глухим всплеском. Я видела, как его уносит течение, как он крутится в водоворотах и воронках, которыми была покрыта поверхность реки. Наверное, через несколько часов его вынесет в открытое море.

– Теперь твоя очередь, – обратилась я к Эмбер.

– Точно! – подтвердила та со злобным смешком. – Я тоже собираюсь изменить свою жизнь! – Она извлекла из сумки замусоленный экземпляр «Правил». Мило улыбнулась, порвала книгу надвое и метнула половинки в воду. – Мне до лампочки, как «завоевать сердце мужчины моей мечты»! – выкрикнула кузина. – И мне наплевать, что я все еще не замужем! – добавила она, доставая «Дневник Бриджит Джонс» и замахиваясь, чтобы отправить его как можно дальше. – Прощай, несчастная Бриджит! – весело воскликнула она, когда книга погрузилась в воды Темзы. За «Дневником» последовала «Чего хотят мужчины». Взлетев высоко в воздух, книга описала круг и медленно пошла ко дну. – Мне плевать, чего хотят эти вонючие мужчины! – орала Эмбер, на удивление проходящей мимо парочке. – Меня волнует, чего хочу я. А я не хочу детей. Я даже не хочу замуж. Но желаю, чтобы мои книги получали призы!

Ага... Больной вопрос. Что бы ей такое сказать? Поделикатнее.

– Может, ты получишь приз за лучшую романтическую историю, – выдала я с искренним восхищением, на что Эмбер ответила убийственным взглядом. Кажется, я угодила пальцем в небо.

– Вообще-то я подумывала о Букеровской премии, – кокетливо заметила она. – Приз «Уитбред» тоже сгодится, не говоря уж о премии «Оранж» за художественную литературу. Ну, разумеется, я не надеюсь получить все три премии, – спохватилась она.

– Конечно, нет, – поддержала я. – Но одну обязательно.

Мы спустились по ступенькам к машине.

– Понимаешь, Минти, мои книги – серьезная литература, – распиналась кузина, открывая дверцу. – Романтические истории – это... – ее передернуло, – коммерция.

– Понимаю, – кивнула я, хотя ни черта не поняла. Никогда не улавливала разницы между серьезной и коммерческой литературой. По-моему, книги делятся на интересные и скучные. Сюжет бывает захватывающим или нет. Роман покупают или нет. И что-то я не замечала, чтобы писания Эмбер хорошо продавались. Нужно было менять тему, потому что говорить об этом с кузиной все равно, что разгуливать по минному полю, но она никак не унималась.

– Мои читатели – это избранный круг ценителей, – витийствовала она, – потому что я не опускаюсь до «популярной литературы». – Это была сущая правда. – Я смирилась с тем, что никогда не стану автором бестселлеров, – с презрением объявила Эмбер. – Я работаю для другой аудитории.

– Но... – Лед у меня под ногами затрещал и стал расползаться.

– Что «но»? – требовательно произнесла Эмбер и повернула на Эвершолт-стрит.

– Но писатели вроде Джулиана Барнса, Уильяма Бойда, Иена Макьюэна и Кэрол Шилдс... – отважилась я.

– Что?

– ...и Хелен Данмор, Кейт Эткинсон, Энни Прулкс...

– Что они? – настороженно спросила Эмбер, переключая скорость.

– Они же серьезные авторы, так?

– Д-да, – согласилась она.

– Однако же при этом их книги часто становятся бестселлерами.

У Эмбер был такой вид, будто она вдруг унюхала жуткую вонь.

– Бога ради, Минти, – поморщилась кузина, в то время как стрелка спидометра пересекла отметку в пятьдесят пять миль, – ты ничего не смыслишь в современной литературе. Нет, я, правда, собираюсь завоевать все эти призы, – заявила она, со свистом проносясь на красный свет, уже в третий раз. – Я твердо намерена совершить карьерный прорыв.

Я же в ту минуту мечтала лишь о том, чтобы выжить.

Проблемы с эрекцией? Попробуйте «Ниагру»! – ударил по перепонкам бодрый псевдоамериканский голос из рекламы, едва я толкнула дверь-вертушку.

Очутившись в здании, я лучезарно улыбнулась Тому, показала пропуск и начала медленное восхождение по лестнице. Радио «Лондон» вещало из каждой колонки; здесь от него не было спасения, как от загрязненного воздуха. Нигде. Оно настигало вас в приемной, коридорах и лифтах. Накрывало в комнате для переговоров и кафетерии на первом этаже. Нагоняло в каждом кабинете и чуланчике для канцелярских товаров. Даже в дамской комнате.

Запомните: «Ниагра»! Всего 9 фунтов 99 пенсов – и вы забудете о проблемах.

«Замечательно», – подумала я, изучая свое бледное отражение в зеркале женского туалета на третьем этаже. И вздрогнула. О боже! Как только у радио «Лондон» наставали трудные времена, реклама становилась хуже некуда. Она служила барометром, позволяющим судить, как идут дела на радиостанции. В настоящий момент дела, очевидно, были плохи.

Дряблые руки? Опять этот ужасный жир? – поинтересовался заботливый женский голос. «Нет никакого жира», – ответила я, поднимая руки, чтобы расчесать свои длинные, темные волосы. Апельсиновая корка на бедрах и ягодицах? Я уставилась на свой отощавший зад. Не-а. Представляем «Анти-жир». Новое, эффективное средство для похудения. Да не хочу я больше худеть ни на дюйм. И так за неделю потеряла пол стоуна. При взгляде на часы я ощутила резкий всплеск адреналина. Сердце забилось в безумном ритме. Девять тридцать. Дальше откладывать некуда. Мне придется войти и столкнуться с ними лицом к лицу. По крайней мере, я покончу с этим. Взглядами. Сдавленным хихиканьем. Внезапным молчанием, сопровождающим каждое мое появление. Смешками у кофеварки, перешептыванием у факса.

Глубоко дыша, я прошла через редакцию новостей, мимо отдела продаж и направилась прямиком в офис программы «События». Здесь царил хаос. Как обычно, уборщики не появились. Столы были завалены книгами и бумагами, мусор вываливался из корзин. Магнитофонная лента червяком свернулась на полу, из опрокинутой чашки на ковер капал чай. В одном углу принтер выплевывал листки со сценарием, которые никто не давал себе труда собирать. Где же все? Я была в недоумении. Что происходит? Лишь когда из соседней комнаты для переговоров донесся знакомый пронзительный визг, я поняла, что совещание началось раньше обычного. Приоткрыв дверь, я протиснулась внутрь. Чудесно. Они были слишком заняты спором, и никто меня не заметил.

– Девьмо! – взвизгнула Мелинда, наша звезда эфира, и я в который раз поразилась, как девушке с таким дефектом речи удалось стать профессиональной радиоведущей.

На самом деле существовало простое объяснение: во-первых, ее дядя – владелец нашей радиостанции, и, во-вторых, ее дядя – владелец нашей радиостанции. Сэр Перси Миттен, король колготок. Большой человек в трикотажном бизнесе. Знающие люди говорят, будто его колготки, что называется, denier cri. Но два года назад он продал компанию «Красотка Пенни» – как вы понимаете, далеко не за пару пенни, – и решил купить радио «Лондон». Тогда многие магнаты надумали заняться средствами массовой информации, стало модным иметь собственную радиостанцию. Прошли те времена, когда коммерческие радиокомпании боролись за выживание, едва сводя концы с концами. Теперь никто уже над ними не смеялся. Более того, радиостанция превратилась в модный аксессуар, без которого было не обойтись ни одному успешному промышленнику, присмотревшему себе кресло в палате лордов. И вот, в один прекрасный день, мы пришли на работу и узнали, что нас собрались перекупить. Владельцы продали нас группе компаний «Миттен», как продают подержанный автомобиль. Никто ничего не подозревал до последней минуты. Даже Джек. Нас поставили перед фактом. Джека проинформировали утром, когда он шел на работу – позвонили по мобильному. На какое-то время все в редакции пришло вразброд. Мы не знали, чего ожидать. То и дело раздавались пугающие словечки вроде «рационализация» и «сокращение бюджета». Сотрудники старше тридцати пяти страшились увольнения. Боба Харпера, «голос радио „Лондон»», вызвали на ковер и выкинули вон, после чего – на следующий же день – возникла Мелинда, на «порше» и в облаке духов «Пуазон».

«Пвивет, вебята! – дружелюбно прокартавила она. – Я новая вадиоведущая».

Если не считать появления Мелинды, жизнь на радиостанции не особенно изменилась. Конечно, в «Телегиде» печатали всякие сплетни, и ходили мрачные разговоры, что Джека уволят. Поговаривали, что он утратил прежнее могущество и должен упасть грудью на собственный меч. К тому же ему исполнилось сорок – опасный возраст в бизнесе, где работают только молодые. Однако он устоял, чему я была очень рада. Именно Джеку я обязана тем, что вышла в эфир. Я ничего не знала о работе на радио (раньше я преподавала), но вдруг «заболела» радиожурналистикой и стала осаждать Джека. Написала ему и получила отказ. Написала снова, с тем же успехом. Тогда я отправилась в офис радио «Лондон», полагаясь на своего ангела-хранителя, и через ассистентку Джека, Монику, попыталась добиться встречи. Моника ответила, что Джек слишком занят. Я вернулась на следующий день, и на этот раз он уступил. Моника проводила меня в его кабинет. Джек сидел, уставившись в экран компьютера. Ему было под сорок, и он показался мне чертовски привлекательным.

– Послушайте, я и рад бы пойти навстречу, – начал он, – но у меня нет вакансий. В любом случае, я нанимаю только людей со специальным образованием.

– Но я готова учиться, – не сдавалась я.

– Нет, – твердо ответил он. – У нас нет денег, чтобы обучать вас.

– И сколько же это стоит?

– Не в этом дело. – Джек уже пришел в раздражение. – Вы даже никогда не работали журналистом. – Действительно. Я совершенно не подходила на роль радиожурналиста. – Если я принимаю кого-то на работу, – объяснял он, – мне приходится обосновывать свой выбор перед дирекцией компании. И боюсь, моего бюджета не хватит, чтобы натаскивать начинающих. – Он протянул мое резюме. – Мне очень жаль. Восхищен вашей настойчивостью, но боюсь, ничем не могу помочь.

– Как же так... Я хочу стать радиожурналистом, – не унималась я, будто мое желание чего-то значило. – Уверена, у меня получится.

– У вас нет опыта, – устало отозвался он. – Поэтому вынужден вам отказать.

Но выставить меня было не так-то просто. Я упрямо пыталась переубедить его. Сейчас я сама поражаюсь своей наглости. В конце концов, он чуть на меня не наорал. Продемонстрировал гималайскую гору резюме. Заставил прослушать ролики трех ведущих репортеров. Предложил попытать счастья в «Биб», занявшись приготовлением кофе. Но я прилипла, как скотч:

– Я буду работать бесплатно.

– Так же нельзя, – простонал он. Перегнулся через огромный стол, заваленный бумагами, сложил руки, как для молитвы, и заговорил шепотом: – Вы не умеете редактировать новостную ленту, в жизни не брали интервью, не представляете, как сделать репортаж, и не отличите микрофон от бейсбольной биты. Мне нужны компетентные, талантливые сотрудники с опытом работы. Минти, боюсь, больше мне сказать нечего.

– О'кей. Знаю, у меня нет опыта, но я очень хочу работать и моментально всему научусь, только дайте мне шанс. Понимаете, я прочитала книгу о радиопередачах и уже многое знаю.

– Книгу? – он оживился. – Впечатляет. Ладно, – произнес Джек, сверля меня взглядом. – Что такое «уши»?

– Наушники.

– Что значит «дублировать»?

– Копировать.

– Очистить?

– Убрать помехи.

– Звуки дикой природы?

– М-м-м... Помехи на заднем плане: птичье пение, шум мотора.

– Почти угадала. Подрыв?

– Микрофонный треск.

– О'кей. Дорожки? – Он крутился на кресле и набирал что-то на клавиатуре компьютера.

– Отредактированные вставки из интервью, – отрапортовала я.

– Обрезок? – Он повернулся к принтеру, который заработал с пронзительным писком.

– Сокращенная рекламная пауза перед прямым включением.

Честно говоря, эта экзаменовка меня уже доконала, а Джек что-то печатал на компьютере.

– Что значит «д.в.с.»?

– Дюймов в секунду.

– Молодец. Что такое «наложенная запись»?– Теперь он опять что-то распечатывал.

– Понятия не имею. – Мне уже все обрыдло.

– Одно и то же интервью, записанное в двух разных местах и сведенное воедино позже. – Он просматривал напечатанное. – Что такое «очередь»?

– Не знаю. – Я решила, что с меня довольно, и встала.

– Музыка или речь, которая следует за предыдущим отрывком эфира без связки и объяснения. – Он сложил распечатанный листок пополам. – Что такое «Лирек»?

– Не знаю, и знать не хочу! – взорвалась я. – Мне все равно.

– Портативный катушечный магнитофон, очень старая модель, но все еще используется для О-Би. Что такое О-Би?

– Тампоны? – предположила я и подняла с пола сумку. – Это все скучные технические термины. Мне не обязательно их знать. Я хочу делать репортажи, а не работать звукорежиссером. Извините, что отняла у вас время. Попытаю счастья где-нибудь еще.

Только я схватилась за дверную ручку, как Джек протянул мне свернутый листок бумаги. Я взяла его и развернула.

– Так-так, – сказал Джек. Он стоял за столом и буравил меня взглядом своих темно-карих глаз. – Это сообщение о марше протеста защитников природы в Ламбетё. Там планируют построить гипермаркет и проложить новый отрезок шоссе, поэтому зеленые подняли шум.

– Знаю! – загорелась я. – Потому что моя ма... – Я прикусила язык. Нет, маму лучше в это не вмешивать. – Читала в газете, – соврала я.

Джек заложил руки за голову и откинулся в кресле:

– Хочу, чтобы вы туда съездили и собрали информацию. Грохот бульдозеров, выступления протестующих – не больше шести – в качестве дополнения к интервью, которое мы выпускаем в эфир завтра. Моя ассистентка, Моника, найдет вам магнитофон. – Он опять уткнулся в экран компьютера. – Держите провод покрепче, чтобы не трещал, и помните: нельзя подносить микрофон ко рту ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Когда вернетесь, я попрошу одного из выпускающих, чтобы помог вам смонтировать репортаж. – Он серьезно посмотрел на меня. – Ничего страшного, если у вас возникнут маленькие проблемы. Но если завалите репортаж, никогда больше не попадайтесь мне на глаза.

Так и началась моя карьера. Поскольку мама была в Ламбете – она участвовала в благотворительной кампании «Экологика» и знала каждого из протестующих, – мне удалось записать отличные выступления. Джек обрадовался, что у меня все так здорово получилось, и я стала внештатным репортером. Через неделю у меня было новое задание. Вскоре я уже делала большие репортажи, иногда очень сложные. Вы представить не можете, сколько времени я на них тратила. Не думала, что расскажу кому-нибудь об этом. Случалось, я ночами не спала. Потом, через несколько месяцев, произошло то, о чем я мечтала: одного из репортеров переманили на четвертый канал, в программу новостей, и я заняла его место. С тех пор прошло три года. Мне казалось, что в моей жизни все идет гладко. Я влюбилась в свою работу на радио, потом влюбилась в Доминика.

– Это пвавда девьмо! – еще раз взвизгнула Мелинда, когда я просочилась в комнату для переговоров и юркнула в кресло – в первый день после возвращения.

– А мне понравилось предложение Уэсли, – возразил Джек.

– Спасибо, Джек, – промямлил Уэсли. – Ты, правда, так думаешь? – Тут он заметил меня и улыбнулся: – При-и-вет, Минти. – На физиономии его изобразились жалость и беспокойство. – Послушай, Минти, я только хотел сказать...

– Уэсли! – рявкнул Джек. – Будь добр, скажи нам, кто станет гостем программы, посвященной астрологии.

– Ну... – затянул Уэсли. – Ну... – У него никогда не водилось мыслей. Его мозг был девственно чист. Он только выпятил губки и уставился в пол.

– Может, позовем какого-нибудь астролога? – подсказал Джек.

– Точно! – воспрял Уэсли. – Супер! Чудесная мысль. Эту женщину из еженедельника «Стар»!..

– Шерил фон Штрумпфхозен? – вмешалась я.

– Да. Спасибо, Минти.

– Она ни на что не годится, – с горечью поведала я.

– Минти, послушай, – завел Уэсли. – Я только хотел сказать...

Я почувствовала, что заливаюсь краской, сердце выскакивало из груди, но Джек опять осадил Уэсли:

– Какие у тебя еще идеи?

– Ну... – протянул тот. – Ну... – Он неуверенно провел рукой по редеющим волосам, поиграл с пуговицей рубашки. Закатил водянистые глазки к потолку и, как хомячок, смешно поцокал зубами, но вдохновение все не приходило.

– Еще у кого-нибудь будут предложения? – напрягся Джек.

Тишина. Как обычно, выпускающие не имели понятия, о чем речь. Они все взвалили на Софи, нашего нового социолога. Только что закончила Оксфорд, Неудержимо амбициозна и остра на язык – им только стекло резать.

– Софи, ты готова помочь коллегам? – обратился к ней Джек.

Софи сверилась с содержимым своей папки, заправила волосы за уши и вернула на переносицу съехавшие очки в тонкой проволочной оправе.

– Сегодня поступило сообщение о наркомании среди школьников, – решительно вступила она. – Кроме того, организуется компания в поддержку магазина «Барт». Я просмотрела каталоги издательств. На этой неделе выходит новая биография Бориса Ельцина – я запросила экземпляр. И, разумеется, через три дня объявят список претендентов на премию Тернера.

– Превосходно, – похвалил Джек. – Что-нибудь еще?

– Да. Я говорила с агентом Питера Гринуэя и договорилась об эксклюзивном интервью. У него выходит новый фильм. Также нас ждет специальный репортаж с Эдинбургского фестиваля.

– Молодец! – одобрил Джек. Но Софи еще не закончила:

– Один из членов труппы Королевского оперного театра ушел на пенсию. И я хотела бы обратить ваше особое внимание на очень интересное новое исследование, которое показывает, что популярность брака падает, – оживленно продолжила она. – Статистика свидетельствует: количество заключаемых браков опустилось до небывало низкого уровня. Я подумала, что Минти могла бы сделать репортаж о развенчании свадебного мифа. По-моему, это захватывающая тема, и...

Джек хотел, было вмешаться и даже открыл рот, но его опередила Мелинда.

– Как можно пвосить об этом Минти? – возмутилась она. – Бедняжку только что бвосили в цевкви!

Мое лицо стало пунцовым, живот свело судорогой. Проклятая Мелинда! Безмозглая корова! И тут, к моему ужасу, Мелинда встала и положила толстые, унизанные кольцами пальцы поверх огромного брюха:

– По-моему, сейчас мы должны быть очень добвы к Минти. Потому что она только что певежила настоящий квизис. Кошмавное, кошмавное унижение. И я хочу сказать, Минти, что восхищаюсь твоей хвабвостью! – Она наконец-то заткнулась, села и одарила лучезарной улыбкой всех присутствующих, словно предвкушая аплодисменты.

Повисла тяжелая тишина. Все смущенно уставились в пол, а я попробовала подсчитать, когда же Мелинда должна уйти в дородовый отпуск. Наверное, уже скоро. Через два или три месяца? Буду вычеркивать дни в календаре. Потом я опять взглянула на нее, и меня озарило: а ведь Эмбер права! Права, что у беременных мозги уменьшаются. Вот вам живое доказательство. На толстых голых ногах Мелинды вздувались вены, извилистые и рельефные, как потеки белой глазури на шоколадном пироге. Она и до беременности была коротенькой и одутловатой, а теперь и вовсе походила на гнома, проглотившего тракторную шину. Особенно в этой омерзительно обтягивающей одежде для беременных, которую иногда надевала. Сегодня на эпической выпуклости грозила лопнуть крошечная маечка с надписью: «Выпусти меня!». «Нет уж, выпустите лучше меня», – подумала я. И ведущая из нее хуже некуда. Во-первых, она картавит. Во-вторых, все время оговаривается. Отвратительно, ей-богу! Я вообще не понимаю, что она лопочет. Путается в сценарии. Смешивает звуки и части слов. Только за последнее время она выдала такие перлы: «мерзкие шлюхи» вместо «дерзкие слухи», «отстойный урод» вместо «достойный народ». А чего стоит «государственный Минетный двор»? Сколько бы она ни тренировалась, все без толку. Мы только поеживаемся от ужаса. Видели бы вы, какие нам шлют жалобы! Но Мелинде все до фонаря. Она уверена, что великолепна. Самые сливки. И, правда, она очень жирная, эта тупица. Помилуйте, кто еще мог поприветствовать Дэвида Бланкетта радостным возгласом: «Пвивет, Дэвид! Давно не виделись!»? Но стоит кому-нибудь отпустить хоть словечко в ее адрес, она тут же бежит жаловаться дядюшке Перси. Именно поэтому все ее и терпят. У нас просто нет выбора.

– Ты очень хвабвая, – еще раз пробормотала она и одобрительно улыбнулась.

Понимаете, я ей нравлюсь. И это самое ужасное. Может, потому, что я пишу за нее реплики. Мелинда безнадежна, особенно в том, что касается новостей и текущих событий. К примеру, она думает, что Босния Герцеговина – это модель, рекламирующая бюстгальтеры «Вандербра». По части культуры она тоже полный ноль. В мае сбила с толку Иена Макьюэна – и всех нас, – представив его, как «одного из талантливейших актевов Шекспивовского театва Бвитании». Так вот, поскольку в голове у нее опилки, она постоянно обращается ко мне. И хотя Мелинда мне не нравится, я всегда ей помогаю. Почему? Потому что я очень милая девушка. Так все говорят. «Минти очень милая», «Почему бы вам не попросить Минти?» – твердят они. «Она вам поможет», «Минти все сделает», «Минти не против» и так далее. Но, откровенно говоря, Минти против. Очень даже против. Только никто этого не видит. Пусть я улыбаюсь и киваю – внутри меня все кипит, потому что совсем недавно я стала понимать: мне до чертиков надоело быть милой. Ведь коллеги меня попросту используют. По полной программе. И это начинает действовать мне на нервы. Хуже всех Уэсли. Он просто не способен вовремя отредактировать интервью. Каждый раз звонит мне из студии за полчаса до эфира и плачется, что у него завал. Не могла бы я прийти и вырезать шесть минут из программы? Или пять с половиной из репортажа? И вот я стою с колотящимся, как барабан, сердцем и кромсаю пленку, пытаясь уложиться во временные рамки. Лишний стресс мне ни к чему, но я просто не умею говорить «нет».

– Очень хвабвая, – повторила Мелинда, мелодраматически свела брови к переносице и удостоила меня жалостливой улыбки.

Но я не собиралась терпеть издевательств. Я была намерена сдержать клятву. Я не сдамся. Я должна, должна пройти через это!

– С радостью возьмусь за репортаж об отношении к браку, – жестко произнесла я. – С какой стати мне не браться? – Все смущенно поежились в креслах.

– О'кей, – подвел черту Джек, – тогда готовься: завтра эфир. Но не забудь о Ситронелле Прэтт.

Проклятье! Ситронелла Прэтт! У меня совсем вылетело из головы. Какой ужас... И в первый же день.

– Это обязательно? – Я пошла на попятную. – Уж лучше повеситься, знаете.

– Боюсь, что обязательно, – ответил Джек. – Сама знаешь, как дела делаются.

Знаю. В работе на коммерческой радиостанции есть только одна вещь, которая меня выводит: мы должны постоянно идти на уступки спонсорам и рекламодателям. К примеру, у радио «Лондон» имеется постоянный клиент – автомобильный концерн «Мазота». Так вот, хотите верьте, хотите нет, но от него зависит содержание программ новостей. Кровопролитная война на Балканах, бомбардировки на Ближнем Востоке и разрушительные землетрясения – все отходит на второй и третий план перед сообщениями о транспортных расценках или автомобильных налогах. Меня от этого тошнит. По мне, это и называется продажностью, но ничего не поделаешь, приходится смириться. Кто платит, тот заказывает музыку. Ситронелла Прэтт, домохозяйка с правыми взглядами, ведущая колонку в «Санди семафор», платит. Мы часто берем у нее интервью. Не потому, что восхищаемся ее умом, – умишко у нее с кулачок. И не потому, что разделяем ее взгляды – она только и знает, что злобно критиковать все подряд. Просто ее муж, директор компании «Счастливые попки», производящей подгузники, спонсирует прогноз погоды. Чтобы мистер Счастливая Попка спал спокойно, нам приходится брать интервью у его жены. И схитрить невозможно: она все время слушает радио «Лондон».

– Мне очень жаль, Минти, – сказал Джек после совещания. – Необязательно долго с ней валандаться.

На моем рабочем столе, который временно занял кто-то другой, был жуткий беспорядок. Только я начала разгребать горы бумаг, как мне загородили свет. Это был Уэсли. И он имел убитый вид.

– Минти, я только хотел сказать...

– Что? – спросила я, вынимая из верхнего ящика портативный магнитофон.

– Не понимаю, как он мог так поступить, – с несчастной миной продолжал Уэсли, качая лысеющей головой. – Как можно было бросить тебя прямо в церкви?

– Как вообще можно бросить невесту в церкви? – пробормотала я, вставляя чистую кассету.

Уэсли придвинулся ближе.

– Минти, ты чудо, – шепнул он. О боже, нет! Только не это.

– Ты такая красивая...

Ради бога, нет! Я и забыла, что опять свободна, а значит, зануда Уэсли снова станет меня доставать. Пока я была с Домиником, он на время прекратил свои попытки.

– Знаю, ты меня отвергла, – с видом мученика продолжил он, – но хочу, чтобы ты знала: все это время я тебя ждал.

– Спасибо, Уэсли, – равнодушно ответила я, включая микрофон. – Раз, два, три, четыре, пять. Эй, кто брал мой магнитофон? Батарейки почти сели!

Уэсли уселся на край моего стола, а я изо всех сил делала вид, что его не существует.

– Минти, Доминик тебя недостоин, – затянул он волынку. Я вставила четыре новые батарейки. – Только посмотри, как он с тобой обошелся.

– Я не хочу об этом говорить, – отбрила я. – У меня есть дела поважнее, например репортаж, который нужно подготовить за один день.

Я достала записную книжку и открыла ее на букве «С» – свадьба. Уэсли окинул взглядом офис – посмотреть, не подслушивает ли кто.

– Ради тебя я готов на все, Минти, – пробормотал он.– Ты знаешь.

Я поморщилась:

– Тогда, прошу тебя, позволь мне спокойно замяться работой.

Похоже, он не услышал.

– Я даже готов уйти от Дейдры.

Господи, за что мне это? Опять.

– Не думаю, что это умная мысль, – произнесла я с металлом в голосе и подняла трубку. – Более того, Уэсли, настоятельно советую тебе этого не делать!

Мой резкий тон, похоже, шокировал Уэсли. Откровенно говоря, и меня самое. «Минти, дорогая, ты никогда так резко не разговаривала», – подумала я, набирая номер.

– Дейдра такая... скучная, – нудил Уэсли. Точно. Они с Уэсли идеально подходят друг другу. – Но ты – чудо, Минти, – не унимался он. – Ты такая умная, такая забавная...

– Уэсли, прошу, оставь меня в покое!

– Минти, я всегда мечтал о тебе, – с обиженным видом прохныкал он. – Почему ты не хочешь дать мне еще один шанс?

– Потому что... О, доброе утро! Будьте добры Ситронеллу Прэтт.

Потому что я больше никогда никому не дам еще одного шанса.

Позже я была благодарна Джеку за то, что заставил меня вернуться на работу. В первый день, когда я носилась по Лондону и собирала материал для нового репортажа, у меня не было минуты свободной, чтобы подумать о Доминике. Я взяла интервью у двух пар, которые жили вместе и не собирались жениться, у разведенного мужчины, не желавшего надевать ярмо во второй раз, у незамужней женщины, довольной своей жизнью, и у представителя благотворительной организации «Двое лучше, чем один».

После чего, резко помрачнев, я отправилась интервьюировать Ситронеллу Прэтт. Приберегла ее напоследок, чтобы можно было честно сказать: извините, у меня мало времени. Наши беседы обычно проходят так: я сижу как на скамье подсудимых, нацепив на физиономию маску вежливой заинтересованности, Ситронелла заводит обычную песню – о благосостоянии мистера Счастливая Попка, о новой машине, которую они собрались купить, о чудесной вилле в Провансе, которую Прэтты собрались отделывать заново, о выдающихся успехах их грудничка, малышки Сьенны.

Дверь открыла симпатичная девушка, няня Сьенны, и я очутилась в хампстедских владениях Прэттов, викторианском доме со множеством беспорядочно расположенных пристроек. Особняк стоял на дороге, ведущей на Хампстед-Хит. «Прошу вас, Франсуаза, оставьте нас!» – сказала Ситронелла, обращаясь к девушке, как к служанке. Меня это удивило, потому что в своей колонке Ситронелла частенько порет всякий бред о Франсуазе, своей «волшебнице-няне», с которой не сравнится никакая другая, и рассказывает, как щедро осыпает ее подарками, лишь бы та осталась у Прэттов подольше. На прошлой неделе Ситронелла похвалялась, что подарила Франсуазе новую модель БМВ. Как ни странно, на подъездной дорожке не было и следа БМВ.

Пройдя по заваленному игрушками коридору, мы оказались в «кабинете», больше похожем на детский отдел книжного супермаркета «Уотерстоунз», что рядом с моим домом. Занимая всю стену, от пола до потолка, на полках выстроились книги по детской психологии, беременности и уходу за младенцами. Казалось, тем самым Ситронелла хочет показать всем и каждому, какой она эксперт в этом деле, причем упирает на количество. Разворачивая микрофонный шнур, я смотрела на нее и думала: «Как жестока реальность!» Девушка, которая призывно улыбалась с фотографии, предваряющей колонку, не имела ничего общего с тучной дамой под сорок, клювоносой мегерой с блекло-пепельными волосами. Но нельзя недооценивать силу покровительства. Ситронелла никогда не была журналистом и даже не умела двух слов связать, но случилось так, что ее мнение о женщинах совпало с мнением упертого редактора, Тима Лоутона. Когда шесть месяцев назад они впервые встретились на вечеринке, ядовитые высказывания миссис Прэтт в адрес собственного пола поразили Лоутона до глубины души, и он тут же, не сходя с места, вытащил чековую книжку и предложил ей вести колонку. Так Ситронелла стала Геббельсом при Гитлере-Лоутоне, и вместе они объявили войну женскому полу. Мне всегда казалось, что ее опусы следовало бы назвать «Пятая колонка»: неделю за неделей она поливала грязью успешных незамужних женщин. Писала о кораблях, покидающих порт, и о женщинах, остающихся «у разбитого корыта». Рассуждала о том, что невозможно получить все сразу. Ни один мужчина, со знанием дела заявляла она, не захочет жениться на карьеристках за тридцать. Более того, продолжала Ситронелла, ни один мужчина вообще не захочет сочетаться браком с женщиной за тридцать. Ведь тридцатилетние женщины уже не так привлекательны, и, естественно, мужчины – разве можно их в этом винить? – предпочитают двадцатилетних. Получив в ответ двенадцать мешков гневных писем, она объявила их веским доказательством своей правоты.

Если у Ситронеллы выдается свободная минутка, свободная от злобных нападок на женщин, которые делают карьеру, она принимается расхваливать свою райскую семейную жизнь. Обычно ее писанина начинается так: «В нашем огромном поместье в Хампстеде...» Или: «В нашем скромном уголке в Глостершире...» В Глостершире у Прэттов загородный дом. Еще она превозносит радости материнства так, будто до нее не рожала ни одна женщина.

Я, наконец, настроила микрофон и с тяжелым сердцем нажала на «запись».

– Так жаль, что все меньше пар хотят узаконить отношения, – с сожалением произнесла она, разглаживая мешковатое платье. – Стоит мне подумать о том, как я счастлива в браке... – «Ну вот, началось», – затосковала я, – какой у меня чудесный и... – она кокетливо улыбнулась, – очень умный муж...

– Разумеется, – поддакнула я, тайком нажав на «паузу», и вспомнила убогого маленького человечка, который таскал за ней сумочку на рождественской вечеринке.

– .. .и у меня болит душа за женщин, которые и не подозревают, какое это счастье. У меня много одиноких подруг, – продолжала она. Я с трудом скрыла удивление. – Они, конечно, стараются держаться. Но я знаю, что под маской беззаботности они очень несчастны. Так печально. Вы замужем? – спросила она и застигла меня врасплох.

Сердце замерло.

– Нет, – выдавила из себя я. – Не замужем.

– Неужели вам не хочется выйти замуж? – изумилась она и склонила голову набок.

– Уже нет, – равнодушно ответила я. – Я уже выходила замуж.

– И что случилось? С вами произошло что-то ужасное? – осведомилась она мягким, доверительным тоном, но в глазах вспыхнуло злорадство. Я вдруг похолодела от страха. Неужели она знает о том, что Доминик меня бросил? Может, кто-то разболтал? В конце концов, такое не каждый день случается. Наверняка уже все в курсе. У меня даже кожу защипало от смущения, когда я с ужасом представила, как все мои знакомые со смаком пересказывают друг другу позорную историю: «Слышали, что случилось с Минти Мэлоун?» – «Что?» – «Ее бросил жених». – «О боже!» – «В день свадьбы». – «Нет». – «Он сбежал из церкви!!» Картинка явственно стояла у меня перед глазами. Я теребила магнитофонный шнур и пыталась взять себя в руки. Сосчитала в уме до трех, проглотила комок в горле и заговорила.

– Ничего не произошло, – осторожно произнесла я, напустив на себя безразличный вид. – Я просто не хочу замуж, вот и все. Как многие женщины в наше время. Поэтому меня и попросили сделать этот репортаж.

Ситронелла изобразила на лице слащавую озабоченность и улыбнулась, открывая на обозрение крупные квадратные зубы цвета чеддера.

– А не кажется ли вам, что вы лишаете себя одной из основных радостей жизни? – продолжала настаивать она, осторожно, пока извивающиеся щупальца пытались отыскать мое самое больное место. Я вздрогнула за пуленепробиваемым стеклом.

– Мое мнение не имеет значения, – сказала я, вымучив веселое и добродушное лицо. – Я всего лишь репортер. Гораздо важнее, что думаете вы. – Снова нажав на «запись», я сунула микрофон под ее двойной подбородок.

– У меня болит душа, – промолвила она, огорченно вздохнув (похоже, это была ее любимая присказка), – когда я вижу женщин моего поколения, которые, нужно признать, сделали головокружительную карьеру, но уже никогда не выйдут замуж и не заведут детей. В то время как моя жизнь похожа на волшебную сказку.

– Но сейчас молодые люди вступают в брак позже, чем когда-то их родители, – возразила я.

– Мне кажется, это неправда, – не согласилась она.

– Нет, правда! – парировала я и опять сама себе удивилась. – Я провела исследование, – теперь мой голос звучал спокойно, – и выяснила, что с девяносто второго года средний возраст вступления в брак вырос на шесть лет. И все больше и больше женщин старше тридцати пяти сегодня решают завести ребенка. – Кажется, эта информация вывела ее из себя, но мне было до лампочки. – Вместе с тем количество браков снизилось на двадцать процентов. Я бы хотела узнать ваше мнение. Почему молодые люди с такой неохотой, – я подумала о Доминике, – вступают в брак?

– Проблема в том, – со знающим видом изрекла она, – что все холостые мужчины уже заняты.

– Боюсь, вы опять неправы, – с не менее знающим видом возразила я. Не знаю, откуда у меня взялось столько наглости, но сердце мое все равно грохотало, как барабан. – По подсчетам, холостых мужчин больше, чем незамужних женщин.

– О... Хорошо, скажу по-другому, – взъелась она. – Все достойные холостые мужчины уже заняты. Вот в чем проблема. И у меня так болит душа!.. Мне, конечно, невероятно повезло. Я встретила Эндрю, и, разумеется, он влюбился в меня с первого взгляда.

– Могу представить, – сказала я. И даже скроила улыбку. Она ощерилась в ответ.

– И вот, семь лет спустя мы поженились, и с тех пор моя жизнь стала похожа на волшебную сказку, – самовлюбленно протянула она. – Я так счастлива.

Все это уже действовало мне на нервы. Я встала.

– Большое спасибо, что уделили мне время, – с профессиональной вежливостью проговорила я. – Думаю, мне пора.

– Вы уверены, что мы записали достаточно? – встревожилась она.

– О да, – заверила я. – Более чем достаточно.

– Слышали новость? В магазине ковров Фреда Вера распродажа – все за полцены!

– Все за полцены?

–Да! Все за полцены! Невероятно, правда?

– Невероятно! Вы сказали, полцены?

– Именно, вы не ослышались! Полцены! Только представьте! Скидка пятьдесят процентов!

– Вы сказали, пятьдесят процентов? Не могу поверить!

– Я тоже – пятьдесят процентов! Я тоже не могу поверить!!!

– И я! Я не могу поверить!!! Я не могу поверить!!!

Откровенно говоря, я тоже не могу поверить, что удалось состряпать столь отвратительную рекламу. Теперь большинство наших роликов таковы – разговоры между двумя безмерно изумленными людьми. Раньше мы записывали остроумную рекламу, талантливые сценки, великолепно исполненные известными актерами. Но сейчас все наши ролики – мусор. Падает рейтинг, и крупные компании не хотят заказывать рекламу. Хуже того, нам даже не удается продать эфирное время, и прибыль резко сокращается. Понять, как идут дела в нашей компании, проще простого: если парни из отдела продаж демонстрируют шоколадный загар, значит, прибыль растет, и они удостоились поощрительного отпуска на Сейшелах или Виргинских островах. Нынче лица у них цветом сравнялись с чеширским сыром или же мелом. Их вообще не видно. Весь день разговаривают по телефону, что-то разнюхивают. Время от времени заходят в главный офис и делают нам выговор: зачем пустили рекламу в неподходящее время? Мы терпеть этого не можем. Однако, признаюсь, они были правы, устроив разнос Уэсли. Он умудрился вклинить рекламу страховой компании «Провидение» – «Потому что в жизни может случиться что угодно» – в выпуск новостей, посвященный похоронам принцессы Дианы. Конечно, Уэсли сделал это не нарочно. Как обычно, провозился и вдруг понял, что опаздывает на двадцать пять секунд. Вот и схватил первый ролик нужного формата, что подвернулся под руку. Радиостанция попала под огонь, а «Провидение» расторгло контракт.

С Уэсли все время случаются катастрофы, пришло мне в голову, когда я копировала интервью с кассеты на четвертьдюймовую пленку. Если он еще не уволен, так только оттого, что работает здесь черт-те сколько. Его уже невозможно уволить: слишком дорого обойдется. Никакой наличности не хватит. На самом деле у них ни на что не хватает, даже на новое цифровое оборудование – на радио «Лондон» все еще пишут на пленку.

Вас смущают волосы в носу? Попробуйте машинку Нортона для стрижки волос в носу! Годится также для волосяного покрова в ушах и для бровей! Со съемной головкой – легко продуть или промыть щеткой! Всего 5 фунтов 95 пенсов или 9 фунтов 95 пенсов – за улучшенную модель. Принимаются основные кредитные карты. Доставка в течение двадцати восьми дней!

Я посмотрела на часы: без пяти семь.

«А теперь коротко о погоде, – послышался голос Барри, ведущего эфир. Как обычно, он был пьян и зажевывал слова. – Спонсор прогноза погоды – „Счастливые попки», одноразовые подгузники, которые нравятся попкам ваших малышей».

Я выключила динамики в офисе. Невозможно работать, когда стоит такой шум. Я знала, что мне придется просидеть здесь весь вечер, монтируя сюжет, но в кои-то веки была не против. Я даже обрадовалась: так у меня не оставалось времени думать о Доминике. Сидя за катушечным магнитофоном в наушниках, с заткнутым за ухо карандашом, я отключилась от всего. Лезвие бритвы поблескивало. Я кромсала пленку, и ненужные куски глянцевыми коричневыми ленточками падали на ковер. Обожаю резать пленку, испытываю при этом почти физическое удовлетворение. Так успокаивает. Щелкнуть компьютерной мышкой на иконке с крошечными цифровыми ножницами далеко не то же самое. Но вскоре все мы будем монтировать именно так.

На полу у моих ног выросла целая куча спутанных обрезков и обрывков пленки, а я все размахивала лезвием. Я запустила Ситронеллу Прэтт на двойной скорости, и голос у нее стал как у Минни Маус: «Оччсча-стлива ... ужснбтнезамужем ... какжлкбдняжка ... змчтльныймуж ... оччсчатлива ... очень». Как странно, что она всю дорогу повторяет одно и то же. Я-то думала, что счастливые люди не кричат о своих эмоциях на каждом углу. Счастье, как обаяние и обидчивость, не скроешь. Оставив одну двадцать вторую от пятнадцати минут ее хвастливого пустозвонства, я принялась за другие интервью. Вскоре мой репортаж был склеен и аккуратно намотан на семидюймовую катушку – готовая завтрашняя программа. Оставалось лишь написать сценарий. Часы показывали пол-одиннадцатого. Я буду дома, самое лучшее, в час.

Офис будто вымер, все уже давно разошлись по домам. Здесь воцарился дух меланхолии, как в английском городке у зимнего моря. Я села за компьютер и принялась печатать. И только я подумала, как же вокруг тихо и спокойно, и поздравила себя с тем, что давно не плакала и ни разу не сорвалась в первый день на работе, несмотря на стресс, как услышала шорох газеты. Он доносился из кабинета Джека. Как странно... Кто там может быть в такое время? Я открыла дверь. Без пятнадцати одиннадцать вечера Джек сидел за своим столом и шуршал «Гардиан».

– О, Минти, привет! – сказал он.

– Хм... Привет. Что-то ты задержался.

– Да? М-м-м... у меня были... дела, – ответил он. Очень странно. – Надеюсь, в первый день тебя не очень достали, – мягко добавил он. – Спасибо, что пришла. Ты нам нужна. – И он так мило улыбнулся. Я тоже улыбнулась. Возникла маленькая пауза. Всего на мгновение. И тут Джек опустил газету и спросил: – Ты в порядке, Минти?

Знаете, когда тебе очень плохо и кто-то, кого ты любишь и уважаешь, смотрит на тебя и спрашивает, все ли в порядке, это невыносимо. К горлу мгновенно подкатил комок.

– Все хорошо, – услышала я голос Джека, из всех сил пытаясь взять себя в руки. – Можешь плакать.

Я шмыгнула носом, кивнула, тихонько всхлипнула, и внезапно по щекам покатились слезы.

– Подойди и сядь, Минти. Ничего страшного.

Я устроилась в кресле рядом с его столом, он открыл ящик и протянул мне бумажный платок.

– Думаю, ты плачешь не в последний раз. – Я кивнула. Что верно, то верно. – Можно дать тебе маленький совет? – ласково произнес он. Я опять кивнула. – Что бы ни случилось, помни старую истину: «И это пройдет».

«Нет, – с горечью подумала я. – Это никогда не пройдет». Часть моей жизни была разрушена. Меня публично унизили. Бросили. Выкинули за ненадобностью. Как мусор. Как игрушку, надоевшую куклу, никчемное существо. Меня поразило, как много слов с уничижительным значением я выучила. Доминик от меня отказался. Избавился. Покинул меня. Исчез. Растворился в тумане. И я понятия не имею, где он сейчас. И мне хочется умереть.

– Все проходит, Минти, – донесся до меня голос Джека. – Увидишь, и у тебя все пройдет.

– Нет-нет, – всхлипывала я. – Мне этого не пережить. Никогда.

– Все пройдет, Минти, – повторил Джек. – По крайней мере, здесь ты среди друзей. – И тут он всего на мгновение накрыл мою ладонь своей. – Как прошло интервью с миссис Счастливая Попка? – поинтересовался он, меняя тему.

– Ужасно! – выпалила я, вытирая глаза и пытаясь улыбнуться. – Как обычно, самовлюбленная чушь. От нее одна головная боль.

– Точно, – кивнул Джек. – Хуже занозы в заднице!

И мы расхохотались. Вдруг мне захотелось крепко обнять его и поблагодарить за то, что он такой добрый. На первый взгляд он держится отстранение иронично, но на самом деле у него очень-очень доброе сердце. И не в первый раз я поймала себя на мысли, что нахожу Джека привлекательным. Признаюсь по секрету, когда меня только взяли на радио «Лондон», я запала на Джека. Но между нами ничего не было, потому что... потому что он – мой босс. Потом он стал встречаться с Джейн, а я вскоре познакомилась с Домом. И все же Джек мне нравился. Он очень приятный человек. Но с какой стати он так засиделся?

– Джек, тебе не кажется, что уже слишком поздно?

– Что?

– Уже одиннадцать, – сообщила я, посмотрев на большие настенные часы.

– Одиннадцать? – встрепенулся он. – Да, действительно.

– Джейн не будет волноваться? – Они были женаты всего шесть месяцев.

Джек ничего не ответил. Более того, надевая пиджак, он как будто избегал встречаться со мной взглядом.

– Ты права, Минти, – тихо проговорил он. – Думаю, пора собираться. – Он взял газету, и тут я увидела, что он решал кроссворд.

– Да, – повторил он с долгим, усталым вздохом. – Пора домой! Дом, милый дом.

 

Сентябрь

«Забавная штука!» – донесся из стальной клетки с куполом крик Педро.

«Действительно, – подумала я. – Забавная штука».

Я стояла на кухне и любовалась странной картиной. Все мои сияющие белизной шкафчики за одну ночь пожелтели, облепленные бумажками для заметок цвета примулы. Все до единого. Колючий ветер из распахнутого окна колыхал записки, как крошечные флажки с тибетскими молитвами. Только вот обряд изгнания злых сил вершили не монахи. «Он храпит!» – гласила одна из бумажек, а в скобках стояло уточнение: «Очень громко». «Не понимает, о чем я говорю», – объявляла другая. Ее соседка подливала масла в огонь: «Не умеет рассуждать». «Лысеет», – констатировала четвертая записка. Пятая выносила приговор: «Не умеет слушать!» «Толстеет», – издевалась шестая. «Эгоист», – красовалось на холодильнике. «Забыл про мой день рождения», – кричала полочка для специй. «Носит кошмарные галстуки», – заявляла стиральная машина. «Легко выходит из себя», – значилось на записке с холодильника. Куда бы я ни посмотрела, каждая вертикальная поверхность сообщала что-то неприятное о Чарли. Эмбер, наверное, извела не меньше пяти пачек стикеров.

«Ничего себе!» – завопил Педро и глухо, протяжно засвистел. «Ничего себе!» – опять вскричал он, схватил когтями желтую бумажку, приклеенную к клетке («Не сдал древнегреческий даже на двойку»), и раскромсал ее на мелкие кусочки острым как бритва клювом.

Отклеивая стикер от тостера («Упрямый»), я подумала: «Бедняга Чарли!.. Он этого не заслужил». Положила в тостер два кусочка цельнозернового хлеба и установила высокую мощность. Скрипнула лестница. В дверном проеме нарисовалась Эмбер в бархатном халате, похожая на портрет кисти Джона Сингера Сарджента. «Какая жалость! – запечалилась я. – Такая красота испорчена горьким отчаянием».

– Нужно вспомнить все его негативные черты, – немного виновато пояснила кузина, отклеивая бумажку с чайника («Слабовольная тряпка») и наливая воду. – Знаешь, Минти, тебе нужно сделать то же самое, – предложила она, отвинчивая крышку с банки кофе («Жалкий трус», – сообщала банка). – Очень помогает, вот увидишь.

– Нет, спасибо, – устало отозвалась я. – Это не в моем стиле.

Потом, из чистого любопытства, я попыталась представить, что написала бы на желтых бумажках. «Бросил меня в день свадьбы в присутствии всех моих знакомых», «Слишком властный», «Не терпит пререканий. Если возразить, приходит в бешенство», «Постоянно пытался впарить страховые полисы моим друзьям», «Грубо отзывался о моей матери», «Диктовал мне, как одеваться», «Критиковал все, что бы я ни сказала», «Одергивал меня каждую минуту».

О, я могу рассказать о Доминике много такого, что Эмбер и не снилось. Чарли по сравнению с ним ангел. «Мелочный» – еще одна очевидная характеристика. А как вам «Хронический невротик»?

Вот Чарли очень уравновешенный. Очень. И благородный человек. Во всех отношениях. Его и величают почтенный лорд Чарлз Эдворти, потому что его отец – пожизненный пэр. И еще Эмбер сказала, что Чарли был немного ошарашен, когда Доминик попросил его быть шафером. Ведь они знают друг друга совсем недавно, я их и познакомила. Но я-то сразу поняла, почему Доминик выбрал Чарли. Слишком хорошо я знаю Доминика. Он думал о том, как будет выглядеть объявление в свадебной колонке «Тайме». «Шафер – лорд Чарлз Эдворти». Но объявление накрылось, впрочем, как и моя свадьба.

В любом случае, я и так знала все плохое о Доминике. Ни к чему было писать это на бумажках. Целых два года я пыталась закрыть глаза на все негативное в его характере. Но самое смешное, что я с этим смирилась. Дело не в том, что я не замечала его недостатков – я их видела. Они меня беспокоили. Притворяясь, будто все в порядке, я презирала их. Я сделала то, чем занимаюсь по долгу службы. Отредактировала Доминика, вырезав все плохое. Удалила отрицательные черты, как удаляю помехи из радиоинтервью. На работе я прослушиваю записанный материал и потом ловко вырезаю все лишнее: шумы, непонятные звуки, невнятно произнесенные слова, скучную болтовню, повторы и заикания. Вырезаю, чтобы речь лилась гладко и приятно для слуха. То же самое я проделала с Домиником. Но зачем? Зачем я так поступила? Меня уже об этом спрашивали. Что ж, ответить нелегко.

Во-первых, я всегда стараюсь видеть в человеке только хорошее. Только положительные качества.

И у Доминика они были. Он привлекателен, щедр, богат. Очень амбициозен. Хотел, чтобы я сделала карьеру, и мне это очень нравилось. И самое главное, он был в меня очень влюблен. По крайней мере, я так думала. Именно поэтому я решила смириться с его недостатками. Потому что думала, будто он любит меня. Потому что он выбрал меня из всех женщин, с которыми мог бы встречаться. Бальзам моему самолюбию. Кроме того, даже будучи очень недовольной, я никогда не поднимаю шум. Всегда пытаюсь сгладить конфликты, вести себя «мило». Поэтому я стараюсь все держать в себе. Терпеть не могу свары и не умею ссориться. Особенно если дело касается любовных отношений. Скорее умру, чем обижу кого-нибудь. Ведь если обидеть любимого человека, он может тебя отвергнуть. Этого я боюсь как чумы.

И потому я ни словом не попрекну Эмбер. Хотя она, похоже, и пальцем не шевелит, чтобы найти квартиру. Не буду брюзжать, что она повсюду разбрасывает грязное белье (целый день торчит дома, могла бы и постирать). И даже не заикнусь по поводу телефона. Каждый вечер она часа на два прилипает к трубке и жужжит, жужжит в уши всем, кто готов ее выслушать, как «чудовищно» Чарли с ней обошелся. Это порядком действует на нервы. В конце концов, мне тоже бывает нужен телефон.

Тем временем Эмбер выпустила Педро из клетки, и он устроился у нее на плече, нежно теребя ее волосы. Внезапно мне пришло в голову: Эмбер и Педро – очень похожи. Птички из одной стаи. Ошеломляюще красивы, любят привлекать внимание, ужасно меня раздражают и все время болтаются без дела.

«Супер, дорогая!» – проскрипел Педро. Эмбер протянула ему семечку подсолнечника.

– Никак не научу его говорить: «Чарли – свинья», – с сожалением отметила она. Вряд ли у нее получится. Педро всегда был без ума от Чарли. А, кроме того, с шестьдесят второго года он не выучил ни одного, нового слова. Этот попугай как старая, заигранная и заедающая пластинка.

– Он станет героем моей новой книги, – с улыбкой поведала Эмбер.

– Кто, Педро?

– Нет, Чарли, разумеется.

– О боже! Кем же он будет?

– Изнеженным лордом по имени Карл Элворти. Но в конце выяснится, что он маньяк-убийца!

– Бедный Чарли, – покачала я головой.

– Что значит «бедный Чарли»? – вскинулась она, намазывая мой тост джемом из горьких апельсинов. – Лучше скажи «бедная Эмбер»! – Громко хрустя тостом, она отломила маленький кусочек и дала Педро. Попугай изящно взял подношение клювом и растер его в крошки своим бугристым черным языком, как пестиком.

– Свинья, – пробурчала она.

Мне хотелось сказать Эмбер правду: что на самом деле Чарли не виноват, что она сама перегнула палку. Но я промолчала, потому что, как и Чарли, слегка побаиваюсь Эмбер.

– Она меня пугает, – как-то прошептал мне на ухо Чарли, приняв больше обычного на одной из вечеринок.

– О да! – откликнулась я, пораженная его откровенностью. – Знаешь, меня тоже. Немножко!

При этом мы оба виновато покраснели, как заговорщики, и расхохотались.

– Нам нужно пережить этот кошмар, Минти, – изрекла Эмбер. Педро вразвалочку шагал по ее руке. – Нужно забыть о мужчинах, – заявила она. – Нечего расстраиваться из-за этих свиней. Можно прекрасно жить и без мужчин, можно...

– Принять обет целомудрия? – с издевкой подсказала я.

– Нет. Будем жить духовной жизнью, развиваться изнутри, – радостно провозгласила она. Взволнованно размешала сахар в кофе и намазала маслом второй кусочек моего тоста. – Минти, наши ключевые слова: защищать, заботиться и развиваться, особенно развиваться. И нужно больше времени проводить с женщинами, Минти. С умными женщинами. Придумала! – возбужденно продолжала она. – Давай, организуем женский литературный клуб! Сейчас это очень модно. Вспомни Руби Уэкс, Френч и Сондерс. Наш клуб будет называться ЖЛОБ!

– Это еще что?

– Женское литературное общество!

– «Ничего себе!» – прохрипел Педро.

– Можем устраивать интеллектуальные вечера, с морем выпивки. Прямо здесь! – воскликнула она. – Ты же не против, Минти?

– О нет... Конечно, если ты возьмешь все на себя, – сказала я и взяла сумку. – У меня нет времени этим заниматься. И, о боже, я опаздываю на работу!

У вас запор? Примите «Зеленый свет» и ощутите внутреннюю чистоту...

«О господи! Опять, только не это», – подумала я, сидя за столом и разжевывая резиновую булочку из кафетерия.

«Зеленый свет». Одна таблетка – и вы мигом побежите в туалет! Всего 3 фунта 95 пенсов. Продается в каждой аптеке. 5 фунтов 95 пенсов за экономичную упаковку.

Вдруг появился Джек. Он явно был чем-то расстроен, потому что нервно теребил кусочек пленки.

– Совещание! – рявкнул он. – Очень надеюсь услышать кучу умных предложений по поводу того, как поднять наш рейтинг. Все уже знали, что к чему. «Телегид» напечатал новость крупными буквами на обложке: «Радио „Лондон» теряет обороты! Рейтинги резко упали!» Катастрофически снизились – на целых десять процентов, если верить ежеквартальному отчету Ассоциации радио и телевидения. Мы поплелись в комнату для переговоров, где Джек возился с динамиками, пытаясь положить конец непрерывной рекламной болтовне, прогнать незваного гостя, который тараторит без умолку.

Мучаетесь от грибка? Попробуйте «Фунгазин», эффективное лекарство от микоза стопы. «Фунгазин» действует... Щелк! Джек нашел выключатель. И установилась тишина. Слава тебе господи...

Вдруг глаза Мелинды загорелись.

– Пвидумала! – пискнула она. – Болезни знаменитостей!

– Что? – хором спросили мы.

– Болезни знаменитостей! – объявила она. – Можно сделать постоянную вубвику!

И Мелинда растолковала свою идею: у одного знаменитого голливудского актера герпес, прославленный режиссер, говорят, болен СПИДом, и еще ходят слухи, что звезда популярного британского телесериала страдает хроническим геморроем. Почему бы нам не открыть новую еженедельную рубрику, в которой звезды будут рассказывать о своих недомоганиях?

– Прекрасная мысль, Мелинда, – одобрил Джек. – Думаю, нужно принять во внимание.

Лицо Мелинды озарилось, просияло адресованной мне радостной улыбкой.

– Еще будут предложения? – спросил Джек. На этот раз, испугавшись падающего рейтинга, все более или менее подготовились. Изучили газеты и журналы, просмотрели «Тайм аут» и «Премьер», проштудировали колонку светских сплетен и не упустили ни строчки в расписании культурных событий на ближайшее время.

«Неделя высокой моды в Лондоне... Всемирная конвенция высоких людей... Новый спектакль театра „Комплисите»... Выставка альтернативной медицины... Очередной кризис в Королевском оперном театре».

Через полчаса каждый из нас поделился новыми идеями и предложениями, которых хватило бы на три выпуска программы. Так мы выиграли немного времени.

– Слушателям понравился репортаж Минти о браке, – сказал Джек. – Мы получили множество откликов. Публике интересны подобные программы на социальные темы. Поэтому я хочу попросить Минти сделать серию аналитических репортажей. Мы могли бы пускать в эфир по одному в неделю. Так. Какие социальные проблемы актуальны сегодня?

– Хм-м... одиночество?

– Развод.

– Распад семьи?

– Алименты.

– Уход за детьми.

– Позднее материнство.

– Лечение от бесплодия, – предложила Софи. – В этом году исполняется двадцать один год первому ребенку из пробирки, Луизе Браун, – со знанием дела продолжала она. – Интервью с ней станет стержнем программы, на фоне которого можно провести исследование – как далеко продвинулось искусственное оплодотворение с тех пор.

– Минти может взять интеввью у Дейдвы! – радостно воскликнула Мелинда.

– Зачем? – оторопел Джек.

– Все же знают, что они с Уэсли уже котовый год бьются, но она так и не забевеменела!

– Хм-м... никто не видел мои часы?..

– Читали статью о Ферджи в «Гардиан»?..

– Нужно что-то делать с уборщиками...

– Смотрел вчера «Тюремный блок Н»?..

– Я знаю очень ховошего специалиста по искусственному оплодотвовению, Уэсли, – снисходительно произнесла Мелинда. – Мне-то, конечно, он ни к чему! – с идиотским смешком заметила она, похлопав себя по выпуклому чреву. – Я дам тебе номевок, – с упорством танка перла она, роясь в сумке в поисках ручки. – Пвофессов Годфви Бавнс.

– Не стоит, Мелинда, – резко прервал ее Уэсли. – Уверен, что вполне способен заставить Дейдру забеременеть традиционным способом.

Хороший ответ, Уэсли, только сомневаюсь, что это правда. На рождественской вечеринке радио «Лондон» Дейдра призналась мне, что не может забеременеть исключительно по вине Уэсли.

– Мои яйцеклетки в порядке, – прошептала она, потягивая дешевое фраскати из пластикового стаканчика. – Я проверялась. Мои яичники здоровы. В идеальном состоянии. Мои яйцеклетки только и ждут, чтобы их оплодотворили, – звонко рассмеялась она.

– Что ж, прекрасно, – проблеяла я, испытывая некоторое смущение оттого, что избрана в конфиденты.

– Доктор сказал, я в отличной форме, – продолжала она. – Хотя мне уже тридцать девять. Он говорит, что все дело в сперме Уэсли.

– О боже.

– У него ленивые сперматозоиды, – захихикала она. – Впрочем, как и он сам! Наотрез отказывается идти в клинику.

– Что ж, надеюсь, он передумает, – произнесла я. Что еще я могла сказать?

Бедняжка Дейдра. Конечно, она говорила об этом с юмором, но на самом деле была очень расстроена. Мне ее жаль. Она очень милая. Прожила с Уэсли восемь лет, а ведь они не женаты и детей не завели. Ей, должно быть, особенно тяжело, ведь она менеджер в магазине «Малыш и мама», где продают одежду для младенцев и молодых мамаш. Неудивительно, что у нее всегда такой убитый, мрачный вид.

– Нет, пвавда, Уэсли, это очень хороший ввач... Уши Уэсли горели так, что я чувствовала исходящий от них жар.

– Большое спасибо, Мелинда! – вмешался Джек. – Совещание закончено. Софи, позвони в пиар-отдел. Пусть поработают. Все критики должны узнать о серии программ Минти.

Через полчаса мы с Джеком разработали план новой серии под названием «Общественный взгляд». «Работа предстоит нелегкая, – подумала я, вернувшись на свое место, – но это очень хорошо, потому что у меня не будет времени думать о Доминике. И потом, это настоящий карьерный взлет, который приблизит меня к профессиональному успеху».

– Почта! – послышался окрик Терри, нашего курьера.

Я выудила три письма из корзины, и в глазах потемнело. Господь всемогущий, опять этот придурок! Я разорвала малиновый конверт, усеянный серебряными сердечками. Мой тайный преследователь. У нас у всех они есть. У каждого репортера, который выходит в эфир, есть собственный надоедливый поклонник. У Имоджен – она ведет прогноз погоды – один старикан по имени Майк. Иногда он даже пытается прорваться на станцию, но Том никогда его не пускает. Радиоведущего Барри преследует Френ, женщина средних лет. Она вяжет ему кошмарные свитера без горла и шарфы невероятной длины. Моя кара небесная по имени Рон раз в две-три недели шлет мне странные письма, в которых фанатичное обожание смешано с глубоким презрением – комбинация не для слабонервных! Как обычно, письмо начиналось со слов: «Минти, мое сокровище!», а дальше следовало:

«Отрываюсь от своих ученых занятий, чтобы поведать, как дивно было снова услышать твой сладкий голосок по радио на прошлой неделе. Не мог оторваться от приемника. Скучал по тебе, мое сокровище. Где ты пропадала? Я волновался. Подумал, что, может быть, ты «делала это» с другой радиостанцией и мне придется настраивать приемник, чтобы отыскать тебя. Представь мое облегчение, когда из эфира до меня снова донесся твой фантасмагорический голос. Помнится, ты говорила о замужестве? Хочу напомнить: мое предложение еще в силе. Изумительный репортаж, Минт. Высший класс. Впрочем, как и все твои блестящие программы. Но когда же ты научишься правильно произносить слово «подростковый», тупая корова!!! Клянусь, если ты еще раз облажаешься и скажешь «подростковый», а не «подростковый», как полагается, приеду на радио «Лондон» и поколочу тебя!!!

Преданный, вечно любящий тебя Рон».

Фу-у! Лети-лети в мусорную корзину! Хорошо хоть он не печет мне печенье, как некоторые поклонники. Правило номер один при общении с умалишенными, которые слушают радио, а потом пишут вам: никогда не ешьте то, что они вам присылают. Бог знает, чего туда намешали.

– От кого письмо, Минти? – подозрительно спросила Мелинда.

– Очередное послание от моего тайного преследователя, – ответила я. – Или будет точнее сказать: от маньяка-преследователя?

Она переменилась в лице.

– Почему меня никто не пвеследует? – жалобно захныкала Мелинда.

– Зачем тебе это? – удивилась я. – Они все больные, жалкие люди.

– Потому что я звезда вадиоэфива. У меня должен быть свой маньяк.

– Я бы на твоем месте не волновалась. Хочешь, уступлю своего?

– Нет, – она решительно покачала головой. – У меня должен быть свой. У всех есть пвеследователи. Почему же у меня нет? – Просто непостижимо. – Минти-и-и? – Сейчас начнет клянчить. – Не поможешь мне написать веплики?

– О'кей, – обреченно согласилась я, садясь за ее стол. – Но у меня куча работы.

– Так: Саддам Хусейн, – прочитала она и нахмурила брови. – Это как-то связано с Иваном или с Иваком? В жизни не упомнить.

– С Ираком, – подсказала я.

– Будет весело! – прокричала Эмбер из гостиной. Прошло несколько дней с тех пор, как ей в голову пришла затея с ЖЛОБ, и вот уже она поправляла диванные подушки в предвкушении первого собрания, которое должно было начаться через полчаса.

– Мы устроим настоящий праздник духа, – с воодушевлением сообщила она, пока я готовила ужин на кухне. – Захватывающие литературные дебаты с участием умнейших женщин.

Эмбер нарочно пригласила четырех своих самых умных подруг: Джоан, специалиста по астрофизике, Фрэнсис, блестящего адвоката по разводам, врача-генетика Джеки и Кэти, ядерного инженера. Мне же нравится компания приятных людей, поэтому я позвала Хелен, с которой ни разу не виделась со своего медового месяца. Пару раз я звонила ей с работы, но у нее постоянно находились какие-то дела, что для нее несвойственно. В конце концов, мне удалось с ней поговорить, и она согласилась прийти.

Вместо того чтобы весь вечер обсуждать одну книгу, мы решили посвятить первое собрание романам, которыми восхищаемся. «Только бы Эмбер не сглупила, – молила я бога, – не оказалась настолько тщеславной...»

– Давай обсудим «Общественную пользу»! – предложила она.

Я лихорадочно соображала, как поделикатнее отговорить ее. Прежде всего, потому, что не вынесла бы повторного чтения.

– Хм... – замялась я.

– Почему нет, Минти? Надеюсь, твои сомнения никоим образом не связаны с тем, что написала эта корова Полли Снодграсс в «Дейли пост»? – сердито осведомилась Эмбер.

Нет, мнение Полли Снодграсс, которое я, кстати, полностью разделяла, не имело никакого отношения к моим колебаниям. Дело в том, что роман «Общественная польза» – чушь собачья. Проза Эмбер не то чтобы бессмертна – скорее безжизненна, а персонажи настолько плоские, будто их вырезали из картона.

– Ты знаешь, почему Снодграсс это сделала, – продолжала Эмбер, откупоривая бутылку красного вина. – Знаешь, почему она написала такую чудовищную рецензию.

– Хм... Наверное, потому, что в прошлом году ты написала такую же чудовищную рецензию на ее книгу?

– Нет! Дело не в этом! – огрызнулась Эмбер и плюхнулась в кресло. – Правда в том, что эта женщина обезумела от зависти.

– О да, – согласилась я. Разумеется. Как я могла забыть? У Эмбер один ответ на все вопросы. – И чему ей завидовать? – полюбопытствовала я.

Эмбер закатила глаза, поражаясь моей безграничной тупости.

– Тому, что мои книги лучше, – провозгласила она, чеканя каждое слово, будто объясняла дорогу кретину, не знающему ни слова по-английски, и так же раздельно проскандировала: – А ее книги – собачье дерьмо!

Я знала, что это неправда. Полли Снодграсс – замечательный автор. Именно она написала прекрасное продолжение «Грозового перевала», глубокий, мрачный роман, сохранивший дух Бронте.

– Если смотреть объективно, – отважилась я, – не понимаю, с какой стати Полли Снодграсс должна хорошо отзываться о твоем романе. Ты-то смешала ее книгу с грязью.

– Минти, – Эмбер воззрилась на меня с некоторым недоумением, – ты раньше никогда не спорила со мной о литературе.

Это правда. Более того, я вообще раньше никогда не спорила с Эмбер. Нормальная ситуация. Но сейчас я уже не считала ее такой уж «нормальной».

– В самом деле, чего ради она должна хорошо отзываться о твоей книге? – решительно повторила я, прикрывая новообретенную смелость нервным смешком.

– Минти, ты ничего не понимаешь, – устало, но терпеливо произнесла Эмбер, как взрослый, пытающийся втолковать что-то туповатому ребенку. – Критики должны судить объективно. Должны забыть о личных претензиях, иначе пострадает читатель.

– Но ты в «Ивнинг мейл» написала о ее романе – поправь, если ошибусь, – «столь же интересный, как содержимое унитаза». – Да, – с пренебрежительным смешком признала она. – Так и есть! По-моему, прекрасное сравнение. Но только вспомни, что она выдала годом раньше о моем «Убежище». Цитирую: «Эмбер Дейн пустить бы свою энергию на разведение кроликов. Сколько читателей вздохнут с облегчением!» – Эмбер с какой-то извращенной гордостью слово в слово запоминала каждую плохую рецензию на свои книги.

– Да, – кивнула я. – Неприятно, ничего не скажешь.

– Неприятно? – фыркнула Эмбер. – Зверская, чудовищная клевета! Что поделать, в литературном мире полно гадюк, – вздохнула она. Я тем временем взбивала белки для шоколадного мусса. – Бездарных ничтожеств, которые с помощью рецензий пытаются завоевать популярность и взвинтить рейтинги. Вот возьму и напишу об этом, – объявила она, отломив кусочек горького шоколада и запихнув его в рот. – Только сначала закончу «Животную страсть». Я выставлю на посмешище этих ублюдков, которые смешивают с дерьмом мои книги.

– Ты не первая до этого додумалась, – заметила я.

– Что?

– Вспомни «Бестселлер».

Эмбер проигнорировала мои слова.

– Давай выставим на обсуждение мою книгу, – настаивала она. – Давай, Минт. Пожалуйста, пожалуйста, пожа-а-алуйста!

– Хм... это не очень корректно, – осторожно возразила я, – обсуждать свою собственную книгу. Ничего не имею против «Общественной пользы», не пойми меня неправильно, Эмбер, вовсе нет. Прекрасная книга. К тому же она разошлась в... хм... сотнях экземпляров.

– Так в чем же проблема?

– М-м-м... Это все равно как если бы Элизабет Шварцкопф выбрала восемь собственных песен для

«Дисков необитаемого острова», – объяснила я. – Несколько нескромно. – И тут же сменила тему, огласив список своих любимых романов.

– «Мандолина капитана Корелли»? – фыркнула Эмбер. – Тебе что, нравится эта книга?

– Да, по-моему, она хороша. Конец меня разочаровал, но в целом очень живой язык.

– «Король мелочей» – напрасный перевод бумаги!

– Эта никчемная книжонка разошлась тиражом сто сорок тысяч экземпляров, в переплете, – заметила я. – А в обложке – более миллиона.

– Да, но не видать бы им таких продаж, не получи она Букеровскую премию, – с видом триумфатора выпалила Эмбер.

– Скорее всего, нет, – согласилась я.

– «Шарлотта Грей»? – скривилась она. – О боже, не выношу Себастьяна Фаулкса. Те же Миллс и Бун, только с пушками! Я выбираю «Бесконечную любовь» Иена Макьюэна. Он очень хорошо пишет. Может, тебе помочь? – спросила кузина, погружаясь в кресло.

– Нет-нет, справлюсь, не нужно, – отмахнулась я, лихорадочно промывая салат.

– Почему бы тебе не приготовить твою фирменную французскую заправку? – предложила Эмбер. – Только не забудь бальзамический уксус. – Она разочарованно вздохнула, возвращаясь к больной теме. – Не знаю, почему мой роман так плохо продается, – жаловалась кузина, пока я накрывала на стол. – Наверное, из-за плохого маркетинга: агенты даже пальцем не шевельнут. Я говорила, что хочу пустить рекламу в кинотеатрах, но они и думать не хотят. Ни на что не годятся.

Педро заскрежетал и раскатился оглушительным бабушкиным смехом.

– Но это же потянет на миллионы, – сказала я, протирая бокалы для вина чистым полотенцем.

– Я того стою, Минти, – не смутилась Эмбер. – Они должны использовать любую возможность.

В издательском мире Эмбер известна благодаря своим эксцентричным поступкам. В статьях она сравнивает себя с Диккенсом, Золя, Толстым. В книжных магазинах устраивает жуткие сцены, если ее произведения стоят не на самом видном месте. Яростные письма Эмбер критикам, рискнувшим нелестно отозваться о ее книгах, уже стали притчей во языцех. Однако наибольшую известность ей снискали те непомерные требования, которые она предъявляет своим издателям, «Хеддер Ходлайн».

– Как можно рассчитывать, что будет продан хоть один экземпляр моей книги, – жаловалась Эмбер, – если у меня даже нет рекламных постеров в метро? Я должна заставить их увеличить расходы на маркетинг. По крайней мере, до пятидесяти тысяч.

– Но люди в основном покупают книги по совету друзей, – заметила я, нарезая шампиньоны для домашнего соуса. – Вспомни «Мандолину капитана Корелли». Роман почти не рекламировали. Он разошелся только благодаря молве.

– Я же говорю, Минти, – Эмбер метнула в меня ядовитый взгляд, – ты ничего не смыслишь в издательском бизнесе.

– А, по-моему, тебе нужно гордиться своими литературными агентами, – возразила я, вспомнив, какие цитаты им удалось нарыть для обложки. Ради этого понадобилось с мастерством и хладнокровием пластического хирурга прооперировать рецензии на ее ранее вышедшие романы, превращая самые грязные оскорбления в восторженные похвалы. К примеру, Энтони Уэлч из «Таймс» аттестовал ее «Счастливый случай», как «поразительно тупое, тошнотворное чтиво». Сотрудники рекламного отдела «Хеддер Ходлайн» чудесным образом трансформировали нелицеприятное высказывание, и получилось: «Поразительно!» Еще «Хеддер Ходлайн» проявили нечеловеческую сдержанность, когда позволили Эмбер включить в список тех, кому она приносит благодарность, целое созвездие знаменитостей, ни с одной из которых она не была знакома. «Огромное спасибо Тони Блэру», – писала она и рассыпалась в благодарностях на три страницы – это в предисловии к «Общественной пользе». «Невозможно словами выразить признательность моей подруге, принцессе Кентской. И сердечное спасибо Фэй Уэлдон за неоценимую поддержку и вдохновение». Ну, с Фэй Уэлдон Эмбер встречалась, один раз. В электричке. Фэй Уэлдон попросила ее закрыть окно. В пароксизме благодарности Эмбер разошлась до того, что выразила «безграничную признательность Гордону Брауну, Твигги и, конечно, моему любимому наставнику, сэру Исайе Берлину». Я попыталась, было втолковать ей, что сэр Исайя Берлин скончался за год до того, как она приступила к написанию книги. Но она заверила меня, что никто не заметит, не говоря уж о том, что всем до лампочки.

– Издатели любят, когда авторы пускают пыль в глаза, – резвилась она. – Самое главное – пара громких имен, и неважно, живые это знаменитости или мертвые.

Эмбер опять взяла в руки книгу. Роман раскрылся на первой странице.

– Если бы я знала, что Чарли меня бросит, никогда бы не посвятила ему книгу, – объявила она. – Вычеркну его, если будет переиздание. Лучше бы я посвятила ее Педро. Он меня любит. Правда, дорогой? Скажи, Педро, тебе нравится? – Эмбер наугад открыла книгу и начала читать вслух. В золотистых глазах Педро заиграли искорки.

«Кэти страстно взглянула на Тома поверх горы дымящихся внутренностей. Разрушительные инстинкты повелевали ей излить свое сердце. Поведать ему о своих чувствах. Он срывал шкуру с белеющего остова, и его напряженные мускулы блестели от пота. „Нужно отбросить здравый смысл, – подумала она. – Все, что мне сейчас нужно, это его плоть».

– Том, – произнесла она. Он стоял к ней спиной и играл мускулами. – Послушай, Том, я долго думала...»

«Гав! Гав!» Эмбер отложила роман и бросилась открывать дверь. Все гостьи пришли одновременно. За ужином Эмбер опять напустилась на Чарли: как он, «грязная свинья», посмел так подло бросить ее, как можно быть таким «законченным мерзавцем». Гостьи сочувственно кивали. Только я морщилась и видела краем глаза, что Хелен, ставшая пунцовой, смущенно поеживается на стуле. Думаю, Хелен недолюбливает мою кузину, но никогда бы не призналась в этом. По-моему, она считает, что у Эмбер тяжелый характер, и не она одна. Я тоже, и не боюсь говорить об этом вам. Но в моем случае все по-другому, ведь Эмбер – член моей семьи.

– Прости, что долго не звонила, – тихо извинилась Хелен, когда я готовила кофе. – Я была очень... – она попыталась подобрать нужное слово, – загружена работой. В последнее время так много заказов. Приходится рано вставать, чтобы пойти на цветочный рынок. Я выбиваюсь из сил.

– Не волнуйся, – успокоила я. – Ты прекрасно выглядишь. К тому же и у меня работы выше крыши. И, слава богу. Совсем не осталось времени думать сама знаешь о ком.

– Доминик тебе не звонил? – спросила она.

– Нет, – при одном упоминании его имени я разозлилась.

– Ты не собираешься ему позвонить?

– Нет! Да. Нет. Возможно. Не знаю. Нет-нет. Совершенно точно нет... Ты понимаешь, что я говорю?

Хелен отрицательно покачала головой и взяла меня за руку. Мы вернулись к остальным в гостиную, расселись по диванам и креслам. И Эмбер принялась за Иена Макьюэна.

– Вот это умная книга, – начала она, – с оригинальным и неоднозначным названием. «Бесконечная любовь» – значит бессмертная. Такова любовь героя, Джо Роуза, к его девушке, Клариссе. Но «бесконечная» значит и «навязчивая», как нездоровая одержимость, которую испытывает к Джо Джед Перри, сумасшедший гомосексуалист. Теперь...

– Был у меня один одержимый, – перебила Джоан, специалист по астрофизике. – Какой-то ненормальный. Я едва его знала, – ударилась она в воспоминания. – Читала лекции по квазарам у него в группе один семестр, но он почему-то вбил себе в голову, что я в него влюблена, и все время мне названивал.

– Джоан, – одернула Эмбер. – Я не закончила.

– Я твердила «нет», но он ничего не хотел понимать.

– Как я и говорила, – проигнорировала ее Эмбер, – Джед Перри испытывает необъяснимую гомо-эротическую одержимость Джо...

– Мне даже пришлось сменить номер телефона.

– .. .одержимость, которая сводит Джо с ума...

– Бывает и наоборот, – встряла Кэти, ядерный инженер. – Моя сотрудница сходила с ума по доктору, – объяснила она. – У нее совсем крыша поехала, она нам все уши прожужжала. Стала его пациенткой, чтобы появился предлог видеться. Постоянно записывалась на прием. Вела себя, как Мюнхгаузен. Придумывала всякие болезни, симптомы. Сочинила, представьте, будто у нее лучевая болезнь! Уверяла, будто он такой красивый, такой обаятельный, что она не может сопротивляться...

– Послушайте, может, вернемся к книге? – раздраженно ввернула Эмбер.

– Короче, доктор женился, и она успокоилась. Все принялись обсуждать историю Кэти – кроме Эмбер, которая театральным жестом подняла книгу и упорно продолжала развивать свою теорию:

– На протяжении первой главы читателя держат в жестком напряжении. Здесь сталкиваются пятеро незнакомцев, пытающихся вернуть на землю воздушный шар, в корзине которого маленький мальчик. В то время как аэронавт...

– У меня был парень, который любил кататься на воздушных шарах! – обрадовалась Джеки, врач-генетик. – Мы познакомились в банке ДНК. Я тоже несколько раз поднималась в воздух, но, честно говоря, мне это не очень понравилось. Газовая горелка так страшно шипит, как будто пламя вырывается из пасти дракона... о, прости, Эмбер!

– Как я говорила, – продолжила Эмбер, – аэронавта спасают, и ребенка тоже возвращают на землю в целости и сохранности. Но один из спасателей, который все еще держится за веревку, падает с высоты триста футов и разбивается насмерть. Эта катастрофа становится катализатором мании Джеда, его безумной одержимости, которая сводит с ума Джо и его девушку Клариссу. На самом деле книга о влюбленной паре, подвергшейся психологическому давлению со стороны навязчивого незнакомца.

– Да уж, такого ни одна пара не выдержит, – произнесла Фрэнсис, блестящий адвокат. – Когда я встречалась с Фрэнком – это мой бывший, – у нас была похожая ситуация. Понимаете, у него есть один знакомый с работы, раньше они очень дружили. И когда мы с Фрэнком стали встречаться, этот парень все время ошивался у нас дома, от него невозможно было избавиться. Фрэнк не хотел обижать его: все-таки они дружили, но этот парень, Адам, похоже, не понимал, что, когда ты живешь вместе с девушкой, хочется побыть наедине, поэтому...

Скоро мы уже знали все о личной жизни друг друга. Эмбер никто не слушал, и о книгах речи не шло. Тема была одна – отношения. Как жить с мужчиной и не отдалиться от друзей, как важны друзья, потому что, в конце концов, когда расстаешься с мужчинами, кто еще поддержит, как не друзья?

– Послушайте, – Эмбер была в ярости, выдержав пять минут такой болтовни, – цель нашего литературного общества – говорить о книгах, а не о мужиках!

Все моментально умолкли, послышалось виноватое хихиканье.

– О'кей, Эмбер, – добродушно согласилась Джоан. – Я выбрала книгу «Армадилло» Уильяма Бойда. Уильям Бойд – один из самых... – ...симпатичных мужиков в литературном мире! – закончила за нее Джеки, врач-генетик, пьяно хохотнув. – Клянусь, – продолжала она. – Красавчик – закачаешься. Я как-то была на его лекции. Глаз не оторвать.

– Джоан, продолжай, пожалуйста! – скомандовала Эмбер.

– Итак, «Армадилло» – это комедия, хоть и мрачнее, чем «Хороший человек в Африке» или «Звезды и судьи». Герой «Армадилло» – страховой агент, – рассказывала Джоан, а я подумала о Доминике, ощутив болезненный укол. – Его зовут Лоример Блэк. Он занимается мошенническими страховыми исками и улаживает проблемы при помощи убеждения, взяток и угроз. Его цель – чтобы страховая компания потеряла как можно меньше денег.

– Я один раз встречалась со страховым агентом! – вмешалась Фрэнсис. – Потрясающий мужик. Но он жил в Пиннере, а я – в Кентише, и меня колотило при мысли, что придется проехать всю Столичную линию, чтобы с ним увидеться.

– Да, это кошмар, – согласилась Кэти.

Опять со скоростью лесного пожара разгорелся треп по поводу того, как важно в Лондоне жить недалеко от любимого человека.

– Не дальше чем в двух кварталах...

– По крайней мере, на одной линии метро...

– ...в конце концов, потратишь целое состояние на такси...

– ...или часами будешь потеть в переполненном вагоне...

– Эй, послушайте! – выпалила Эмбер. Нервы ее уже поистрепались, словно ветхий персидский ковер. – Как же Уильям Бойд?

Откровенно говоря, мне было наплевать на Уильяма Бойда, Иена Макьюэна и всех их, вместе взятых, Я была так измучена после тяжелого рабочего дня и приготовления ужина, что просто упала на диван и расслабилась. Мне было до лампочки, что наши интеллектуальные гостьи решили поболтать о мужчинах. И меня решительно не волновало, расскажу я им или нет о книге, которую выбрала. Но Эмбер наметила меня в очередные жертвы.

– О'кей, Минти, твоя очередь. По-моему, ты собиралась рассказать нам о «Мандолине капитана Корелли».

– М-м-м, да. О'кей. – Я выпрямилась на диване. – Ну, наверняка вы уже читали «Капитана Корелли»?

Все кивнули.

– Тогда коротко повторю то, что вы уже знаете. Эта книга о любви и войне, действие разворачивается на греческом острове Кефалиния. Этот остров...

– Я была на Кефалинии четыре года назад, – влезла Фрэнсис, – с Эриком. Я с ним встречалась до Фрэнка... Нет, был еще один парень после Эрика, уже потом Фрэнк.

– Понятно, – хором сказали мы.

– Прекрасный был отпуск, – умилялась Фрэнсис. – Но вскоре после этой поездки мы расстались. Ни с того ни с сего появилась его бывшая, которая только что разошлась со своим парнем, и сказала, что хочет его повидать. Для меня все было кончено.

– Что произошло? – спросили хором все, кроме Эмбер, которая закатила глаза.

– Они поженились, – беззаботно проговорила Фрэнсис, пожав плечами. – Ничего страшного. В жизни всякое бывает. Кстати, я сейчас занимаюсь их разводом.

– Круто! – мы пораскрывали рты.

Эмбер гипнотизировала меня, посылая мысленные сигналы: «Говори о своей проклятой книге!»

– Так вот, – спохватилась я. – «Мандолина капитана Корелли» – необычное смешение кровопролитных сцен с высокой комедией. Это роман о призвании и традициях. В центре сюжета – незавершенный роман Антонио Корелли, музыканта и капитана итальянской армии, и дочери врача Пелагии. Книга написана живым, сложным языком с характерным для латиноамериканской литературы изобилием красок. Меня немного разочаровал конец. Луи де Бернье долго описывает жизнь героев после войны, намекая на счастливый финал...

– Все мы мечтаем о романе со счастливым концом, – вздохнула Джоан. – Что бы это ни значило. Но не все сказки заканчиваются свадебными колоколами.

Вот и все. Луи де Бернье был позабыт за оживленными разговорами о мужчинах и страстным обсуждением плюсов и минусов замужества.

– С меня хватит! – вдруг завопила Эмбер. – Интеллектуальный вечер духовного развития выродился в девичник! Очевидно, никто, кроме меня, о книгах говорить не хочет.

После минуты напряженной тишины заговорила Хелен.

– Почему же, – сказала она. – Я хочу. – До этого она за весь вечер не проронила ни слова. – Я даже принесла с собой книгу, – Хелен открыла сумочку, – и советую всем вам ее прочитать, потому что книга потрясающая.

В руках у нее была одна из тех продолговатых, тонких книг в бумажной обложке, которые обычно оказываются очень серьезными. Роман назывался «Пёс», автор – Джозеф Бриджес. Это была книга Джо. Того самого Джо, с которым мы познакомились в Париже.

– «Пёс» – рассказ о дружбе мальчика, страдающего аутизмом, и его собаки, – рассказывала Хелен. – Действие происходит в Польше вскоре после войны. Эта книга о том, как животные помогают излечить раны, нанесенные человеком человеку, сломать психологические преграды. Очень тонкий анализ человеческой природы, – продолжала она. – Прекрасный язык и трогательный сюжет, даже если вы не привыкли плакать над книгами.

В комнате наступила полная тишина.

– Действительно, потрясающая книга, – согласилась Кэти. – Нужно записать название. «Пёс»?

– Совершенно верно, – подтвердила Хелен, протягивая ей книгу.

– Ты когда-нибудь слышала о Джозефе Бриджесе? – спросила я Эмбер, из чистого любопытства естественно.

– О да, смутно припоминаю, – равнодушно ответила она. – Кажется, бредятина какая-то. – Чего и следовало ожидать. Эмбер часто поливает грязью то, что достойно восхищения.

– Чудесная книга, – спокойно возразила Хелен, хотя я увидела, что ее лицо покраснело. – Здесь написано, что роман дважды номинировался на литературные премии.

– Это ничего не значит, – буркнула Эмбер. – Скорее всего, у него есть друзья в жюри.

– Нет, книга на самом деле удивительная, – не уступала Хелен. И вдруг взглянула на меня: – И ее автор – удивительный человек.

Ага! Значит, вот в чем дело. Вот почему от Хелен так долго ничего не было слышно. Она запала на Джо, но стеснялась мне признаться. Или не хотела расстраивать, рассказывать, что влюбилась и была счастлива, после того, что мне пришлось пережить. Вот почему она купила эту книгу. Вот почему в Париже силком потащила играть в настольный футбол. Джо ей понравился. Хелен же сказала, что он симпатичный, поэтому и настаивала, чтобы мы сыграли партию. Я попыталась вспомнить тот день. Возможно, память меня подвела? Я тогда была не в себе. Помню, что после матча мы выпили пива и, когда я вернулась из туалета, у Хелен и Джо был вид двух воркующих голубков. Но почему бы и нет? Если одна подруга не дала свой телефон, почему бы не попросить его у другой? Тем более что он ей явно понравился. Это нормально. То-то в последнее время до нее было не дозвониться. Когда Хелен кто-то нравится, она становится тихой как мышь и целыми неделями где-то пропадает.

– Значит, ты снова встречалась с Джо? – как бы невзначай спросила я чуть позже, когда Эмбер провожала остальных.

– Пару раз он звонил из Парижа, – ответила Хелен. – Через месяц возвращается в Лондон. Знаешь, Минти, он очень милый, – многозначительно произнесла она. – Я дам тебе почитать его книгу, правда, сама еще не закончила.

– Не надо. Я куплю. Если верить твоим словам, книга хорошая. Позвони мне, ладно?

Хелен взяла сумку и направилась к двери.

– Да, хорошо, – неуверенно пообещала она. – Только сейчас у меня очень... напряженно со временем.

– Ничего... позвони, когда захочешь, – успокоила я.

– Боже, это катастрофа! – причитала Эмбер, пока я загружала посуду в посудомоечную машину. – Коэффициент интеллекта этих женщин превышает все мыслимые нормы, но они, тем не менее, могут говорить только о мужиках!

– Так всегда бывает, когда собирается женская компания, – утешила я. – Даже самые умные женщины только об этом и говорят. Готова поспорить, что умницы-разумницы, отхватившие Нобелевскую премию по физике, и те, в конце концов, скатятся на разговор о мужиках.

– На них жалко было смотреть! – сердито выпалила Эмбер. – Честно, Минт, весь вечер коту под хвост, не говоря уж о проделанной работе! – Она затопала по лестнице, а я как раз закончила убирать на кухне. – Знаешь, – донеслось сверху, – я так разочарована, что больше не собираюсь заботиться о духовном развитии своих подруг! Пусть что хотят, то и делают!

«Пусть что хотят, то и делают, – писала Ситронелла Прэтт в своей колонке. – Какое мне дело до жизни моих незамужних подруг? Разумеется, и у них есть свои достоинства. К примеру, из них получаются отличные крестные. У Сьенны их целых шесть, и все души в ней не чают. Все время приходят в гости, дарят чудесные подарки. Неудивительно, ведь Сьенна – очаровательный младенец. И мне так нравится привычка незамужних женщин приходить на ужин в самый последний момент. Они никогда не жалуются, если их сажают рядом с некрасивыми и занудными мужчинами. Поэтому не подумайте, что я не люблю своих незамужних подруг. Это не так. К сожалению, все они совершают одну и ту же непростительную ошибку, – скорбно заключала Ситронелла. – И это меня ужасно раздражает. В конце концов, все они начинают жаловаться, что до сих пор не замужем. Это наводит скуку и вгоняет в депрессию. И хотя их очень жаль и болит душа, так надоело раз за разом выслушивать одно и то же. Естественно, в открытую никто не плачется. Но есть кое-что красноречивее слов. Я сразу замечаю. Когда мои незамужние подруги беззаботно щебечут о карьерном продвижении, месте в совете директоров, своих новых книгах или поездке в Бутан, я, разумеется, очень вежливо слушаю и лишь иногда поглядываю на часы. К несчастью, я знаю правду: под маской успеха и жизни, полной приключений, скрывается отчаянная тоска. Они завидуют тому, что есть у меня. При взгляде на моего Эндрю у них слюнки текут. На самом деле, какая смертная скука – разговаривать с этими жалкими, отчаявшимися незамужними женщинами, особенно таким, как я, познавшим экстаз семейного счастья, одним словом, ЧМО, то есть Чудесным Матерям Одного ребенка! (Кстати, Сьенна только что научилась произносить „критерий конвергенции».) Поэтому теперь каждый раз, когда мне звонят мои одинокие подруги, я сразу же нажимаю кнопку автоответчика. Ведь в нашем мире и так полно несчастий. Не хватало еще выслушивать жалобы незамужних подруг на никчемную, пустую жизнь. Уверена, все со мной согласны».

Этот шедевр журналистики попался мне на глаза, когда я сидела в офисе и готовила репортаж о лечении бесплодия. Я уже взяла интервью у двух женщин, которые стояли на очереди в клинике искусственного оплодотворения Листера. Встретилась с матерью троих детей, зачатых с помощью донорской яйцеклетки. Сейчас мне предстояло взять интервью у знаменитого профессора Годфри Барнса. Но сперва нужно было записать пару коротких высказываний Ситронеллы.

– Почему она не может приехать на Сити-роуд? – пожаловалась я Джеку. – Опять мне тащиться в Хэмпстед. Если хочет появляться в эфире, пусть волочет сюда свою толстую задницу.

– Минти! – поразился Джек. – Я и не думал, что ты знаешь такие слова.

Остановившись на минутку, я подумала: «Действительно, я никогда не ругаюсь. Сама на себя не похожа. И что это со мной в последнее время?»

– Хотя ты права, – рассудительно добавил он. – Полностью с тобой согласен. Но, к сожалению, в ее контракте написано, что мы должны приезжать к ней домой. Нельзя злить миссис Счастливая Попка, сейчас не самое подходящее время.

И вот через пару часов я опять стояла на пороге особняка в Хампстеде. Красавица Франсуаза проводила меня в дом, поглядывая, как мне показалось, с сочувственной улыбкой.

– Как поживает БМВ? – в шутку спросила я.

– БМВ? Какой БМВ? Я езжу на старом мотоцикле.

– О, простите, наверное, что-то перепутала, – извинилась я.

– Привет, Арабелла! – мяукнула миссис Прэтт.

– Араминта.

– Вы читали мою статью на этой неделе?

– М-м-м, нет. К сожалению, – соврала я. – Совсем нет времени.

В руках у нее была крошечная сумочка, похожая на висячий замок. Ситронелла проводила меня в кабинет.

– Франсуаза, чаю! – приказала она, звонко хлопнув пухлыми ладонями. Пальцы у нее были как сардельки. Подключая магнитофон, я рассказывала ей о статистике бесплодия: одна из шести женщин не может забеременеть и нуждается в лечении. Основные причины – спайки фаллопиевых труб, качество спермы, расстройства яичников, действие алкоголя и сигарет. На самом деле мне хотелось, чтобы Ситронелла поразглагольствовала о моральном аспекте искусственного оплодотворения. Имеют ли врачи право играть в Бога и применять научные методы, вмешиваясь в естественный, природный процесс? Мне хотелось поговорить о донорах спермы и яйцеклеток, о риске рождения близнецов и тройняшек. Раскрутив провод, я нажала на «запись».

– Когда я вижу женщин, неспособных иметь детей, у меня болит душа, – с сочувственной улыбкой заговорила Ситронелла. – Понятно, что среди тех, кто обращается за лечением, лишь единицы смогут зачать.

– Вообще-то, пятнадцать процентов, – поправила я. – Не сказала бы, что это единицы, если вероятность естественного зачатия – тридцать процентов.

– О! – у нее был недовольный вид.

– А в некоторых клиниках, например в клинике Годфри Барнса, процент зачатий равен двадцати пяти.

Ситронелла пропустила мимо ушей эту информацию, очевидно предпочитая, как и Эмбер, видеть только плохое.

– Сейчас я поведаю радиослушателям маленький секрет, – пообещала она. – Моя малышка Сьенна тоже появилась на свет... не так сразу.

– Правда? – поинтересовалась я из вежливости, подавляя зевок. Мне было до лампочки, как появилась на свет малышка Сьенна.

– Да, – подтвердила Ситронелла. – Ничего не бывает просто так. Я тоже какое-то время билась в агонии бездетности. – На ее лице промелькнуло выражение героического страдания.

– О боже!

– Но я нашла избавление не в пробирке, не в чашке Петри, – промолвила она наставительно. – Не в шприце, полном зловещего, сильнодействующего зелья. Нет. Решение просто. Вот оно! – Жестом фокусника Ситронелла откуда-то извлекла красный корсет в рюшечках и пояс для чулок и принялась размахивать им в воздухе. Корсет заставлял вспомнить наряды танцовщиц «Фоли-Бержер», нарисованные Тулуз-Лотреком после изрядной порции абсента. – При помощи этого корсета мы и зачали Сьенну, – продолжила она, застенчиво хихикая. – Сейчас я расскажу все в подробностях...

– Нет-нет, в этом нет необходимости, – испугалась я.

– Красный атласный лиф на косточках, – я уставилась на ее плоскую грудь, – с соблазнительно глубоким вырезом. – Представить что-то менее соблазнительное, чем Ситронелла в этом лифе, было выше моих сил. – У корсета множество сексуальных деталей, например эти хлястики. – Она подергала два хлястика на груди. – И бретельки из перьев марабу. Когда я рассказала подруге о нашей проблеме, она посоветовала мне купить новое белье, – поделилась Ситронелла. – Я заказала это чудо по каталогу Энн Саммерс, и... – она захихикала, – фокус удался. Не прошло и трех лет, как у нас появилась малышка Сьенна, поэтому я настоятельно рекомендую слушателям последовать моему примеру.

– Чудесная история, – промямлила я, про себя жалея Ситронеллу: ей пришлось нацепить сексуальное белье, чтобы заставить мужа выполнять супружеские обязанности. – Тем не менее, – продолжала я вкрадчиво, – хотелось бы поговорить о моральном аспекте лечения бесплодия, а не о вашем сексуальном опыте. – Я мечтала поскорее покончить с интервью и убраться к чертям. Наконец, мне удалось вытянуть из нее пару членораздельных фраз.

– Я не одобряю женщин, которые обращаются в клиники искусственного оплодотворения, – отрезала она. – Существует слишком много этических проблем. Но вряд ли это заботит бедных-бедных женщин, которые уже отчаялись забеременеть.

– Думаю, женщинам не стоит забивать голову этическими вопросами, – заявил профессор Годфри Барнс. – Меня это не волнует! – откровенно признался он. – Мне наплевать на мораль!

Сидя в крошечной приемной его клиники недалеко от Камден-сквер, я восхищалась этим человеком, свободным от предрассудков. «Получится прекрасное интервью», – думала я, наблюдая, как крутится кассета. Барнс прямо выкладывал свое мнение – никакой лицемерной уклончивости. Некоторые мямлят, тянут канитель: «С одной стороны то... с другой стороны это. Все зависит от обстоятельств... бла-бла-бла». Уснуть можно. Барнс рубил с плеча. И к тому же был безумно привлекателен.

– Мой девиз: да будет жизнь! – провозгласил он с громовым хохотом. – Моя работа – помогать детям появиться на свет. Фантастика. Я была в восторге. На самом деле, я чувствовала себя потрясающе, в первый раз за многие месяцы, а ведь мы даже не флиртовали. Было бы непрофессионально заигрывать с героем программы. И потом, я еще не готова с кем-то заигрывать. Не оправилась пока от истории с Домиником. Нет, я определенно не буду с ним кокетничать. Ни в коем случае. Тем не менее, я похвалила себя за то, что надушилась, сделала макияж и надела свой самый красивый костюм от «Фаз эйт» с маленьким боковым разрезом на юбке. Встряхнув волосами, я поближе подвинула микрофон.

– Значит, вы помогли забеременеть многим женщинам? – задала я провокационный вопрос. Шутка пришлась ему по вкусу – его красивое лицо расплылось в широкой улыбке.

– О да! – ответил он, проводя рукой по густым рыжим волосам. – Я помог зачать сотням, сотням женщин. Посмотрите сами! – Он указал на доску для объявлений, которая была сплошь увешана фотографиями младенцев. Груднички в фас и профиль, купающиеся и восседающие на высоких стульчиках, в колясках и на коленях у родителей, в голубых комбинезончиках и крошечных розовых платьицах. Двойняшки и тройняшки. Мальчики и девочки. Сияющий Барнс смотрел на них с почти отцовской гордостью.

– Вы сравниваете себя с Богом? – осведомилась я с улыбкой. – О вас часто так говорят.

Он снова расхохотался, и я тоже не удержалась. Какой обаятельный, приятный мужчина! «Слава богу, догадалась подкрасить ресницы», – подумала я, заглядевшись в его веселые зеленые глаза.

– Бог – творец, – ответил он. – Я же просто творческий человек. И не забывайте, наши клиентки выкладывают кругленькую сумму. Лечение от бесплодия – дорогое удовольствие.

– Вам не приходило в голову, что женщины не должны платить за это? – спросила я. – Каждый из «ваших» младенцев – если можно так выразиться – стоит от пяти до десяти тысяч фунтов.

– Нет ничего плохого в том, чтобы заплатить за операцию по пересадке сердца, – парировал Варне. – Или замене бедренного сустава. Я считаю, что неспособность зачать всего лишь расстройство, поддающееся лечению. – Он взял чистую пробирку и стал катать ее между ладонями. – Какая разница, платят мне за лечение женского бесплодия или за установку кардиостимулятора? В последнем случае врач продлевает человеку жизнь. Я способствую ее зарождению.

– И последний вопрос: чему вы обязаны столь высокой долей успешных операций?

Он опять расхохотался, при этом в уголках глаз и рта обозначились мягкие морщинки. Внезапно выражение его лица изменилось. Он как будто засомневался и даже сконфузился:

– На этот вопрос у меня нет ответа. Думаю, мне просто везет.

Он опустил взгляд, а потом снова поднял и пристально посмотрел на меня. И мне захотелось смотреть ему в глаза бесконечно. Внутри все таяло. Я была готова всю жизнь сидеть вот так и любоваться искорками в его сияющих зеленых глазах. «Какой замечательный человек», – снова подумала я. Жаль, что интервью подошло к концу. Я могла бы говорить с ним часами.

– Это было потрясающе, – искренне поблагодарила я и остановила кассету. – Мне будет жаль вырезать лишнее.

– Уверен, вы справитесь, – ответил он. – Кажется, вы очень умная молодая женщина.

– До свидания, профессор Барнс! – сказала я, выходя в коридор. – Очень рада знакомству.

– Всего хорошего, Минти! – Он пожал мою руку, и в глазах его опять заиграли огоньки. – Так! Кто следующий? – хлопнул он в ладоши. – О, вот и вы, Дейдра! Заходите, приступим к делу!

– Чуть сквозь землю не провалилась, – рассказывала я Эмбер в следующую субботу. Мы устроили себе день красоты. Эмбер сдала первую главу, мой репортаж о лечении бесплодия имел большой успех, и мы решили вознаградить себя целым днем безделья и релаксации в центре красоты. Сейчас мы расслаблялись у прудика с карпами.

– Что же ты сделала? – заинтересовалась Эмбер, запахивая белый махровый халат. После сеанса ароматерапии она благоухала маслом герани и пачулями.

– Просто улыбнулась и сказала: «Привет, Дейдра!» Что еще мне было делать?

– Она смутилась? – Эмбер пыталась перекричать журчание фонтана.

– Сложно сказать. Наверное, – задумалась я. – Но не потому, что столкнулась со мной в клинике, а потому, что не видела меня... – к горлу подступила тошнота, – со дня свадьбы.

– Понятно. – Эмбер взяла меня за руку и тихонько ее сжала. – Бедняжка Минт.

– Так что, думаю, Дейдре просто стало неловко оттого, что она встретилась со мной. Уверена, так оно и было, – продолжила я, – потому что она все время улыбалась. Люди всегда так делают, когда сконфужены: улыбаются, чтобы не показать виду.

– Может, это у нее от таблеток для лечения бесплодия? – Эмбер скорчила гримасу. – Я слышала, от гормонов крыша едет.

– А может, она просто рада, что наконец-то решилась, – предположила я. – Даже когда она вошла в офис профессора Барнса, то продолжала улыбаться, как идиотка. Интересно, почему Уэсли с ней не было? – вдруг озадачилась я. – Наверное, он уже сделал все, что требовалось. Бедняжка Дейдра... Надеюсь, у нее все получится. Она так мечтает забеременеть.

– А я так мечтаю не забеременеть, – содрогнувшись, изрекла Эмбер. – Только подумаю, как меня уже тошнит! – Взглянув на ее прелестный профиль, я подумала: «Какая жалость!» – Мне всегда нравились слова Сирила Конноли, – гнула свою линию Эмбер. – «Заклятый враг великого таланта – детская коляска в прихожей».

– Эмбер, – проговорила я, теребя листочек папоротника, – можно задать тебе вопрос? Если не захочешь, можешь не отвечать.

– Все нормально. Валяй!

– Нет, правда, очень трудно говорить об этом с человеком, которого знаешь, как свои пять пальцев.

– Да в чем дело? – не выдержала она.

– Ни в коем случае не хочу, чтобы ты подумала, будто я сую нос не в свое дело.

– Господи, надеюсь, ты не проводишь таким образом свои интервью, – простонала она.

– О'кей. Так... Эмбер, – отважилась я. – Если ты так решительно настроена не иметь детей, почему бы тебе не сделать стерилизацию?

– Потому, Минти, что я – ты это прекрасно знаешь – ужасно боюсь больниц.

Надо же... Я и не знала. Забыла, наверное.

– Видеть не могу эти книги, – буркнула Эмбер, раздраженно дернув плечами.

Рядом, на столике из ивовых прутьев, громоздилась куча брошюр: «Хватит думать – начните жить», «Счастлива, несмотря ни на что», «Сила позитивного мышления», «Нет радуги без дождя», «Как пережить разрыв», «Как добиться своей цели», «Сила внутри вас», «Как стать счастливой за пять минут».

– Не помогают? – усмехнулась я.

– Нет, – ответила она. – Ни капельки. Девяносто фунтов выброшены на ветер.

Когда Доминик меня бросил, я тоже хотела купить какую-нибудь книгу по психологии, но не нашла ничего подходящего. Мне-то нужно было руководство «Как не удавиться, если в присутствии всех ваших знакомых вас бросил у алтаря возлюбленный», «Как сохранить собственное достоинство после самого кошмарного унижения вашей жизни» или «Как побороть садистские фантазии, в которых вы убиваете бывшего жениха». К несчастью, ни в одном магазине таковых не оказалось.

– Боже, какой же Чарли ублюдок! – в сотый раз повторила Эмбер, захлопнув брошюру «Четырнадцать тысяч способов стать счастливым». И завелась на полчаса, без остановки: как «жестоко» он с ней поступил, как «бессердечно», «столько времени коту под хвост».

Эмбер ведет себя несерьезно. Это же самообман. Чарли хотел детей, она нет – все очень просто. Чарли ни в чем не виноват. Он порядочный человек. Изо всех сил пытался что-то исправить. Но это невозможно, ведь они с Эмбер просто несовместимы. Точнее, у них разные цели в жизни. Она все время твердит, что была «в шоке» от случившегося. Но я не понимаю почему. Такой конец был неизбежен. Все подозревали, что рано или поздно они расстанутся, потому что у них ничего бы не получилось.

Вот я действительно была в шоке. Меня будто молнией ударило. Совершенно неожиданно. Я и понятия не имела, что Доминик сомневается. Все свалилось на меня в одну секунду. Но разве я сижу здесь и поношу Доминика, на чем свет стоит, обзывая его законченным мерзавцем и грязной свиньей? Нет. Я молчу. И мало-помалу раны затягиваются. Несмотря на тот кошмар, который мне пришлось пережить, несмотря на то, что я до сих пор так до конца и не осознала, что произошло. Минуло всего три месяца, но я нашла в себе силы двигаться дальше. В отличие от Эмбер. Взяв «Элль», я принялась лениво разглядывать фотографии. И вдруг мой взгляд остановился на одном из манекенщиков. Я с грустью рассматривала его лицо. Чем-то он напомнил мне Доминика: такой же изгиб рта, те же золотистые волосы. Я не удержалась и печально вздохнула.

– Может, если... – прошептала я.

– Что?

– Может, если бы я уделяла больше внимания нашим отношениям...

– Минти, о чем ты говоришь?

– Может, если бы я уделяла нашим отношениям больше внимания, Доминик бы не бросил меня, – тихо произнесла я. Эмбер уставилась на меня. – Я пытаюсь понять, почему это случилось. Может, на самом деле я во всем виновата.

– Минти, – напряглась Эмбер. – Я могу сказать тебе только одно: нет!

– Может, мне следовало быть более внимательной?

– Нет.

– Может, не надо было спорить, когда ему не понравилось платье, которое я надела на помолвку?

– Нет, – повторила Эмбер. – Ты неправа!

– Или, может быть, не стоило сокрушаться, что мы проведем медовый месяц в Париже, а не в Венеции? Хотя я особенно не жаловалась, знаешь ли. Не настаивала. Ничего такого.

– Нет, Минти, нет.

– Может, все потому, что я не умею готовить?

– Я так не думаю, Минти.

– Я действительно плохо готовлю.

– Ты чудесно готовишь! – отрезала Эмбер.

– Может, не стоило так много болтать, когда он приходил уставшим, – вздохнула я. – Он часто приходил совсем без сил. Совсем не высыпался.

– Минти, хватит нудить.

– Может, нужно было сделать вид, что я обожаю рыбалку? Может...

– Может, если бы он был порядочным, нормальным человеком, на которого можно положиться, он бы не бросил тебя в церкви? – напустилась на меня Эмбер. – Прекрати, Минти! Это самообман. И хуже всего, что ты во всем винишь себя. Господи, здесь можно умереть со скуки, – с усталым вздохом пожаловалась она. – Будь добра, дай мне «Татлер» и «Харперз»!

Я протянула журналы Эмбер, но самой мне совсем не хотелось их смотреть. В светской хронике обязательно будут свадебные фотографии, опять расстроюсь. Поэтому я взяла журнал «Нью вумен» и стала рассеянно разглядывать модные туалеты и рекламу. И вдруг мое внимание привлек заголовок.

«Вы слишком добры к окружающим? – спрашивалось в статье. – Считаете, что вами легко манипулировать?» – «Да, – подумала я, – так оно и есть». – «Вы постоянно пренебрегаете своими интересами ради других?» – «Да, если меня попросят». – «Вам трудно сказать „нет»?» – «Да!» – «В таком случае программа „Решающий фактор» – для вас». Как объяснял автор статьи, «Решающий фактор» – специальная программа для людей, которые не умеют говорить и делать то, чего им на самом деле хочется. Тайком записав номер, я продолжала читать с сильно бьющимся сердцем: «Вы извиняетесь, даже если не виноваты?» – «Да. Но я же все время делаю что-то не так». – «К вашему лицу постоянно приклеена доброжелательная улыбка, в то время как внутри вы кипите от злости?» – «Да-да», – подумала я, узнавая себя. – «Вы позволяете другим решать, что делать...»

– Боже, я умираю со скуки, – пропела Эмбер. – Хватит расслабляться. Пойдем, Минт! Собирайся.

Я тихо вздохнула. Мне хотелось остаться подольше. Прошло всего два часа, а мы заплатили за целый день. Мне было очень хорошо, я отдохнула и расслабилась.

– Собирайся, Минти! – повторила Эмбер.

Я неохотно взяла полотенце. Мы приняли душ и переоделись, потом прогулялись к метро по Лонг-Акр. Поглазели на витрины бутиков «Пол Смит» и «Николь Фархи» и очутились у входа в книжный супермаркет. Эмбер застыла как вкопанная.

– Я только... – начала она. О нет! Помилуй бог... – Только проверю, как моя книга, – сказала она, ужом проскользнув в дверь.

Пока Эмбер рыскала между полками, я рассеянно разглядывала обложки. Кузина направилась к прилавку.

– Где «Общественная польза»? – поинтересовалась она.

– Что, простите? – не понял вежливый молодой человек.

– «Общественная польза»! – проговорила Эмбер с неподдельным изумлением, будто речь шла о «Войне и мире». Но продавец решительно не понимал, о чем речь, и в недоумении уставился на Эмбер.

– Не знаю, – он добродушно пожал плечами. – В первый раз слышу. Сейчас проверю по компьютеру. Как вы сказали?

– «Об-ще-ствен-на-я поль-за».

–Кто автор?

– Эмбер Дейн.

– Нет такой, – произнес он, стуча по клавишам. – Не вижу. Извините, похоже, книги нет на складе.

– Почему? – лицо Эмбер исказилось от злобы и стало краснее вишни. – Это потрясающая книга. Она стояла на шестьдесят третьем месте в списке сорока бестселлеров «Тайме»!

– Я мог бы сделать специальный заказ, – с готовностью заявил молодой человек. – Ваше имя?

Перекошенное лицо Эмбер выдавало тяжкую борьбу амбиций и смущения.

– Минти Мэлоун, – вдруг выдала она с кривой улыбкой. – Мое имя – Минти Мэлоун.

Я застонала, закатив глаза.

– Потребуется одна неделя.

– Послушайте, – не унималась Эмбер. – Я уверена, что у вас есть эта книга. Она вышла только в июле.

– Вы смотрели в разделе «Современная проза»?

– Да. Ее там нет.

– Л в новинках?

– Ничего.

– Значит, у нас ее нет. Мне очень жаль.

– Или, – предположила Эмбер, – у вас была эта книга, но все экземпляры распроданы.

– Ну... – осторожно протянул продавец. – Не думаю. В таком случае я бы узнал название. Что изображено на обложке?

Пока Эмбер спорила с продавцом, я бродила по магазину. С блестящих обложек мне улыбались женщины в свадебных платьях. «Сбежавшая невеста», – иронизировала одна из книг, «Происшествие в церкви», – язвила вторая, «Развенчанные мифы», – горько насмехалась третья. И, разумеется, «Люси Салливан выходит замуж». «В отличие от Минти Мэлоун», – с горечью подумала я. На глаза попалась книга «Резкие перемены» Барбары Тэйлор Брэдфорд и «Как же я?» Алана Смита. Куда ни глянь, повсюду подстерегали ловушки, смертельные западни. Романа Эмбер нигде не было, но в отделе современной прозы я увидела пять экземпляров «Пса». А еще отзыв, написанный от руки одной из сотрудниц магазина:

«Эта книга – драгоценность. Я была в восторге. Более того, из-за нее я опоздала на работу. Хотя в ней рассказывается о мальчике и его собаке, это сильнейший роман, в нем нет ни капли слащавости. Это спасительная история, которая заставила меня рыдать и смеяться и оставалась со мной еще долго после того, как я перевернула последнюю страницу.

Рут».

Рядом на столике аккуратной стопкой лежали еще восемь или десять экземпляров книги Джо. Какая-то женщина взяла один и стала вертеть в руках. Я наблюдала за ней: пробежав глазами краткое содержание, она направилась к кассе. Я тоже решила купить книгу Джо, из чистого любопытства, разумеется. Только потому, что знаю автора. Стоя в очереди, я рассматривала фотографию Джо на задней обложке и думала, что Хелен права: он действительно очень красив, какой-то небрежной красотой, которая не сразу бросается в глаза. Тут к кассе подлетела Эмбер. Щеки у нее горели.

– Это еще что такое?! – в ярости кричала она.

– О... – растерялся продавец. – Да, теперь припоминаю. Мы заказали один экземпляр. Простите. Где вы ее нашли?

– В отделе анекдотов! – вопила Эмбер. – Какого черта она там делает?

– Прошу вас, мадам, не трогайте витрину, – умоляюще произнес продавец.

Проигнорировав его мольбу, Эмбер подошла к витрине и поставила книгу в самый центр, на видное место.

– В этих книжных супермаркетах работают одни недоумки, – злобно прошипела она, когда мы выходили из магазина. – Не могут Арчера от Элиота отличить. Приходится по буквам диктовать.

– К-о-с-о-в-о, – продиктовала я.

– Вазве не с двумя «с»? – удивилась Мелинда.

– Нет, с одной.

– Нельзя делать овфогвафические ошибки, да, Минти?

– Какая разница, – сказала я.

– Что значит «какая вазница»? – похоже, я сбила ее с толку.

– Мы же на радио, – объяснила я.

– Точно. – Наконец-то до нее дошло. Нахмурив брови, Мелинда сосредоточенно изучала пухлую папку с вырезками. – По-моему, нет ничего скучнее новостей, – раздраженно произнесла она.

– М-м-м... я так не думаю.

– Хотя, – добавила она, – когда Клинтон вляпался в истовию, было очень забавно.

– М-м-м.

– Я вада, что он выпутался.

– Да уж.

– Знаешь, почему Никсон не смог выпутаться? Потому что он совевшил очень севьезный пвоступок.

– Да что ты говоришь...

– О да, Минти. Куда уж хуже. Только пведставь, огвабление в Белом доме!

– М-м-м...

– Может, поможешь мне с вепвиками пво палату ловдов? – не отлипала она. – У меня интеввью в пвя-мом эфиве с бавонессой Джей.

– М-м-м... Вообще-то твои реплики должен проверять Уэсли. Он же выпускающий программы.

– Он сказал, у него нет ввемени. Он все еще в студии, монтивует веповтаж. Пво-о-о-шу тебя, Мин-ти-и-и, – заныла она. – Помоги. Мне чевез два часа в эфив выходить.

Я тяжело вздохнула. Как всегда, а ведь у меня своей работы по горло.

– О'кей.

Стуча по клавишам компьютера Мелинды, я покосилась на ее огромную тушу. Сегодня на ней был утягивающий комбинезон ядовито-малинового цвета и столько золотых цепочек, что любого штангиста давно бы уже придавило к полу. Копна пружинистых кудряшек выкрашена хной. На ногтях лак двух оттенков голубого. Она взяла свою большую сумку от Луи Вюиттона и достала вязание.

– Помогает сконцентвивоваться, – пояснила Мелинда, позвякивая спицами.

– Вяжешь для малыша? – спросила я, исправляя реплики.

– Нет, для себя, мохевовое платье.

– Ну и как, Мелинда? – в комнату заглянул Джек.

– Пвовязала еще двенадцать вядов.

– Я имею в виду сценарий, Мелинда. Сценарий.

– О, все новмально. Очень ховошо. Не волнуйся – все отлично, Джек! – Похоже, ей показалось, будто она отмочила что-то смешное, потому что ее здоровенная туша затряслась от хохота.

– Мы пишем веплики для интеввью с бавонессой, – пояснила она. – По-моему, неспваведливо, когда у людей есть особые пвава и пвивилегии только потому, что они чьи-то водственники!

– Полностью согласен, Мелинда, – резко бросил Джек. – Вернусь через час, проверить сценарий.

– Какой-то он в последнее ввемя неввный.

– Да, немного.

– Вообще, я его тевпеть не могу, – прошептала Мелинда, перекидывая петлю.

– Мне кажется, он замечательный, – возразила я. Она скорчила рожу:

– Ладно тебе, Минти, можешь не пвитвовяться.

– Мелинда, – взъярилась я. – Ты хочешь, чтобы я помогла тебе с репликами, или нет? – Она была поражена резкостью моего тона. И сама я, кстати, тоже. Такое новое ощущение. И приятное. Мне понравилось, что я сама уже не такая... приятная. – Хочешь? – повторила я.

– М-м-м... Да, – промямлила она. – Конечно, хочу, Минти. У тебя так ховошо получается.

– Софи! – рявкнул Джек из кабинета. – Разбери, наконец, эти чертовы факсы. Вдруг там что-то важное!

Софи тайком болтала с кем-то по телефону и тихонько хихикала. Я встала и разобрала факсы, которых накопилась уже целая куча. Пресс-релизы дефиле и предпремьерных показов, приглашения на новые спектакли и кинофестивали, сообщения от агентов третьесортных звездочек и горы рекламы от издательств. Пока я разгребала эту кучу, факс пронзительно запищал, и показалось новое сообщение: «Суббота, бар „Кенди», вечеринка только для девушек! Вход в вечерних платьях». Вечеринка только для девушек? Наверняка там будет весело. В моем состоянии, когда шарахаешься от мужчин как от чумы, нет ничего лучше. Может, Эмбер пойдет со мной. Записав адрес бара, я опять принялась за реплики Мелинды.

– О'кей, все готово. Еще я придумала пять вопросов о праве голоса наследственных пэров.

– Спасибо, Минти, – просияла она. – Ты соквовище.

Вернувшись на место, я принялась за свои записи. Темой очередного репортажа было усыновление детей. Просматривая статьи, мысленно перебирая полезные контакты и кандидатов для интервью, я вспомнила о Хелен, которая никогда не скрывала, что ее удочерили. Не согласится ли она выступить в программе? Я позвонила в магазин. Трубку взяла Анна, помощница.

– Извините, – сказала она. – Хелен только что вышла.

– Хорошо, перезвоню завтра, – ответила я.

– Завтра ее не будет, – сообщила Анна. – Она уезжает на выходные. Поэтому и ушла пораньше.

– Здорово.

– Да. Она едет в Париж.

– Что ж, прекрасно. – Положив трубку, я подумала: «Так и есть. Хелен и Джо встречаются». Но мои размышления прервал Уэсли, который звонил из студии. Он был в отчаянии:

– Ты не подойдешь помочь мне?

Настроение мгновенно испортилось, окончательно. И тут я сказала себе: «Все, хватит! Довольно помогать другим. Больше я этого делать не буду. Надоело. Конец!»

– Уэсли, я очень занята.

– Но у меня завал. Не укладываюсь.

– Как-нибудь справишься.

– Без тебя я не смогу, – проныл он. О боже!

– И сколько у тебя лишнего времени? – смягчилась я.

– Немного.

– Сколько?

– Ну... примерно полчасика. – Полчасика? Господи! Программа длится всего сорок пять минут.

– Слушай, мне некогда, – ответила я. – Мне нужно обзвонить тысячу человек. Готовлюсь к репортажу.

– Пожалуйста, Минти, – канючил Уэсли. – Это в последний раз. Обещаю. И ничего не говори Джеку. У него стресс. Целый день крутит пленку в руках.

– Господи... Послушай, Уэсли. Я только что закончила исправлять реплики для Мелинды, а ведь это твоя работа.

– Знаю, Минти. Но я ничего не успеваю. Прошу тебя, Минти... – затянул он, – у тебя так хорошо получается.

– Но...

– Ты так быстро монтируешь.

– Слушай, мне нужно...

– Мне без тебя не обойтись.

– О... – Проклятье! Проклятье! Черт! – Хорошо, – прошипела я. – Но это в последний раз, Уэсли, – голос мой приобрел необычную твердость. – Ты слышишь меня? В последний раз! – И я швырнула трубку, а, подняв глаза, заметила, что все уставились на меня так, будто видят впервые.

– О, Минти, я знал, что ты не откажешь, – проблеял Уэсли, когда через пять минут я открыла дверь студии. Его блеклые голубые глазки затуманились от благодарности. – Ты такая милая, Минти, – повторял он, а я с упавшим сердцем оглядывала гору неотредактированной пленки. – Правда, Минти, из всех моих знакомых ты самый милый человек.

 

Октябрь

– Пожалуй, он на самом деле был милым человеком, – послышался голос Эмбер.

Я сняла пальто. Как обычно, она висела на телефоне. Наши телефонные счета сравнимы с государственным долгом Вануату.

– Понимаю, – серьезным тоном продолжала она. – Ужас какой. – Ужас? О чем это она? Обычно я не подслушиваю, но тут мне стало любопытно. Я пошла на кухню и поставила чайник.

– Да-да... ужасная трагедия, – сказала она. Трагедия? Да что стряслось? О чем она говорит?

–Да, точно, – подтвердила кузина. – Насмерть. – Кто-то умер? Что произошло? – На шоссе Ньюпорт-Пагнелл, – спокойно уточнила она. – Да-да, рядом с «Маленьким поваром». Врезался в аварийный грузовик. Зазевался, наверное, и все. Да... кошмар. Ну, я всегда говорила, что он не умеет водить машину. Хорошо, что не вышла за него, ведь там могла быть и я!

Чарли? Она говорила о Чарли. Это же ужасно. Ужасно.

– Да, жуткая трагедия, – повторила она. – Но чего в жизни не бывает.

– Эмбер, Чарли... погиб? – в ужасе спросила я, когда она положила трубку.

– М-м-м, нет, – виновато созналась она. – Не совсем.

– Но ты только что кому-то говорила, будто он умер. Я слышала.

– Ну... – она хитро прищурилась. – Я немного преувеличивала.

– Он пострадал?

– Нет-нет, я так не думаю.

– Попал в аварию?

– М-м-м... на самом деле нет.

– Эмбер, тогда почему ты сказала кому-то, что Чарли мертв? – Я была в шоке.

– О, просто притворилась, что он умер, – раздраженно бросила она. – Мне так легче пережить разрыв, понимаешь.

Это уже ни в какие ворота не лезло.

– Эмбер, – рассвирепела я. – Мне кажется, тебе не следует говорить знакомым, что Чарли умер, пока он жив.

– Ну, знаешь, – обиделась она. – Для меня он мертв.

– Извини, но, по-моему, это отвратительно, – высказалась я и пошла наверх, готовиться к вечеринке в баре «Кенди».

– Минти? – позвала Эмбер, когда я наполняла ванну. – Если бы Чарли умер... Как ты думаешь, он бы захотел, чтобы я пришла на его похороны? – Я не удостоила ее ответом. – И если бы захотел, – добавила она, – как думаешь, в чем лучше было бы пойти?

Я захлопнула дверь, разделась, залезла в горячую ванну и расслабилась, любуясь переливами радужной ароматной пены. И не в первый раз мне пришло в голову: замужество лишает нас многих маленьких радостей. Мне, к примеру, никто не приказывает, что и как делать. И это замечательно. Я могу не спать до двенадцати и даже после полуночи. Здорово, да? Ведь Доминик всегда ложился рано, в десять, а то и раньше, потому что плохо высыпался. Мы всегда первыми уходили с вечеринок, и я лгала, что не возражаю. А на самом деле была против. Но это же не его вина. Я все понимала. И конечно, не говорила ни слова, потому что любимого человека нужно принимать таким, какой он есть. Так все время твердил Доминик. Он внушал: «Ты должна позволить мне оставаться самим собой». Но теперь, когда прошло время, я стала ценить маленькие радости одиночества. Не требуется постоянно идти на уступки. Не нужно ходить по магазинам и готовить ужин. Или убивать полдня на поездки по Северной линии метро. Я свободна и могу самостоятельно принимать решения. Больше нет нужды во всем подделываться под Доминика. Быть хамелеоном, в психологическом смысле – менять окраску, чтобы подстраиваться под его настроение или пытаться предугадать. Теперь я могла делать, что пожелаю. Могла думать только о себе. Нежиться в ванной, вот так – хоть полчаса, хоть час. Отмокать, позабыв о проблемах. «Возможно, быть одной не так уж плохо», – подумала я, расслабившись. Как приятно, когда тобой никто не помыкает. Ни с чем не сравнимое ощущение. На самом деле...

– Минти! – прокричала Эмбер за дверью. – Давай быстрей, мне нужен «Тампакс»!

«О боже! – помрачнев, скривилась я. – Только без истерик». Вылезла из ванны, завернулась в полотенце и открыла дверь.

– Спасибо, Минт. И поторапливайся, мне тоже нужно принять ванну.

– Я не знала.

– К тому же через полчаса мы уходим, так что поспеши.

– О'кей, – устало отозвалась я, вынув пробку из слива. Да, я, конечно, очень люблю Эмбер, к тому же она здесь ненадолго. Хотя, вообще-то, прошло уже три месяца. Время летит незаметно, когда... Да, время летит.

Через сорок минут мы уже выходили. На Эмбер был новый брючный костюм от Уильяма Ханта. Очень модный. Темно-синий, в тонюсенькую полосочку. Выглядела она потрясающе. Эмбер очень высокая и стройная, поэтому брючные костюмы на ней сидят чудно. Я надела длинное шелковое платье от Кэтрин Хэмнетт, одно из тех, которые Доминик особенно ненавидел. Говорил, я слишком низкорослая, чтобы носить такие вещи.

– Понимаешь, Минти, ты коротышка, почти карлик, – растолковывал он.

Я была ошеломлена. Подозревала, конечно, что ростом не вышла, но карлик? Никогда бы не подумала...

– Вообще-то во мне пять футов пять дюймов, – заявила я. – Пять футов пять дюймов – это не карлик. Это средний рост. Тебе только кажется, что я маленькая, потому что ты сам высокий. И вовсе я не карлик.

– Нет, дорогая, ты карлик, – настаивал он, заключив меня в объятия. – Симпатичный, милый маленький карлик.

– Не думаю... что это так.

– Да, да, да, – дразнил он. – И карликам не следует носить длинные платья, не правда ли?

– Ну...

– Не следует, моя сладкая коротышка Минтола?

– М-м-м... нет, – услышала я свой голос как бы издалека.

После того я рискнула надеть это платье всего один раз. Прошлым летом, когда мы проводили отпуск в Озерном краю. Дом очень разозлился. Его это прямо-таки взбесило. Я решила постоять за себя и спросила, с какой стати он так взъелся. Не кажется ли ему, что это просто смешно? В конце концов, это и мой отпуск тоже. У него на лице проступило бешенство, но я стояла на своем: платье прекрасное, не вижу в нем ничего плохого и не понимаю, почему оно ему не нравится. При этих словах он побагровел и замахал руками – всегда так делает, когда выходит из себя, что случается часто, даже слишком часто, – и стал вопить. Чтобы отвлечься, я, как обычно, начала про себя склонять его имя, происходящее от латинского dominare: Domino, dominas, dominat, dominatum, dominatis, dominant; domino, dominas, dominat... Его голос забирался все выше и выше, от обычного высокого тенора к сопрано, срываясь на истеричный, визгливый фальцет, пока вдруг он не выпалил: «Одежда для меня имеет огромное значение!» Не желая и дальше терпеть истерику, я сдалась. Просто не знала, что делать, когда он в таком состоянии. Раньше Дом никогда себя так не вел. Переодеваясь, я напомнила себе, что Доминик – очень уязвимый, и это нужно понимать. Понять – значит простить, так? Но все равно было тяжело. «Я всего лишь хотела спокойной жизни», – устало подумалось мне. Спокойной жизни. Чтобы ко мне относились как к равной. Именно об этом я всегда мечтала, но плата была слишком высока.

Зато теперь я могла делать все, что душе угодно, и потому сегодня вечером достала из-под кровати коробку с платьем и надела его с ощущением, будто преступаю запрет. Самое странное, даже сейчас, когда Доминик меня бросил, я мучилась чувством вины. Глупо, правда? Теперь-то какая разница! Платье было мне великовато – я сильно похудела, – но выглядело чудесно. Даже роскошно. Мы с Эмбер перешли железнодорожный мост и оказались возле станции метро. Я посмотрела на стену, выкрашенную кремовой краской, напротив южной платформы. На ней все еще виднелись смазанные красные буквы, каждая в фут высотой: «Чарли Эдворти – говнюк!» Почему только их до сих пор не закрасили? Эмбер повезло, что ее не поймали.

– В следующую субботу иду на курсы, – сообщила я, пока мы ждали поезда.

– В следующую субботу? – удивилась Эмбер. – Это же твой день рождения.

– Знаю.

– Тебе будет тридцать.

– Да. И в свой день рождения я отправлюсь на семинар под названием «Решающий фактор».

– Это еще что?

– Программа для людей, которые слишком добры к окружающим, – объяснила я. – Для тех, кем легко манипулировать.

Эмбер просияла:

– Отличная идея, Минти. Наверное, и мне этот семинар не помешает.

– Тебе?

– Да, мне, – прокричала она сквозь рев подъезжающего поезда. – Ведь если бы я не была так добра к Чарли, – продолжила кузина, после того как мы сели в вагон и покатили в южном направлении, – он бы меня не бросил. Да, теперь я все понимаю, – проговорила она, выходя из вагона на Лестер-сквер и шагая по Черинг-Кросс. – Не следовало быть такой доброй с этим ублюдком!

Пропустить бар «Кенди» было невозможно: огромные ярко-розовые и зеленые неоновые загогулины вывески так и лезли на глаза. На тротуаре стояла квадратная женщина-охранник.

– Ни один мерзкий ублюдок мимо нее не пройдет, – с ненавистью прошипела Эмбер, и мы оказались внутри.

Вечеринка была в самом разгаре. Спускаясь по ступенькам в кромешную темноту, мы с удивлением обнаружили, что все гостьи в карнавальных костюмах. В зловещем мраке собралось около ста женщин – сплошь в бальных платьях или костюмах и галстуках. Самое забавное, мы с Эмбер ничуть не выделялись в толпе.

– Привет, я Мелисса! – представилась красивая блондинка в бледно-бирюзовом вечернем туалете и перчатках до локтей. – Хозяйка бара «Кенди».

– Прекрасные костюмы! – восхитилась я.

– В первую субботу каждого месяца мы пытаемся возродить роскошь изящных эпох, – пояснила она. – Лелеем ностальгию по двадцатым, тридцатым, сороковым годам. Могу я предложить вам выпить? – спросила она. – У нас есть вкуснейшие, соблазнительные коктейли.

Девушка в униформе французской горничной смешала мне коктейль «Грета Гарбо», влив в него непомерное количество кюрасо. Эмбер выбрала «Марлен Дитрих» – куантро с клюквенным соком. Над зеркальным баром медленно вращался сверкающий шар, отбрасывая лучи, которые разбивались о стены. Сидя на высоких табуретах, мы оглядывали гостей. В теплом воздухе порхали веера из перьев. Руки в перчатках ныряли в сумочки за пудреницами. Красивые девушки в мини-юбках и сетчатых колготках семенили по залу с подносами, предлагая экзотическое курево и конфеты. В уголке я заметила высокую женщину-диджея в очках и голубом шелковом платье с запахом.

Думай только о хорошем, – пел глухой, проникновенный голос Пегги Ли, – забудь о плохом.

Эмбер купила русскую сигарету и закурила. Бледно-голубой дым тонким витком поднялся над баром. Рядом с нами стояли две женщины. Одна из них была в оригинальном платье фасона сороковых годов, ее подруга – в черной брючной паре. Она мне улыбнулась, и я ответила ей тем же.

– Красивая бабочка, – похвалила я, пытаясь завязать разговор.

– Вообще-то я хотела надеть фрак, – ответила она, – но, к сожалению, он в чистке.

– Жаль, что мне не идут брючные костюмы. Ростом маловата, – с сожалением поделилась я, потягивая коктейль.

– Когда носишь брючные костюмы, – ответила она, – самое главное – выглядеть как джентльмен. – При этих словах мы все покатились со смеху.

– Мы с Минти двоюродные сестры, – сообщила Эмбер, глубоко затягиваясь. – Живем вместе на Примроуз-Хилл.

– Вам не кажется, что это как-то... неудобно, что ли, – замялась одна из подруг – ее звали Вив. – Вы же все-таки сестры.

– Подумаешь! – засмеялась Эмбер. – Нам с Минти очень хорошо вместе, правда, Минт? – Я кивнула. – Я переехала к ней несколько недель назад, и мы прекрасно поладили, да, Минт? – Я опять кивнула. – Ни разу не поругались, правда? – Она обняла меня, я снова отделалась безразличным кивком и засмеялась.

Похоже, Эмбер здесь нравилось. Она уже прожужжала нашим новым знакомым все уши, толкуя про свои книги, заставила записать названия, и теперь они весело поливали грязью мужской пол.

– Меня только что бросил жених, – призналась Эмбер, которую уже пошатывало. – Его звали Чарли.

– Не Чарли Смитерс? – спросила Вив.

– Нет-нет. Чарли Эдворти. Знаете такого? – поинтересовалась она, опрокинув стакан. Подруги покачали головами. – Он разрушил мою жизнь, – объявила Эмбер. – Уничтожил меня. Но я не жалуюсь. Пытаюсь пережить этот кошмар. Ведь нужно продолжать жить. Нельзя все время вспоминать о прошлом. Я иду вперед семимильными шагами. Не в пример некоторым идиоткам, только и знающим, что говорить о своих бывших. Это же безумие, правда?

– Да уж, – вставила я.

– Нужно быть реалисткой, – болтала она. – И мыслить позитивно. Смотреть вперед, а не назад. Думать о будущем, а не о прошлом. Поглядим правде в лицо: что сделано, то сделано.

Мы согласно кивнули. Потом Вив сказала:

– Я одно время встречалась с таким сокровищем, по имени Алекс. Думала, все у нас замечательно, но вдруг, ни с того ни с сего, получила от ворот поворот. Восемь месяцев не могла оправиться.

– А Сэм... Боже мой, это была катастрофа, – подключилась подруга Вив, Сара, закатывая глаза. – Я была уверена, что у нас все серьезно. – Она тоже уже наклюкалась. – У нас было так много общего. И в один прекрасный день я получаю письмо, а там написано: «Дорогая Джейн!» Мне было так плохо, что пришлось лечь в больницу.

– Какой кошмар! – посочувствовала Эмбер и заказала всем по коктейлю. – Это еще ничего, вот у Минти история почище наших.

– Нет! – прошипела я. Не собираюсь рассказывать совершенно незнакомым людям о своей позорной свадьбе. Только вспомню, и уже тошнит. Эмбер иногда невероятно бестактна.

– Давай же, Минт! – настаивала она. – Расскажи всем.

– Нет.

– Ну, тогда я расскажу.

– Пожалуйста, не надо, – хриплым шепотом взмолилась я. – Это очень личное. – Но наши новые подруги уже сгорали от нетерпения.

– Все было так, – начала Эмбер, но ее прервала Мелисса, которая поднялась на сцену и хлопнула в ладоши.

– Леди! – объявила она, пытаясь перекричать гул женских голосов. – Леди! Представление начинается. Поприветствуйте Лолу и Долорес из Аргентины, которые станцуют для нас танго!

Раздался свист, аплодисменты, и на сцену вышли Лола и Долорес в облегающих платьях. Страстно обняв друг друга за плечи и талию, они закружились в танце. Долорес откинулась назад в объятиях Лолы, потом резко выпрямилась, и мы захлопали в ладоши, закричали. Это было потрясающе. Когда они ушли со сцены, цокая головокружительно высокими шпильками, их провожали дикие аплодисменты. Кто-то угостил нас очередным коктейлем, диджей поставила «In the Mood», и все ринулись на танцпол. Все, кроме меня и Эмбер. Словно под гипнозом, мы наблюдали, как женщины вставали в пары, обнимали друг друга, словно партнеры в бальных танцах, кружились по залу. И хотя многие, надо отдать им должное, танцевали чудесно, выглядело это несколько странно. Потом поставили буги-вуги, и пары отчаянно завертелись на танцполе, двигаясь в такт. Темп снова сменился. Послышались начальные аккорды «Blue Moon», Вив и Сара обнялись, причем, Вив положила ладони на пышные ягодицы Сары. Медленный танец тоже танцевали парами. И долго, страстно целовались. Только тогда я поняла, что за резкий, пряный аромат весь вечер висел в воздухе. Лосьон после бритья.

– О боже, – пролепетала Эмбер, с трудом выговаривая слова. И расхохоталась.– Как это я сразу не поняла? Можно было догадаться, увидев это – Она махнула рукой в сторону огромного черно-белого постера киноактрисы Эммы Пил.

– Девочки, почему не танцуете? – пропела Мелисса, положив голову на плечо негритянке во фраке и белой бабочке.

– Как раз собирались, через минутку, – отговорилась я.

– Уверена, все хотели бы потанцевать с тобой, – Мелисса с вожделением взглянула на Эмбер. – Но сначала маленький сюрприз! – Музыка стихла. Мелисса опять хлопнула в ладоши и объявила: – Дамы! Прошу внимания. Я рада представить следующую гостью нашего представления – мисс Сюзи Сосиссон!!!

Я посмотрела в ту сторону, куда указывала ее рука, и увидела в луче единственного прожектора молодую женщину. На ней была длинная, до полу, накидка из белых перьев, лицо закрывал веер. Заиграли тромбоны – знакомый, торжественный пассаж. Ди-ди-ди-и! Извиваясь, женщина двинулась вперед, бросила веер, распахнула накидку, и ... о боже! Ди-ди-ди-да! Под накидкой не оказалось почти ничего, кроме боа из перьев, белого корсета, чулок с поясом и длинных белых перчаток, усыпанных блестками. Ди-ди-ди! Она поднесла ко рту указательный палец левой руки и, поддразнивая, облизнула его. Ди-да-ди-да! Потом сорвала перчатку, покрутила над головой под одобрительные крики зала и, наконец, швырнула в толпу. Ди-ди, бум-бум! Ди-да, бум-бум То же самое она проделала со второй перчаткой. Ди-ди, бум-бум! Ди-да, бум-бум!

– Снимай! – кричали женщины. Ди-ди-ди! Да-ди-да! Ди-ди, да-да!

– Вот это штучка! – крикнула Вив. – Я бы ей показала «ди-ди-да-да».

Изящным движением Сюзи избавилась от босоножек, отороченных перьями, и медленно расстегнула пояс. Ди-да-ди-да! Стянула белый чулок с левой ноги, затем с правой. Ди-ди-ди! Немного поиграла с чулком, засмеялась, запрокидывая голову, и обвила им шею женщины во фраке. Ди-да-ди-да! Луч прожектора высветил ее пепельные волосы. Извиваясь, она высвободилась из корсета, подняла его и бросила на пол. Ди-да, бум-бум! Ди-да, бум-бум! Ди-да, бум-бум! Ди-да, бум-бум! Теперь на ней было только белое боа из перьев, концы которого прикрывали грудь. Ди-ди-ди, да-ди-да, ди-ди-ди, да-да! Она распахнула боа и ... направилась к нам. Извиваясь как змея и не сводя глаз с Эмбер. Ди-ди-ди! Ди-да-ди-да! Я отвернулась. Онемела от стыда и не могла пошевелиться. Ди-ди-ди! Ди-да-ди-да! Неужели она меня даже не заметила? Ди-ди, бум-бум! Ди-ди, бум-бум! Хотя фигура у нее блеск. Ди-ди, бум-бум! Ди-да, бум-бум! Эмбер застыла, как соляной столп, а Сюзи театральным жестом сорвала боа из перьев и накинула ей на шею. Ди-ди-ди, ди-ди-ди, ди-дуби-ди-ду! Зал потонул в овациях, когда Сюзи обхватила Эмбер за шею и страстно поцеловала в губы. Отстранилась, прищурилась – и лицо ее застыло от потрясения:

– О боже! Привет, Минти.

– Привет, Софи, – пискнула я.

У вас недержание? Почувствуйте себя уверенно. Многоразовые резиновые прокладки!..

– Надеюсь, ты не очень смутилась, – хихикнула Софи, когда на следующее утро мы столкнулись перед зеркалом в женском туалете.

Надежная защита, днем и ночью!..

– Нет, конечно, нет, – соврала я.

Можно использовать снова и снова, хоть сто раз...

– Понимаешь, я была без очков. Поэтому тебя и не узнала.

– Понятно.

Двухслойный абсорбирующий материал удерживает влагу...

– Никогда не надеваю очки вне работы – это не сексуально. К тому же мне нравится, что перед глазами все размыто. Так я забываю о комплексах.

– О да. И у тебя это прекрасно получается. Внешний слой – водонепроницаемый нейлон – обеспечивает дополнительную защиту!..

– Спасибо. Должна сказать, твоя сестра – просто прелесть.

Всего 14 фунтов 95 пенсов. Доставка в течение двадцати восьми дней...

– Да, но она не лесбиянка. И я тоже.

– Тогда зачем вы пришли?

– Мы не знали, что это «розовый» клуб. Я увидела пресс-релиз и решила пойти.

– О, это Мелисса мне послала, – объяснила Софи. – Я была занята и забыла принять факс.

– Но мы здорово провели время.

– Отлично. Придете еще?

– М-м-м, не знаю.

А теперь новости о состоянии на дорогах. Спонсор выпуска – «Шкода». На мосту Патни затруднено движение. Огромные пробки в центре Лондона, скорость движения – три мили в час...

–Ты никому не скажешь? – обеспокоилась Софи, пока я сушила руки.

– Разумеется, нет. Нет.

– Потому что я не знаю, как отреагирует Джек.

– У Джека в последнее время своих забот по горло. Думаю, ему все равно, – ответила я.

– У меня появился поклонник! – торжествующе провозгласила Мелинда, только мы вошли в офис. В руках у нее был конверт, и она улыбалась во весь рот.

– Его зовут Вобевт. Он пвислал мне письмо – посмотвите! – Помахав конвертом у нас перед носом, она зачитала вслух: «Довогая Мелинда, я слушаю вадио „Лондон» исключительно из-за вас!» Фантастика, пвавда? – Она чуть не прыгала от восторга. – «Обожаю вашу пвогвамму „События». Особенно мне нвавится, как вы кавтавите». – Мелинда, похоже, была сбита с толку. И вдруг расхохоталась. – Какой бвед! – произнесла она. – Вазве я кавтавлю? Да у него совсем квыша поехала!

– Как и у всех, кто пишет такие письма, – кивнула я. – На твоем месте я бы выкинула это послание.

– Ну, нет! – уперлась она. – Оставлю на память. Покажу дяде Певси. Он со смеху помвет!

– Как поживает дядя Перси? – поинтересовался Уэсли.

Дядю Перси мы видим редко. Он почти не появляется в офисе.

– О, у него все отлично, – ответила Мелинда. – Гововит, мне нужно уйти в оплачиваемый отпуск как можно ваньше, – продолжила она, похлопывая себя по растущему животу.

– О да. Он абсолютно прав! – хором воскликнули мы.

– Но я не увевена, – тупо промямлила Мелинда. – Боюсь, если меня не будет, наши вейтинги упадут. Об этом-то дядя Певси не подумал!

– Я бы на твоем месте не выходила на работу как можно дольше, – тактично посоветовала Софи. – Первые месяцы жизни оказывают решающее влияние на развитие ребенка. Исследования показывают, что дети, которых разлучили с родителями в раннем младенчестве, позднее испытывают серьезные психологические проблемы, в том числе страдают различными отклонениями в зрелом возрасте.

– Из таких детей и получаются маньяки, – подхватила я. – Отсутствие связи с матерью в критический период первых шести месяцев может привести к одержимости и мании преследования.

– О, я подумаю, – испугалась Мелинда. – Я должна уйти в отпуск только в севедине декабвя.

– Не знаю, как мы без тебя справимся, Мелинда, – вступил в игру Джек, который только появился в офисе. – Но уверен, что-нибудь придумаем. Кстати, твои реплики мне нужны через полчаса.

– Минти-и-и, – прохныкала Мелинда, как только Джек вышел из комнаты.

– Что?

– Минти-и-и, ты мне поможешь?

– В чем дело? Мне срочно нужно позвонить.

– О'кей, я быстро. Так, пвоцесс в Севевной Ивлан-дии... Скажи-ка еще вазок, на юге жили пвотестан-ты, да? Или пвесвитевианцы? В жизни не упомнить.

– Мы не будем учить вас хамству, – произнес Дэвид Чедвик, один из преподавателей семинара «Решающий фактор», куда я отправилась в субботу утром. – Мы научим вас быть менее «добрыми». Потому что, если относиться ко всем по-доброму, никогда не добьешься того, чего хочешь.

Все пятеро присутствующих с готовностью закивали. Семинар проходил в бизнес-центре Айлинг-тона. Кроме меня, на занятия записался исполнительный директор компании, мямля средних лет, чьей секретарше не нравилось снимать ксерокопии с документов, вследствие чего он делал это сам. Блондинка тридцати с небольшим лет, которая годами встречалась с жуткими занудами, потому что по мягкости характера боялась задеть чужие чувства. Дантист на пенсии, доведенный до нервного срыва властной женой. А также Эмбер и некая Джо – она опаздывала и должна была вот-вот приехать.

– Добросердечные люди часто идут на поводу у чужих желаний, – продолжила помощница Дэвида Элейн. – Они терпеть не могут обижать других, избегают ссор и конфликтов. Поэтому постоянно подавляют собственные порывы.

– Можно поставить чашку на пол? – спросила я, с беспокойством озирая светлый ковер.

– О боже. Вот вам и пример, – прокомментировала Элейн, печально покачав головой. – Вы попросили разрешения.

– Извините. Я просто хотела быть вежливой.

– Это самое распространенное оправдание, – устало произнес Дэвид. – Нам все равно, куда вы поставите кофейную чашку, – добавил он. – Если хотите, можете залить хоть весь ковер.

– Послушайте, извините, но... – начал Ронни, исполнительный директор.

– Пожалуйста, не надо начинать каждое предложение со слова «извините», – прервал его Дэвид. – «Мне ужасно не хочется вас беспокоить...», «Извините, что отвлекаю...» – такие фразы унижают вас и сразу же ставят в невыгодное положение. Что вы хотели спросить?

Повисла пауза. Ронни боролся с собой, пытаясь задать простой вопрос прямо, не извиняясь. Проведя левой рукой по густым седеющим волосам, он нервно потеребил галстук.

– Я хотел спросить... кому вы уже помогли? – выдавил из себя он.

– Очень хорошо, Ронни. Среди наших клиентов были разведенные женщины, которые отдавали все бывшим мужьям, потому что были слишком добры, чтобы потребовать законную долю имущества, – ответил Дэвид.

– Один наш клиент каждый день ездил из Йорка в Лондон, поскольку его жена отказалась переезжать на юг, – добавила Элейн. – Такой милый человек. Не хотел перепалок, поэтому не настаивал. Из-за стресса, вызванного дальними поездками, у него случился сердечный приступ. Мы помогли многим, – продолжала она.– И можем помочь вам.

– Дело в том, что мы не в силах изменить других людей, – разъяснял Дэвид. – Но способны изменить самих себя. Разумеется, за один день ничего не произойдет. Однако вы научитесь говорить «нет» и быть менее покладистыми. Эмбер, – обратился Дэвид к моей кузине, – вы так и не рассказали нам, почему решили посещать семинар. Поделитесь с группой.

– Это и личная, и профессиональная проблема, – ответила Эмбер. – Я была слишком мила со своим бойфрендом, и он меня бросил. – Я молчала как рыба. Если Эмбер вбила это себе в голову, пусть так и думает. – И у меня серьезные трудности с работой, – сообщила она. – Я писательница. Но моим издателям на меня наплевать. Они плохо рекламируют мои книги, и в результате я до сих пор не заслужила ни одной литературной премии. Это невыносимо. Надеюсь, что ваш курс поможет мне надрать им задницу.

– Понятно, – задумчиво протянула Элейн. – Назначение нашего курса не совсем таково. Мы хотим помочь вам найти золотую середину, равновесие, баланс между чрезмерной мягкостью и хамством. Но, прежде всего, следует научиться говорить «нет». А вы, Минти? Почему вы решили записаться на семинар?

– Я... – Внезапно на меня накатило ощущение ужасной уязвимости. Захотелось оказаться далеко-далеко отсюда.

– Да? – мягко поторопил Дэвид.

– Мои знакомые мной манипулируют, – отважилась я.

– Что, правда? – глаза у Эмбер округлились.

– Да, – окончательно осмелела я. – Причем разными способами. К примеру, на работе, на радио «Лондон», коллеги постоянно просят меня сделать что-то за них, хотя я тоже очень занята. И я, как бы ни старалась, никогда не могу отказать.

– Почему? – поинтересовалась Элейн. – Боитесь, что вас перестанут считать милой?

– Да, – подавленно призналась я. – У меня такое чувство, что я обязана помогать. Ведь все они считают меня милой. Мне всегда говорят, что я очень милая. И я чувствую, что должна быть милой, а потом, естественно, ругаю себя.

– А вы просите их помочь вам? – спросил Дэвид.

– О нет, – оторопела я. – Даже и не мечтаю о таком.

– Забавно, правда, Минти? – сказала Элейн. – Вы никогда не осмеливаетесь попросить о том, о чем просят вас. Типичная ситуация. Потому что вы «милая». О, здравствуйте, Джо! – воскликнула она, и я услышала скрип входной двери. – Мы только что начали. Заходите, берите стул. Продолжайте, Минти. – Но я поняла, что не могу продолжать: человек, который только что вошел в комнату, оказался не какой-то там опоздавшей девушкой. Это был Джо. Джо из Парижа. Очевидно, он тоже был ошарашен, потому что лицо его приобрело свекольный оттенок. Он слабо улыбнулся мне и сел на стул.

– Есть еще кое-что, – пробормотала я. – Именно эта причина привела меня сюда. Три месяца назад со мной произошло... ужасное событие. Я должна была выйти замуж, понимаете, и... и...

– И? – подбодрила Элейн.

– Это был день моей свадьбы... и...

О боже, как стыдно! Особенно перед Джо. Я слышала, как грохочет мое сердце, щеки пылали.

– Что произошло? – тихо спросил Дэвид.

– Мой жених сбежал, – выпалила я. – Из церкви. Прямо во время церемонии, когда мы собирались произнести клятву.

– О господи! – воскликнула женщина, которая встречалась с занудами. Все остальные в ошеломлении уставились на меня, качая головами. Я посмотрела на Джо. Он, похоже, совсем не удивился. Наверное, Хелен ему все уже рассказала. Было как-то странно сознавать, что Хелен и Джо меня обсуждали.

– Чудовищно, – отозвалась Элейн.

– Да, – слабым голосом подтвердила я. – Это был кошмар. И лишь сейчас я решила попытаться понять, почему это произошло.

– И как вы думаете, почему? – спросила Элейн.

– Не знаю. Это самое ужасное. И оттого мне еще тяжелее пережить случившееся. Оттого, что я не знаю ответа на вопрос. И возможно, никогда не узнаю. Оттого, что я слишком гордая и никогда не позвоню своему жениху после того, что он сделал со мной. А он с тех пор ни разу не связался со мной и даже не объяснил, почему передумал. Все, что я могу вам сказать: он просто убежал. Бросив меня в присутствии двухсот восьмидесяти человек.

В горле першило. Ковер поплыл перед глазами. Джо протянул мне бумажный платок. Как мило с его стороны. Особенно если вспомнить, что в Париже я была с ним не очень-то дружелюбна.

– Продолжайте, Минти, – тихо произнесла Элейн. – Я была в жутком шоке, – рассказывала я. – И сейчас пытаюсь пережить этот кошмар. Проанализировать случившееся. Потому что иначе не смогу жить дальше. И мне кажется, это стряслось, потому что я позволяла Доминику – так его звали – манипулировать мной...

– Он любил командовать? – спросил Дэвид.

– Да, – кивнула я. – Очень. Я никогда не пресекала его попытки. Не хотелось вступать в конфликт, понимаете. Подсознательно я дала ему сигнал: со мной можно сделать что угодно. Даже бросить. Думаю, в этом проблема. У него была власть. Теперь я поняла, что мешает мне на работе и в личной жизни. Я хочу установить границы. Иметь власть. Но как бы я ни старалась, ничего не выходит. Поэтому я здесь. – Слава богу, все кончено. Теперь они знают.

– Спасибо за откровенность, Минти, – поблагодарил Дэвид. – Мы постараемся тебе помочь. Но сначала пусть Джо представится и расскажет нам, почему записался на семинар.

Я взглянула на Джо: выцветшие белые брюки, мятая клетчатая рубашка и мокасины на босу ногу, небрит, волосы подстрижены очень коротко. И хотя я знала, что Хелен с ним встречается, не могла не признать – без задней мысли, – что он очень симпатичный.

– Меня зовут Джо Бриджес. Я писатель, – начал он.

Эмбер напряглась и закатила глаза.

– Я написал сценарий по своему первому роману и сейчас пытаюсь продать его кинокомпании, – тихим голосом продолжал Джо. – Я только что уволил своего агента, потому что он допустил несколько серьезных юридических ошибок. Решил, что буду сам заниматься своей карьерой. Но реализовать такой проект невероятно сложно. Поэтому я подумал, что курс поможет собраться с силами, ведь предстоят трудные времена.

– Хорошо, – ободрил Дэвид. – А теперь прошу вас встать. Мы приступаем к первому упражнению под названием «Хороший, плохой, злой». Суть его в следующем: мы встаем в круг и говорим друг другу по очереди что-нибудь приятное, затем что-нибудь плохое. И не бойтесь хамить, можете оскорблять друг друга сколько угодно.

– Итак, Минти, – вступила Элейн, заметив отвращение на моем лице. – Вам сейчас стало не по себе – будто сердце упало? Это страх обидеть окружающих. Именно с ним мы и будем бороться, о'кей?

– О'кей, – боязливо согласилась я, хотя пульс так частил, а лицо пылало. Мы встали в круг, нервно улыбаясь друг другу, и Дэвид начал упражнение. Он стоял рядом с Элейн. Я встала между Элейн и Джо. – … у тебя прекрасные голубые глаза, – сказал Дэвид женщине, которая притягивала зануд, – ее звали Энн. Потом повернулся к Элейн: – А ты совершенно не умеешь одеваться!

– Зато ты прекрасно одеваешься, – невозмутимо откликнулась Элейн. – Эта рубашка тебе очень идет, Дэвид. – Тут она повернулась ко мне и оглядела с ног до головы. Это было похоже на пытку. Я сжалась, готовясь к нападению, как к разрыву бомбы. Но вдруг вмешалась Эмбер:

– Послушайте, простите, что прерываю, но мне кажется, не стоит слишком хамить Минти, потому что, вообще-то, у нее сегодня день рождения. – Я подняла глаза к потолку. Было видно, как Элейн пытается совладать с собой.

– Эмбер, – медленно произнесла она. – Это всего лишь упражнение, понимаете? Хорошо, Минти. Счастливого дня рождения. Теперь я скажу тебе кое-что неприятное. Готова?

– Готова, – ответила я, съежившись под ее пристальным взглядом.

– Ты такая тощая, кошмар какой-то, – выдала она. – Кожа да кости. – Только и всего? У-у-ф! Могло быть намного хуже. Настала моя очередь. Ответить ей тем же? Ведь она только что нахамила мне. Я посмотрела на нее: большие карие глаза, довольно высокая, красивое платье. О боже. Мне было не к чему придраться.

– Мне нравятся твои сережки, – сказала я. – Очень красивые и оригинальные. – Потом я повернулась и взглянула на Джо. Мне нужно было сказать ему что-то неприятное. Как неудобно... Уж лучше пусть меня поливают грязью, чем я буду придумывать всякие гадости. Мое сердце билось так громко, что, даю руку на отсечение, его стук слышали все. На красивом лице Джо застыло доброжелательное выражение, и тут я заметила, что его коротко подстриженные темные волосы слегка редеют на лбу. Он мне улыбался. Улыбался потому, что был смущен. Он знал, что сейчас я ему нагрублю.

– Ты лысеешь, – выпалила я.

Он изменился в лице, и на душе у меня заскребли кошки.

– Господи, я тебя обидела? – испугалась я. – Мне очень жаль. Ты вовсе не лысеешь, нет. Совсем чуть-чуть. К тому же у большинства мужчин есть залысины на лбу. Ничего страшного. Я бы на твоем месте не беспокоилась...

– Минти, это всего лишь ролевая игра, – вмешался Дэвид. – Вряд ли ты на самом деле обидела Джо.

– Нет, обидела, – возразил он. – Я в шоке. Мое сердце разбито! – При этих словах он улыбнулся.

И я расслабилась. Теперь он должен был сделать мне комплимент, хотя я только что ему нахамила. Бедняга. Казалось, целую вечность он пристально разглядывал меня, задумчиво покусывая нижнюю губу. Потом произнес:

– Мне кажется, ты очень красивая, Минти.

Святые небеса! Я ощутила резкий вспрыск адреналина, кровь прилила к лицу. Да, Хелен о таком лучше не рассказывать. Хотя это же всего лишь упражнение. Может, он на самом деле так не думает. Джо повернулся к Эмбер.

– А ты слишком длинная, – изрек он.

– А ты коротышка, – огрызнулась она. – И кстати, твоя книга – дерьмо. Полное дерьмо! И это еще не все...

– Эмбер, ты должна сказать Джо что-то приятное, – одернула Элейн.

– С какой стати? – возмутилась она. – Он же только что наговорил мне гадостей.

– В том-то и дело. «Милые» люди, – объясняла Элейн, – в ответ на грубость говорят что-нибудь приятное. Их обижают, а они извиняются. Потому что добросердечный человек всегда берет вину на себя. Пожалуйста, скажи ему что-нибудь хорошее.

– О'кей. Так... – Эмбер улыбнулась, пытаясь что-нибудь придумать. – По-моему, твоя книга очень сентиментальная, – произнесла она.

Сентиментальная? Разве это комплимент? Тут Эмбер повернулась к Ронни:

– А на тебя, слабак, вообще жалко смотреть. Ты даже не в силах приструнить собственную секретаршу.

Ронни побледнел. Потом сглотнул комок в горле.

– А ты удивительно откровенная молодая женщина, – сделал он комплимент.

Так продолжалось, пока круг не замкнулся, а потом мы повторили упражнение – только в другую сторону. Сначала оно показалось всем унизительным; произнося оскорбления, мы смущенно хихикали, краснели, отводили взгляд и шаркали ногами. Но потом, благодаря Эмбер, вошли во вкус и вскоре перебрасывались колкостями, как мячами: «У тебя грязные ботинки!» – «А у тебя кривые зубы!» – «Ненавижу твой голос». – «Посмотри на свои уши!» – «Тебе не мешало бы похудеть!» – «Где ты откопал такой уродливый галстук?»

Как ни странно, когда пришло время обеда, мы вновь стали милыми, вежливыми людьми и как ни в чем не бывало, передавали друг другу хлеб, вели себя цивилизованно: «Хотите воды?» – «О, разумеется. Извините, я чуть все не съел». – «Еще кусочек хлеба?» – «Да, а ты не хочешь?» – «Никто не возражает, если я возьму последний листок салата?» – «Нет-нет, конечно!» Излишняя вежливость ужасно утомляет. Ко мне подошел Джо и сел рядом.

– Минти, не хочешь еще поупражняться? – предложил он, взяв нож и вилку. – Я совсем не умею говорить гадости.

– По-моему, у тебя отлично получается, – утешила я.

– О нет, мне на самом деле очень трудно. Думаю, нужно еще потренироваться.

– М-м-м. О'кей, – осторожно согласилась я.

– Хорошо. У тебя волосы растрепаны.

– О! Большое спасибо.

– А у тебя рубашка мятая, – парировала я.

– С твоим лицом только на радио работать! – Ах ты, ублюдок!

– А ты не умеешь играть в настольный футбол.

– Одежда из секонд-хенда тебе очень к лицу, – отбил он, но к тому времени уже начал улыбаться.

– Твои зубы напоминают Стоунхендж! – с удовольствием выговорила я.

– У тебя слишком длинные волосы, – он уже чуть не смеялся.

– Твой лосьон для бритья пахнет хуже кошачьей мочи! – Я прыснула.

Он краем глаза наблюдал за мной. Придумывал что-то ужасное. И хотя пытался казаться серьезным, еле сдерживался, чтобы не засмеяться.

– Ты такая толстуха. Ешь как хомяк!

Я опять засмеялась. Так оно и есть. Я на самом деле объелась, впервые за три месяца.

– Точно, – согласилась я. – Сейчас лопну!

– Толстуха Минти, – поддразнил он с улыбкой. И налил мне кофе.

– Как дела у Хелен? – спросила я.

– Нормально, – ответил он.

– Она была моей подружкой на свадьбе, – мрачно проинформировала я.

– Да, – кивнул Джо. – Знаю. – Интересно, что еще ему известно о моем «Кошмаре невесты на улице Вязов»?

После обеда мы вернулись к ролевой игре. Джо представлял, что пытается убедить знаменитого голливудского режиссера принять его сценарий. Каждый раз, когда режиссер отвечал «нет», Джо должен был проявить настойчивость и заставить его сказать «да». У него получилось на пятый или шестой раз. Но все-таки получилось! Потом настала очередь Энн.

– Ты жертва того, что называется психологическим вампиризмом, – разъяснил Дэвид. – У тебя на лице написано: «Я добрая», поэтому неудачники и побитые жизнью так к тебе и липнут. – Дэвид взялся играть зануду.

– Скажи ему, что тебе с ним скучно, – велела Элейн, пока Дэвид нес какую-то чушь.

– Не могу, – засмущалась Энн. – Это невежливо.

– Давай! Отшей его.

– Но он же обидится, – чуть не захныкала она.

– Ну и что. Просто скажи что-нибудь, чтобы его отпугнуть.

Сначала Энн мямлила что-то вроде: «Очень приятно с вами поговорить, но...» и «Извините, мне нужно в туалет». Но через десять минут уже могла выговорить: «Ты анестетик для мозга. Еще две минуты этой нудятины, и я впаду в кому. Пойду-ка лучше пообщаюсь с тем красавчиком у шведского стола». Мы дружно зааплодировали.

– На самом деле я бы так никогда не сказала, – объявила Энн, сев на стул.

– Конечно, нет, – согласился Дэвид. – Но если потренироваться, мысленно разыграть эту ситуацию, то изменится выражение лица, язык жестов и психологические вампиры уже не посчитают вас легкой добычей. Подошла моя очередь. Джо притворился Уэсли, который нудил и умолял о помощи. Я должна была вежливо, но твердо отказать ему. Задача оказалась нелегкой: Джо внушал мне симпатию, и отказывать ему не хотелось. Потом Дэвид заставил меня разыграть ситуацию с Домиником. Представить, будто тот кричит на меня, недовольный тем, как я одета, орет, что «такое пальто за городом не носят» – это был любимый повод для истерики. Вместо того чтобы сказать: «Хорошо-хорошо. Ты прав. Только успокойся», я должна была крикнуть в ответ: «Нет, я не буду переодеваться, самодур, истеричный, мелочный ублюдок!» Все захлопали в ладоши, подбадривая меня. Было очень весело. Безумно весело. Потом я разрыдалась. И стало уже не до смеха.

– Что ж, у тебя получилось, – вынес вердикт Дэвид через минуту.

У Джо был расстроенный вид. И я подумала: «Как это мило. Ведь, по правде говоря, мы едва знакомы».

Нас усадили перед большой чистой черной доской и предложили рисовать или писать что угодно. Все, что взбредет в голову. К доске мы подходили по очереди. Эмбер вывела свои инициалы и нарисовала книгу. Потом я изобразила то, что обычно рисую, когда говорю по телефону или размышляю о чем-то, – большую закрытую коробку с точкой внутри. Джо встал и пририсовал к моей коробке два окна и открытую дверь. Потом добавил еще крышу, солнышко и цветочки. И увидев, как он это делает, я ощутила: что-то во мне... раскрылось, как бутон. Застывшая в груди боль куда-то ушла.

Семинар подошел к концу. Теперь мы должны были по очереди дать друг другу совет, как жить дальше.

– Будь собой, – посоветовал Джо, когда наступила моя очередь.

– Выброси одежду, которую тебя заставлял носить Доминик, – подсказала Энн.

– Купи новую одежду – такую, которую он бы точно возненавидел.

– Нет, просто купи то, что нравится тебе!

– Сделай что-нибудь радикальное, измени свою жизнь.

– Помни, кто ты на самом деле! Кто ты?

– Я – Айрин Араминта Мэлоун, – ответила я.

– Помни об этом, – сказал Джо.

– Мне пошел на пользу этот семинар, – весело прощебетала Эмбер, когда мы возвращались на Примроуз-Хилл на автобусе. – Хватит быть милой. Я больше не позволю мужчинам смешивать меня с дерьмом, а моим издателям – меня игнорировать. Не собираюсь и дальше этого терпеть. Я хочу измениться, Минти. Измениться! Минти, ты ни слова не произнесла. Ты вообще меня слушаешь?

– Что? Извини. – Ой, мне же нельзя все время извиняться. – М-м-м, я прослушала, задумалась.

Ситуация начала проясняться. Произошел прорыв, понимаете. Озарение. Даже прозрение. Внезапная вспышка. И теперь я понимала, почему Доминик сделал то, что сделал. Я была права. Это случилось потому, что я была слишком доброй. И он совершенно перестал меня уважать. После семинара у меня открылись глаза. Я смотрела на милых, добрых людей, и это было жалкое зрелище. Они не могли постоять за себя и не вызывали ничего, кроме презрения. Хуже того: они могли постоять за себя, но мягкосердечие, слабость не позволяли им это сделать. Они боялись быть отвергнутыми. Доброта была для них чем-то вроде страхового полиса. И хотя я прекрасно их понимала – сама такая, – эти люди не вызывали ни капли уважения. Вот что со мной произошло. Теперь я осознала, что была добра с Домиником, но доброта обернулась против меня. Я делала стойку, стоило ему скомандовать – только чтобы избежать конфликта. Смиренно выполняла все требования, надеясь заслужить одобрение, добиться, чтобы все шло гладко. Как отвратительно! Я презирала себя. Взглянув на свое поведение объективно, со стороны, я была поражена до глубины души. Когда мы познакомились, я была независимым, уверенным в себе человеком, и посмотрите, во что я превратилась! В безвольную тряпку. Коврик, о который вытирают ноги. Неудивительно, что Доминик потерял ко мне уважение. Теперь я поняла, что он не виноват. Виновата я. Я сама его спровоцировала. Поэтому он меня и бросил. Перестал уважать. Достаточно было в церкви всего один раз взглянуть на меня, одетую в платье, которое он сам же и выбрал, чтобы сообразить: с этой можно делать что вздумается.

Нет, я не пытаюсь оправдать его. То, что он сделал, чудовищно. Но и я к этому причастна, ведь я позволила ему так поступить. Наконец-то до меня дошло. Я увидела, что в основном виновата сама. И может быть, теперь, когда я сделала это открытие, мне будет легче начать новую жизнь?

– Минти, – окликнула Эмбер, – о чем ты думаешь?

– Так, ни о чем, – ответила я. – Ни о чем. – Мне не хотелось делиться с ней своим открытием. Она никогда со мной не соглашается. К тому же было стыдно. Стыдно признаться, что я превратилась в слабовольное, презренное существо.

– Я полна энергии, – провозгласила Эмбер, выходя из автобуса. – Меня вдохновило то, что я сегодня узнала.

Меня тоже вдохновило. То, что я узнала о самой себе. И я пришла к мысли, что мне жизненно необходимо стать более настойчивой. Высказывать свое мнение. Устанавливать границы. Поэтому теперь я нашла в себе силы заговорить с Эмбер про то, о чем до сих пор боялась заикнуться: как долго она намерена жить у меня. Прошло уже почти три месяца. Помнится, она сказала, что остановится всего на несколько дней. Квартира завалена ее барахлом. Моя половина лестничной площадки забита ее мебелью, в гостевой спальне шагу ступить нельзя. Я, конечно, очень люблю кузину, но все это уже стало меня раздражать.

– Эмбер, – произнесла я. Она поворачивала ключ в замке.

– Да.

– Эмбер... как ты думаешь... хм... ты еще долго... намерена жить здесь?

Она посмотрела на меня. О боже, боже! Ну почему я не промолчала? Сейчас будет жуткая сцена. Я ее обидела. Она чувствует себя отвергнутой. Мое лицо стало малиновым, и я пожалела, что вообще раскрыла рот.

– Как долго я буду жить у тебя? – переспросила она.

– Да, – сердце бешено стучало. – Когда ты уедешь?

К моему изумлению, на ее лице появилась радостная улыбка. Она обняла меня.

– О, Минти, – воскликнула она. – Если хочешь, я вообще никуда не уеду!

– О-о.

– Не переживай. Я пока даже и не думаю уезжать. Как я могу тебя бросить? Ты еще не пришла в себя, после того как Доминик сбежал!

– О, очень хорошо.

– И ты помогаешь мне забыть Чарли.

– Потрясающе.

– Поэтому я еще нескоро уеду, – обрадовала она. – К тому же жить вместе так весело, правда, Минт?

– О да, – согласилась я. – Да. Очень весело.

– Знаешь, – продолжала она, снимая пальто, – это совсем как в восемьдесят третьем, когда мы ездили на канал, помнишь?

Силы небесные!.. Это было ужасно. Представьте себе: я на пароходике с Эмбер, тетушкой Фло, дядюшкой Эдом и их маленькой таксой Мундо. Дождь лил не прекращаясь, холодина стояла как в морозильнике, и нам с Эмбер приходилось спать на одной крошечной кровати. Однажды утром Мундо вышел на палубу, увидел на берегу какую-то шавку и стал лаять. Он так отчаянно брехал, что поскользнулся и упал в речку. И Эмбер заставила меня броситься в воду, спасать собачку. Она была в истерике. Обожала эту псину. «Давай, Минти! – вопила она. – У тебя нет выбора!» Я могла бы возразить, что это не моя собака – почему бы Эмбер самой ее не спасти? Вместо этого я сиганула вслед за Мундо, который и не думал тонуть, а радостно выгребал к берегу. Уже тогда я была мягкотелой и не могла отказывать. Вот и прыгнула. И прыгаю до сих пор. Всю жизнь.

– Нет, Минти, мне так нравится жить с тобой, – тепло произнесла Эмбер. – Хочешь, я буду оплачивать половину телефонных счетов? – добавила она, снимая трубку.

– Хочу, – поспешила с ответом я. – Даже очень. Спасибо, что предложила.

Я поднялась наверх. Зашла в спальню, открыла шкаф, все ящики, и стала разбирать вещи. Вытащила все, что мне купил Доминик. Узкие юбки и туфли с идиотскими пряжечками и бантиками, повязки на голову и шелковые шарфы. Зеленые веллингтоны.] и стеганую куртку, изящные двоечки и плед. В черном мусорном мешке им самое место. Я не пожалела даже сумку от Эрме. Не пожалела ничего. Все отправилось в помойку. «Будь собой», – сказал Джо. Так я и сделаю.

В субботу утром я отнесла битком набитый мусорный мешок в Камденское отделение «Голодающих Африки» и поехала на метро на Ковент-Гарден. На Нил-стрит я заходила во все магазины и перебирала вешалки с модной одеждой. Я купила то, о чем давно мечтала: черный кожаный пиджак, джинсы от Элли Капеллино, расклешенные штаны от «Ред-о-Дед», платья с карманами и коротенькие футболки, струящиеся длинные юбки. И направилась в свой любимый салон – подровнять волосы.

– Как семейная жизнь? – спросил Крис, мой замечательный стилист, застегивая на мне блестящую черную накидку.

– Понятия не имею, – честно призналась я. – Замуж так и не вышла.

– О боже! – он был фраппирован. – Бедняжка. Хочешь об этом поговорить?

– Нет, спасибо, – ответила я.

Крис посадил меня перед большим голубоватым зеркалом около окна. На столике лежала целая коллекция расчесок и щеток; фены на подставках напоминали пистолеты в кобуре. Крис приподнял мои волосы, взвешивая их в руках.

– Подровнять на дюйм? – спросил он.

Я долго и пристально смотрела на свое отражение:

– Да. Самую малость.

– Может, на два? – предложил он, расчесывая волосы.

– Да. Два... прекрасно. – Я не стриглась с июля. «Может, убрать три дюйма? – подумала я. – Или четыре? Пять?» Я изучала себя в зеркале. «Шесть? Семь? Доминику нравились длинные волосы. Не попросить ли Криса отрезать все восемь или девять дюймов?»

– Подстриги меня коротко, – выпалила я. – Не хочу больше длинных волос!

– Точно? – не поверил он. Похоже, я его удивила.

– Да, – беззаботно отмахнулась я. – И еще... я хочу покраситься. Сделать мелирование. Может быть... Какие-нибудь медные прядки.

– Решила полностью изменить имидж?

– Да. Полностью, – кивнула я. – Начинаю новую жизнь.

– Ты точно хочешь короткую стрижку? – еще раз усомнился он, взяв огромные ножницы.

– Да. Точно, – заверила я. – Очень-очень короткую.

Лезвия ножниц посверкивали, отражая свет, и блестящие черные пряди моих волос падали на пол звеньями разбитых оков. «Может, на душе и невесело, зато у меня будет веселая стрижка», – думала я, глядя, как Крис отхватывает длинные завитки. Другие парикмахеры с улыбкой наблюдали, как он колдует над моими волосами. Время от времени Крис приглаживал их руками – проверял, чтобы они были одинаковой длины. Теперь он уже орудовал маленькими ножницами, зажимая пряди между указательным и средним пальцами и подравнивая их при помощи расчески. Когда Самсону остригли волосы, он потерял свою силу, но я, напротив, чувствовала, как силы возвращаются ко мне. Впервые за много месяцев я ощутила прилив энергии.

– Потрясающе! – воскликнул Крис. – Ты стала собой. – Он был прав. Стрижка акцентировала линию подбородка и открывала уши. Подчеркивала красоту скул. И так странно было чувствовать дыхание сквозняка на коже. Я засмеялась. Мне стало легко, будто я слегка опьянела, глядя на незнакомку в зеркале. А из динамиков доносилось:

Я двигаюсь вперед, я двигаюсь вперед.

Я двигаюсь вперед, меня ничто не остановит...

Копна черных локонов на полу у ног была похожа на обрезки пленки. Мои волосы отредактировали, убрали, отсекли лишнее, и получилась короткая, мальчишеская стрижка. Крис провел по затылку мягкой щеточкой и повернул зеркало, чтобы я могла увидеть прическу сзади. Мне так понравилось, что я чуть не захлопала в ладоши.

Потом подошла Анджела, колорист, и раскрыла таблицу оттенков. Какой цвет выбрать? Медовый? Красное дерево? Цвет бургундского вина или граната? Цикламен? Песочный? Столько экзотических вариантов, глаза разбегаются. Я остановилась на оттенке «кайенский перец», а проще говоря, медном. Огненно-жгучий кайенский перец. Прядки в моих волосах будут полыхать, как пламя. Я вновь зажгла свой огонь. Анджела намазала волосы розовой пастой, потом осторожно завернула прядки в фольгу. От резкого запаха аммиака защипало глаза.

...Я двигаюсь вперед.

Я двигаюсь вперед, меня ничто не остановит...

Фантастика. Я была в восторге. Сделай что-нибудь радикальное, посоветовали мне на семинаре. Так я и поступила. За окном, на Шафтсбери-авеню, сновали туда-сюда прохожие, выскочившие за покупками в обеденный перерыв. Я пролистала журналы: «Нью вумен», «Зест», «Селф», «О'кей!». «Да, – пришло мне в голову, – я новая женщина и собираюсь обрести вкус к жизни, стать сильной личностью, и все у меня будет о'кей!»

Пожалуй, Доминик возненавидел бы мой новый образ. Ну и отлично! Жаль, что он меня сейчас не видит. Да и вряд ли увидит. Мы же не перезваниваемся, и у нас нет общих знакомых. Живем в разных частях города, никогда не бываем в одних и тех же местах. Разве что случайно столкнемся на улице, но шансы почти равны нулю. Значит, мне остается лишь втихую фантазировать о мести.

Я уже тысячу раз рисовала картины мести в воображении. Пока Анджела красила мне волосы, я проигрывала их снова, словно кассеты с любимыми фильмами. Вот я появляюсь у него дома, застигаю врасплох и под дулом пистолета заставляю признаться, почему он сбежал из церкви. Или случайно встречаю на улице и прохожу мимо, будто его не существует. Или еду на машине, а он переходит дорогу на светофоре. В своих фантазиях я не сбрасывала скорость и не жала на тормоз, как законопослушный водитель, а, наоборот, изо всех сил давила на газ. Или вот: я приезжаю в оперу с новым поклонником, невероятно богатым, президентом Мирового банка или кем-то в этом роде. Выходя из лимузина, я вижу Доминика. Он стоит у входа и явно кого-то поджидает. Естественно, его спутница не идет ни в какое сравнение со мной, такой умной и красивой. А сам он явно не у дел, потому что после свадьбы все клиенты разбежались, ужаснувшись его отвратительной сущности. Видок у него так себе: давно не брился, пальто не мешало бы почистить, даже немного облысел – наверное, из-за стресса. Зато я выгляжу замечательно, как нельзя лучше. И когда новый жених провожает меня по ступенькам в нашу персональную ложу, я оборачиваюсь и – чудо всепрощения! – одаряю Доминика милой, сочувственной улыбкой...

Я вздохнула и покосилась на девушку в соседнем кресле. Поглощенная своими мыслями, я ее не замечала. Длинные светлые волосы незнакомки вымыли, подровняли и сейчас завивали щипцами в крупные, роскошные, упругие локоны, затем забирая их наверх. Она была похожа на героиню шикарного костюмного фильма. Не то, что я, которая выглядела как человек-дуршлаг; завернутые в фольгу прядки шуршали при каждом движении. Чучело, да и только. Мне стало смешно. И я расхохоталась. Но потом опять взглянула на девушку в соседнем кресле, и веселье как рукой сняло. Грудь пронзила тупая боль. Волосы девушки украшал венок из свежих цветов. Крошечные розовые бутончики, гардения, жасмин и стефанотис на основе из плюща. Парикмахер осторожно закреплял цветы шпильками. Девушка выглядела обворожительно. И это был день ее свадьбы. Я сказала себе: «Все хорошо. Меня это не должно волновать. Ведь я пытаюсь забыть о Доминике».

– Все в порядке, Минти? – спросила Анджела.

– Что? О да, все в порядке. Все замечательно.

– От краски может щипать в глазах, – сказала она.

– Да, – кивнула я. – Щиплет.

– Уже почти готово, – добавила она, – скоро будем смывать. – Я машинально улыбнулась и вновь скосила взгляд на соседку. Теперь я заметила кольцо с сапфиром, поблескивающее на пальце, и уловила обрывки разговора: «Около ста... шведский стол... „Беркатекс»... ничего особенного... три, и две страницы... Момбаса».

Внезапно девушка будто исчезла из виду. Ее место заняла я, в платье от Нила Каннингема, тиаре и фате. Рядом стоял Доминик и говорил: «Нет-нет, Джон... боюсь, что нет». Только я вспомнила об этом, как меня чуть не стошнило. Но потом я подумала: «Что сделано, то сделано. Прошлое не воротишь. Я должна принять то, что случилось, и жить дальше. К тому же, если вдуматься, сумел бы Доминик сделать меня счастливой? Нет, разумеется, нет. Я это осознала. И, осознав, могу двигаться вперед. Я поняла свою ошибку. Проанализировала и разложила все по полочкам. Пусть мне пришлось пережить невероятную боль и унижение, у меня хватило здравого смысла признать: все к лучшему. Я никогда не была бы счастлива с Домиником... Доминик... Доминик!» Я подскочила как ошпаренная. Это был Доминик! Только что прошел за окном. Его блондинистую шевелюру ни с чем не спутаешь! Доминик! В мгновение ока я выскочила из парикмахерской и бросилась вниз по улице. Я понимала, что на моей голове сорок рожков из фольги, но мне было все равно. Выброс адреналина заставил меня лететь как на крыльях, будто от этого зависела моя жизнь. Черная нейлоновая накидка развевалась по ветру, прохожие в недоумении таращились на меня: «Черный плащ!.. Хэллоуин еще нескоро!.. Что у нее на голове? Совсем крыша поехала!»

Пробежав мимо театра Шафтсбери, я оказалась на площади Святого Джайлса, но тут на светофоре загорелся красный свет. Проклятье! Я видела Доминика, он быстрым шагом миновал оздоровительный центр «Оазис» и свернул на Энделл-стрит. Мимо проносились такси, испуская зловонные дизельные выхлопы; велосипедисты в лайкровых шортах сигналили звонками и ругались с водителями; рядом со мной с грохотом притормозил автобус. Зажегся зеленый свет. Слава богу! Но куда же подевался Доминик? Его нигде не было видно. Он будто испарился. Но я должна с ним поговорить, должна! Должна сказать, что почти забыла его и уже совсем не переживаю. Вот что. Я полетела вниз по улице с бешено бьющимся сердцем и увидела его, в самом конце, у поворота. Мне хотелось крикнуть: «Доминик! Смотри! Ты мне уже не нужен! Я начала новую жизнь! Видишь? И я понимаю, что произошло, Доминик. Кажется, понимаю. Мне очень жаль, что ты перестал меня уважать, что я такая жалкая. Должно быть, ты чувствовал себя ужасно, но теперь я изменилась!» Я пробежала мимо бара «Генри» и ресторана «Рок-энд-Соул». Доминик как раз поворачивал направо. Проходя мимо бутика «Армани», он не остановился и не взглянул на витрину. Это меня насторожило: обычно он не мог устоять. Я видела в толпе его светлую голову – он шагал дальше. Ноздри щекотал аромат свежемолотых кофейных зерен из «Республики Кофе». Я задыхалась, в боку кололо. Давно я уже так не бегала. Он перешел Джеймс-стрит и направлялся к станции метро «Ковент-Гарден». Я уже почти догнала его у турникета. Мне хотелось поговорить с ним. Просто чтобы утвердиться в своих предположениях. Так и подмывало крикнуть: «Доминик! Это правда, что ты бросил меня в день свадьбы, потому что перестал уважать? Просто скажи „да», Доминик, и я смогу спокойно жить дальше. Я уже почти тебя забыла. Как видишь». Между тем он уже вошел в метро.

«Доминик! – заорала я. – Дом!» Достав из кармана жетон, я сунула его в автомат, но тот запищал, высветив надпись: «Обратитесь к дежурному по станции». Дежурный? Какой дежурный, когда мне нужен лишь один Доминик? Я опять закричала: «Доминик! Доминик! Пожалуйста, остановись!» Похоже, он не слышал. Я ужасно запыхалась и понимала, какой у меня безумный вид. Но все равно надрывалась: «Доминик! Доминик! Вернись!»

И это сработало. Он услышал. Он обернулся и посмотрел на меня с той стороны, из-за ограждения. Наконец-то, наконец... Он был сбит с толку. Потрясен. Ошеломлен. Не потому, что на голове моей болтались фунтики из фольги. И не потому, что за спиной развевалась черная накидка. А потому, что это был не Доминик.

– Хм... в чем дело? – спросил мужчина, которого я видела первый раз в жизни. Тот же цвет волос. Похожее телосложение. Примерно такого же возраста. Вот и все. Это был не Доминик. Как я могла подумать, что это он?

– С вами все в порядке? – вежливо поинтересовался он, хотя явно был в ужасе.

– Да, – слабо выговорила я. В горле встал знакомый комок, все расплывалось. – Извините, – выдавила я, прерывисто дыша от усталости и разочарования. – Понимаете, я думала, я думала...

Но он уже шагал прочь. Я прислонилась к стене и закрыла лицо руками.

 

Ноябрь

– Минти? – прищурился Джек, когда в понедельник утром я вошла в комнату для переговоров. Я загадочно улыбнулась. – Силы небесные!.. – медленно проговорил он и восхищенно добавил: – Тебе идет, хотя несколько радикально.

– Да, – кивнула я. – Точно. – Я пробежала рукой по волосам цвета меди, которые были уложены гладко при помощи геля. В баре «Кенди» все бы с ума посходили. Жаль, что я больше туда не пойду.

Тут вошла Сюзи Сосиссон, в образе синего чулка Софи. Она пристально посмотрела на меня через толстые линзы.

– Ого! – выдохнула Софи. – Ты совсем другая. Как это Том тебя не задержал?

– Он долго присматривался.

– Красивый цвет, – похвалила она. – Эй! И классный пиджак.

– Спасибо. – Я надела новый костюм от Элли Капеллино.

– Ты выглядишь таге... ново, – удивленно продолжала она, занимая место за столом.

– Новая Минти Мэлоун, это я!

– Нам тоже бы не помешало обновление, – энергично заявила Софи. – Джек, позволь мне, прежде чем начнется совещание, рассказать о работе с цифровым оборудованием.

– Может, в другой раз? – раздраженно ответил он, взял кусочек пленки, стал крутить и растягивать ее в руках. Он уже был на взводе, издерган и напряжен, как пружина. И это в десять утра.

– Нам действительно пора переходить на цифровое оборудование, – настаивала Софи, изучая содержимое своей папки.

– Да-да, – нетерпеливо кивнул Джек.

– Но некоторые не хотят учиться. Например, Уэсли, – с негодованием заметила она. – Отказывается ходить на компьютерные курсы. Не так ли, Уэс?

– Это же ужас как сложно, – захныкал тот. – И ты знаешь, я не люблю компьютеры.

– Но мы должны идти в ногу с новыми технологиями! – воскликнула Софи. – Мы как те богачи с «Титаника»: беззаботно веселимся, а цифровой айсберг уже близко.

– Уверен, рано или поздно мы решим эту проблему, – произнес Джек, изо всех сил стараясь сохранять невозмутимость. Как обычно, он думал о чем-то своем.

– Нет, мы должны решить ее немедленно, – не отступала Софи. – Дошло до того, что «Телегид» потешается над нами. Мы, единственные из радиостанций, до сих пор используем пленку.

– Софи, – начал Джек, осторожно подбирая слова, – если уж бог наделил тебя блестящим интеллектом, не придумаешь ли ты, где нам взять денег на все это чудесное новое оборудование?

– Я попвошу дядю Певси! – подпрыгнула Мелинда. – У него на текущем счету тви миллиона. – Тут она громко рыгнула. – Ой! Пвостите! – хихикнула звезда радиоэфира. – Газы, – она похлопала по необъятному животу.

– Думаю, переход на цифровое оборудование – наша главная задача, – проводила свою идею Софи. – Мы стоим на пороге нового столетия. Нового века. – Ее глаза горели почти религиозным рвением.

– Я же сказал, что решу эту проблему, – процедил Джек, не скрывая раздражения. – Но сначала нам нужно увеличить рейтинг. Почему? Потому что мы должны привлечь...

– Радиослушателей, – усталым хором откликнулись мы.

– Которые привлекут...

– Рекламодателей...

– Которые обеспечивают наш...

– Доход!

– Вот именно. Готов выслушать ваши предложения.

– Послушайте, я не могу больше ждать, – не выдержала Софи. Она уже была на грани. – Мы как динозавры, – сокрушалась она. – Надеюсь, все помнят, что с ними произошло!

– Софи! – голос Джека источал ледяную надменность. Я поняла, что сейчас он укажет смутьянке ее место. – Позволь напомнить тебе, кто тут главный.

– Понимаю, но...

– Это я. И мне решать.

– Да, но...

– Поэтому прошу, не испытывай мое терпение.

– Хорошо, но...

– И не стоит учить меня, что делать.

– Да, но мы должны идти в ногу со временем, адаптироваться...

– Заткни свой рот!

– Что?..

– Заткнись! Заткни свой рот. Понятно?

Наступила короткая тишина. Все потеряли дар речи. Софи залилась краской и в слезах выбежала из комнаты. Мы смущенно ерзали в креслах и переглядывались, повергнутые в крайнее недоумение.

– Господи, как гвубо! – прошептала Мелинда на ухо Уэсли. И была права. Невероятно грубо. Джек в последнее время часто срывался. Может, Софи и вела себя вызывающе, но она же совсем зеленая. И самое главное, она была права.

– О'кей, продолжим совещание, – сказал Джек глухо. И, хотя голос у него был спокойный, лицо все пошло красными пятнами. – Продолжим, – со вздохом повторил он. – Надеюсь, у вас есть интересные предложения.

Диарея?– вопрошал встревоженный голос, перекрывая звук спускаемой воды.

Я уставилась в тарелку с индийским супом.

Все время бегаете в туалет?..

Я отодвинула тарелку с супом и принялась ковырять слипшиеся макароны.

Избавьтесь от диареи – примите «Банг»!..

– Минти, здесь свободно? – Это был Джек.

Я кивнула. Он сел за столик, поставив перед собой поднос с сэндвичем и кофе. Вид у него был усталый и напряженный, как обычно.

– Софи в порядке? – спросил он.

– Да. Кажется, да.

– Не стоило мне так срываться, – покаялся он. – Но она меня вконец достала.

– Хм...

– Строит из себя деловую женщину, – ворчал Джек. – Иногда мне кажется, что она слишком серьезна для радио «Лондон».

– Не уверена, – возразила я. – Сдается мне, вы плохо ее знаете.

– Я был с ней безобразно груб? – вдруг спросил он и впился в меня просительным, чуть ли не умоляющим взглядом.

– Ну, не совсем... – И тут я вспомнила, что говорили на семинаре. – Да. Безобразно.

– Ничего не могу с собой поделать, – вздохнул он. – Терпение уже не то, что прежде.

И это было правдой. Несмотря на свой колкий юмор, Джек всегда оставался на редкость приятным человеком. Под маской невозмутимости скрывались блестящие способности руководителя. Теперь он стал холодным и раздражительным. Но что хуже всего, безразличным.

Он задумчиво сжевал сэндвич с сыром и ветчиной. Потом обхватил голову руками.

– Джек, у тебя все в порядке?

– Нет, – буркнул он. – Нет.

– Я могу помочь?

Он улыбнулся, пристально посмотрел мне прямо в глаза и покачал головой, отводя взгляд.

– Слишком поздно, – в его интонациях слышалась усталость. – Ничего уже не поделаешь. Приходится признать, что я совершил чудовищную ошибку.

– О, уверена, можно поговорить с Софи и все объяснить. Она поймет, – успокоила я. – Софи, конечно, любит командовать. Она же слишком молода и просто не понимает, что...

– Дело не в Софи, – произнес он. – А в Джейн.

Джейн? Его жене, с которой он прожил восемь месяцев? Из груди Джека снова вырвался вздох. И только я собралась спросить, не хочет ли он поговорить об этом – ведь мы с Джеком всегда были очень близки, – как он сам продолжил:

– Мои падчерицы, Иоланта и Топаз. Они превратили нашу жизнь в настоящий ад. – Он судорожно сглотнул. – Прошлые выходные были худшими в моей жизни.

– О господи...

– Они меня ненавидят, – прошептал он.

– Разве можно тебя ненавидеть? – не поверила я. Он горько улыбнулся, потер виски кончиками пальцев:

– Как видишь, можно. Они усмотрели во мне смертельного врага. И так было с самого начала. Я соперник, и меня презирают. Издеваются всеми возможными способами.

– Джейн не встает на твою сторону?

– Если бы, – губы его искривила горестная усмешка. – Она души не чает в своих доченьках, нянчится с ними, хотя они давно вышли из пеленок: одной тринадцать, другой все пятнадцать. Потому я и сорвался, – тихо оправдывался он. – Софи напомнила мне их. Пытается командовать. Подрывает мой авторитет. Я этого не выношу. Мне и дома дерьма хватает.

– Понимаю. – Бедный Джек. – Но... ты же смог поставить Софи на место, – заметила я.

–Да.

– Поставить на место – это еще мягко сказано.

– Да уж, – признал он.

– Так что мешает тебе поставить на место своих падчериц?

Повисла тяжелая пауза.

– Не могу, – сказал он. – Я им не отец, и они не устают об этом напоминать. Чуть что, сразу бегут к Джейн и говорят обо мне гадости. У нас и без них-то проблем хватает, – удрученно констатировал он. – Поэтому Софи и досталось.

– Ты мучаешь кошку, – отозвалась я.

– Что?

– Ты мучаешь кошку, вот что ты делаешь, – объяснила я. – Нам рассказывали на занятиях по психологии. Если у тебя проблемы на работе, ты приходишь домой и вымещаешь злость на домашних. В твоем случае все наоборот: ты отыгрался на Софи.

– Наверное, да. Честно говоря, я сейчас плохо соображаю. На самом деле, Минти, я уже на пределе.

О соле мио...

Я тоже была на пределе.

.. .ста ифронте те!..

Она крутит эту пластинку целый день.

кванно фа нотте...

На предельной громкости.

О соле мио!..

И каждый раз, когда я пытаюсь уменьшить громкость, снова увеличивает ее. Я не могу думать.

– Нельзя ли чуть-чуть потише? – спросила я Эмбер. – Чуть-чуть.

– Нет! Это можно прочувствовать только на полной громкости.

Эмбер проводила терапию – заболел Педро. В это время года он впадает в уныние. Эмбер говорит, у него зимняя аномальная депрессия. Сокращенно ЗАД. Он не вылетает из клетки, понуро вешает голову и молчит как рыба. Более того, он выдирает перья на груди – верный признак тоски у попугаев. Единственное лекарство от нее – неаполитанские серенады. Хотя Педро любит не всех исполнителей. Например, Марио Ланца помогает лучше, чем Тито Гобби. Карузо действеннее Каррераса. И в особенный восторг попугая приводят нежные неаполитанские напевы Тони Марчи. В точности, как бабушку. Паваротти на него совсем не действует. Уж мы проверяли.

Ке белла коза, на иурната э соле, Наръя серена доппа на темпеста!

– Очень сентиментальная птица, – произнесла Эмбер, передвигая мой журнальный столик красного дерева в другой конец гостиной. – Любит музыку, которая идет от сердца. Надо связать ему теплый полосатый свитер, – со смехом добавила она. Потом уперла длинные, изящные руки в стройные бедра, оглядела гостиную и распорядилась:

– Помоги-ка мне, Минт!

– Ты чего?

Она решительно взялась за подлокотник маленького дивана:

– Передвинем его к окну.

– Зачем?

– Так будет лучше. Вот зачем.

– Ну, вообще-то, я... не хочу, чтобы он там стоял, – промямлила я.

Эмбер вперила в меня недоуменный взгляд. Я поежилась. Сердце бешено колотилось, ладони вспотели, накатило знакомое ощущение паники. Я попыталась вспомнить, что нам говорили на занятиях. Что же это было? Ага: страх оказаться отвергнутыми заставляет вас говорить «да», когда вам хочется ответить «нет».

– Ты не хочешь двигать диван?

– Н-нет, – произнесла я, заикаясь. – Нет, не хочу.

– Да хватит тебе, Минти! – отмахнулась Эмбер, пренебрежительно фыркнув.

– Оставим все как есть, – не отступала я. Она сводила меня с ума этой манерой все время командовать. Наверное, Чарли готов был убить ее. После всего, что говорили на семинаре, она обходилась со мной по-прежнему. Я чувствовала, как растет кровяное давление. Хотелось затеять уборку. Потом я вспомнила еще кое-что, чему научилась на семинаре: излишняя доброта может быть опасна. Если все время себя сдерживать, раздражение накапливается и может выплеснуться в самый неподходящий момент, на ни в чем неповинного человека. А меня не устраивало, чтобы кто-то попал под горячую руку. Мне просто хотелось научиться отстаивать свои права и говорить «нет».

– Послушай, Эмбер, – Ну же, смелей! – Я не...

– Прекрати эту чушь, Минти! – окрысилась она. Через полчаса мою гостиную было не узнать. Два дивана поменялись местами, торшер переместился к камину, стол из красного дерева покинул свой уютный уголок, и персидский ковер тоже сменил место жительства. Перестановка мне совершенно не понравилась.

– Теперь, – провозгласила Эмбер, – избавимся от этих кошмарных занавесок!

«Ничего себе!» – прокричал Педро.

– Прекрасно, он выздоравливает! – порадовалась кузина.

Пока она сюсюкала с Педро, я украдкой уменьшила громкость, и сквозь пение Марио Ланцы, проступили другие звуки – треск фейерверков, заразительный детский смех. Сегодня вечером на Примроуз-Хилл устраивали большое представление. Я не собиралась идти: зачем, если можно посмотреть из сада? Эмбер пыталась скормить Педро кусочек яблока. Попугай схватил его чешуйчатой лапкой, поднес к клюву и поклевал. «Силы небесные, когда же она, наконец, съедет? – подумала я, доставая пылесос. – Она ведь даже не вносит за себя арендную плату».

– Мне не хватает места, – вдруг изрекла Эмбер. Ур-р-ра! Наконец-то... Неужели прочитала мысли?

– У меня очень маленькая спальня, – продолжала она. Действительно, маленькая.

– Да, – признала я. – И там полно барахла. – В основном ее собственных книг. Эмбер скупала их сотнями, безуспешно пытаясь вывести свои творения в списки бестселлеров. В комнате валялось не меньше двухсот томов.

– Там ничего не помещается, – жаловалась она.

– Что ж, проблему можно решить.

– Да, но это будет нелегко.

– Ничего страшного, привыкну, – успокоила я.

– Надеюсь.

– Не переживай. Все хорошее когда-нибудь кончается.

– Значит, ты не против, если я перееду в твою спальню?

– Что?!

– Понимаешь, ты весь день на работе, приходишь только переночевать. А я работаю дома. Думаю. Творю. Поэтому мне кажется, нам нужно поменяться.

– Что?

– Мне к январю сдавать рукопись...

– Да, но...

– ...и, откровенно говоря, недостаток свободного места мешает творческому процессу.

– Подожди-ка...

– А твоя спальня в два раза больше.

– Эмбер! – рявкнула я. Ну, все. С меня хватит! Сейчас взорвусь, как вулкан Этна.

Но не тут-то было: Эмбер подскочила ко мне и чмокнула в щеку:

– О, Минти, спасибо! Спасибо огромное! Я так и знала, дорогая, что ты согласишься. Ты такая милая!

Педро к тому моменту уже окончательно оклемался и даже заскучал. «У-а-а, у-а-а, у-а-а! – затянул он. – У-а-а-а-а!»

– Смотри, Минти, ему уже лучше, – щебетала Эмбер. – Чудесно, правда? Он кричит. Посмотрим, станет ли петь. – Она вывернула ручку громкости до отказа, и Педро заголосил, подтягивая Марио.

О соле мио...

– Бог мой...

... ста нфронте те!..

– Вкусное мороженое... – завела Эмбер. «Итальянское мороженое», – подхватил Педро. Откуда-то издалека, перекрывая нестройное трио итальянского тенора, женщины и попугая, донесся телефонный звонок. Я шмыгнула в прихожую:

–Да?

– Ты – мусорная куча!

– Что?..

– Ты – пустое место!

– Кто это?

– Какой из тебя радиорепортер!

– Послушайте...

– Давай, Минти! Теперь твоя очередь.

– Джо?!

– Угадала. Хочешь пропустить стаканчик? Хочу ли я пропустить стаканчик? Пожалуй, нет.

Точно, нет. В любом случае, какой смысл мне идти куда-то с Джо? Он – парень Хелен. Я это точно знаю.

– Так ты хочешь сходить куда-нибудь?

– Хм...

– Всего один рожок...

– Решай.

– .. .дай мне!

–Ну...

Кванно фа нотте...

– Давай, Минти. О соле мио...

– Ты хочешь меня увидеть...

– О, Минти, он совсем поправился! – драла глотку Эмбер.

– .. .или нет? – спросил Джо.

– Да, – вдруг решилась я. – Хочу.

Через полчаса мы с Джо сидели в баре «Инженер» неподалеку от моего дома. Оказалось, Джо живет совсем рядом, в Камдене. Всего одна остановка на метро по Северной линии или пятнадцать минут пешком.

– Откуда у тебя мой телефон? – спросила я. – Хелен дала?

– Нет, он был в контакт-листе семинара.

– О!

– Что ж, надеюсь, в последнее время ты не позволяла никому собой манипулировать, – сказал он, сменив тему и избежав разговора о Хелен. Джо потягивал пиво и смотрел на меня очень серьезно.

– Позволяла, и очень жалею, – призналась я. – Только что продемонстрировала прямо-таки чудеса доброты по отношению к Эмбер.

– О боже, – расстроился он. – Я разочарован.

– Но кое-что радикальное сделано, – утешила я, дотрагиваясь до волос.

Джо кивнул:

– Потрясающе!

– А ты? Готовишься к боям с киностудиями?

– Работаю изо всех сил, – отрапортовал он. – Я решительно настроен продать сценарий.

– Что ж, книга замечательная, – сказала я вполне искренне. – Прочитала уже половину. Ты очень талантлив.

Он улыбнулся. Эмбер бы сейчас принялась разбирать по косточкам своих персонажей, их мотивы, рассказывать, как долго и трудно она писала роман, излагать, что сказал тот или иной критик, выкладывать, каким тиражом издана книга, Джо просто ответил: «Спасибо», – и перевел разговор на другое. Вдруг мы заметили, что заведение пустеет. Часы показывали семь тридцать пять. Через десять минут ожидался грандиозный фейерверк.

– Пойдем посмотрим? – предложил Джо.

– Если ты хочешь, пойдем.

– Я хочу. Но только, если ты не против, – произнес он с преувеличенной вежливостью.

Я приняла игру: Я… – Звучит заманчиво. Но ты точно уверен, что хочешь пойти?

– Точно.

– Ни за что не стала бы заставлять тебя делать то, чего тебе не хочется, – пояснила я.

– Как мило с твоей стороны, – веселился он.

– О, благодарю вас.

– Позволь заверить, мне до смерти хочется посмотреть фейерверк, Минти. Но только с твоего разрешения.

– Я разрешаю.

– Точно?

–Точно. А ты уверен?

–Да.

– Пожалуйста, если передумаешь, не стесняйся, скажи.

– Ну, все, хватит распинаться! – не выдержал он. – Идем смотреть фейерверк, и дело с концом. Пошли! – Я рассмеялась. Джо – такой забавный. С ним невероятно весело.

Риджентс-Парк-роуд заполонили тысячи людей в шарфах и куртках. Все двигались по направлению к холму. На плечах у взрослых сидели дети, цепляя воздушными шарами листья деревьев. Хлопушки шипели и взрывались, и во мраке расцветали желтые одуванчики вспышек.

«Десять, девять, восемь... – ревела толпа. – Семь, шесть, пять...» Мы вошли в ворота. «...Четыре, три, два, один...»

Бум! П-ш-ш-ш! Бу-у-м! На ночном небе распускались огромные огненные хризантемы. Задрав голову, мы наблюдали, как их длинные серебряные лепестки оставляют в воздухе след, словно потеки краски. Гремели хлопушки, визжали ракеты. С оглушительным треском посыпался сверкающий метеоритный дождь. «А-а-а!..» – пронеслось над толпой, и на небе раскрылась, задрожала и растаяла гигантская пурпурная актиния. Я посмотрела на Джо. Над нашими головами бил огненный фонтан, и его повернутое к небу лицо осветил сноп пурпурных отблесков. От земли вздымалось пламя огромного, высотой с дом, костра.

«Светящиеся обручи! Штука – фунт!» – выкрикивал торговец. Шоу закончилось, все свистели и хлопали в ладоши.

– Хочешь обруч? – спросил Джо.

Я кивнула. Положив деньги в ведерко, он выбрал разноцветный фосфоресцирующий обруч, похожий в его руках на маленькую радугу.

– Держи! – Джо соединил концы и надел светящийся ободок мне на голову.

– Ты – как Титания, – улыбнулся он.

Мы повернули обратно и направились вниз по склону холма.

– Которая влюбилась в осла?

–Да.

– И что там дальше было? Я уже не помню.

– Одурманенная любовью, Титания совсем утратила рассудок, не замечала даже, что предмет ее воздыханий на самом деле осел. А когда поняла ошибку, то, естественно, пришла в ужас.

– Еще бы.

– Но все кончилось хорошо. И все герои нашли свою любовь.

– Как мило. Жаль, что в жизни так не бывает.

– Почему же, – не согласился Джо. Мы подошли к калитке моего дома. – Господи, что это за шум? – Из квартиры доносились крики и пение.

– Это Эмбер, ее попугай и... хм – да, точно! – Пласидо Доминго. Я бы пригласила тебя зайти, – добавила я, – но думаю, сейчас не самый подходящий момент... – Тут, к моему изумлению, Джо обнял меня и поцеловал в щеку.

– Надеюсь, мы еще увидимся, Минти, – произнес он.

Увидимся? Зачем? К этому моменту я была окончательно сбита с толку. Как же Хелен? И почему сегодня вечером он не с ней? Может, как раз сейчас и отправится? «Может... может, мне не нужно быть с ним такой „милой»? – подумала я. – Может, нужно просто взять и спросить напрямую?»

– Джо, можно спросить тебя кое о чем? – с сомнением в голосе выговорила я. – Мне это весь вечер не дает покоя.

– Спрашивай о чем хочешь.

– О'кей. Хм, ты... – Я засмеялась и отвела глаза. – Чувствую себя полной идиоткой. – Собравшись с духом, я предприняла новую попытку: – Вы с Хелен встречаетесь?

– С Хелен? Нет, – ответил он. – Мы просто друзья.

– А... – Тогда с какой стати она со мной скрытничает?

– Хелен – прекрасная девушка, – заметил Джо.

– Да, – согласилась я. – Знаю.

– Она мне очень нравится.

– Мне тоже. Просто Хелен уже давно не звонила. Совсем меня запутала. Такое бывает, только когда она с кем-нибудь встречается. Я думала, этот кто-то – ты.

– Нет! Почему подобное вообще пришло тебе в голову?

– Когда мы познакомились в Париже, ты попросил мой номер телефона, – лепетала я, теребя шарф.

–Да.

– И я отказала, потому что – ты только не обижайся, Джо, – не хотела ходить на свидания...

– Минти, – прервал он, прежде чем я успела вымучить из себя признание, что в то время мне и смотреть не хотелось на мужчин. – Минти... – повторил он.

–Да.

– Кажется, ты все неправильно поняла. Я вовсе не собирался звать тебя на свидания.

– О!

– Просто пытался быть... дружелюбным.

– Понимаю...

– Я очень дружелюбный парень, видишь ли. Ау тебя был такой грустный вид.

– Да, мне было грустно, – со вздохом созналась я.

– А нам с Пьером потребовались партнеры для игры в настольный футбол. Вы с Хелен показались нам очень симпатичными.

– Понятно.

– И я, когда просил твой номер, просто надеялся, что мы станем друзьями. Понимаешь?

– Да. Теперь понимаю.

– К тому же, Минти, – ты только не обижайся – я не стал бы встречаться с тобой и за миллион долларов.

– Почему же?

Он серьезно на меня посмотрел:

– Из-за того, что тебе пришлось пережить. Ты еще не готова.

– Не готова?

– Нет. Думаю, совсем не готова. Как-то я встречался с женщиной, которая недавно пережила разрыв, – объяснил он. – Ей пришлось несладко. Она меня очень больно обидела. Это был кошмар. И я поклялся, что больше никогда не повторю ошибку.

– Понятно.

– Слишком много ненужного багажа, Минти. Я понял это на семинаре.

– Да, конечно, но...

– Прежде чем снова ходить на свидания, ты должна исцелиться, зализать раны.

– Согласна, – кивнула я. Он уже начал меня слегка раздражать.

– Должна сделать еще один шаг вперед.

– Да-да, я знаю.

– Но я с удовольствием увижу тебя еще раз – в качестве друга. – Вот как. – Знаешь, я страшно обрадовался, когда увидел тебя на семинаре. Можно кое в чем признаться?

– Валяй.

– Только дай слово не зазнаваться.

– Обещаю.

– Ну... по-моему, ты отвратительная старая крыса.

Вопреки всякой логике мне вдруг стало так здорово, будто я нырнула в бочку с расплавленной теплой карамелью.

– Спасибо, – потупилась я смущенно. – Ты тоже мне отвратителен.

– Серьезно?

– Разумеется. – Господи, до чего же он симпатичный!

– Значит, будем друзьями, Минти?

– Да, – вздохнула я. – Будем друзьями.

– Хорошо. Просто замечательно. Ну, мне пора, – улыбнулся Джо и ушел. И когда он исчез за углом, я вдруг ощутила острый укол сожаления.

– А тепевь погововим о семейных пвоблемах, – объявила Мелинда в микрофон. Дело было во вторник. – Гость студии – Майк Хант...

– Майкл, а не Майк! – рассвирепел Джек. – Я же просил ее!..

– ...новый министв по делам семьи. Итак, Майк, не могли бы вы вассказать нашим звителям – пвос-тите! я хотела сказать: слушателям, – как надеетесь улучшить положение семьи?

Мы были в прямом эфире. Уэсли – выпускающий, Джек – на контроле, я лихорадочно монтировала репортаж, то и дело поглядывая на часы. Мы вышли в эфир в два, прошло уже двенадцать минут, а репортаж, который я редактировала, должен был прозвучать в два пятнадцать. Я ощущала противную слабость в коленях, пульс частил. Прокрутив пленку вперед, я нашла нужное место и вырезала кусок. «Будь проклят этот Уэсли! – думала я, в панике перематывая кассету, кромсая и склеивая пленку. – Он снова воспользовался моей бесхребетностью. Когда же я начну применять знания, полученные на семинаре?» Часы неумолимо тикали. Добравшись до конца, я снова отмотала пленку на начало – убедиться, что все в порядке.

– Готово! – прерывисто дыша, сообщила я и стянула наушники.

– Спасибо, – промямлил Уэсли, сидевший за пультом с кучей мигающих лампочек и переключателей. – Шумы убрала?

– Да. Все гладко, без сучка, без задоринки.

– О, спасибо, Минт! Господи, опять не уложился, – простонал он. Ничего необычного. Уэсли взглянул на секундомер. – М-м-м... сколько будет одна минута двадцать секунд плюс две минуты пятьдесят три секунды?

– Четыре минуты тринадцать секунд, – подсчитала я.

– Разумеется, правительство лейбористов глубоко обеспокоено проблемами семьи, – послышался голос достопочтенного Майкла Ханта. – Именно поэтому мы собираемся обязать пары, подающие на развод, обращаться к психологу. Что касается матерей-одиночек, мы твердо стоим на том, что налогоплательщики не должны нести за них ответственность.

– Пвавильно! – встряла Мелинда. – Я тоже бевеменна, мистев Хант...

Он окинул взглядом ее необъятный живот:

– Вижу.

– Еще минутку, Мелинда, – шепнул Уэсли в наушники по обратной связи. Она кивнула, что слышит.

– ...но я не мать-одиночка. Я замужем. Мой муж Воджев – бивжевой маклев. Но даже если бы я была матевью-одиночкой без гвоша за душой, я бы не стала певекладывать ответственность на чьи-то плечи.

– Как же! – воскликнула я.

– Я тяжело ваботаю, чтобы себя обеспечить, я сама завабатываю на жизнь...

– Не без помощи дяди Перси, – вставил Джек.

– ...потому что думаю, это пвавильно. И буду пводолжать ваботать до конца свока, – продолжала она. Ее понесло: – Мой вебенок должен появиться на свет не ваныпе, чем чевез тви недели, но я намевева-юсь... – Внезапно Мелинда глотнула воздуха, и уровень звука на мониторе подскочил, как ломтик хлеба в тостере. Она сжала губы, выпучила глаза, сморщилась, как старая простыня, и завопила: – А-а-а!

– О боже! – простонал Джек, вскакивая с места.

– Боже милостивый! – выдохнул министр.

– О-о-о! – верещала она. – У меня отошли воды!

– Убирайся оттуда! – рявкнул Джек и бросился к микрофону двусторонней связи: – Замолчи, Мелинда! Замолчи! Мы пустим пленку.

– Нет! – крикнула она. – Нет! Не замолчу! Я хочу поделиться этим со своими поклонниками. Думаете, схватки меня остановят?

Рты у нас пораскрывались, как у золотых рыбок в аквариуме.

– Мой долг – оставаться в студии до окончания пвогваммы! – заявила она. – Пви необходимости я готова вожать в пвямом эфиве.

– Не надо, прошу вас! – взмолился министр, вскакивая на ноги.

– Почему нет? – возразила Мелинда, но тут ее настиг очередной пароксизм боли. – О-о-о! Была же смевть в пвямом эфиве. Помните, довогие слушатели? – продолжала она, ухватившись за обитый зеленым сукном столик. Действительно, всего пару месяцев назад восьмидесятилетний священник, ведущий «Дневную молитву», скончался прямо во время программы. – Значит, вожать в эфиве тоже можно, – не замолкала она. – На вадио «Лондон» нет ничего невозможного – о-о-о! – как и в жизни! И поскольку со мной в студии находится министв по делам семьи, я не останусь без помощи. Вы умеете пвинимать воды, мистев Хант?

Но мистера Хаита уже и след простыл. Он выбежал из студии и поспешно скрылся в правительственном лимузине.

– Не певеживайте! – кричала Мелинда в микрофон. – Все не так плохо, как кажется. Ой, мамочки-и-и!

– Вырубите микрофон! – рычал Джек. – Вырубите сейчас же! И поставьте пленку!

Звукооператор выключил микрофон, поставил смонтированную мной пленку, пока Джек и Уэсли выволакивали из студии Мелинду.

– Но я хочу остаться! – визжала она. – Подумайте, какие будут вейтинги! Мы могли бы получить пвемию «Сони»! Пведставьте себе заголовки в «Телегиде»!

– Как раз их я и представляю, – пробормотал Джек, усаживая ее в кресло. – Уэсли, вызови скорую. Минти, марш в студию!

– Что?

– Тебе придется закончить программу вместо нее. После репортажа остается еще две минуты.

– Не хочу, чтобы Минти вела пвогвамму, – захныкала Мелинда. – Это моя пвогвамма, а не ее!

Но я уже открывала дверь студии. Я уже была на пути.

Это был мой счастливый шанс. Мне чертовски повезло, что воды у Мелинды отошли на три недели раньше. Вы наверняка слышали о таких счастливых совпадениях. Несчастье вдруг обрушивается на звезду, и на сцену выходит неопытная статистка. Только вот я не была неопытной. Джек собирался пригласить на замену Мелинде Нину Эдвардс с утреннего шоу «Чат FM», но, услышав, как я веду программу, тут же передумал. И вот теперь я, и никто другой, веду главную программу на радио «Лондон». Спасибо тебе. Господи! Большое-большое спасибо. Наконец-то, со мной случилось хоть что-то хорошее! Наверное, ты сделал это, чтобы компенсировать разрушительные последствия «Свадебного кошмара на улице Вязов». Наконец-то ты понял и решил дать мне шанс. И, скажу я вам, это было не так уж сложно. Гватемальская овца с простуженным горлом и та вела бы программу лучше Мелинды. А у меня было преимущество: я писала ей реплики и, когда в тот судьбоносный день вошла в студию, знала сценарий вдоль и поперек. Потому что сама сочинила его, от слова до слова. Всего-то и требовалось, что прочитать написанное. Программа получилась очень веселая – во всех смыслах, – и по окончании эфира Минти Мэлоун, выходящая из студии, была встречена дружными аплодисментами! Джек обнял меня и назвал молодчиной. Я чуть не прослезилась, потому что обожаю Джека, да и денек выдался напряженный. В тот вечер у Мелинды родилась девочка, и мы послали ей цветы.

«Напоминаем, что сегодня в два часа дня в эфир выходит программа „События», – произнес Барри, наш диктор. – Ведущая – Минти Мэлоун. А сейчас новости».

Я вся светилась от радости, ощущая всплеск адреналина. Хоть раз, хоть один раз в жизни все сложилось хорошо. И это было только начало, точка отсчета. Я намеревалась взлететь высоко. Я чувствовала в себе силы совладать с чем угодно, даже выставить Эмбер назад из своей спальни в гостевую. Впрочем, это не входило в мои намерения: мне не жалко, могу же я проявить щедрость, в конце концов. В моей карьере произошли чудесные перемены. Я набиралась уверенности в себе. Осознала, почему сбежал Доминик. Я намеревалась исправиться. Я поговорила с Джо и прочла его книгу – это было что-то. Одно оставалось странным: если Хелен с ним не встречалась, зачем тогда она ездила в Париж? Но я не стала забивать себе голову. Сейчас самым главным была моя карьера, я сама. Новая я. Новая Минт.

«Моя ненаглядная Минти! – писал Рон, мой преследователь, на розовой бумаге, усыпанной серебряными сердечками. – Ты храбро поступила и спасла радио „Лондон» от катастрофы. Блестящее выступление, сокровище мое. Без сучка, без задоринки. Гладко, как шелк. Но не дай тебе бог перейти на другую радиостанцию! Только попробуй зазнаться. Ведь тебе несказанно повезло, безмозглая ты корова! Ты все еще моя, Минти, поняла? Ты принадлежишь мне. Помни об этом.

Твой любящий, преданный Рон».

Фу! Гадость. Не то чтобы я ненавидела письма от поклонников. Нет, мне писали и нормальные, вменяемые люди. На этой неделе пришло около пяти писем, совсем неплохо. И отзывы только положительные. Бальзам на мою измученную душу. Теперь, когда мы в студии, Софи, Уэсли и Моника бегают за мной, будто я какая-то кинозвезда. Предлагают чай и печенье. Естественно, я всегда отказываюсь: не хочу их затруднять. Но меня это забавляет. Выходит, мой статус резко изменился, все вдруг меня зауважали. Тем не менее, я все повторяю: «Нет-нет, не беспокойтесь, мне ничего не нужно». Хотя такое внимание приятно.

– Минти, хочешь кофе? – спросил Уэсли.

Мы готовились пораньше устроить прогон перед эфиром.

– Нет, спасибо.

– Может, что-нибудь перекусишь?

– Благодарю. Ничего не хочется.

– Выпьешь холодненького?

– Нет, Уэс. Спасибо.

– Тебе нравится сценарий?

– Да. Все отлично.

– О, Минти, работать с тобой – одно удовольствие, – произнес он с идиотской улыбкой и подошел чуть ближе. И я подумала: «Почему он все время ходит в одном и том же? Его костюм как кубик Рубика – давно вышел из моды». – Ты настоящий профессионал, Минти, – прошептал он. – Никого не просишь о помощи, делаешь все сама, такая хорошенькая и...

Я сделала стратегический ход:

– Как поживает Дейдра?

– Хм, Минти, забавно, что ты заговорила о Дейдре, потому что... – Он умолк. В студию зашли Джек, Моника и Софи, для проверки сценария. Джек многозначительно посмотрел на Уэсли, потом мы сели и внесли несколько последних исправлений.

Бип. Бип. Би-и-ип.

– Два часа дня. Вы слушаете радио «Лондон», – объявил диктор час спустя. – В эфире программа «События» с Минти Мэлоун.

– Добрый день! – поприветствовала я радиослушателей, наклонившись к микрофону. – Сегодня в программе. Русская мафия: как далеко простираются ее сети в Лондоне? Интервью с певицей, чей незабываемый голос помог фильму «Английский пациент» стать мировым хитом. Премия «Священник года»: серьезный взгляд на церковную проповедь. Но вначале поговорим о кризисе, который переживает мужское население. Повлиял ли феминизм на психологию мужчин? Гости в студии – радикальная феминистка Натали Мур, пишущая для «Гардиан», и Боб Лэдд, редактор журнала «Миллионер». Нам интересно и ваше мнение. Звоните по горячей линии. Телефон 0200-200-200. Присоединяйтесь к нам в прямом эфире.

Начало дискуссии не предвещало бури.

– Вы действительно так думаете, Натали?..

– Не уверена, Боб, что разделяю ваше мнение...

– Да-да, понимаю, что вы имеете в виду...

– М-м-м, при всем уважении, разрешите возразить...

Но потом страсти разгорелись, и через пару минут Натали и Боб уже готовы были перегрызть друг другу глотку.

– Кризис мужского населения? Какой бред! – огрызалась Натали.

– Я вас умоляю! – окатывал презрением Боб Лэдд. – Мужчинам нынче приходится несладко.

– Да что вы! Сейчас расплачусь.

– Что делать обычному парню?

– Вы притесняли нас веками, а теперь мы еще должны вас жалеть?!

– И пожалейте!

– И не подумаем!

– При всем уважении, Натали, – вмешалась я, – вам не кажется, что Боб прав? Ведь современные мужчины действительно чувствуют, что утратили прежние позиции в обществе.

– Все, что я знаю, – выпалила она, не желая отступать ни на микрон, – мужчины столетиями делали что хотели, теперь нагла очередь!

– У нас звонок, – прошептал мне в наушники Уэсли. На экране компьютера передо мной стали высвечиваться имена звонивших.

– На первой линии Малькольм из Южного Кройдона. Здравствуйте, Малькольм! Вы в эфире. – Звонок подключили к эфиру, раздался треск и помехи на линии.

– Алло, – проговорил Малькольм дрожащим голосом. – Я испытал на себе кризис мужского населения.

– Боже... Что произошло?

– В прошлом году жена взбунтовалась и бросила меня. Забрала детей, обчистила дом и обобрала меня до нитки. Теперь мне приходится снимать комнату.

– Что ж, Малькольм, мне очень жаль, – посочувствовала я. – Печальная история.

– И типичная, не так ли? – оживился Боб Лэдд. – Вы, женщины, только и знаете, что поступать по-своему. Мужчины для вас не более чем доноры спермы. Вы берете от нас все, а потом выбрасываете на помойку, как хлам.

– Но мы же не знаем, почему жена ушла от Малькольма, не так ли? – прервала его Натали. – Женщины просто так мужей не бросают. Может, он ее бил, – предположила она, ударяя по столу, звуконепроницаемая поверхность отозвалась глухим шумом. – Вы били жену, Малькольм?

– Извините, Натали, – вступила я, – может, Малькольм не захочет отвечать на этот вопрос.

– Нет, я ее не трогал! – возмутился Малькольм. – Вообще не трогал!

– Спасибо, Малькольм. На второй линии Фрэнсис, она звонит из Далича.

– Кризис мужского населения налицо, это же очевидно, – затараторила Фрэнсис. – «Самаритяне» получают рекордное количество звонков от мужчин, находящихся в депрессии. Это свидетельствует о том, что мужчины не в силах найти свое место в новом мире, где женщины больше в них не нуждаются.

– Прекрасное замечание, Фрэнсис! – похвалила я. – Спасибо. На третьей линии звонок из Баттерси, миссис... Димпна Мэлоун. – Димпна Мэлоун? Бог мой, только не это!..

– Привет, дорогие слушатели! – прощебетала мама. На заднем плане кто-то отчетливо тявкал, скулил и подвывал. Она хихикнула. – Извините за шум, но я сегодня в собачьем приюте. Сидеть, мальчик! Сидеть! Плохой щенок! Я только хотела сообщить, что в следующую субботу у меня дома, на Мейда-Вейл, проводится гаражная распродажа в пользу нового Виллесденского центра для покалеченных жизнью мужчин.

– Покалеченных жизнью мужчин? – фыркнула Натали. – Таких не бывает.

– Нет, бывает, – возразила мама. – Я сама таких видела. Мой адрес: Черчилл-роуд, В9, дом 28. – Я в отчаянии подавала знаки Уэсли – изображала, будто меня душат.

– ...в следующую субботу, в два часа.

– Большое спасибо, м-м-м, Димпна, – выдавила из себя я. Ее заглушили. – На шестой линии... бухгалтер на пенсии. Ага, Дэвид. Здравствуйте, Дэвид! – сказала я. – Вы тоже испытали на себе кризис мужского населения?

– Безусловно, – многозначительно объявил папа. – Потому что я почти не вижусь с женой. Два месяца назад я вышел на пенсию, – продолжал он, – и с тех пор видел ее примерно три раза. Она поглощена благотворительностью, – прозрачно намекнул он. – Вот на меня времени и не остается.

– О боже, – выдохнула я.

– Иногда, – мрачно изрек отец, – мне кажется, что наш брак разваливается. – О господи! Надеюсь, мама это слышит, хотя, скорее всего, она вернулась к своим бродячим собакам.

– Что ж, Дэвид, будем уповать на лучшее. Может, вы еще сумеете уговорить жену уделять вам чуть больше времени. А на четвертой линии... – Святые небеса...

– Привет всем! Это Эмбер Дейн. Автор романа «Общественная польза». Блестящая книга. Всем рекомендую. Издательство «Хеддер Ходлайн». Всего десять фунтов.

– О чем вы хотели поговорить? – выпалила я.

– Минти, я согласна со всем, что говорила Натали Мур.

– Прекрасно! – ухмыльнулась Натали.

– Мужчины веками издевались над женщинами, – разливалась соловьем Эмбер. – Взять, к примеру, моего бывшего. Бросил меня четыре месяца назад. Просто взял и бросил. Безо всякой причины. Потому, что я не хочу иметь детей. Возмутительно! Разумеется, я не могу сообщить его имя в эфире... Ну ладно, его зовут Чарлз Эдворти, он живет на Парсонс-Грин, работает в Сити и...

– Большое спасибо за звонок! – весело прочирикала я, пока глох голос Эмбер, продолжавшей поносить Чарли. – На шестой линии у нас... Джо Бриджес. – Господь всемогущий! Почему бы в студию не позвонить кому-нибудь, кого я не знаю? Хотя будет приятно услышать голос Джо.

– Алло?.. – произнес он – явно звонил по мобильному.

– Здравствуйте, Джо, – сказала я. – Каково ваше мнение?

– М-м-м... я сейчас в такси, водитель слушает вашу программу, и нам обоим стало очень интересно, поэтому мы решили позвонить. Я хочу сказать... по-моему, для мужчин настали трудные времена. Многие женщины уже не интересуются нами.

– Да! – подхватил таксист. – Эй, дай-ка мне трубку, приятель! – Раздался щелчок – Джо передал свой мобильный водителю. – Послушайте, значит так, я согласен с пассажиром. Проблема в том, что мужчины и женщины разучились нормально общаться, понимаете? Черт! Смотри, куда лезешь, корова! Ой, извините. Проклятые бабы, нельзя их за руль пускать. Что я говорил? Да, общение. Уважение. Серьезно. И у женщин были плохие времена, но теперь-то они на нас отыгрались. – Послышался треск – он вернул мобильник Джо.

– Так оно и есть, – поддержал Джо. – Женщин, похоже, не волнует, как тяжело приходится нам, мужчинам. Иногда мы даже не понимаем, чего хочет женщина.

– Действительно, в наше время мужчины и женщины перестали доверять друг другу, – прокомментировала я, поправляя наушники.

– Многие женщины, у которых есть печальный опыт общения с мужчиной, – продолжал Джо, – решают, что все мы одинаковы. Только и слышишь: «Все вы, мужики, одной породы». Но это не правда.

– Правда! Все одним миром мазаны! – прокричала Натали Мур.

– Ну, зачем вы так? – укорил Джо. – Это же дискуссия. И я пытаюсь объяснить, что женщины должны быть снисходительны к мужчинам. Что тут сложного? Тем более сейчас, когда женщины наконец добились равноправия... Минутку, Минти. – Снова послышался щелчок.

– Это опять я, – сообщил таксист. – Так вот, меня жена тоже бросила. Вообще без причины. Я же нормальный ... черт! Чего ж ты не сигналишь, урод! Не знаю, что она нашла в том, другом парне. Ей же уже сорок два, она домохозяйка, а он – рабочий на стройке, и ему всего двадцать пять! Вот и спрашивается... Она от меня ушла, ей достался и дом, и дети. А мне что? Вшивая коллекция компакт-дисков...

Он опять передал телефон Джо.

– Я скажу вам, что поможет решить конфликт между полами, – с чувством проговорил тот. – Самое главное – быть откровенными друг с другом. Вот и все, что я хотел сказать. Мне пора. Это третий терминал? Спасибо. Пока.

Проклятье! Он повесил трубку. Жаль. Только началось самое интересное. И так приятно слышать его. Мне нравится его голос. И вот что интересно: я не прочь снова его услышать. После программы я поймала себя на желании, чтобы Джо перезвонил, но он не перезвонил, а у меня не было его номера, контакт-лист с семинара я потеряла. Я даже собралась звонить в «Решающий фактор» и выяснить его номер, но потом передумала. И тут я вспомнила, как он спросил: «Это третий терминал?» Интересно, куда он едет, зачем и с кем? И нравится ли ему этот кто-то? Потом я решила выбросить Джо из головы: он очень занят, да и я, кстати, тоже.

Видите ли, после того как у Мелинды отошли воды, и я спасла эфир, мне позвонила Натали Мур из «Гардиан», сказала, что пишет статью о новых голосах на радио, обо мне в том числе. Потом Рози Браун, редактор раздела прессы «Тайме», захотела взять у меня небольшое интервью. Его напечатали, и даже поместили в газете мою фотографию, очень удачную: я сижу за микрофоном. Джек повесил вырезку на доску объявлений, и теперь, проходя мимо, я каждый раз надуваюсь от гордости. Интервью озаглавили «Новая Минт», и я не удержалась – прыснула. Рози Браун причислила меня к «новому созвездию» независимых молодых женщин, делающих карьеру в независимой радиокомпании. «Минти Мэлоун – незамужняя, успешная и бесконечно преданная своей работе молодая женщина, – говорилось в публикации. – За непосредственностью и дружелюбной манерой общения в эфире скрывается непоколебимое упорство и стремление достичь успеха». Мне это очень польстило, хотя я в жизни бы не назвала себя «непоколебимой». Сильная, да. Я бы так и написала: «Сильная Минт». Точно. Суперсильная. А все-таки странно видеть свое лицо на страницах газет и сознавать, что сотни и тысячи людей – возможно, даже те, кого я знаю, – прочитали обо мне.

Естественно, я умирала от любопытства, видел ли статью Доминик и что подумал. Наверное, выпал в осадок. Мне звонили друзья – сообщить, что прочитали заметку. Только Хелен хранила молчание. А ведь я точно знала, что она читает «Тайме». У меня не имелось даже смутных догадок о том, что с ней происходит, почему она так отдалилась в последнее время. Откровенно говоря, для меня это была неразрешимая загадка. Но стоило ли на ней зацикливаться? Все шло просто замечательно. Я была в восторге от перспективы вести программу еще целых шесть месяцев. И, разумеется, Джек повысил мне зарплату. Конечно, до Мелинды, которая получала пятьсот фунтов за каждый выход в эфир, мне было далеко, но, по крайней мере, теперь я получала намного больше, чем в бытность свою репортером. К тому же ходили слухи, будто дядюшка Перси очень рад, что именно я буду вести «События» в отсутствие Мелинды. Хотя он так занят бизнесом, что почти никогда не слушает радио. Я была на седьмом небе. Казалось, я попала в волшебную сказку: уже три недели веду программу, мои горизонты все расширяются и расширяются.

– Большое спасибо за звонок! – поблагодарила я, наблюдая за тем, как секундная стрелка на студийных часах движется к двенадцати. – Не забудьте: завтра, в это же время, на частоте 82, 3 FM. С вами была Минти Мэлоун и программа «События». До свидания! – Я сняла наушники и открыла двойную звуконепроницаемую дверь.

– Молодчина, Минти! – похвалил Джек. – Мне только что позвонила дежурная телефонистка. Постоянно поступают положительные отзывы от слушателей.

– Чудесно!

– С каждым выпуском все лучше и лучше. Я поражен.

– Спасибо. Я уже вхожу во вкус. Быстро осваиваюсь.

– Я знал, что у тебя получится.

– О да, Минти, ты просто звезда, – подключился Уэсли. – У тебя так естественно выходит. И это здорово, что ты не картавишь.

– Да уж, большое преимущество, – улыбнулась я. Прихватив сценарии и пленки, мы вернулись в офис провести, как обычно, небольшое итоговое совещание после программы. И вот, когда мы с хохотом и шутками поздравляли друг друга и радовались, что все идет так замечательно, и рейтинг наконец-то пополз вверх, в коридоре раздались тяжелые стремительные шаги, затем сдавленный крик. Дверь распахнулась, и в проеме возникла Мелинда. Лицо ее было пурпурным, в руках она сжимала своего трехнедельного младенца.

– Мелинда! – воскликнул Джек.

– Мелинда? – выдохнула Софи.

– Что ты здесь делаешь? – промямлил Уэсли.

– Ну... – она задыхалась. Очевидно, бежала со всех ног. – Я тут послушала свою пвогвамму и вешила вевнуться. Я вообще не пойду в отпуск...

Джек сделал все возможное. Вежливо объяснил сэру Перси, что в интересах Мелинды взять отпуск. Конечно, он высоко ценит ее как радиоведущую, но она поторопилась с выходом на работу. Он заверил, что, как бы прекрасно я ни справлялась с работой, Мелинда может быть спокойна: место остается за ней. Но дядюшка Перси ответил, что Мелинде самой решать, а у него нет ни времени, ни желания вмешиваться. И Мелинда вернулась. Никто не смог ничего поделать. Она притащила с собой своего ребенка по имени Покахонтас. И няню.

– Занятые ваботающие мамы, такие как я, не могут позволить себе бвать отпуск, – заявила Мелинда на совещании в понедельник. – И боюсь, мое отсутствие отвицательно сказывается на пвогвамме.

– Спасибо, Мелинда, – ответила я. От едва сдерживаемой ярости у меня чесалось лицо. Хотелось выть и рыдать.

– Не обижайся, Минти, – успокоила она. – Ты не виновата. Хотя, конечно, по свавнению со мной тебе не хватает опыта.

– Минти – прекрасная радиоведущая, – покраснев, дерзнул высказаться Джек. – Никто бы не справился лучше.

При этих словах на лице у Мелинды проступило раздражение. И мы поняли истинную причину, заставившую ее примчаться обратно: Мелинда знала, что у меня получается лучше.

– Не надо чувствовать себя неудачницей, – произнесла она снисходительно.

– Я и не чувствую.

– В любом случае, Минти, нет ничего плохого в том, что ты – всего лишь обычный веповтев, – продолжила она с деликатностью отбойного молотка. – Не стоит завидовать из-за того, что тепевь я буду вести пвогвамму, а не ты.

Я посмотрела на нее и вдруг расхотела плакать.

– И не думала завидовать, Мелинда, – мой голос звучал спокойно. – Какая чушь. Я в ярости!

Меня бесит, что картавая толстуха получила прекрасное место радиоведущей исключительно благодаря своему дяде!

Все дружно ахнули и уставились на меня, открыв рты. Я так и слышала, как они думают: «Неужели Минти это сказала? Неужели она способна на такое?» Джек вытаращил глаза. Уэсли тоже. Я сама поражалась тому, что сделала. Наконец-то у меня получилось! Мне удалось высказать в глаза ужасную, неприятную правду. Я взглянула на Мелинду. В лице у нее не было ни кровинки, однако, к моему удивлению, она не только не собиралась взрываться от злости, но, похоже, была настроена сохранять невозмутимость.

– Я пвопущу мимо ушей твои гвязные вугательства, – произнесла она вкрадчиво, – потому что понимаю: ты вазочавована, что ничего у тебя не вышло. Ты начала зазнаваться, Минти, слишком много вообважать. О тебе написали в «Тайме»? И что с того? Честно гововя, это ничего не значит.

«Уа-а! Уа-а!» Няня передала орущего младенца Мелинде, та расстегнула блузку, вывалила грудь размером с футбольный мяч, всю в голубых прожилках, будто сыр с плесенью, и как ни в чем не бывало продолжала разговор.

– Я – обвазец для подважания, – радостно провозгласила она. – Ситвонелла Пвэтт непвава. Соввеменные женщины могут иметь все свазу. Я тому доказательство!

Так меня понизили. Гарпии устремились вниз и пожрали то, что осталось от моего успеха. Я умудрилась и тут сесть в лужу. На игровом поле жизни мне снова забили гол. Я взобралась на самую высокую лестницу и рухнула вниз с катастрофической быстротой. Нелегко было возвратиться к работе репортера. Казалось, сердце не выдержит и разорвется. В довершение всего я стала специальным корреспондентом по делам семьи и материнства. Мне доставались репортажи об уходе за младенцами, крещении, опекунстве и низком содержании сперматозоидов в семени...

– Детские благотворительные фонды, – сказал Джек в следующий понедельник.

– Что? – переспросила я. Он застиг меня за просмотром объявлений о работе в «Гардиан».

– Детские благотворительные фонды, – повторил он, подошел и наклонился над моим столом. – Думаю, мы должны сделать репортаж о... – Он умолк и заглянул в газету, где я обвела в кружок три объявления. Уши у меня загорелись, я сложила «Гардиан» пополам. – Минти... – тихо произнес Джек. У него был подавленный вид. – Ты же не собираешься увольняться?

– Ну-у... – смущенно протянула я. Мне не хотелось, чтобы Джек узнал о поисках нового места, но нужно было что-то делать со своей карьерой, тем более что недавний опыт работы радиоведущей, пусть и недолгий, прибавлял мне шансов.

– Прошу тебя, не уходи, – попросил Джек, покручивая кусочек пленки.

– Боюсь, придется, – честно ответила я. – Здесь у меня никаких перспектив нет.

Джек вздохнул и пододвинул стул.

– Послушай, я понимаю, тебе сейчас нелегко, – прошептал он, косясь на Мелинду. – Сама знаешь, у меня связаны руки. Но ситуация может измениться.

– Как? – тоже шепотом отозвалась я. – Мелинда никогда не уйдет. А я не могу вести другие программы. «События» – единственная передача на нашей радиостанции.

– Я хочу пустить в эфир несколько новых шоу, – сообщил Джек. – Как только рейтинги пойдут вверх. И когда это произойдет, ты будешь первой на очереди.

– Но какие у нас шансы? – усомнилась я. – Рейтинги на нуле. Мне здесь нравится, однако нельзя же ждать счастливой возможности, которая, может, никогда и не появится.

– Что ж, – со вздохом произнес он и поднялся на ноги. – Делай, как считаешь нужным.

Мне вовсе не хотелось искать другую работу. На самом деле эта идея мне претила. Как будто я замышляла предательство. Думая о том, что придется покинуть радио «Лондон», я приходила в смятение. Но разве был другой способ справиться с острым разочарованием от случившегося? Линия моей жизни в очередной раз резко скакнула вниз. Я понимала, каково пришлось Сизифу, который толкал огромный камень вверх по отвесному горному склону. Каждый раз, когда до вершины было рукой подать, камень скатывался вниз. «Dum Spiro, Spero», – вяло повторяла про себя я. А иногда и: «Dum Spero, Spiro». Я уже потеряла всякую надежду, была в отчаянии, а потому очень обрадовалась, когда через несколько дней мне позвонил Джо.

– Извини, что не связался с тобой после эфира, – сказал он. – Улетал в Нью-Йорк. А у тебя талант. Ты потрясающе ведешь программу.

– Нет, – расстроенно произнесла я.

– Точно тебе говорю, – заверил он.

– Нет!

– Ага... Понятно, хочешь, чтобы я сказал гадость. Что ж, ты дерьмово ведешь программу.

– Нет, это не так.

– Господи, тебе не угодить.

– Я уже не веду программу, – огрызнулась я. – Делаю репортажи.

– Что?

– Меня опять понизили. Мелинда вышла из отпуска.

– Не повезло.

– Да уж.

– Ты, наверное, расстроена.

– Да, – измученно согласилась я. – Не то слово.

– Тогда давай я приглашу тебя на ужин, развеселишься.

– На ужин? – я оживилась. – Куда? – В глубине души теплилась надежда, что он поведет меня в «Одетт», на Риджентс-Парк-роуд. «Одетт» – шикарное, дорогущее место. Вместо этого он предложил:

– Пойдем в «Пиццу-хат».

И вот в субботу вечером я отправилась в Камден на встречу с Джо. Можно было бы поехать на метро или на автобусе, но я пошла пешком. Погода стояла отвратительная, прямо как мое настроение. Над улицами висел густой туман. Моросил противный дождик. На тротуаре лежали большие коричневые листья платана, похожие на отрубленные кисти рук, в воздухе пахло плесенью и гнилью. Подняв воротник, я перешла канал Риджентс. В вечернем сумраке дымила одинокая баржа, тускло поблескивая огнями. Я свернула на Парквей, и голубой неон ресторанной вывески резанул по глазам сквозь туман. Толкнув стеклянные двери, я увидела Джо: он читал, сидя под огромным зеркалом. И вдруг поднял глаза, улыбнулся.

– Как противно тебя снова видеть, – радостно произнес он, по-дружески обняв меня.

– Тебя тоже, вонючка!

– Выпьешь чего-нибудь?

– Да. Выпью, – кивнула я с многозначительной усмешкой. – В моем положении только и осталось, что напиться.

Джо заказал бутылку вина, а я огляделась: маленькие столики с мраморными столешницами, простые деревянные стулья, высокие пальмы в горшках.

Изогнутые листья нависали над нашими головами, как опахало. Он разлил шардоне, и мы стали изучать меню.

– Я буду или венецианскую пиццу, или американскую, – решил Джо.

– А я – «Четыре сезона».

С каждым глотком вина мои заботы таяли, как облака. Джо рассказывал о поездке в Нью-Йорк, а я думала: «Какой же он симпатичный».

– Познакомился с Джулианом Джонсом, агентом студии «Парамаунт».

– Многообещающее знакомство, – оценила я.

– Ему понравилась моя книга, – продолжал Джо. – Но он сказал, что сценарий нужно доработать, прежде чем продвигать его в Голливуде.

– И что ты думаешь?

– Думаю, он прав. Джонс дал мне еще один совет. Сказал, что я должен переехать в Лос-Анджелес.

– О... Зачем? – спросила я, ощутив, как сжимается сердце.

– Если я буду жить в Лос-Анджелесе и все время встречаться с нужными людьми, шансы на успех увеличатся.

– И ты собираешься переехать? – промямлила я.

– Возможно, – ответил он. – Но не сейчас. – Я вздохнула с облегчением, чему сама удивилась. – А ты, Минти? – поинтересовался он. – Какие у тебя планы?

Я пожала плечами:

– Не знаю, – и сделала большой глоток вина. Вообще-то мне нельзя много пить: спиртное всегда ударяет в голову, но сегодня захотелось набраться. – Мой босс хочет, чтобы я осталась, – поведала я. – Но мне кажется, нужно думать о карьере.

– Да. – Джо как-то странно улыбнулся. – Согласен. – И он пристально посмотрел мне в глаза, а я, осмелев от вина, выдержала взгляд.

– На что ты намекал? – спросила я. – Когда позвонил на радиостанцию.

– Намекал? Ни на что. Мне просто хотелось высказать свое мнение.

– Нет, что ты имел в виду, когда призывал «быть откровенными друг с другом»?

– Ну... – он вздохнул и стал вертеть в руках вилку. – Я... – Он на минуту замолчал – официант принес пиццу.

– Говори, – подбодрила я и налила нам еще вина.

– Будь мы откровеннее, не причиняли бы друг другу столько боли. Вот о чем я говорил, – объяснил он. – Понимаешь, моя бывшая, Люси, солгала мне. Если бы она сказала правду, я бы не стал с ней связываться.

– Что произошло?

– Не хочу говорить об этом, – резко оборвал он. – Не будем портить вечер, Минти.

– Но ты-то все обо мне знаешь, – заметила я. Меня уже повело. – Значит, я вправе рассчитывать на ответную откровенность.

– Хорошо, – устало согласился он. – С Люси я познакомился два года назад. Она ушла от мужа. Он изменил ей, и все было кончено. По крайней мере, так она сказала, и я клюнул на удочку. Я потерял голову. Она уже год как жила одна и говорила, что весной они разведутся. Я влюбился, сделал предложение, и она согласилась. Я был счастлив.

– Что же произошло?

– Она вернулась к мужу. Внезапно его роман закончился, и он позвал Люси назад. И та бегом побежала, хотя клялась мне, что никогда-никогда не захочет его больше видеть. Но она лгала. На самом деле все это время она любила его и надеялась помириться. Знай я об этом с самого начала, никогда бы не позволил себе влюбиться. Она разбила мне сердце, – признался он. – Может, и не хотела, – быстро добавил Джо, – но мне было очень больно. Вот, – заключил он, пожав плечами, – теперь ты все знаешь.

– Мне очень жаль.

– Это в прошлом.

– Ты все еще переживаешь?

– Иногда. Но уже не так, как раньше. Я забыл. И ты в один прекрасный день забудешь о Доминике.

– О, я уже почти забыла, – беззаботно уверяла я, разрезая пиццу. – У Доминика жуткий характер, без него легче.

– Так зачем ты тогда собралась за него замуж? – удивился Джо.

– Наверное, запуталась, – отговорилась я, потому что ненавижу такие вопросики.

К этому времени бутылка опустела, в основном моими усилиями. Мысли путались. Но мне было хорошо. Джо еще никогда не казался столь привлекательным. Пусть он плохо одевается, не то, что Дом. Зато у него красивый изгиб рта и мускулистая фигура. И он не встречается с Хелен. Этот факт придал мне смелости, я испытала какое-то опасное возбуждение.

– Давай еще выпьем, – предложила я, пьяно хихикая.

– Нет, спасибо, – ответил он. – С меня уже хватит. Да и с тебя, по-моему, тоже.

– Нет, – выпалила я. – Трезва как стеклышко. И где ты живешь? – Кажется, я вконец обнаглела.

– За углом, – ответил он.

– Очень удобно! – я громко расхохоталась.

– Удобно для чего? – спросил он, слегка смутившись.

– Не для чего, а для кого! Для тебя, – подсказала я. Перегнулась через стол и заглянула ему в глаза: – Пойдем к тебе.

– Минти, хватит со мной заигрывать, – устало произнес он. – Меня это утомляет.

– Почему бы мне с тобой не заигрывать? – Я села на место. – Мне нравится с тобой заигрывать. Ты милый. Тебе должно быть приятно, что я с тобой заигрываю. Я с кем попало не заигрываю. Я не вех-ти... ветри... вертихвостка. Пойдем к тебе, – прошептала я.

– О'кей, – сдался он. – Так и быть, мы пойдем ко мне и...

– Ты сорвешь с меня одежду?! – веселилась я.

– Сварю тебе крепкий кофе, – невозмутимо отозвался он. – А потом вызову такси и пошлю тебя домой.

– Меня и похуже куда посылали! – хохоча, выкрикнула я. Надо же, как забавно!

Мы медленно побрели по туманным ночным улицам, и я взяла Джо под руку. Он притворялся безразличным, но я чувствовала, как колотится его сердце. Свернув на Альберт-стрит, мы остановились возле изящного белого здания с балконами. Кованные перила были сплошь увиты глицинией. Я водила указательным пальцем по завитку, пока Джо искал ключи. Наконец он открыл дверь. Вот она, квартира Джо. Я иногда задумывалась, на что же она похожа. И теперь я здесь. Квартира была... маленькая. Совсем маленькая. С грустью я вспомнила огромный дом Доминика в Клапаме. У него всегда было стерильно чисто, а жилище Джо напоминало свалку. Стопки книг росли из пола, как сталагмиты, и не мешало бы пропылесосить. Двойные окна запорошены пылью, грязное белье свалено кучей в углу. Разница между элегантным гнездышком Доминика и помойкой Джо была в буквальном смысле отрезвляющей. Жестокая реальность обрушилась на меня, как холодный душ, и напрочь отбила все нескромные желания.

– Извини, у меня тут беспорядок, – Джо возился в крошечной кухне.

– Точно! – крикнула я. – Здесь отвратительно!

– Минти! – Джо появился в дверях. – Это было не очень вежливо. – Потом откинул голову, расхохотался и укоряюще погрозил мне пальцем: – Опять говоришь гадости.

– Нет, – произнесла я, испугавшись, что он обидится, и отчаянно подыскивая пути к отступлению. – Сказав «отвратительно», я на самом деле имела в виду творческий беспорядок.

– Ну, по крайней мере, у меня есть хороший кофе, – он пытался перекричать кофемолку.

Вскоре мы уже сидели на продавленном старом диване, который, как я невольно отметила, совершенно не вписывался в интерьер. От окружающего убожества и очевидной бедности Джо в сравнении с Домом я впала в уныние, и мне уже совсем не хотелось с ним заигрывать. Напротив, я испытывала робость и смущение. Зря я сюда пришла. У меня чуть крышу не сорвало. Надо было вызвать такси и ехать домой.

– Спасибо за ужин, – тихо проговорила я, потягивая кофе из треснутой кружки, и криво улыбнулась Джо. – Извини, что распоясалась.

– Ничего, – галантно простил он. – Было очень смешно на тебя смотреть.

– Я вела себя как идиотка – это все вино.

– Тебя просто понесло.

– Знаю, – виновато кивнула я. – Надо же, так с тобой заигрывать! Кошмар. Это же смешно, – я тихонько рассмеялась. – Все из-за стресса.

– Значит, ты говорила несерьезно?

– Что?

– Насчет того, чтобы я сорвал с тебя одежду. Ты это серьезно?

– М-м-м... нет, – промямлила я. – Нет, конечно…

– Понятно, – произнес он. – Не волнуйся, я не собираюсь этого делать.

О... Я была разочарована.

– Не собираешься? – невольно выскочило у меня.

– Нет.

– Понятно. – Я посмотрела на него. – Почему же?

– Ну, это было бы неправильно.

– Неправильно? – робко переспросила я.

– Да. Потому что ты переживаешь разрыв. Я уже говорил.

– Я не переживаю, – сказала я. – Доминик уже в прошлом. Мне на него плевать!

– Можно тебе кое в чем признаться?– Джо серьезно посмотрел на меня. Я затаила дыхание, заглядевшись на его красивые губы, мужественную, грубоватую линию подбородка. Большие карие глаза прожигали меня насквозь. – Можно тебе кое в чем признаться? – повторил он.

– В чем угодно, – тихо разрешила я.

– Ты мне нравишься, Минти. – Он вздохнул. – Если честно, ты мне очень нравишься. Но я больше не собираюсь быть жилеткой, в которую проливают слезы.

– Послушай, Доминик для меня больше не существует, – повторила я. – Знаю, ты думаешь иначе, но поверь мне. Доминик – ужасный человек. Хуже некуда. А ты очень милый, – я улыбнулась, надеясь, что улыбка вышла не кривой.

Теперь мне уже не хотелось никуда уходить. Мне хотелось остаться здесь, с Джо. Он был такой сильный, и мне нравился аромат его лосьона для бритья. Конечно, не «Шанель», как у Доминика, но все равно приятный. Свежий, чистый, с привкусом лайма. Меня охватило желание прижаться к нему, уткнуться лицом в шею. Хотелось, чтобы он обнял меня и никогда не отпускал. Больше мне ничего не нужно. Я взяла его за руку и вспомнила, что уже несколько месяцев не позволяла себе такого с мужчиной. У Джо никого нет, он сексуальный и добрый. Джо здесь. Со мной. И я отважилась на отчаянный поступок. Поднесла его ладонь к губам и поцеловала ее. Он никак не отреагировал. Тогда я встала.

– Что ж, мне пора домой, – сказала я. – Надо вызвать такси.

Но Джо не потянулся к телефону. Он стоял и смотрел на меня. Просто смотрел и все. Но я знала, что пути назад нет. Поэтому подошла к телефону и стала набирать номер. Вдруг Джо накрыл мою руку своей ладонью и опустил трубку.

– О, Минти, – произнес он и коснулся моего рта губами. – О, Минти. – Джо взял мое лицо в ладони, потом расстегнул блузку и повел меня по тесному коридору.

Через минуту в темноте его спальни мы скинули одежду и дали волю своим желаниям.

– О, Минти, – бормотал он. – О, Минти. – Он все время повторял мое имя. Это было здорово. Именно то, в чем я так нуждалась. Он был мне нужен. Такой... милый. – О, Минти, – опять произнес он.

– Доминик, – выдохнула я.

– Что?! – Джо вскочил с кровати со скоростью спринтера, и комнату залил безжалостно яркий свет. Я резко выпрямилась, схватившись за простыню.

– Что ты сказала? – спросил Джо. Он был чернее тучи.

– Ничего, – промямлила я.

– Нет, сказала! Ты назвала меня Доминик.

– Нет.

–Да.

– Что, правда?

–Да.

Господи, какой кошмар!

– Ой. Ну... прости, – я начала впадать в панику. – Случайно вырвалось. Я не нарочно. Слушай, извини. Мне правда очень жаль. Пожалуйста, Джо, не сердись. Но было слишком поздно. Он уже надел трусы и натягивал через голову свитер.

– Я же тебя предупреждал! – бросил он, кинувшись из спальни в гостиную. – Я же говорил: у тебя слишком много лишнего багажа. Тонны, тонны, воз и маленькая тележка. – Он схватил трубку и принялся набирать номер. – Алло, вызов такси? Альберт-стрит, 160, пожалуйста, до Принсез-роуд. Первый этаж. – Он вернулся в спальню и натянул джинсы. – Разумеется, ты еще не готова, – продолжал он. – Ты все еще одержима этим ублюдком. И ради бога! Можешь сходить по нему с ума сколько угодно. Дело твое. Только меня в это не вмешивай.

 

Декабрь

Происшествие с Джо добило меня окончательно. Мне было гадко, потому что я сама все испортила. Едва мы стали близки. В ту самую минуту, когда я поняла, как он мне нравится, как он мне нужен. И на работе все прахом пошло. Джо был неправ, утверждая, что я по-прежнему схожу с ума от Доминика. Ничего подобного. Я просто допустила промах, вот и все. Такое может случиться с каждым. Минутный провал в памяти. Я сожалела о нем всем сердцем. Вот и теперь, стоило мне взять книгу, лежавшую на прикроватной тумбочке в комнате для гостей, где теперь жила я – я, а не Эмбер! – и взглянуть на его фото, как меня опять одолели угрызения совести. Наутро после того случая я позвонила ему, мучаясь раскаянием и жутким похмельем, вся как на иголках, но он включил автоответчик. Я оставила сообщение, однако Джо не перезвонил. Расстроившись, я собралась, было звонить еще раз, но передумала. Я сама вырыла себе яму и продолжала рыть. Должно пройти время, и тогда, быть может, он сам объявится. С тех самых пор я пребывала в жуткой депрессии, то и дело срывалась – не то, что Эмбер, которая, наконец, обрела душевное спокойствие. И если меня отбросило на шаг назад, кузина, похоже, продвинулась на три гигантских скачка вперед.

– Я ощущаю безмятежность, – выдала она сегодня утром. Мы прогуливались по супермаркету «Сейнз-бериз» в Камдене. – Понятия не имею почему, но впервые после разрыва с Чарли я наполнена позитивной энергией, расслаблена и ощущаю внутреннее сияние.

– Везет некоторым, – горько позавидовала я. О скандальном происшествии с Джо я решила ей не рассказывать.

Она направилась к прилавку с деликатесами.

– Я будто снова стала самой собой, Минти. Обрела свое прежнее «я». Весь мир открыт передо мной. С тех пор как мы поменялись комнатами, работа над книгой идет прекрасно. Меня переполняет оптимизм и творческая энергия. Я действительно ощущаю... Полфунта сыра фета, пожалуйста. Да, я так счастлива, Минти. Я обрела спокойствие...

– Извините, фета кончился, – сообщила продавщица отдела деликатесов. – Может, возьмете кусок копченой моцареллы?

– Копченой моцареллы? – Эмбер окинула ее ледяным взглядом, будто продавщица предложила ей кусок копченого попугая.

– Да, – кивнула продавщица, – копченый сыр моцарелла, восемь фунтов за кило.

– Но я не хочу копченой моцареллы, – процедила Эмбер. Она еле сдерживала злобу, ее нижняя губа дрожала.

«Боже, – подумала я, – неужели она сейчас устроит сцену? Ведь речь идет всего лишь о сыре!»

– О'кей. Мы возьмем копченую моцареллу, – объявила я продавщице, пытаясь говорить твердо, но спокойно, не проявляя агрессии, как нас учили на семинаре.

– Нет, черт возьми! – огрызнулась Эмбер.

– Почему же? – возразила я. – Люблю моцареллу.

– Минти, не понимаю, как можно быть такой бесчувственной! – зашипела Эмбер, и в глазах у нее появились слезы. Господи, что происходит?

– Эмбер, – тихо произнесла я, оттащив ее от прилавка с деликатесами. – Ради бога, в чем проблема?

– Проблема в том, Минти... – начала она. Слезы ручьями струились по щекам. – Проблема в том, – снова попыталась объяснить она и всхлипнула. – Проблема в том, что копченая мо... моцарелла... любимый сыр Чарли!

– Ой, – вымолвила я.

– Любое напоминание о нем как нож по сердцу. И эта ужасная женщина заставляла меня взять копченую моцареллу, а ведь я просила сыр фета, и даже ты не понимаешь...

– Я же понятия не имела!

– Ну, ты лучше всех меня знаешь, – всхлипывала она. – Ты обязана была знать, что Чарли всегда любил салаты с моцареллой, а не с сыром фета. И не просто с моцареллой, – уточнила она почти в истерике. – Не с крошащейся, водянистой, противной резиновой гадостью в вакуумной упаковке. Нет! С копченой! Обязательно с копченой!!! Теперь ты понимаешь, Минти? Теперь до тебя дошло?

– Мне кажется, ты перегнула палку, – ответила я. Эмбер яростно толкала перед собой тележку. – Ты могла бы просто сказать: «Нет, спасибо, мы возьмем эдам».

– Все намного сложнее, – скулила она, направляя тележку к полкам с консервами. – Как ты не понимаешь, – она остановилась и взяла банку ананасов кусочками в сиропе, – чтобы пережить разрыв, требуется очень много времени. Целая вечность, – она толкнула тележку и всхлипнула. – Вечность! – О боже, на нас вытаращился весь супермаркет. – Я никак не могу забыть Чарли, – рыдала Эмбер, пулей проносясь мимо прилавка с горячительными напитками. – Это очень длительный процесс, Минти. Я должна оплакать наш разрыв.

– Знаю, – раздраженно буркнула я.

– Тебе не понять!

– Почему же, я как раз прекрасно понимаю, – мой голос звучал резко. Мы завернули к замороженным продуктам. – Ты, похоже, забыла, что жених бросил меня в день свадьбы.

– Подумаешь! – пренебрежительно отмахнулась она. – Тебе куда легче. У тебя веселый и простой характер.

– Ну, спасибо.

– Правда, Минти, – произнесла она, разглядывая прилавок с йогуртами. – Ты – дитя Аполлона, светлая и жизнерадостная. Un ceur simple, как говорил Флобер. Но у меня натура Диониса, темная, творческая и разрушительная. – Она взяла упаковку натурального йогурта. – Мои переживания глубже и острее.

– Ты понятия не имеешь, что я чувствую! – рявкнула я.

– Нет, имею!

– Нет... – я осеклась. На нас все пялились. – Не имеешь, – тихо, но многозначительно произнесла я. – Потому что даже не интересуешься моими чувствами.

– Почему же ты сама не расскажешь?

– Потому что – разве ты не замечала? – я никому не рассказываю.

– Почему нет?

– Не хочу. А, кроме того, другим это неинтересно.

– Минти!

– Но ты! – зашипела я. – Ты можешь говорить только о себе. Кричишь о своих чувствах – так называемых чувствах – на каждом углу, каждому встречному!

– Неправда.

– Нет, правда. Даже перед незнакомыми людьми выворачиваешься наизнанку! Ты как те идиотские здания Ричарда Роджерса. Все, что должно быть внутри, выставлено наружу!

– Минти! – Эмбер вытаращила свои и без того огромные зеленые глаза. – Не знаю, что на тебя нашло в последнее время. Раньше ты была такой милой!

– Ну и что! – взорвалась я. – Я больше не хочу быть милой. Хватит с меня добрых дел. Думаешь, почему я пошла на семинар? Доброта до хорошего не доводит, – в ярости продолжала я, хватая пакетик имбирного печенья. – Я была такой доброй, что жених бросил меня в день свадьбы! Я такая милая, что делаю работу за всех! Из-за своей бесхарактерности я всегда на втором месте. Да на каком втором! На последнем! Я такая милая, – бушевала я, – что отдала тебе собственную спальню!

– Да, Минти, это было очень мило с твоей стороны, – покладисто согласилась Эмбер. Вокруг нас уже собралась толпа. – Так вот, о чем я говорила? – задумалась она, проходя мимо полок с хрустящими хлебцами. – Ах да... Дело в том, что я... все еще люблю Чарли. И хочу его вернуть!

– Что?! – Похоже, теперь у нее действительно крыша поехала.

– Я хочу его вернуть, – медленно проговорила она. – И я заставлю его ко мне вернуться. Более того, – в ее голосе послышались угрожающие нотки, – заставлю приползти ко мне на коленях.

– Эмбер, – рассвирепела я. – Видишь тех женщин за кассой?

– Да, – с опаской ответила она.

– На протяжении последних пяти месяцев, раз в неделю, несчастные кассирши были вынуждены, стиснув зубы, выслушивать твое нытье о Чарли и о том, какая он грязная свинья. Видишь мужика, который таскает полки?

–Да.

– Ему эта история уже набила оскомину. И тому парню из хозяйственного отдела тоже. Каждая собака на Примроуз-Хилл усвоила, что Чарли – грязная свинья. Более того, это написано огромными буквами, по меньшей мере, на шести станциях метро.

– Ну и что? – огрызнулась она.

– По-моему, это... лицемерие.

– Нет, – ответила она.

– А ты знаешь, почему нам теперь приносят почту на полчаса раньше обычного? – не отставала я.

– Нет, – фыркнула Эмбер.

– Почтальона уже тошнит. Каждое утро ты ловишь его и талдычишь о Чарли. Он поменялся с напарником, чтобы приходить до того, как ты проснешься.

– О...

– А сколько раз ты звонила в эфир радио «Лондон»?

– Ну... это...

– Эмбер, ты раструбила о том, что Чарли – последний ублюдок как минимум пяти миллионам человек. Осталось только выступить по центральному телевидению. И теперь ты хочешь, чтобы он вернулся?

– Да, – сказала она. – Хочу.

– Но зачем? Зачем тебе это?

– Затем... затем, что... я не могу его забыть.

– Но он давно тебя забыл!

– Неправда! – взвилась она. – Я знаю, Чарли хочет меня так же, как я хочу его!

– Эмбер, если бы он хотел тебя, давно бы сообщил. Но он же этого не сделал! Очнись, идиотка! Вернись к реальной жизни!

Ого-го, похоже, семинар не прошел даром», – думала я, возвращаясь домой с Эмбер. Они же сказали, что за один день ничего не изменится, и оказались правы. Подействовало не сразу. Но, в конце концов, я осадила Мелинду. И только что с удовольствием выложила Эмбер все, что о ней думаю. Как это на меня не похоже. Эмбер все еще размазывала слезы и сопли, когда я открывала дверь. По крайней мере, она поняла, что я хотела сказать.

– О'кей, о'кей, согласна... Может, я... нехорошо поступила с Чарли, – смирилась она. Мы разбирали покупки. Кузина подошла к доске для игры в дартс и сняла фото «бывшего», на котором живого места не осталось. – Но только потому, что я была очень расстроена. Ведь я так его люблю. И хочу, чтобы этот ублюдок вернулся, Минти...

«Ничего себе!» – проскрипел Педро. И мы прыснули.

– .. .я уже придумала, как заставить его вернуться. Но нужна твоя помощь, – добавила она.

Ей нужна моя помощь?

– Ну, уж нет! – отрезала я. Ура! Получилось. И ей меня не переубедить. – Нет.

– Про-о-о-шу тебя, Минти-и-и, – заныла она.

– Нет. Это исключено. Даже не думай.

– Пожалуйста. Понимаешь, у меня есть блестящий план... Сейчас расскажу...

– Нет, нет и еще раз нет!

– Я хочу пойти на международный благотворительный бал «Мы против рабства», – объявила она. О-о!..

– На котором вы с Чарли были в прошлом году?

– Да. Его отец в оргкомитете, и я знаю, что Чарли там непременно будет. Он никогда не пропускает эти балы. Через десять дней. В «Савое». Пойдешь со мной, Минти? Умоляю тебя. Умоляю.

О господи, господи!

– Н-нет, – ответила я.

– Умоляю.

– Нет, нет и нет.

– Пожа-а-а-луйста, – проблеяла она.

– Мне кажется, это не очень хорошая мысль.

– Нет, хорошая, – упрямилась Эмбер.

– Слушай, если ты хочешь, чтобы Чарли вернулся, почему бы просто ему не позвонить?

– Так ничего не получится. Но если он меня увидит, – она просияла, – в каком-нибудь невероятном бальном платье, тогда сработает.

– Слушай, я...

– Прошу тебя, Минти, – заканючила она и обняла меня. – Извини, что я так противно себя вела. Знаю, я гадкая. Но мне нужна твоя поддержка. – Черт! Когда передо мной начинают извиняться, я превращаюсь в тряпку. Неважно, как ужасно кающийся вел себя до этого.

– Умоляю, – ныла Эмбер.

– Ну... ну... хорошо, – проворчала я. – Только у нас нет пары. – Как бы мне ни хотелось, я не могла пригласить Джо. – Нам не с кем пойти.

– О, я уже все продумала, – отмахнулась Эмбер. Когда она созналась, что собирается позвонить в новую эскорт-службу «Сладкие мальчики» и нанять кавалеров на один вечер, я чуть было не пошла на попятный.

– Это же отвратительно! – вырвалось у меня.

– Вовсе нет. Очень разумный подход, – возразила Эмбер. – «Сладкие мальчики» – новое агентство, где успешные независимые женщины, вроде нас с тобой, могут снять парня на один вечер. В Штатах все так делают.

– Но это ужасно, – твердила я, – снимать альфонсов!

– Боже упаси, – замотала головой Эмбер. – Никакие это не альфонсы. Звучит и вправду отвратительно, но мы всего лишь оплачиваем услуги сопровождающего. У каждой успешной незамужней женщины обязательно должен быть кавалер. За выбором дело не постоит. Это так же легко, как подыскать платье нужного размера...

Тремя днями позже мы сидели в уютном офисе на Оксфорд-стрит. Я вырвалась сюда в обеденный перерыв.

– Думаю, вам нужен интересный и стильный мужчина, – изрекла Ширли Бирли, хозяйка агентства «Сладкие мальчики». – Эмбер, вы – женщина в стиле Вивьен Вествуд, а не Нормана Хартнелла.

– Сколько мужчин в вашем банке данных? – поинтересовалась я.

– Триста, – ответила она. М-м-м, неплохо. Я снова вспомнила о Джо. Нет, я не могу пригласить его. Это было бы слишком неловко.

Эмбер пролистывала пухлый каталог Ширли Бирли.

– Вот это красавчик! – Затаив дыхание, она разглядывала фото темноволосого парня по имени Дастин.

– Он просто прелесть, – согласилась Ширли. – Модель. Но у него есть один недостаток, – откровенно предупредила она. – Невыносимый зануда.

– О... – протянула Эмбер. – Нет, такой мне не нужен. Зачем платить двести фунтов мужчине, который вгонит тебя в тоску, когда я знаю нескольких, готовых оказать подобную услугу бесплатно? А этот?

– О, это Джез, – ответила Ширли. Выгнув шею, я взглянула на фото приятного молодого человека в спортивной машине. – Он учится на гипнотизера и занимается прорицательством, – сообщила Ширли. – Но у него неприятный, гнусавый голос. Думаю, вам не понравится.

– Хм-м, – задумалась Эмбер. – Вот этот! – возбужденно воскликнула она. – То, что нужно! – Она просмотрела анкету. – Подходит идеально.

– Да, – Ширли как-то странно улыбнулась. – Это Лори. Да... вы будете прекрасной парой.

Лори был высокий парень – шесть футов два дюйма, в самый раз для Эмбер. Темно-каштановые волосы и голубые глаза, тридцать шесть лет. Я решила выбрать кого-нибудь постарше. Мужчину с изысканным вкусом, который мог бы поговорить об опере, театре, искусстве. Если уж мне пришлось нанимать спутника, пусть в его компании будет интересно. Мой выбор пал на Хьюго, сорока двух лет. Судя по фотографии, он хорошо одевался, а в своей анкете утверждал, что «живо интересуется драмой и балетом». Эмбер оплатила счет.

– Приятно ощущать себя сильной, независимой женщиной, – изрекла она, когда мы спускались по лестнице.

– Надеюсь, деньги потрачены не зря, – ответила я.

Затея Эмбер влетела ей в копеечку – четыре сотни фунтов за услуги двоих сопровождающих и оплата всех их расходов, даже такси. Билет на бал стоил сто фунтов. В общем и целом Эмбер пришлось выложить более девяти сотен.

– Наплевать на траты, Минт, – сказала она и добавила с улыбкой: – У меня такое чувство, что все усилия окупятся сторицей.

Надеюсь, она права.

Сидя в офисе двумя днями позже и монтируя репортаж о детском благотворительном фонде, я еще раз подумала о стратегии Эмбер. Конечно, она затеяла рискованное, сомнительное предприятие, но спорить с ней было бесполезно. Если уж Эмбер что вбила себе в голову, то надолго. В этом она похожа на Дома. Я сидела, сгорбившись над магнитофоном, и проматывала пленку вперед-назад. Вот уже три часа я монтировала без остановки, и от наушников раскалывалась голова. Я сделала перерыв, потерла уши, подвигала шеей, а когда выпрямилась, взгляд упал на парковку. Старенький «форд-эскорт» занял место, специально отведенное для «порше» Мелинды. Из него появилась Дейдра – она приехала за Уэсли, и в этом не было ничего странного. Дейдра часто заезжала за Уэсли. Только вот сегодня она выглядела как-то по-другому. Обычно всклокоченные каштановые волосы блестящими волнами спускались на уши, в которых поблескивали роскошные сережки. Дейдра подстриглась под «боб». Модный костюм, заменивший дешевые юбку с кофтой, открывал для всеобщего обозрения ноги в блестящих колготках, и оказалось, что ноги эти недурны. И она была на каблуках, а не в своих жутких шнурованных ботинках на плоской подошве. Дейдра преобразилась. Даже сделала легкий макияж. В руках держала сумочку в тон костюму, и, когда она впорхнула в приемную, ее лицо будто светилось изнутри. И тут я поняла, почему она так хорошо выглядит. Лекарство от бесплодия помогло. Она беременна. И потому счастлива, стала ухаживать за собой.

На следующее утро, обсуждая с Уэсли сюжет для его программы, я как бы невзначай обронила:

– М-м-м... вчера видела Дейдру на парковке. Прекрасно выглядит.

– О да, – ответил он. – Потрясающе.

– Похоже, в ее жизни... – Как бы спросить потактичнее? – .. .произошли перемены к лучшему.

– О да.

– Она стала такой красавицей, Уэсли.

– Да, – с удивлением признал он. – В последнее время очень похорошела. Даже стала носить красивое белье. Раньше всегда покупала подешевле, из хлопка, в «Маркс энд Спенсер», а теперь, знаешь, полюбила всякие эротические штучки.

– Эротические?

– Да. Везде нахожу маленькие пакетики. Ей будто все мало. Попросила меня подарить ей на Рождество. Как эта фирма называется? Ах да, «Ла Перла». Что ж, все, что угодно, – добавил он, пожав плечами, – лишь бы она была довольна.

– Вид у нее был очень довольный, – сказала я. На самом деле, я еще никогда не видела Дейдру такой счастливой.

– Послушаем новости, – предложил Уэсли, включая громкость. Из динамика раздался голос Барри – как всегда, тот был под мухой: «...коммерческий транспорт... удары с воздуха... Организация Объединенных Наций... Блэр... и только что поступило сообщение, – добавил он, громко шурша листками. – Вестминстер извещает, что подал в отставку министр по делам семьи. Эта новость подтвердила ходившие на протяжении всего дня слухи о том, что Майкл Хант откажется от должности. Уход министра был предрешен, после того как стало известно, что секретарша Ханта ждет от него ребенка».

– Я вся как на иголках, – сообщила Эмбер. Была суббота, и шли активные приготовления к международному благотворительному балу «Мы против рабства».

– Не переживай, ты выглядишь потрясающе, – успокоила я.

И это была чистая правда. Выйди она на улицу, образовалась бы пробка. На ней было новое бальное платье от Томаша Старжевски, из бледно-зеленого атласа с бутылочно-зеленым бархатным лифом, и бабушкины бриллиантовые сережки. Я остановилась на длинном черном бархатном платье, а на плечи накинула ажурную серебристую шаль. Как ни странно, я чувствовала радостное возбуждение, хотя и сожалела, что моим спутником будет не Джо. С ним я с тех пор так и не разговаривала. Решила послать рождественскую открытку с дружескими пожеланиями – вдруг оттает. Меня расстраивала его отчужденность. Так или иначе, когда мы сели в такси и отправились в «Савой», настроение у меня было замечательное. «Нам предстоит настоящее приключение, – подумала я, – хотя Эмбер точно ненормальная – еще раз подвергать себя риску быть отвергнутой Чарли».

– Если это случится, добро пожаловать на мои похороны, – сказала она, пожимая красивыми напудренными плечами. – Но, по крайней мере, я буду точно знать.

Когда мы приехали в отель, «сладкие мальчики» уже ждали у стойки. Оба казались веселыми, воспитанными и дружелюбными и неплохо выглядели в смокингах. Мы спустились по лестнице в зал «Линкольн», где проходил прием с шампанским, и я окончательно развеселилась.

– Писательница, да? – спросил Лори у Эмбер. – Значит, вы одна из этих шикарных дамочек, которые могут не работать.

Она вяло и безразлично ему улыбнулась, но мне он показался очень забавным. Вечер обещал оказаться удачным. Может, даже веселым. Зал кишел гостями, и обнаружить Чарли в такой толпе было невозможно.

– Чудесное платье, Крессида...

– Это слияние компаний – сущий ад...

– Еще шампанского, Перегрин?..

– Бал Красного Креста просто сказка...

– Куда поедете на Рождество?

– В лотерее разыгрывается куча премилых вещиц.

– Дамы и господа, просим к столу!

Мы очутились в золочено-зеркальном зале «Ланкастер». На дамастовых скатертях поблескивали серебряные столовые приборы, на каждом столе стояла ваза с цветами. В полумраке горели свечи, создавая романтическую атмосферу, в воздухе витал аромат дорогих духов. Мальчики из эскорта окружили нас вниманием, сразив своей галантностью. Если бы я курила, Хьюго наверняка бы поднес мне зажигалку; а вздумай кто-нибудь кидаться булочками, он, как пить дать, вскочил бы и перехватил метательный снаряд. Что до Эмбер, она уже пререкалась с Лори, как со старым приятелем.

– Только попробуй есть с ножа, и у тебя будут большие неприятности, – прошипела она, когда принесли закуски.

– Тогда можно мне вылизать тарелку? – с улыбкой ответил он и налил ей бокал шабли. Она метнула в него злобный взгляд. Потом достала из вечерней сумочки маленький перламутровый театральный бинокль и начала осматривать огромный зал. Где же Чарли? Я заглянула в программку. В списке попечителей фонда упоминалось имя его отца, лорда Эдворти, но о Чарли не было ни слова. Нас посадили за столик со случайными гостями, незнакомыми друг с другом. Тощий лысый очкарик лет пятидесяти представился как редактор из Сити. При одном взгляде на жадную крысиную мордочку мне стало жаль его спутницу, пышную брюнетку по имени Синди. Рядом с ними сидела пара лет сорока, ювелиры, занимающиеся антикварным серебром. Нашими визави оказались промышленник на пенсии – где-то я его уже видела – и блондинка, которая годилась ему в дочери и была на две головы выше. Принявшись за овощную запеканку, мы завязали вежливую светскую беседу.

– Эмбер, а как вы с Лори познакомились? – спросила миссис Антикварное Серебро. Ой!.. Ничего себе. Мы и забыли о том, что должны в первую голову делать клиентки и «сладкие мальчики», – придумать убедительную маленькую историю.

– Мы с Эмбер вместе учились в школе, – с улыбкой ответил Лори.

– В какой же? – продолжала расспрашивать женщина.

Я молила бога, чтобы у Эмбер хватило ума не ляпнуть: «В Челтнемском женском колледже». К счастью, Лори ее опередил:

– В Стоу.

Глаза у Эмбер слегка округлились.

– Помнишь, как мы сдавали выпускной экзамен по физике? – с нежностью произнес Лори. – Эмбер получила тройку, – признался он. – Ты совсем не готовилась к тесту, да, дорогая?

– Хм... да, пожалуй, – бодро, но с осторожностью подтвердила она.

– В школе ты была ужасной непоседой, да, крошка?

– Ха-ха!

– Но я получил пять, – сообщил он.

– О, поздравляю! – ответила женщина. – Вот мне точные науки никогда не давались.

Лицо у Эмбер стало краснее клюквы, она дрожала от возмущения. Бедняга Лори, она его в порошок сотрет. Смотреть на это было выше моих сил. К тому же я поддерживала разговор с Хьюго.

– Расскажи мне о своей работе, – попросил он с заученной вежливой интонацией. – Должно быть, работать на радио невероятно интересно.

– Да, так оно и есть. В основном, – ответила я. – Есть свои плюсы и минусы, разумеется, – горько признала я. – А ты чем занимаешься?

– Раньше был агентом по продаже недвижимости, но пришлось рано выйти на пенсию – по состоянию здоровья.

– О боже, – выдохнула я.

– Да, это был кошмар.

– М-да, не повезло. – Что бы то ни было, я не хотела об этом знать.

– Понимаешь, все началось вроде как с несварения желудка, – объяснил он. Официанты забрали тарелки из-под первого блюда. – Я все время чувствовал дискомфорт здесь... – он потер себя под грудью.

– Да что ты! – А я-то думала, мы будем говорить об искусстве.

– Мой доктор настаивал, что это расстройство пищеварения, но я был уверен, что у меня язва.

– Это легко проверить, – сказала я. Принесли цыпленка-гриль, фаршированного фисташковым муссом.

– Да, но у меня были очень непонятные симптомы...

– Неужели...

– А потом я стал страдать от... – он понизил голос, – ...ужасных газов.

– Бог мой!

– Да, это был кошмар. Хочешь бобов?

– Хм-м, нет, спасибо.

– И я подумал, что, может быть, у меня проблемы с кишечником.

– Понятно.

– Я так долго сидел в туалете...

– Правда?

– О да. Мог сидеть там часами.

– Как интересно.

– Я был уверен, что у меня что-то не в порядке с толстой кишкой.

– Какие прелестные цветы! – воскликнула я. Цветы на самом деле были чудесны. Каждый столик украшала скромная рождественская композиция из тиса, пестрого остролиста и белых анемонов, обвитая красной клетчатой ленточкой, букет в духе Хелен.

– Так вот, я опять пошел к доктору и попросил, чтобы мне сделали УЗИ...

Боже, этот человек несносен. Подумать только, один вечер в его обществе стоит двести фунтов! Поговорю с Эмбер, и она заставит их вернуть деньги. Тут, к моей радости, Хьюго начал болтать с Синди и выяснил, что она семейный терапевт. Теперь он доставал ее, а у меня появилась возможность поискать Чарли – его по-прежнему не было видно. Что, если он не придет? Штукарь выброшен на ветер! Я взглянула на Эмбер – она явно пыталась отделаться от Лори, но безуспешно. Я расслышала ее слова:

– Я не собираюсь разговаривать с тобой весь вечер. Мне нужно кое-кого найти.

– Ради бога, – успокоил ее он. Эмбер снова взяла бинокль. – Увидишь кого стоящего, не стесняйся, подойди к нему, – разрешил Лори. – Вот что, давай договоримся. Если с тобой начнет заигрывать симпатичный парень, шевельни левым ухом – вот так. Это будет условный сигнал, что у тебя все в порядке. – Опустив бинокль, Эмбер уставилась на него. – Но, – продолжал он с деланной серьезностью, – если к тебе прилипнет зануда, дотронься до кончика носа. Я тут же примчусь и спасу тебя.

– Спасибо, – промямлила Эмбер. Куда подевался ее острый язычок? Она явно нервничала. Но неприятности только начались.

– Ку-ку-у! – услышала я. – Ку-ку-у! Минти-и-и! – Святые небеса, это же мама!

– Привет, дорогая! – сказала она. – Я помогаю организовать лотерею. Вы с друзьями не хотите купить пару билетиков? Конечно же, купите. Чего не сделаешь ради детишек. Хотите? – спросила она редактора с крысиным лицом. – Всего десять фунтов за штуку, и вы бы видели наши призы! – Она встряхнула блестящей шевелюрой.

– Давай купим, Найалл, – попросила Синди. Но этот скряга отказался. Очевидно, подсчитал в уме, что шансы на выигрыш невелики.

– Я возьму несколько, – меня разбирала злость: терпеть не могу скупых. – Десять штук, – произнесла я. – О, мама, это Хьюго, Хьюго, хм-м...

– Смит.

– Привет, тетушка Димпна! – проворковала Эмбер. – Я вас и не заметила.

– Привет, Эмбер, дорогая, – начала, было, мама, но, заметив промышленника на пенсии, застыла на месте. – Айво! – воскликнула она. Он попытался спрятаться за меню. – Айво, как я рада тебя видеть. И какой сюрприз! Уверена, ты-то не откажешься купить несколько десятков лотерейных билетиков для своей юной... подруги.

– О...а.

– Ну конечно не откажешься, Айво, – настаивала мама. – Ради такого случая. Тысячи бедных маленьких детишек делают кирпичи и вяжут ковры...

– Ну, хм, я не очень...

– ...и часто работают в очень опасных условиях.

– Хм-м!

– Как поживает Фиона, Айво? Уже несколько недель ее не видела. Надо ей позвонить. Знаешь что, по-звоню-ка я ей завтра!

– Ну, хм...

– Почему бы тебе не купить сразу упаковку, десять штук? Уверена, что твоя юная... хм... подруга оценит такой щедрый жест.

– О, да-да! – пролепетала блондинка.

– А лучше сразу двадцать!

– Да-да! – блондинка захлопала в ладоши, как цирковой тюлененок в ласты.

– Конечно, – пробурчал Айво, расстегивая фрак, и достал бумажник.

– Как мило с твоей стороны, Айво! – воскликнула мама, облегчив его карман на четыре пятидесятифунтовые бумажки. – Я так и знала, что на тебя можно положиться... Удачи, милочка! – шепотом добавила она, обращаясь к блондинке, игриво улыбнулась и исчезла.

К тому времени уже принесли и унесли тарелки с десертом, и все пили кофе с птифурами. Чарли так и не появился. Один из устроителей объявил начало благотворительного аукциона. Провожаемый лучом прожектора, на возвышение в глубине зала поднялся Ник Уокер, ведущий. В программке говорилось, что он аукционист «Кристиз», специалист по мебели.

– Наш первый лот – превосходная панама из Эквадора, – начал Ник, когда шум в зале улегся. – Великолепное качество, ручное плетение. На изготовление панамы ушло три месяца. Интересный факт: панамы называются так потому, что Тедди Рузвельт носил одну из этих шляп, наблюдая за строительством Панамского канала.

Эмбер наклонилась ко мне и прошипела:

– Ты видела Чарли?

– Нет. По-моему, его здесь нет.

– О боже!

– Начальная цена – сто фунтов, – объявил Ник Уокер. – Господа, сто фунтов? Благодарю вас, сэр. Сто десять фунтов – благодарю. Сто двадцать. Тридцать...

– Столько денег потрачено впустую! – злилась Эмбер.

– А, по-моему, отличная панама, – возразил Лори. Эмбер злобно сверкнула глазами:

– Я имею в виду, чтобы снять тебя, идиот!

– О, дорогая, твои слова – бальзам на душу.

– .. .сто сорок фунтов... господин за дальним столиком. Кто предложит больше?

За столиком слева от нас поднялась рука.

– Великолепно, сэр! Столик слева – сто шестьдесят фунтов. Превосходная панама. Чудесная защита в солнечные дни и во время крикетных матчей. Сто шестьдесят фунтов, кто больше? Спасибо, мадам. Сто восемьдесят. Дама за дальним столиком, сто восемьдесят. Двести. Превосходно, сэр. Двести двадцать. Двести сорок? Двести шестьдесят. Благодарю, сэр. Спасибо, сэр. Двести восемьдесят. Триста, сэр?

Атмосфера накалилась. Ставки принимались одна за другой.

– Благодарю, мадам. Триста пятьдесят фунтов. Все затаили дыхание, а затем рассмеялись.

– Триста пятьдесят фунтов, ваша ставка, мадам. Триста пятьдесят раз... два... – он ударил молоточком. – Продано!

– Может, спросишь свою маму, не видела ли она Чарли? – прошептала Эмбер. На аукцион выставили следующий лот – набор для игры в гольф от «Вентворт». – Она же ходила между столиками. Наверняка его видела.

Аукцион был в самом разгаре. Ведущий поддразнивал и уговаривал гостей делать ставки.

– Итак, две тысячи фунтов, – произнес он. – Кто больше?

– Она слишком далеко, – сказала я.

– И я сделал анализ кала... – продолжал нудить Хьюго, отхлебывая кофе. – Доктор сказал, что все в порядке, но, если честно...

– Две тысячи фунтов раз... два... большое спасибо! Следующий лот – предмет особой гордости. Прошу внести. – Двое официантов поставили лот на подставку. – Великолепная работа Патрика Хьюза – одного из выдающихся современных художников Британии.

Мы вытянули шеи, чтобы получше разглядеть картину со странной, изогнутой перспективой. Огромное полотно изображало лабиринт.

– Начальная ставка – восемь тысяч фунтов. Всего ничего за картину самого Патрика Хьюза. Итак, начнем торги. Восемь тысяч... столик слева. Спасибо, сэр. Восемь тысяч пятьсот фунтов за дальним столиком. Кто предложит больше восьми тысяч пятисот? – Я посмотрела, кто предложил ставку за Патрика Хьюза. И вдруг увидела Чарли. Значит, вот он где. В противоположном конце зала. Его заслонял большой букет в центре стола, но сейчас он отодвинул стул и прекрасно просматривался в полутьме.

– Он там, – шепнула я на ухо Эмбер. Она повернула бинокль в его направлении. – О да. Вижу. Вижу!

– Девять тысяч фунтов. Девять пятьсот.

– О, Чарли, – пробормотала Эмбер. – Чарли. Ой!

– Что?

– Он с женщиной! – Боже милостивый.

– И кто же она?

– Не вижу.

– Дай посмотреть!

Рука Эмбер описала изящный полукруг – она передала мне бинокль через голову Лори.

– Благодарю, мадам! – радостно крикнул Ник Уокер. – Десять тысяч фунтов, молодая леди в зеленом бальном платье. – О нет, нет... – Десять тысяч фунтов, – повторил он. – Кто больше? Десять тысяч фунтов? Цена все еще ниже обычной рыночной цены на полотна Патрика Хьюза.

Эмбер будто током ударило.

– Сядь на руки! – зашипел Лори.

– Цена – десять тысяч фунтов. Почти даром, позвольте сказать... Итак, леди в зеленом платье... Десять тысяч.

– О господи! – простонала Эмбер.

– Раз!

– О нет!

– Два! Десять тысяч фунтов. Последняя возможность. Последний шанс! Десять... тысяч... фунтов... – Эмбер побелела. Ник поднял молоточек. С таким же успехом он мог поднять нож гильотины. – Итак, за десять тысяч фунтов... За десять тысяч фунтов. Еще раз. Раз... два... и... О, благодарю вас, сэр! Десять тысяч пятьсот! Джентльмен с дальнего столика.

– Вот видишь, дорогая, ничего страшного, – усмехнулся Лори.

– Почему бы тебе не заткнуться! – Эмбер так посмотрела на него, будто хотела кремировать на месте. – Кто это рядом с Чарли, Минти? – спросила она.

Я посмотрела в бинокль:

– Не знаю. Лица не видно. – Я разглядела только открытое голубое платье и абрикосово-золотистые волосы. Тут голубое платье и абрикосовые волосы поднялись и направились к выходу из комнаты.

– О боже, она пошевельнулась. Идет к выходу. Наверное, в туалет.

– Быстро за ней! – крикнула Эмбер. – Пошли, Минти, – она схватила меня за руку.

– Двенадцать тысяч фунтов. Джентльмен за дальним столиком...

– О господи, я ее убью, – плевалась огнем Эмбер, когда мы пробирались между столиков. – Украла моего жениха.

– Последний шанс, двенадцать тысяч фунтов. Последний шанс. Самый... последний... шанс... Итак, за двенадцать тысяч фунтов, раз... два... Продано!

Продираясь сквозь двойные двери, мы услышали стук молоточка и взрыв аплодисментов – будто вдруг пошел дождь.

– Туалет там, – указала Эмбер.

Мы слетели вниз по лестнице. В дамской комнате набралась маленькая очередь; женщины шуршали длинными юбками из тафты, болтали, качая головами:

– Видела девушку в голубом платье?..

– Какой позор!..

– Протолкнулась без очереди!..

– Где ее манеры?..

– Наверное, бедняжке стало плохо...

– Скажи лучше, перебрала!..

За деревянной дверью кого-то тошнило. Потом все прекратилось. Раздался звук сливаемой воды. Из туалета вышла Хелен, бледная как привидение. Она прижимала ко рту кусок туалетной бумаги.

– Простите, пожалуйста, – слабым голосом проговорила она, направляясь к раковине. – Я не пьяна. Я беременна.

Смущенное шушуканье смолкло. Хелен умылась холодной водой. Потом посмотрела в зеркало, и мы встретились взглядами.

– О, Минти, – пролепетала она с вымученной улыбкой. – Привет...

Я повернулась взглянуть на Эмбер. Но увидела лишь краешек зеленого шелкового платья, прежде чем дверь захлопнулась за ней с громким, решительным стуком. Естественно, она расплакалась. Не сразу. Сначала ничего не сказала. Просто стояла и ждала у выхода из отеля, пока я забирала в гардеробе наши пальто. Потом швейцар поймал нам такси. Эмбер затаилась на заднем сиденье и всю дорогу молчала, отвернув лицо к окну и озирая невидящим взглядом залитые дождем улицы. Наконец ее прорвало: она горестно всхлипнула и на полпути к Грейт-Расселл-стрит уже рыдала в голос. Эмбер проплакала всю дорогу до Примроуз-Хилл. Я ее не винила. На нее обрушился жуткий удар. В голове словно захлопнулась какая-то дверца. После пяти месяцев ярости и одержимости Чарли наконец-то стал человеком из прошлого.

– Почему ты не отговорила меня делать это? – стонала Эмбер. – Ты должна была остановить меня!

– Я пыталась. Разве ты не помнишь?

– Нет, – выла она. – Да, помню. Припоминаю. О, Минти, – она положила голову мне на плечо, и я почувствовала влагу на своей коже. – О господи, почему я тебя не послушала?! – всхлипывала она. – Мне так плохо.

Мне тоже было плохо. Плохо оттого, что Эмбер страдала – неважно, что она сама навлекла на себя беду. И оттого еще, что она ушла, не сказав ни слова нашим спутникам. Это было невежливо. Ну и что с того, что им платили за вечер? Мне хотелось броситься в зал и предупредить, что мы уходим. Но Эмбер не могла ждать. Ей хотелось выбраться из «Савоя» как можно скорее.

Вернувшись домой, мы устроились на кухне, тихие, словно оглушенные.

– Ты знала? – шепотом спросила Эмбер,

– Понятия не имела. Она мне не сказала.

– А если б знала, – хрипло допытывалась она, – сказала бы мне?

– Нет, – ответила я, минуту подумав. – Нет, совершенно точно. Только в самом крайнем случае. Чтобы удержать тебя от похода на бал, сказала бы. Но я была не в курсе. Долгое время вообще думала, что ей нравится Джо.

«Алло!» – проскрипел Педро. Я пошла в коридор и взяла трубку. Это был Лори.

– Извини, что мы так неожиданно ушли, – сказала я. – Эмбер стало нехорошо. Подожди минуту... – Я закрыла ладонью трубку. – Лори хочет с тобой поговорить. – Эмбер склонилась над кухонным столом и покачала головой.

– Она тебе перезвонит, – сообщила я.

– Еще чего! – фыркнула она.

– Лори за тебя волновался, – укорила я. – По-моему, очень мило, что он позвонил. В конце концов, это не входит в его обязанности.

Она не ответила. Только посмотрела на меня, странно, не мигая.

– Не зря я потратила деньги, – прошептала она.

– Что?

– Не зря я потратила деньги, – повторила она и засмеялась, горьким, безрадостным смехом. Ну и вечерок. Эмбер была в прострации. И я не меньше нее.

– Извини, – все твердила Хелен. Прошло два дня, и мы встретились у нее в магазине. – Я просто не могла признаться тебе. – Ее пальцы ловко продевали стебли красных фрезий и белых роз сквозь покрытую мхом основу. – Я не знала, как мне быть, – продолжала она, подрезая и расщепляя кончики стеблей. – Не хотела, чтобы дошло до Эмбер. Я понимала, как ей будет больно, как она разозлится. Честно говоря, боялась, что она выкинет какой-нибудь фортель. Понимаю, она твоя двоюродная сестра... Но, Минти, ты сама знаешь, что она за человек.

– Да, – ответила я. – Знаю.

– Поэтому я не могла тебе ничего рассказать.

– Я бы ей не сказала. – Признаться, объяснения Хелен меня немного обидели. – Я не болтушка, ты же знаешь.

– Честно говоря, я никого не хотела посвящать в свои дела, – призналась она. – Не знала, как все пойдет.

– Как вышло, что ты снова встретилась с Чарли?

– Он зашел в магазин. Через несколько дней после того, как мы с тобой вернулись из свадебного путешествия. Не знал, что я хозяйка, просто проходил мимо и решил послать Эмбер цветы.

– О да, – вздохнула я, вспомнив тот прощальный букет розовых роз.

– После разрыва он чувствовал себя ужасно, пусть и знал, что поступает правильно. Казалось, он был рад видеть меня снова, хотя на свадьбе мы не обменялись и парой слов. Кроме того, за прошедшую неделю случилось столько всего... Ему просто хотелось выговориться. И он пригласил меня пообедать. А через несколько дней – поужинать. Так все и закрутилось.

– Понятно, – отозвалась я, теребя увядшую гвоздику. – Вот почему ты так... отдалилась от меня.

– Да. Из-за Чарли. Мне было очень неловко. А шесть недель назад я забеременела. Это вышло случайно. Я была в отчаянии. Волновалась, что он подумает, будто я расставила ему ловушку. Поэтому ни с кем и не разговаривала, пока не разобралась, что делать. Я решила все рассказать, и он принял новость с восторгом. Он был так счастлив, что пригласил меня в Париж на выходные и сделал предложение.

– Ага!.. Так вот зачем ты поехала в Париж. Почему же держала в секрете вашу помолвку?

– Чарли не хотел обидеть Эмбер, вот почему. Ни одна живая душа об этом не подозревала. Мы не давали объявления в газету. Но теперь это уже не секрет, так что какая разница.

– Понимаешь, я-то списывала все странности на то, что тебе нравится Джо.

– С какой стати это взбрело тебе в голову?

– Ты купила его книгу и так восторженно о нем рассказывала.

– Он очень приятный человек, Минти. Очень надежный, – многозначительно добавила она. – Творческая личность, симпатичный и веселый.

Я посмотрела на нее и ничего не ответила.

– Хорошо, – сказала она и положила секатор. – Хорошо-хорошо. Скажу начистоту. Я не без задней мысли хвалила его, поддерживала знакомство. Надеялась, когда он вернется в Лондон, вы двое ... – Она выразительно на меня посмотрела.

– Так и вышло, – бесцветным голосом созналась я.

– Правда? – обрадовалась Хелен.

– Да.

– Так это же здорово! Просто чудесно.

– Нет, – остудила я подружкины восторги. – Это ужасно.

– Почему? Он тебе не нравится?

– Нет. Нравится. Очень.

– Так в чем же проблема?

– Проблема в том, что когда мы с ним... ну, ты понимаешь... я нечаянно назвала его Домиником.

– Ой, – огорчилась Хелен. – Боже, ты его оскорбила.

– Да, но не так, как ему нравится.

– Что?

– О, прости. Это у нас с ним такая игра. Да, он очень расстроился и теперь не желает со мной разговаривать. Говорит, у меня слишком много лишнего багажа. И что я все еще не забыла Дома.

– Ну, в этом он прав, – подтвердила она и выдернула из алюминиевого ведра пушистую веточку гипсофилы. – Прошло уже пять месяцев, Минти, – рассуждала она, надрезая стебель. – Жизнь продолжается. Мне очень бы хотелось, чтобы ты смогла, наконец, забыть Доминика. Он не стоит твоих переживаний!

– В каком-то смысле я уже смирилась с тем, что произошло. Но мне никак не удается понять, почему он так поступил.

– Что ж, Минти, для твоих друзей все очевидно. Мы сразу поняли, что он какой-то... дерганый, нервный. Это же очевидно. Чтобы мужчина боялся летать на самолете? И он слишком любил командовать, – продолжала она. – Ты души в нем не чаяла, но все мы видели, как он пытается тебя задавить. Подпускал шпильки, если ты осмеливалась высказать свое мнение. Закатывал глаза, когда ты говорила дольше минуты. Утверждал, будто ты любишь умничать, хотя мозгов у тебя ноль. Чарли считает, что Доминик постоянно издевался над тобой.

– На вечеринках он часто наступал мне на ногу под столом, когда ему казалось, что я слишком много болтаю. Или тайком сжимал мне руку, чтобы я заткнулась.

– Кошмар! – возмутилась она. – Как ты только терпела? Кем он себя возомнил? Сам распространялся только о страховках, – презрительно поморщилась Хелен. – Неужели он не понимал, что так не принято?

И я подумала: «Действительно, несмотря на все эти книги по этикету, весь этот глянец и лоск, налет светскости, Доминик так и не научился вести себя в обществе».

– Чарли всегда его недолюбливал, – сообщила Хелен.– Признался, что не хотел быть шафером на вашей свадьбе. Как знал. Ведь что получилось... Доминик потом звонил пару раз, пытался извиниться, но Чарли не взял трубку. Тебе повезло, что ты выбралась из этого дерьма, Минти, – она кипела от ярости. – Зачем тебе мужчина, который так обращался с тобой еще до свадьбы?

– Зачем?

– Да, зачем? Почему ты сама его не бросила?

Почему... Почему? Боже, как я ненавижу этот вопрос. Постоянно его слышу, и, откровенно говоря, мне это совсем не по вкусу.

– Ну, отношения такая... сложная штука, – замялась я. – Люди держатся друг за друга по разным причинам. И все шло не так уж плохо. Иногда Дом превосходно ко мне относился, и его так интересовала моя карьера.

– Его интересовала внешняя сторона, престиж, – возразила Хелен, отрезая кусок целлофана, – возможность ввернуть в разговоре: «Моя жена – знаменитая радиоведущая». Вот что его заботило. Готова поспорить, если бы ты была учительницей, медсестрой или флористом, как я, он бы даже не взглянул в твою сторону. – В ее словах была доля правды. – И ты изменилась, Минти, – продолжала она. – Сделалась такой тихоней, будто собака, которая боится побоев. Ты стала... – она погрозила мне секатором, – совсем на себя не похожа. Честно говоря, Минти, ты превратилась в коврик, о который он вытирал ноги.

– Знаю. И как ни странно, я подозреваю, что потому-то он меня и бросил.

– Но он же хотел, чтобы ты такой стала! Этого и добивался.

– Да, но потом ему это наскучило. Он потерял ко мне всякое уважение. Понимаешь, я думаю, в том, что произошло, есть доля моей вины. Уж слишком я милая. Терпела все это дерьмо.

– И продолжаешь терпеть! – ввернула Хелен. – Ты все еще слишком добра к Доминику. Даже согласна взять вину на себя! Ради бога, Минти...

– Что ж, в отношениях участвуют двое, – пожала плечами я. – Не может быть так, чтобы вина целиком и полностью лежала на ком-то одном.

– Это мелочный, неуравновешенный человек, Минти. Жестокий и бессердечный эгоист. Поэтому он так и поступил.

– Одного я не понимаю: зачем планировать свадьбу, доводить дело почти до конца, заключать брачный контракт, оформлять страховку, как сделал Доминик, если ты не намерен говорить «да» в день свадьбы? Это бессмысленно, Хелен. Это изводит меня. Я так до конца и не поняла причин. Поэтому я не могу о нем забыть. Поэтому я опростоволосилась с Джо.

– Позвони Доминику и потребуй объяснений. Потребуй внятного ответа.

– Не хочу.

– Иди к нему домой и заставь все объяснить. У тебя есть на это право, Минти, потому что он поступил чудовищно.

– Не пойду, – отрезала я. – Гордость не позволит. К тому же сейчас уже слишком поздно.

– Тогда ты, возможно, так и не узнаешь правды, а значит, не сможешь забыть прошлое. Это будет терзать тебя годами, – добавила Хелен, отрезав кусочек ленточки. – Джо прав: ты тащишь за собой слишком много лишнего багажа. Извини, что я так прямолинейна, – сказала Хелен. – С тех пор как мы были в Париже, я в первый раз заговариваю с тобой о Доминике. Раньше я не могла говорить откровенно: слишком свежа была рана. А потом в моей судьбе произошла перемена. У нас не было возможности побеседовать по душам. – На пальце у Хелен поблескивало обручальное кольцо. Большой темный рубин в оправе из крошечных бриллиантов.

– Когда свадьба?

– Четырнадцатого февраля.

– В День святого Валентина, – вздохнула я.

– Чарли – тупой ублюдок, – в который раз повторила Эмбер. – Давай же! Говори: Чарли... тупой... ублюдок.

Педро недоуменно воззрился на нее и моргнул.

– Зря тратишь время, – сказала я.

Эмбер прицепила к клетке ленточку серебристой мишуры, которую попугай тут же принялся жевать.

– Хочешь повесить гирлянду на елку? – спросила она – весь день Эмбер украшала мохнатое деревце, которое теперь весело поблескивало игрушками на подоконнике.

– Вешай сама, – отмахнулась я, листая еженедельник «Стар». Что-то на сегодня предсказывает хоррорскоп Шерил фон Штрумпфхозен? Так-так, Весы, знак дружелюбия и равновесия. По губам моим скользнула горькая усмешка. «Весы, будьте оптимистичны. В вашей жизни скоро вновь все наладится, – писала Шерил. – Счастливые мгновения посыплются как из рога изобилия. Горизонт уже проясняется». Хм... Не без опаски, я все-таки позволила робкому огоньку надежды затеплиться в душе. Потом взглянула на гороскоп Рака – посмотреть, что ждет Дома. Никак не избавлюсь от этой привычки, читать его гороскоп. Правда, на сей раз, я рассчитывала узнать, что у него все плохо. «Раки, – вещала Шерил, – неспокойные и тяжелые времена позади, и вам наконец-то воздастся по заслугам». Мое сердце подпрыгнуло: вот и отлично, с ним наверняка произойдет что-то плохое. Потом мне стало интересно, а кто Джо по гороскопу? Передо мной лежала рождественская открытка, подписанная просто: «Люблю, Минти». Как бы мне хотелось, чтобы он произнес: «Люблю Минти».

– Рождество – это здорово, правда? – спросила Эмбер. Похоже, она радовалась от души. На удивление быстро оправилась.

– Знаешь, Минт, это такое облегчение, – произнесла она, вешая бумажные гирлянды. – То, что случилось, еще раз доказывает, какой мелкий человек этот Чарли. И минуты не прошло, как мы расстались, а он уже любезничал с твоей подружкой Хелен!

– М-м-м... да, – промямлила я.

– Значит, он не способен на тонкие чувства. Совершенно не способен. И как банально! – с презрением воскликнула она. – Шафер бежал с подружкой невесты. Кошмар!

Эти ее слова заставили меня осознать: а ведь кто-то выжил под руинами моей свадьбы и даже обрел свое счастье. И, слава богу, пусть даже это была не я.

– Я настолько разочарована в Чарли, – донесся до меня голос Эмбер, – что не включу его в свой следующий роман.

– Вот и ладно, – порадовалась я.

– Не хочу, чтобы он воображал, будто я о нем вспоминаю, – она деланно рассмеялась, – не говоря уж о том, чтобы увековечить его в произведении искусства.

– Не думаю, чтоб он расстроился.

– И теперь, зная, какой он мелочный, бесхребетный червяк, я думаю: мне еще повезло. Минти, на меня снизошло озарение. У меня открылись глаза. Чарли был нормальным парнем, но несколько скучноватым. На самом деле мне нужен яркий мужчина.

– Яркий?

– Да, – с этими словами она зажгла гирлянду и засмотрелась на мигание разноцветных огней. – Остроумный мужчина. Вот кто мне нужен. Парень, с которым было бы весело.

– Ты абсолютно права, – кивнула я.

«Алло», – прокричал Педро, услышав телефонный звонок. «Алло!» – повторил его скрипучий голос. Эмбер сняла трубку.

– Да, – проговорила она. – Кто?.. О боже... Неужели опять ты? – Эмбер картинно закатила глаза. – Послушай, – жеманничала она, – и сколько раз тебе говорить? Нет... Нет, я не хочу с тобой поужинать. У меня есть дела поинтереснее... Какие? Как ты смеешь! – Она опять закатила глаза к потолку. – Я роман пишу... Нет, не про тебя. Знаешь, как много народу хотят попасть на страницы моего романа? У меня целая очередь... Ну, если хочешь быть положительным героем, надо ждать два года, если отрицательным, боюсь, не меньше трех... Да, я уверена, что не нуждаюсь в твоей приятной компании... Нет, мне даже ни капельки не хочется. Вообще, мне кажется, ты наглеешь, особенно после того, как вел себя в «Савое»... Да-да, я понимаю, что на этот раз будет бесплатно... Да... Да, согласна, двести фунтов – большая скидка. Но боюсь, тебе придется сделать это заманчивое предложение кому-нибудь еще, потому что меня оно не интересует. Понял? Огромное спасибо за звонок. Счастливого Рождества!

– Бывают же люди! – хихикнула она, вернувшись в гостиную, и раздраженно вздохнула: – Как только Лори взбрело в голову, будто я захочу иметь что-то общее с парнем, который сдает себя в наем разным теткам со странностями!

 

Январь

– Эмбер? – позвала я, поворачивая ключ в замке. Был первый день нового года. – Есть кто живой? – Странно. Эмбер говорила, что все Рождество будет дома работать над книгой. Где же она? – Эмбер! – еще раз окликнула я. Тишина. Чертовски странно.

Педро спал в своей клетке, сунув голову под крыло. В квартире было тихо. Может, она работает наверху, и не слышала, как я вошла? Или отлучилась куда-нибудь? Но ее пальто висело на крючке. Я распахнула дверь в гостиную. Телевизор работал. Перед ним, обливаясь слезами, сидела Эмбер. На экране коричневый лопоухий кролик лежал на операционном столе в кабинете ветеринара. Камера приблизилась и показала крупным планом заднюю лапку, очевидно сломанную. Оператор отодвинулся назад, и в кадре появился Рольф Харрис.

«Что ж, бедный маленький Пушок попал в переделку, – радостно заявил Рольф в камеру. – Столкновение с соседской газонокосилкой не прошло даром».

– Ох-ох, – тихонько всхлипывала Эмбер. «Левая лапа сломана в двух местах. Боюсь, у нас плохие новости. Возможно, придется даже делать ампутацию».

– О нет! – простонала Эмбер. На щеках темнели потеки туши, подбородок морщился от рыданий.

Ветеринар сделал кролику укол, и тот одеревенел. Я тихо опустилась на стул.

«Выживет ли Пушок – вот в чем вопрос! – задушевно проговорил Рольф, поправляя на носу очки. – Лично я бы не поручился за хороший исход. Иногда зверьки не приходят в себя после наркоза, – доверительным шепотом комментировал он. – Их хрупкий организм попросту не выдерживает. Поэтому нам, ребята, предстоит напряженное ожидание...»

– Я не могу смотреть на это, – произнесла Эмбер и встала. – Скажешь мне, что с ним случилось, ладно, Минти? – Ступеньки лестницы проскрипели под ее ногами.

«А пока, – резвился Рольф, – давайте посмотрим, как живется нашему кенгуру Вилли в заповеднике после драки с кабаном Пэтом...»

– Все в порядке, Эмбер, – крикнула я через пять минут. – Кролику уже лучше.

Она приоткрыла дверь.

– Кролику уже лучше, – повторила я.

– Он жив?

– Да.

– А они сделали... – дрожащим голосом выговорила она.

– Нет, – успокоила я. – Его лапка в порядке. В нее вставили два стальных стержня – стала как новенькая, он снова скачет. Иди, сама посмотри.

Она бегом рванула вниз по лестнице и приклеилась к экрану, сжимая в руке промокшую салфетку. Пушок, слегка прихрамывая, робко прыгал в своем загончике.

– Слава богу, – выдохнула кузина. – Слава богу. – Она улыбнулась и вытерла слезы. «Как они с Педро похожи», – подумала я, когда на экране появились титры. Никогда не видела более сентиментальной старой птицы.

– С Новым годом тебя! – поздравила я.

– Да, с Новым годом! – просияла Эмбер. От печали не осталось и следа. – Как провела Рождество? – спросила она, выключая телевизор и принимая у меня пальто.

– Нормально, – ответила я, и мы пошли на кухню. – Тихо, правда. Мама все время торчала в кризисном центре – раздавала индейку бездомным. Так что мы с папой были вдвоем.

– О...—протянула Эмбер.

– Вообще-то, они поругались, – призналась я, пока Эмбер ставила чайник. – Папа сказал маме, что это у него кризис на Рождество, но ей было все равно. Она наотрез отказалась приходить домой.

– Минти, – заинтересовалась Эмбер, – почему тетушка Димпна прямо-таки одержима добрыми делами?

– Понятия не имею, – ответила я. – Может, потому, что святая Димпна – покровительница умалишенных? Наверное, дело в этом. А может, у нее мозги не на месте. Я знаю только одно: папа уже на пределе. Он угрожал ей разводом.

– О господи!

– Да ладно, он вечно пугает, что разведется. Чаще всего в шутку. Но сейчас, когда папа вышел на пенсию, я не уверена, шутит ли он.

– О боже.

– Он очень несчастен: мама вообще дома не появляется.

– Чем же он занят?

– Ходит в гольф-клуб. Читает. Слушает радио. На самом деле он уже дошел до ручки. Говорит, что не хочет и в старости жить один.

– Я его понимаю.

– Он не против благотворительности, – пояснила я. – Но считает, что у мамы должно оставаться время на семью.

– Бедный дядюшка Дэвид, – пробормотала Эмбер, наливая мне кофе. – Знаешь, тетя Димпна мне напоминает миссис Джеллиби из «Холодного дома», – со знанием дела продолжала она. – Эта ненормальная собирала деньги для голодающих в Западной Африке, пока ее дети умирали с голоду и бегали в лохмотьях. Замечательная книга «Холодный дом», – с умным видом ораторствовала она. – Гневное обличение общества, развращенного жадностью, лицемерием и преступлениями. Шедевр литературы. – Слушая Эмбер, я подумала, уже не в первый раз, до чего же интересно она рассказывает о классической литературе: можно слушать хоть целый день. Странно, что такой умный и проницательный критик пишет жуткую чушь.

– А я даром времени не теряла! – похвасталась она. – Та-да-да! – Эмбер торжественно водрузила на кухонный стол свою последнюю рукопись. – Позвольте с гордостью представить: «Животная страсть»!

– Боже, ты закончила книгу... Мои поздравления! «Ничего себе!» – проснувшись, прокричал Педро, моргнул, встрепенулся и принялся чистить перышки.

– Работала как проклятая все Рождество, – возбужденно делилась Эмбер. – По двенадцать часов в день. Настроение поднялось, появились силы и вдохновение. И мне кажется, уж эта книга станет настоящим прорывом.

Итак, мы откупорили бутылку шампанского, чтобы отпраздновать завершение девятого романа Эмбер и начало нового года, который принесет нам... Мы и сами не знали что. Кто-то в новом году выйдет замуж и родит ребенка. Хелен, например. «А также сотни и тысячи других счастливиц», – думала я, изучая свадебную колонку «Таймс». Это время года всегда богато на помолвки, впрочем, как и разводы. Рождество – переломный период, когда жизнь круто поворачивается, к худшему или лучшему. Я рассеянно просматривала объявления о предстоящих свадьбах. Мистер Р. Макдональд и мисс Б. Кинг, мистер С. Бингли и мисс А. Брэдфорд, мистер Дж. Коллинз и мисс Л. Харпер, мистер Т. Феркин и мисс К. Фрог. Я лениво скользила взглядом по строчкам. Паркер и Нолл, Маркс и Спенсер, Харви и Николз, Фортнум и Мейсон, бла-бла-бла. Как же их много... Уайтс и Лилли, Ид и Рейвенскрофт, Лоран и Перье, Лейн и Парк...

Лейн? Сердце бешено забилось, кровь прилила к лицу. «Состоялась помолвка Доминика, единственного сына мистера Н. Лейна из Южного Бирмингема и миссис М. Лейн из Саттон-Колдфилд, – прочитала я, – и Вирджинии, старшей дочери мистера и миссис С. Парк из поместья Хайвью, Мелтон-Моубрей, Лестершир». Доминик? Помолвлен? Теперь настала моя очередь разрыдаться.

– Как он мог? – всхлипывала я. – Как он мог, так скоро?

– Это ни в какие ворота не лезет, – отрезала Эмбер и для убедительности добавила: – Ублюдок! Между прочим, Чарли сделал то же самое, – с горечью заключила она.

– Да, но у Чарли были на то причины, Эмбер. Сама посуди, он хотел иметь детей, а ты нет.

– И неудивительно. Ребенок портит фигуру, и ты оказываешься на восемнадцать лет прикована к дому. А по истечении этих восемнадцати лет никто из друзей уже не хочет с тобою знаться, потому что ты впадаешь в маразм и начинаешь страдать недержанием.

– Дело твое, – я закатила глаза, не переставая всхлипывать. – Но Чарли был другого мнения. И вам пришлось расстаться. Ничего неясного. Но я не понимаю, как это Доминик так быстро умудрился найти новую пассию. Когда успел узнать ее достаточно, чтобы сделать предложение? – Я заревела. – Если только... – Сердце будто сжала ледяная ладонь.

– Ты же не думаешь, что он... – начала Эмбер. Глаза ее сузились в щелочки. Я видела, как завертелись колесики у нее в голове.

– Не знаю, – хрипло пробормотала я. – Об этом я не подумала.

– А может, зря? – тихо проговорила она. – Может, это и есть ответ на все твои вопросы, Минти.

– Может быть, – поежилась я. Мне стало не по себе. Какая же я наивная, какая дурочка... Как это мне не пришло в голову, что Доминик изменяет.

– Или девица залетела, как Хелен, – предположила Эмбер. – Но если подумать, – рассудительно добавила она, – не могу представить, что такой, как Доминик, женится из-за этого.

Самое ужасное, Эмбер была права.

– Нет, это невозможно, – рыдала я. – Наверное, он... он... любит ее. Наверное, у него был... был с ней роман. Но тогда почему он не порвал со мной?

– Минти... – тихо произнесла Эмбер, очищая яблоко для Педро.

– Что?

– Хм! Не знаю, стоит ли говорить тебе об этом, но я знакома с Вирджинией Парк.

– О... – прошептала я, шокированная донельзя.

– Хочешь, расскажу? – спросила она. – Ты хочешь знать, кто она такая?

Я посмотрела на нее, сомневаясь, хочу ли этого.

– Да, – проговорила я тихим, бесцветным голосом. – Расскажи.

– Она из довольно богатой семьи, – сообщила Эмбер.

– Это видно по адресу, – вздохнула я, совершенно убитая, и снова взглянула на объявление: – Поместье Хайвью, Мелтон-Моубрей.

– Наследница огромного состояния. Свинофермы.

– Отлично. Повезло ей. Но откуда ты знаешь?

– Учились в одной школе.

– Понятно. – На меня вдруг нашел страх, к горлу подкатила тошнота. – Она красивая? – спросила я.

– Обычная, – расплывчато сформулировала Эмбер. – Лошадиное лицо, икры толстые, как у Хилари Клинтон, тонюсенькая верхняя губа. И ей сейчас уже тридцать восемь, она на четыре года старше меня. – Надо сказать, меня это приободрило, даже очень. И крайне удивило.

– Доминик не стал бы связываться с женщиной старше него, – заметила я. – Он сам мне говорил, что не понимает, как это некоторые мужчины берут в жены женщин на несколько лет старше. Утверждал, что это неправильно и сам он никогда бы так не сделал.

– Да, но у Вирджинии денег куры не клюют. Может, для нее он готов был сделать исключение.

– Но у него полно денег, – усомнилась я. – Вряд ли он купился на такое. Другое дело, хорошая семья, – горько признала я. – Это для него важно. Знатность, древний род и все такое. К тому же из провинции.

– Никакой у них не древний род, – отмахнулась Эмбер. – Ее и в школе дразнили выскочкой. Называли Свинаркой и Пятачком. Из грязи в князи.

– Значит, она такая же, как Доминик.

– У нее был очень визгливый голос, – вспоминала Эмбер. – Ужасно неприятный. У всей этой семейки дурной вкус. Помню, мы покатывались со смеху, когда на школьный праздник они заявились в золотом «порше».

– Кошмар!

– Еще она обожала командовать. Все время одергивала меня. Надо же, и он женится на такой особе, – подивилась Эмбер, непонимающе передернув плечами.

Женится... О боже! Это уж слишком. Я обхватила голову руками.

«Счастливого Нового года!» – пожелал почтальон, с которым я столкнулась у порога своего дома, направляясь на работу. Моя улыбка вышла мрачной. Никакой он был не счастливый, этот Новый год. Напротив, несчастный. Худшего еще не выпадало на мою долю. И опять Шерил фон Штрумпфхозен угодила пальцем в небо. «Горизонт уже проясняется», – предсказала она. Чушь собачья, Шерил! Кто бы сомневался, впереди у меня только хорошее. А как же Доминик? Разве ему «воздалось по заслугам»? Разве он заслужил счастье с другой женщиной, а тем более так скоро? Он бросил меня в день свадьбы, но это еще ничего. Гораздо хуже, что он, как ни в чем не бывало, нашел новую пассию и сделал ей предложение, а не прошло и пяти месяцев! Боль, которая только начала отступать, вернулась, набрав удвоенную силу. Рану разбередили, и она снова кровоточила.

Рабочий день я отбывала, как каторжный срок. Сдавали нервы, и я все время срывалась. Злость на Мелинду подливала масла в огонь.

– Минти-и-и, – проблеяла она умоляюще.

– Да? – буркнула я, стараясь не дышать носом: она меняла младенцу подгузник на своем рабочем столе.

– Пвоклятье! – ругнулась она. – Не подгузник, а наказание какое-то!

– У ребенка есть няня, пусть она этим и занимается, – огрызнулась я. – Причем желательно на автостоянке!

– Я ее уволила. От нее никакого пвоку. А двугую пока не нашла. Знаешь, Минти, я уже уволила твех нянь. Можешь себе пведставить?

– Да, – бесстрастно ответила я. – Могу.

– Так вот, Минти, – продолжала Мелинда, решительно не замечая, что мой тон холоднее айсберга. – Ты мне не васскажешь еще вазок пво евво? Я что-то никак в толк не возьму.

– И рада бы, Мелинда, – я была сама вежливость, – но ничего в этом не смыслю.

– Минти, – промямлил Уэсли. У него был радостный вид, и за ним волочился длинный хвост пленки.

– Извини, Уэсли, – отрезала я. – У меня нет времени заниматься твоими пленками, так что выкручивайся сам.

– Я и не собирался просить тебя о помощи, – обиделся он. – Просто хотел поделиться. Хотел рассказать тебе о...

– Извини, Уэсли, – я надела наушники. – Очень занята, у меня нет времени. – Терпение на нуле – вот что со мной происходит. А ненависть к людям зашкаливает. Мне не хотелось выслушивать исповеди о чужих проблемах. Мое сердце зачерствело, оделось броней. Я обнесла его рвом, соорудила подвесной мост и поставила сторожить подступы шестерых ротвейлеров. «Решающий фактор» мог мной гордиться.

У Джека тоже был подавленный вид, но я не стала выяснять почему. Я была полна решимости уйти с головой в работу и тихонько корпеть над ней, похоронив мысли о Доминике и его последнем увлечении под необъятными грудами пленки.

За следующие несколько дней я выдала на-гора уйму репортажей. Чего там только не было: гражданские браки, матери-подростки, пятидесятипятилетняя матрона, беременная близнецами, которых зачали в чашке Петри. «Уж лучшее делать скучные финансовые обзоры, – сердито думала я, – или программы о спорте, моде и ежовых бегах в Милтон-Кейнс. Что угодно, только не семья и воспитание детей». Мне надоело растравлять раны. Поездка к Ситронелле Прэтт не прибавила положительных эмоций.

– Хорошо провели Рождество, Араминта? – осклабилась она.

– Отлично, – солгала я.

– Наверное, были у родителей?

– Да-да, вы правы.

– Как славно, – умилилась она. – А у нас было столько гостей! – в ее тоне сквозило самодовольство. – Даже такой прекрасный большой дом с трудом вместил приглашенных. Но все же, – ворковала она, – мы умудрились всех устроить. А как Новый год? – спросила она через плечо, наклоняясь за книгой. – Загадывали желание? Погодите-ка... я угадаю: найти себе мужа, не так ли?

– Нет, – ответила я. – Моим новогодним желанием было удавить вас и расчленить.

Ситронелла обернулась и недоуменно уставилась на меня:

– Что вы сказали?

– Я сказала, мое новогоднее желание – удивить вас и впечатлить.

– А... Знаете, у вас, одиноких женщин, столько мужества, – проникновенно просюсюкала она, опуская свой огромный зад на близлежащий стул. – Не представляю, как вы со всем справляетесь.

В ответ я сладко-сладко ей улыбнулась, считая в уме до десяти, чтобы не поддаться соблазну пристукнуть ее микрофоном или удушить магнитофонным шнуром. На этой неделе в газетах развернулась дискуссия о работающих матерях. В своей колонке Ситронелла нещадно побивала их камнями. С тяжелым сердцем я нажала на «запись».

– Женщины, которые имеют маленьких детей и при этом работают, ужасные эгоистки, – объявила она своим низким, обманчиво ласковым голосом. – Все мы знаем, что первые пять лет жизни ребенка оказывают решающее влияние на его развитие, – невозмутимо продолжала она. – В этот важный период ребенок нуждается в матери. Я феминистка, – объявила она. Кто бы мог подумать… – Однако в данном случае феминистки совершенно неправы.

– Но у большинства женщин просто нет выбора, возвращаться на работу или нет, – возразила я. – Они вынуждены работать из-за денег.

– О, знаю я эту старую отговорку, – произнесла Ситронелла со снисходительной улыбкой. – Нужно чем-то жертвовать.

– Ну, вам-то это ни к чему, – подколола я с непривычной наглостью.

Она заморгала, выпучилась на меня, потом изобразила виноватую улыбку:

– Нет. Думаю, мне очень повезло, что мой муж так много зарабатывает. Более того, мне повезло вдвойне: я всегда могла позволить себе работать дома и делать карьеру

– Карьеру? – насмешливо переспросила я. – И что же за карьеру вы делали, прежде чем стали вести колонку?

– Была консультантом по уходу за детьми, – призналась она, и ее толстый зад беспокойно заерзал на стуле. – Но к чему хвастаться прошлыми достижениями, Араминта? К тому же работать дома не так уж просто, особенно если малыш у вас громкоголосый и требовательный. К счастью, у меня есть помощники по дому.

– Да, – усмехнулась я. – Насколько мне известно, у вас есть няня и горничная.

– И садовник, – добавила она, самодовольно ухмыляясь. – О да, я понимаю, как мне повезло, – продолжала она, теребя необъятное платье-балахон. – Невероятно, невероятно повезло. Но дело не в этом. Дело в том, что маленькие детки должны оставаться с мамочкой.

– Что ж, спасибо большое, Ситронелла, – проговорила я с облегчением, нажав на «стоп». – Еще один мудрый комментарий, украшение нашей программы.

Ситронелла сама проводила меня до двери. Я взглянула на красавицу Франсуазу, которая играла с малышкой Сьенной, и подумала: «Как она может работать на эту ужасную женщину? Бог знает, почему она до сих пор не уволилась».

– Выше нос, Минти! – крикнула мне вслед Ситронелла, когда я шла по подъездной дорожке.

– Выше нос? А я и не грущу, – моя улыбка излучала беззаботность. Но, разумеется, я лгала.

Меня грызла черная тоска. Чернее грязи в самой глубокой сточной канаве. Я опасалась однажды проснуться и обнаружить, что она сгрызла меня напрочь. Я была несчастна. Я захлебывалась отчаянием. Такой тоскливой зимы у меня еще не было. Мой камень опять прогрохотал вниз по склону и намертво застрял в глубокой расселине. На работе я еще кое-как держала себя в руках, занималась делом, резко и недружелюбно пресекая все попытки вытащить меня из раковины, но дома впадала в уныние. Затворяясь в комнате, читала «Большие надежды» и размышляла о своей нелегкой судьбе. Я погружалась в депрессию, тонула в ней. Лелеяла свою тоску, берегла, как бутылку старого портвейна. Должно быть, я действительно была несчастна, потому что когда позвонил Джо, даже не захотела с ним разговаривать.

– Он звонит уже в третий раз, – сообщила Эмбер из-за двери два дня спустя. – Почему бы тебе не поболтать с ним?

– Не хочу, и все, – проворчала я.

– Он сказал, что хочет с тобой побеседовать.

– Мало ли чего он хочет. Целый месяц меня игнорировал.

– Ты не забыла, Минти? – не отставала Эмбер. – Неделя добрых дел еще не кончилась.

– Для меня кончилась.

– Минти, почему ты не желаешь с ним разговаривать?

– Он меня обидел. Вот почему.

– Но это не значит, что ты тоже должна его обижать.

– Почему нет? – равнодушно отозвалась я. Может, мне хочется обижать мужчин.

Мисс Хэвишем отомстила мужчинам, внушив своей воспитаннице Эстелле презрение к противоположному полу. И я теперь тоже намеревалась презирать мужчин. Они заслуживали презрения. Все до единого. Низшая раса. Без чувств, без совести. Бросить женщину у алтаря и, не задумываясь, жениться на другой. Я больше не доверяла мужчинам. Ни одному из них. Знать их не желала. Я вообще не хотела ни с кем общаться. За несколько дней я обросла непробиваемым панцирем безразличия. Моя раковина затвердела и застыла, как мерзлая январская земля. Мне больше не нужен был «Решающий фактор». Я избавилась от нерешительности раз и навсегда. Когда шестого числа Эмбер сказала, что пора снимать рождественские украшения, не то мы навлечем на себя беду, я рассмеялась горьким, безжизненным смехом. Тогда она объявила, что сама уберет игрушки. И посадит деревце в моем саду – она специально попросила елочку с корнями. Я даже не вызвалась ей помочь. Я стала жестокой и бессердечной. Потому что Доминик так безжалостно обошелся со мной. Когда позже, в тот день, Эмбер позвала меня с первого этажа, я только заворчала и уткнулась в книгу:

«Мисс Хэвишем поманила к себе Эстеллу...

– Поиграй с этим мальчиком в карты...

– С этим мальчиком! Но ведь это самый обыкновенный деревенский мальчик!

Мне показалось – только я не поверил своим ушам, – будто мисс Хэвишем ответила:

– Ну что же! Ты можешь разбить его сердце!»

– Минти! – снова позвала Эмбер.

– Что? – крикнула я.

– Иди сюда.

– Не хочу.

– Спускайся!

– Нет.

– Пожалуйста.

– Отстань.

– Я хочу тебе кое-что показать.

– Меня это не интересует.

– Ты будешь в восторге.

Уф! Любопытство заставило меня спуститься. Эмбер была в саду. Она посадила елку. Уж как умудрилась, не знаю, ведь земля замерзла намертво. На низкой ограде, ластясь к Эмбер, сидела очаровательная черная кошечка. Я никогда ее раньше не видела.

– Смотри, какая лапочка! – произнесла Эмбер с восхищенной улыбкой. У нее изо рта вылетали маленькие клубы пара.

– Да, – согласилась я. – Хорошенькая. – Котенок был крошечный, с узкими глазками, будто с примесью сиамской крови, на кончике хвоста у него был забавный маленький завиток в форме вопросительного знака.

– Какая тощая, – заметила Эмбер. Я ступила на обледеневшую землю. – Как она только выжила в такой мороз. Наверное, уже давно не ела.

Бедняжка! Лед, сковавший мое сердце, треснул, на глазах появились слезы. Я подошла поближе и погладила котенка. Он встал на задние лапки и волнообразным движением потерся мордочкой о мою ладонь.

– Надо дать ей молока, – сказала я.

– Верно. Кис-кис! – позвала Эмбер. Просить котенка дважды не пришлось. Он уже прошмыгнул в открытую дверь, забежал на кухню и принялся тереться о ноги Эмбер, неустанно описывая восьмерку. Мы налили ему молока, накрошили ветчины и немного копченого лосося.

– У меня есть банка русской икры, – возбужденно сказала Эмбер. – Наверняка кошки такое любят.

– Наверняка, – согласилась я. – Но мне кажется, нужно дать малышу нормальной кошачьей еды.

Я сбегала в магазинчик на углу и вернулась с парой баночек «Вискас».

Котенок тем временем уже умял всю икру и теперь покоился на коленях у Эмбер, разомлев от счастья и урча, как маленький трактор. Так у нас появилась кошка.

– Как мы ее назовем? – спросила я чуть позже, поглаживая маленькие треугольные кошачьи ушки. – Надо придумать ей имя. Может, Кристина?

– Почему?

– Потому что сегодня Крещение.

– М-м-м, – задумалась Эмбер.

– Можно назвать ее просто Киской, – предложила я. – Или Кисточкой. Или Кисонькой. Или...

– Пердита, – вдруг произнесла Эмбер. – Вот как я хочу ее назвать. В честь Пердиты из «Зимней сказки», – объяснила она. – Малышка Пердита потерялась, но в конце концов нашлась. Прекрасная пьеса, – мечтательно говорила она. – Об искуплении и возрождении. О том, что судьба иногда дает тебе еще один шанс, когда кажется, что все уже потеряно.

– Пердита, – произнесла я. – Урчалка Пердита. Но откуда ты знаешь, что это девочка?

– Она похожа на девочку. Только посмотри на ее хорошенькую, девчачью мордочку.

– Надо проверить. Давай спросим у Лори.

– О, он хуже занозы в заднице, – рассердилась Эмбер.

– Ничего подобного, – тихо возразила я. – У него отличное чувство юмора. И острый язык, – многозначительно добавила я.

– Он идиот, – уперлась Эмбер.

– О'кей. Как скажешь. Но он учится на ветеринара, – привела я решающий аргумент, – и может точно определить пол Пердиты, осмотреть ее – вдруг она болеет.

Только тогда Эмбер согласилась. Тем же вечером пришел Лори и сообщил, что Пердита – здоровая девочка примерно четырех месяцев.

– Она еще котенок, – сказал он. – Ужасно отощала, но все остальное в порядке. Может, хозяева забыли ее при переезде или она убежала и заблудилась.

– Надо поместить объявление в местную газету, в рубрику «Пропала кошка», – предложила Эмбер. – Но надеюсь, ее хозяева не объявятся, – задумчиво добавила она. – Она такая лапочка.

Педро разозлился, разумеется. Мы это поняли, потому что он перестал кричать: «Супер, дорогуша!»

Он сердился не оттого, что приревновал – хотя попугаи жуть, какие ревнивые, – а оттого, что презирает кошек. Вот собак он любит. Он их уважает. Но, как увидит кошку, сразу напускает на себя ледяное, высокомерное презрение. У бабушки была бирманская кошка по имени Винки, так он ее пятнадцать лет игнорировал.

– Педро придется привыкнуть к Пердите, не так ли, Педро? – весело прощебетала Эмбер. – Потому что у меня такое ощущение... – она скрестила свои длинные тонкие пальцы, – что Пердита будет жить снами.

Хорошо, что Лори хотя бы остался поужинать. Он поведал нам о своих последних приключениях в качестве «сладкого мальчика»:

– В понедельник ходил на бар-мицву с разведенкой лет сорока. Во вторник сопровождал вдову пятидесяти трех лет на коктейль коллегии адвокатов. А вчера посетил ужин Британской медицинской ассоциации с незамужней дамой тридцати пяти лет.

– И как, было весело? – с подозрением, как мне показалось, выпытывала Эмбер.

– Да, но не так весело, как на балу «Мы против рабства», – тактично ответил он. – Некоторые женщины просят заняться с ними сексом, – признался Лори.

Мы жевали макароны.

– И как ты реагируешь? – насторожилась Эмбер. По-моему, она занервничала.

– Говорю, что это абсолютно исключено, – откровенничал он. – Потом объясняю, что сексуальные услуги оказываются за отдельную плату. Но для друзей, – он многозначительно посмотрел на Эмбер, которая закатила глаза, – бесплатно.

– Надо же, как здорово, – протянула она со скучающим видом, но я-то знала – точно знала, – что она не скучает.

– Меня так уже достали эти женщины, – вяло признался он. – Я бы с радостью бросил все это. Но двести фунтов за вечер – точнее, сто пятьдесят, после того как Ширли заберет свою долю, – это слишком мало. К тому же работа несложная. Все, что от меня требуется, – надеть смокинг и пустить в ход свое обаяние.

– Обаяние? – насмешливо произнесла Эмбер. – Ты это так называешь?

– Да.

– Что-то я не припомню, чтобы со мной ты пускал в ход обаяние.

– Ты видишь в людях только плохое.

– Но я, правда, не помню, – уперлась она.

– Вспомни, я подвинул тебе стул. Рассказал самые смешные анекдоты, какие знаю. И утешил тебя, когда ты чуть не разорилась на аукционе. Знаю, как ты нервничала, – добавил он с игривой усмешкой.

– М-м-м.

– И если бы ты не покинула бал так стремительно – прямо как Золушка, – думаю, я бы пригласил тебя на танец.

– Неужели?

– Я бы пристально посмотрел тебе в глаза и спросил: «Станцуем шейк?»

– Хотела бы я это видеть, – язвила она.

– Кстати, если ты захочешь нанять меня до конца жизни, это обойдется тебе в пять миллионов фунтов, при условии, что я дотяну лишь до семидесяти лет.

– Ах, так.

– Но мы могли бы договориться – оптовым клиентам скидки.

– Тронута, что ради меня ты готов пойти на уступки, – произнесла она, мило улыбнувшись. – Почему ты зарабатываешь эскорт-услугами? – поинтересовалась Эмбер, вдруг посерьезнев. – Я хотела спросить еще тогда, в «Савое», но голова была забита другим.

– Всегда мечтал стать ветеринаром, – объяснил Лори. – Но отец убедил меня заняться топографией – он сам топограф. Позже я пожалел о том, что не выбрал профессию, о которой на самом деле мечтал. В тридцать лет вернулся в колледж. Но на этот раз стипендию не получил. И растратил все свои сбережения. Поэтому я и работаю в эскорт-службе. Чтобы заплатить за последний год обучения.

«Он любит рисковать, – подумала я. – Как и Джо. Покидает безопасную гавань ради незнакомых и, возможно, враждебных берегов».

– Ты уже нашел себе место? – не отставала Эмбер. – Где будешь работать, когда закончишь колледж?

– В лечебнице «Кэнонбери», в Айлингтоне. Сейчас прохожу там стажировку. В июле начну работать официально, когда получу диплом... если получу, – поправился он, поднимаясь на ноги. – Мне пора заниматься. Прием родов у лошадей – захватывающий предмет. Спасибо за ужин, – добавил Лори. – Приносите котенка, мы сделаем все прививки. Вы же не хотите, чтобы она заболела гриппом? Через несколько месяцев надо будет подумать, намерены ли вы ее стерилизовать. – Он погладил Пердиту, улыбнулся Эмбер, потом мне и тихо вышел.

– Какой надоедливый тип! – произнесла Эмбер, обнимая кошку.

– Ужасно надоедливый, – кивнула я.

– Он безумно меня раздражает.

– Угу

– Как же он меня достал!

– Меня тоже. Может, как-нибудь еще раз его пригласим?

– Вы слышали, что в мебельном магазине «Дрек» новогодняя распродажа? – Новогодняя распродажа?– Да. Скидка семьдесят пять процентов на всю мебель, даже на кожаные гарнитуры. – Не могу поверить... семьдесят пять процентов?! – Да! Это потрясающе! Я тоже не могу поверить! – Слишком хорошо, чтобы быть правдой! Таких цен просто не бывает! – Bay! Семьдесят пять процентов? Невероятно!!!

– Минти, это невероятно! – воскликнул Уэсли.

– Что? – я сняла наушники.

– Это невероятно. Я уже который день пытаюсь тебе сказать, но, по-моему, ты не хочешь общаться. – Как он догадался?

– Прости, Уэсли, – повинилась я. – В последнее время так много... забот.

– Я заметил. Все заметили. Слушай, Минти, ты в порядке? Вроде как совсем раскисла.

– Все... нормально, – вздохнула я. – Все о'кей, правда. – Я не врала, более или менее. Первая волна гнева спала, осталась лишь рябь, тлеющие угли на месте отгоревшего костра. К тому же возня с котенком смягчила боль.

– У меня чудесные новости! – выпалил Уэсли. – Дейдра беременна! Уже на четвертом месяце.

– Поверить невозможно! – неожиданно для себя я удивилась. – Фантастика! Когда ждете малыша?

– В июне!

– Поздравляю!

– Да, – возбужденно ответил он. – Я стану отцом.

– Не могу поверить... То есть здорово.

– Да, я в восторге, – продолжал он. – И Дейдра так счастлива. Просто не верится, что я стану папой. – Он выдвинул ящик своего стола и достал каталог магазина «Малыш и мама».

– Мы можем купить что угодно со скидкой двадцать процентов, – похвастался он. – Дейдра имеет право на скидку, как работник магазина. – Открыв каталог на разделе «Коляски», он положил его передо мной. – Ну, что ты думаешь? – допытывался он. Я разглядывала разноцветные повозки для младенцев. – Может, выбрать «Севилью»? Или лучше «Верону»? Как тебе «Классико»? – Почему-то у многих колясок были итальянские названия. – Хотя