1

Зима в Париже 186… года была очень холодной. Но в тот февральский день столбик термометра (о ужас!) показывал 20° ниже нуля.

Мрачные снеговые тучи заволокли небо. Накануне прошел дождь, и сейчас на мостовых была такая гололедица, что ездить в экипажах становилось попросту опасно. Город казался очень угрюмым.

О, этот Париж, город роскоши, блеска и откровенной, бьющей в глаза нищеты! В такие зимы, когда замерзает даже Сена, невольно вспоминаются те забытые Богом углы, где холодно и нет дров, где звучат жалобы и стенания, где ожесточаются сердца…

Именно в тот хмурый февральский день содержательница отеля "Перу" мадам Лупиас, грубая и жадная овернка, неожиданно для бедных жильцов резко взвинтила плату за комнаты, а деньги потребовала немедленно.

— Ну, что за медвежий холод! — проворчала мадам Лупиас, помешивая угли в низенькой печи своей конурки и, распрямившись, сказала своему мужу: — Ты знаешь, мне как-то не по себе. В такой холод кто-нибудь из этих бродяг еще, чего доброго, повесится. Помнишь, как в ту зиму, когда нашли одного наверху… Нам это стоило тогда больше пятидесяти франков. Ты бы сходил на чердак посмотреть…

— Да ну их! — отмахнулся супруг мадам Лупиас. — Все они забились по щелям, чтобы согреться. Старик Тантен убрался еще ранним утром, а чуть погодя я видел, как уходил Поль Виолен. Стало быть, наверху осталась одна Роза…

— Ну, об этой я и не забочусь, — раздраженно заметила мадам. — Помяни мое слово, она непременно бросит этого Поля. Девочка слишком хороша, чтобы оставаться в этой жуткой норе.

Итак — отель "Перу" по улице Гюше, в двадцати шагах от площади Пети-Пон… Сам вид этой трущобы никак не был похож на нормальное человеческое жилище. Подобные приюты все реже встречаются в обновленном Париже. Но — встречаются… Несчастный, униженный бедняк ищет и находит за свои последние пять су в таком приюте свой временный кров и жалкую постель. Как утопающий хватается за соломинку, так эти люди, загнанные жизнью, спешат сюда. Их гонит инстинкт самосохранения. Но через день-другой, едва набравшись сил, они спешат прочь отсюда.

Весь отель сверху донизу с помощью тряпок и старой бумаги был разгорожен на множество крошечных клетушек, которые мадам Лупиас пышно именовала — комнатами. Подвижные стены этих клеток непрерывно рвались, лопались, уничтожались самими жильцами, превращавшими этот жалкий отель в сплошной вертеп.

Только у счастливчиков тут было сносное помещение: маленькая келейка с покатым потолком и окошком под самой крышей, чем-то напоминающая табакерку. Распрямиться во весь рост тут было просто невозможно.

Всю мебель тут составляли постель с матрасом, набитым стружками, простой грязный стол и два стула. За такого сорта "табакерку" супруги Лупиас брали не меньше двадцати двух франков. Они объясняли столь высокую плату наличием в комнате камина. Камин, правда, был ничем иным, как дырой в стене, уносившей из комнаты последнее тепло. И все же, и все же… Комнатки-табакерки никогда не пустовали.

Теперь в одной из них дрожала от холода молодая, удивительно красивая женщина. Ей было не более девятнадцати лет. Натуральная блондинка с кожей редкой белизны, густые длинные ресницы, смягчавшие суровый, чуть металлический блеск голубых глаз… Казалось, этот нежный алый рот создан для вечной улыбки счастья, а роскошные блестящие волосы, падавшие на античные плечи, должны быть украшены царственной диадемой. Но жалкий гребень в четыре су, перехватывавший на затылке это золотое великолепие, свидетельствовал о суровой прозе жизни.

Закутавшись в некое подобие шали поверх легкого платья и накинув на плечи старое и грязное постельное одеяло, молодая женщина сидела на полу, глядя на огонь.

Впрочем "огонь" — это слишком сильно сказано. Не нагрев комнатушку ни на йоту, очаг догорал, и только две головни с кулак еще тлели в нем, давая жару не более, чем дымящаяся сигарета.

Но, ничего не поделаешь! Скорчившись на жалком половичке, который мадам Лупиас величала каминным ковром, Роза извлекла из кармана засаленные карты и принялась гадать. Она так увлеклась, что, видимо, забыла о холоде. Полукругом раскинув перед собой карты, осторожно, боясь ошибиться, красавица принялась кончиком пальца отсчитывать по три карты. Каждая карта, которой касался ее палец, имела для нее особый, тайный смысл — благоприятный или пагубный. В зависимости от этого лицо Розы то гасло, то озарялось улыбкой.

— Вот этот молодой блондин, — бормотала девушка, — это, должно быть, Поль. Вот деньги, а вот и препятствие… Боже мой, девятка пик! Всюду эта проклятая девятка пик! Прямо рок какой-то!

Впрочем, девушка вскоре утешилась. Смешав колоду, она раскинула ее еще раз и тщательнейшим образом перетасовала, потом левой рукой сдвинула карты…

При этом вторичном опыте карты оказались милостивее и сулили явное благополучие.

— Ты любима! — говорили они на своем чародейском языке, — любима глубоко и страстно, тебя ждет богатство и счастье, о тебе много думают и вскоре ты получишь письмо, где один молодой человек, брюнет, с огромным состоянием… — Огромное состояние изображалось в образе трефового валета.

— Опять он! — пробормотала Роза, — воистину сама судьба того желает! — она торопливо достала из своего маленького тайника за печкой небольшую скомканную записку и уже, наверное, в двадцатый раз со вчерашнего дня принялась медленно и с наслаждением ее перечитывать:

"Мадемуазель!

Я вас видел и уже люблю. Честное слово! А потому хочу сказать вам: вы не созданы для той мерзкой норы, где прячете свою красоту. Роскошные палаты, украшенные палисандрами и цитранатами, ожидают вас на улице Дуэ. Я с утра до ночи занят делами и потому квартира — в вашем распоряжении.

Я еще не владею вполне своим состоянием, но через пять месяцев и три дня буду введен в права наследства после своей матери. Я смогу распоряжаться им по своему усмотрению. Тем более, что отец мой стар и его можно склонить к чему угодно.

Итак, позволите ли вы мне приискать для вас портниху?

Даю вам на размышление пять дней, считая сегодняшний. Даже шесть, если вам покажется мало. В течение этого времени буду ждать вашего решения на углу площади Пети-Пон.

Гастон де Ганделю."

Это непристойное, игривое послание, безусловно, было обидным для любой женщины. Но это, очевидно, нисколько не смущало Розу. Напротив, именно его грубая материальная сторона и туманила ей мозг, казалась упоительной музыкой.

— О, если бы моя воля! — прошептала она страстно, — если бы только моя воля!

На шаткой лестнице послышались чьи-то решительные шаги.

— Он! — испуганно прошептала девушка, — Поль! — и по-кошачьи шмыгнула от очага к стене, поспешно спрятав письмо в щель. Поль Виолен уже входил в комнату. Молодой человек лет двадцати трех, Поль был по-настоящему красив. Классически овальное лицо его было подернуто той матовой бледностью, что свойственна южанам. Небольшие тонкие усики прикрывали несколько крупноватые губы, придававшие лицу мужественный и энергичный характер. Светлые вьющиеся волосы обрамляли высокий и гордый лоб, а большие темные глаза горели удивительным огнем.

Красота Поля была даже ярче красоты Розы. В Поле было какое-то особое достоинство и природное величие, свойственное кровным аристократам. Даже супруги Лупиас не могли не заметить, что их странный жилец даже своему чердаку способен придавать некое величие, точно какой-то принц крови, вынужденный скрывать свое происхождение.

Но принц был крайне жалок в эту минуту. Невзирая на отчаянную нищету, его одежда была подчеркнуто опрятна. Но в ней чувствовалась бедность, что стыдится самое себя, молчит и прячется от всех.

Панталоны, жилет и сюртук из черного драпа, основательно потертые, не в состоянии были защитить беднягу от поистине сибирского холода, что свирепствовал в тот день. Добавьте к этому наряду еще и светло-серую накидку, что была не толще паутины, и потому согревать никак не могла. Зато ботинки на нем были тщательно вычищены, но, увы, именно это обстоятельство и подчеркивало трагическое, поистине отчаянное положение финансов Поля.

Войдя, Поль швырнул на постель сверток белой бумаги, что держал под мышкой.

— Ничего! — произнес он с мрачной безнадежностью, — опять ничего!

Роза, подняв голову от карт, взглянула на него, и ее хорошенькое лицо стало злым.

— Что? — презрительно и удивленно спросила она. — Ничего?! И это после того, что ты говорил мне сегодня утром, уходя?

— Сегодня утром, Роза, я еще надеялся. Но меня обманули. Вернее, я сам обманулся. Поверил пустым обещаниям. У здешнего народа даже не хватает доброты прямо сказать "нет". Они выслушивают тебя с видом явного интереса, даже искренне сочувствуют. Но через минуту тут же о тебе забывают…

Воцарилось молчание. Поль был слишком удручен, чтобы заметить косой презрительный взгляд Розы. Этот вид наивного отчаяния вкупе с угрюмой покорностью судьбе особенно бесил ее.

— Нечего сказать, завидное теперь у нас положение, — заметила она наконец, — и что же дальше?

— Ах, я уже голову потерял…

— В таком случае пора положить этому конец. Вчера, когда тебя не было, здесь была эта противная Лупиас. Так вот она объявила, что, если в течение трех дней мы не внесем за квартиру требуемые одиннадцать франков, она нас непременно выгонит. Да, да, и она сделает это, мерзкая дрянь, только ради удовольствия видеть меня на мостовой, она ненавидит меня!

— Один во всем мире, без родственников, без друга, совсем один, — бормотал Поль.

— У нас ни сантима, — упрямо вела свое Роза, — на прошлой неделе я продала свои последние юбки, нет дров. И ко всему прочему мы со вчерашнего утра ничего не ели.

Несчастный молодой человек схватился за голову и отчаянно сжал руками виски.

— Ну, вот еще, — желчно заметила Роза, — я ему толкую, что необходимо искать любые средства, любой способ, а он…

Не дав ей договорить, Поль судорожно сорвал с себя накидку и бросил на стул.

— На, возьми и отнеси в залог, — произнес он глухо.

— И это все, чем ты в состоянии помочь себе и мне? — спросила молодая женщина.

— За накидку, наверное, дадут три франка; наверное, за них можно купить немного хлеба и дров.

— Ну, а потом?…

— Потом… Я подумаю, поищу способ… Мне нужно выиграть время. Успех придет, а с ним и деньги. Нужно уметь ждать…

— Нет, нужно еще и уметь сделать…

— Разумеется! Однако, прошу тебя, сделай так, как я тебе сказал, а завтра…

Будь Поль менее взволнован, он давно бы заметил, что Роза упрямо ведет дело к разрыву.

— Завтра! — язвительно произнесла она, — что же завтра? Уже целый месяц я слышу одно и то же! Но всякому терпению есть предел. Вы, Поль, не ребенок и обязаны взглянуть прямо в глаза жизни. Ну, посудите сами, что дадут мне эти лохмотья? Три франка? И сколько дней мы можем прожить на эти гроши?

— Отчего же ты не помогаешь мне, — крикнул он, — отчего же сама не работаешь?

Роза саркастически улыбнулась.

— Я? Я — женщина, мой милый. Я не создана для работы.

С угрожающим видом Поль приблизился к молодой женщине. Казалось, еще минута — и он ударит ее.

— Несчастная! — глухо произнес он — да, ты именно несчастная…

— Нет… Я только голодная.

Надо полагать, такая ссора могла бы окончиться плохо. Но послышался шорох в дверях, и они оба обернулись.

На пороге чердачной двери стоял старик и, добродушно улыбаясь, смотрел на молодую пару.

Старик был высок и несколько сутуловат. Две скулы кирпичного цвета особенно выдавались на его лице. Да, и еще — красный нос. Все остальное скрывала длинная и всклокоченная бородах проседью. Глаза его были скрыты очками с цветными стеклами; медную оправу очков он обмотал черной ленточкой.

Все в нем дышало ужасающей бедностью. Это сальное изодранное пальто с огромными карманами носило на себе следы всех стен, о которые он терся и под которыми валялся пьяным. Было заметно, что для этого бродяги все равно где и в чём спать — на постели или на земле, в платье или без платья.

Роза и Поль давно знали этого старика, ведь он жил в соседней конуре и его звали "дядя Тантен".

Его приход напомнил Полю, что соседняя комната мансарды — рядом и что каждое произнесенное им слово там слышат. Значит, их ссора тоже не была секретом…

— Что вам здесь нужно, милостивый государь? — резко спросил он у старика, — и кто вам дал право входить, не постучавшись?

Однако угрожающий тон Поля нисколько не смутил старика.

— Я стучался, — ответил он, — я редко бываю дома, а сегодня как раз возвратился, когда вы разговаривали. Я, разумеется, навострил уши…

— Милостивый государь!

— Погодите, нетерпеливый юноша! Скажите мне лучше, отчего вы так рано начали ссориться между собой? Когда лошади слишком долго стоят на месте, то даже самые смирные из них начинают беситься. Мне не раз приходилось замечать это…

— Однако, вы знаете, милостивый государь, — заметил Поль, глубоко задетый замечанием старика, — до чего ожесточают сердце бедность и нищета. Я полагаю…

— Э, полно о пустяках! Если я вошел, не спросив, то в таком случае простите меня; но разве не должны соседи являться друг другу на выручку, когда слышат шум ссоры? Как только я услышал ваши взаимные обвинения, сразу же сказал себе: этих двух больших детей мне следует немедленно помирить, иначе будет плохо.

Подобная тирада в устах этого бродяги была столь комична, что даже Роза не могла удержаться от улыбки. К тому же ей пришла в голову мысль, что старик догадается вытащить из кармана свой тощий кошелек и предложить им взаймы сорок или хотя бы двадцать су. Кажется, о том же самом подумал и Поль.

— Может быть, — заговорил он уже чуть спокойнее, — может быть, вы можете нам чем-нибудь помочь?

— Как знать!

— Вы сами видите, до какого унижения мы дошли. У нас ничего нет, мы пропадаем окончательно.

Дядя Тантен прежде, чем отвечать, поднял руки, как бы призывая небо в свидетели того, что он намерен сказать.

— Пропадаем! — повторил он, — жемчужины, скрытые на дне морском, тоже пропадают, пока какой-нибудь ловкий человек их не отыщет, — и он многозначительно улыбнулся.

— Не понимаю, что вы хотите сказать, — заметил Поль.

— Я хочу сказать, что прежде всего нужно добыть вам завтрак, а затем дров. Холод здесь собачий! Ну, а потом мы уже позаботимся и об одежде…

— Но для этого нужны деньги, много денег! — вздохнула Роза.

— Откуда вы знаете, что у меня их нет? — хихикнул старикашка и начал медленно расстегивать пальто. Запустив руку в один из карманов, он вытащил засаленную бумажку, скрученную в трубочку. Потом развернул ее.

— Билет в пятьсот франков! — воскликнула Роза изумленно.

— Именно так, моя милочка, — ответил старик торжественно.

Поль был крайне растерян. Можно ли было предположить, что старик прячет под своими грязными лохмотьями такую сумму? И откуда она могла у него взяться?

Возможно, это преступные деньги? — мелькнула мысль у Поля и Розы. Они обменялись между собою многозначительным взглядом. Казалось, старик понял, что его подозревают.

— Вы зря так плохо думаете обо мне! — заметил он. — Эти деньги принадлежат мне на законных основаниях.

Но Роза уже не слушала его. Она взяла в руки мятую купюру и с наслаждением принялась ее ощупывать.

— Должен вам сообщить, — продолжал дядя Тантен, — что я нахожусь на службе у судебного пристава. Но это еще не все. Я — поверенный многих лиц по отыскиванию спорных долгов. Так что иногда в мои руки попадают весьма значительные суммы. Одолжить вам пятьсот франков для меня нисколько не обременительно.

Поль не знал, как ему поступить. С одной стороны — деньги были крайне нужны, но с другой — взять их, не зная, как и когда заплатить, казалось ему нечестным.

— Нет, — нерешительно сказал он, — я не могу взять этих денег: мой долг…

— Ах, оставьте эти бредни! — живо перебила его Роза, — неужели не понятно, что своим отказом мы огорчим дядюшку Тантена?

— Вы правы, прелестное дитя, — вскричал старик, — ступайте же скорее за провизией и купите, что нужно, ведь уже пятый час!

Роза бросилась к старому разбитому зеркалу, грациозно оправляя на себе лохмотья. Затем она торопливо выпорхнула.

— А хороша, диво как хороша! — заметил дядя Тантен с видом знатока, — какое изящество, какая грация! Дать бы ей хорошее положение — и она далеко пойдет…

Поль промолчал. Сейчас он был по-прежнему занят своими мыслями. Его многое тревожило. Этот загадочный старик, который ни с того ни с сего бросает пятьсот франков на ветер… Несомненно, он сделал это с каким-то тайным умыслом. А ведь как легко можно скомпрометировать свое до сих пор честное имя…

— Нет, милостивый государь, — начал он решительно, — брать у вас подобную сумму было бы непростительно с моей стороны, я ведь даже не знаю, буду ли в силах когда-нибудь вернуть вам ее.

— Очень мило, хорошенького же вы мнения о себе, дорогой мой! Если вы до сих пор бедствовали, то только потому, что у вас не было необходимого опыта. Теперь вы должны его приобрести и взяться за дело. Нужда, мой друг, — лучший учитель. Я уверен… если у вас будут средства, вы отдадите мне эти пятьсот франков. Торопить вас не стану, но, для обоюдного спокойствия, вы дадите мне расписочку, по которой обяжетесь до уплаты долга платить шесть процентов.

— Какую еще расписочку? — пробормотал Поль.

— Вексель… Это уж так полагается.

В подобных делах Поль был не опытнее младенца. Дядя Тантен тут же вынул вексельную бумагу.

— Вот, пишите здесь: "Восьмого июня будущего года я должен заплатить господину Тантену или, кому он прикажет…"

В тот момент, когда молодой человек подписывал вексель, в дверях показалась Роза со свертками в руках. Она вся сияла, глаза ее блестели. Было заметно, что с ней только что случилось нечто удивительное. Но Поль ничего не заметил. Он был занят распиской.

— Позвольте заметить, — заговорил он, — число, которое вы заставили меня написать, не более, чем формальность. Не думаю, чтобы за четыре месяца дела мои настолько поправились, что я мог бы уплатить вам столь значительную сумму…

Старик по-прежнему улыбался.

— Ну, а если бы мне вздумалось, к примеру, потребовать с вас эту сумму и раньше, например, через месяц? — лукаво поинтересовался он.

— Как, неужели вы смогли бы…

— Я сам — не смог бы, дорогой мой! Сам по себе я ничего не могу, но у меня есть знакомый, а у него сильные и длинные руки. Что хочешь найдет и достанет. Если бы я послушался его в былые времена, то, наверное, не оказался бы здесь. Одним словом, не хотите ли сходить к нему, познакомиться?

— Отчего же нет… Было бы глупо упускать подобный случай.

— Ну, что ж, сегодня же вечером увижу этого знакомого и сообщу ему все касательно вас. А завтра пополудни вы будете у него. Если вам удастся ему понравиться, если он найдет нужным заняться вами, то карьера вам обеспечена…

Старик снова полез в свой карман и вытащил карточку. Подавая ее Полю, он заметил:

— Моего приятеля зовут Маскаро, вот его адрес.

Роза, как и все парижанки, владела искусством устроиться мило и уютно везде. Уже через минуту стол был накрыт. Конечно, все соответствовало окружающей обстановке конуры. Вместо скатерти — какой-то обрывок ткани, подносы заменяли листочки бумаги. Жаркий огонь уже пылал в печурке. Две стеариновые свечи уже красовались в старом подсвечнике, каким-то чудом уцелевшем. Пламя свечей весело освещало каморку и расположившуюся в ней группу. В двадцать лет человек легко утешается. И эта неожиданная картина как-то развеселила Поля. Он усилием воли отогнал темные подозрения, мрачные предчувствия.

— За стол! — воскликнул он, — вот, наконец, мы и с обедом, хотя еще и не завтракали! Ну, Роза, занимай же свое место хозяйки! А вы, дорогой сосед, надеюсь, окажете нам честь разделить с нами трапезу?

Но дядя Тантен все же отказался.

— Мне необходимо сегодня вечером повидать Маскаро, чтобы предупредить о вашем приходе.

Роза не слишком горевала по этому поводу. Этот старик вызывал в ней отвращение, хотя она и должна была быть ему благодарной. К тому же она инстинктивно чувствовала, что старик давно следит за нею и угадывает ее сокровенные помыслы.

— До свидания, — сказал Тантен, — желаю вам хорошего аппетита.

Захлопнув дверь убогого чердака, старик, однако, не торопился спускаться по лестнице. Опершись о косяк, он прислушивался к голосам молодых голубков. И впрямь, почему бы им не веселиться?

После всех пережитых мучений Поль, казалось, ожил: в кармане у него теперь лежал адрес человека, который мог помочь ему сделать карьеру, у них появились деньги, а с ними — надежда на будущее.

Что же касается Розы, ее очень смешил этот старик, которого она считала большим дураком, пожертвовавшим для них такую сумму.

— Воркуйте и веселитесь, мои голубки, — бормотал в это время за дверью старик, — сегодня, может быть, вам придется в последний раз быть вместе…

Вымолвив эти слова, дядюшка Тантен ощупью спустился по шаткой лестнице, которую жадная Лупиас освещала лишь по воскресеньям. Спустившись, он отправился прежде всего к хозяйке дома, которая готовила в это время обед на очаге. Войдя, он робко и почтительно поклонился, заискивающе улыбаясь.

— Я пришел рассчитаться с вами, сударыня, — произнес он и положил деньги на край комода. В то время, когда хозяйка писала ему расписку о получении квартирной платы, он рассказывал ей о неожиданном, довольно приличном наследстве, которое должен был вскоре получить. И в доказательство показал ей несколько банковских билетов.

Банкноты эти произвели на мадам Лупиас такое сильное впечатление, что она превратилась в саму любезность, бросившись учтиво провожать старика, держа в одной руке лампу, а другой подавая ему его грязную фуражку.

Выйдя на улицу, старик поспешил во фруктовую лавку, что помещалась на углу улиц Пети-Пон и Бушери. Хозяин лавки, торговавший дешевыми винами, по девять су за литр, был хорошо известен местным беднякам.

Это был маленький, толстенький, короткорукий, вечно красный, поминутно раздражавшийся и непременно желавший показать себя очень важным, человечек. Он был вдов, носил баки на английский манер, числился сержантом национальной гвардии и носил фамилию Мелюзен. Зимой в бедных кварталах Парижа пять часов — самое жаркое время торговли для лавочников. Рабочие возвращаются из своих мастерских, а женщины после дневной работы спешат приготовить что-нибудь поесть к вечеру. Господин Мелюзен был так занят торговлей, при этом непрерывно наблюдая за своими мальчишками-посыльными, что не заметил даже, как в лавку вошел старик Тантен.

— Месье Мелюзен, — громко обратился старик к хозяину лавки.

Оставив свои дела, лавочник направился к дядюшке Тантену. И тот начал с вопроса, не приходила ли сюда несколько минут назад красивая девушка менять банковский билет в пятьсот франков.

— Совершенно верно, месье, но откуда вам это известно? — поинтересовался лавочник.

Глаза его округлились, и он ударил себя по лбу:

— Так я и знал! Неужели произошла кража? А вам поручено разыскать ее? Да, это было подозрительно! Когда эта девчонка явилась ко мне в лавку в таком рубище и с билетом в пятьсот франков, я сразу же подумал: "Тут дело нечисто".

— Постойте, постойте, — прервал его дядя Тантен, — я ведь еще вам ничего не сказал о краже. Я только хочу спросить, узнаете ли вы эту девушку, если бы вам показали ее?

— Как себя самого, сударь! Да и как не узнать такую хорошенькую особу, с такими дивными волосами! Она иногда заходит сюда, и я полагаю, что она живет где-то неподалеку… Может быть, следует послать кого-нибудь из своих людей, — заметил он, — или позвать сюда полицейского сержанта?

— Нет, это совершенно бесполезно! — важно заметил Тантен, — я даже попросил бы вас держать это дело пока что в тайне. Сейчас же я попрошу вас, если банкнота еще в ларьке, записать ее номер, а также число и месяц, когда она попала к вам в руки.

— Ну, да, да, конечно, — засуетился лавочник, — мои торговые книги всегда в порядке. Через минуту я буду к вашим услугам.

Проводив мнимого агента полиции, Мелюзен был исполнен гордого сознания исполненного долга. А дядюшка Тантен, как ни в чем ни бывало, добрался до площади Пети-Пон и начал ходить взад и вперед, ища кого-то глазами. Вскоре он увидел того, кого искал. Детина громадного роста, на вид лет двадцати, хотя на самом деле ему было всего пятнадцать; худой, с вытянутым и крайне неприятным лицом, он, видимо, стоял в секрете, наблюдая за кем-то. Чтобы скрыть это обстоятельство, он просил у прохожих милостыню в то время, когда появлялся кто-то из полицейских. Волосы его грязновато-желтого цвета уже поредели, лицо уже успело обрюзгнуть от пьянства, углы рта кривила недобрая циничная улыбка. Он будто демонстрировал свои дыры и лохмотья, вызывая сострадание у прохожих. При этом он напевал нищенский псалом, примешивая к нему сочиненную легенду о несчастном ремесленнике, бедной старухе-матери без хлеба, о своем жалком, искалеченном машиной теле.

Подойдя сзади к этому бродяге, дядюшка Тантен сдернул с его головы фуражку. Верзила в бешенстве обернулся, но тотчас же заулыбался сконфуженно:

— Кажется, попался, — стиснув зубы, прошептал он.

— Так-то ты исполняешь мои поручения? — грозно спросил Тантен.

— Помилуйте, поручения ваши давно исполнены, — лепетал детина.

— Не смей у меня еще оправдываться! Это по моей милости Маскаро тебя спасает; разве я не помогал тебе столько раз зашибать деньгу? Как же ты смеешь снова нищенствовать?

— Нет, хозяин, — пристыженно бормотал бродяга, — это я, черт возьми, просто от скуки… Нужно же было убить как-то время в ожидании вашего прихода. Смотрите, вот заработал целых восемь су…

— Гляди, Тото-Шупен, ты не кончишь добром, это я тебе предсказываю. Ну, рассказывай, что видел?

С оживленного угла улицы они перебрались в более уединенное место.

— А видел я вот что, хозяин, — отвечал детина, — ровно в четыре часа карета подъехала к назначенному месту и остановилась вон там, напротив лавки парикмахера. Карета отличная, одежда у кучера роскошная…

— Погоди… А в карете сидел кто-нибудь?

— Я заметил в ней того самого господина, которого вы мне описывали. Знатный господин! Низенькая шляпа по самой последней моде, светлые панталоны и открытая жилетка — одним словом, не господин, а модная картинка!

— И что же дальше?

— Выйдя из кареты, он принялся от нечего делать барабанить тростью по тротуару. Я разглядел в его зубах потухшую сигарету и тотчас же оказался рядом:

— Огня не угодно ли, граф?

За это он дал мне десять су. Я хорошо разглядел его: низенький и рябоватый, с лицом истасканным и помятым, со стеклышком в глазу…

— И что же потом? — недовольным тоном спросил Тантен.

— Этот господин казался очень раздраженным тем, что попусту теряет время, бедняга ходил и ходил по тротуару, заглядывая под шляпку каждой даме. Ненавижу этих кокоток в мужском платье! Этого болвана я бы с удовольствием пообчистил.

— Я уже сказал тебе, чтобы ты говорил только о деле, — перебил его Тантен.

— Да, да, теперь о главном. Так вот, оба мы прохаживались таким образом добрых полчаса, как вдруг из-за угла выходит женщина и поворачивает прямо на этого дурня. Настоящая красавица! Я так и замер на месте, но из какой она нищеты, хозяин, не приведи Бог! Они встретились и заговорили шепотом…

— И ты ничего не слыхал?

— За кого вы меня принимаете, хозяин! Красавица сказала: "Итак, решено, до завтра". А он опять спрашивает: "Правда ли?" — "Непременно, часов около двенадцати", — ответила она. Потом они расстались, и она скрылась. А он шмыгнул в свою карету, и кучер погнал лошадей. За те сто су, что вы обещали, хозяин, я, кажется, немало сделал…

Тантен вытащил из кармана пятифранковую монету и ткнул ее в руку оборванцу.

— На, получи, только смотри у меня! Повторяю, ты плохо кончишь, а пока — прощай.

Через несколько минут старик и его ученик разошлись в разные стороны. Проходя по мосту, Тантен довольно потирал руки.

— А дельце идет хоть куда, — бормотал он.

2

По улице Монторгель, недалеко от Пассажа, помещалась квартира того самого Маскаро, влиятельного друга дядюшки Тантена.

Маскаро содержал контору для рекомендаций и трудоустройства прислуги, а также других комиссионных дел.

Две громадные доски, прибитые к дверям этой конторы, содержали объявления о наличии мест для прислуги за текущий день. Благодаря этим объявлениям Маскаро имел громкую известность во всем Париже. Но у Маскаро были еще и другие занятия, снискавшие ему уважение общества.

Именно он первый составил проект "Артели домашней прислуги". Он даже устроил в доме, где помещалась контора, маленькую гостиницу, где прислуга без мест могла пользоваться квартирой и пищей в кредит.

Все подобные операции Маскаро приносили кое-какую пользу обществу и немалый доход ему самому.

Перед этим домом и остановился на другой день ровно в двенадцать часов Поль Виолен. Он с несомненной пользой употребил полученные от Тантена пятьсот франков: на нем был новый костюм. Он был так красив в этом новом костюме, что некоторые женщины оборачивались ему вслед.

Поль был всецело занят мыслями о могуществе того таинственного человека, который сможет ему помочь выбраться из нищеты.

— Раздаватель мест! — шептал он, глядя на вывеску. — Вероятно, он предложит мне какую-нибудь работу франков на сто в месяц…

Но прежде чем войти и позвонить, он начал рассматривать дом так, будто стены его могли что-либо поведать о хозяине. Но дом был, как все дома. Двор был грязен, а контора и трактир помещались в заднем корпусе. Под воротами, в самой стене, располагалась устричная лавчонка.

— Ну, что же я стою, — убеждал себя Поль, — надо, наконец, решиться.

Он решительно пересек двор и поднялся по лестнице на первый этаж. На одной из дверей он увидел надпись "Контора". В эту дверь он и постучал.

— Войдите! — послышался чей-то грубый голос.

Дверь оказалась незапертой, ее придерживал тяжелый камень на блоке, и Поль толчком сапога отворил ее.

Комната, где он оказался, как две капли воды была похожа на все остальные комиссионерские конторы Парижа. Те же скамейки вдоль стен из черного дуба, в глубине — решетка, драпированная какой-то зеленой тканью — место, которое служащие называли "Совещательной комнатой". А между двумя окнами на цинковой доске виднелась надпись:

ОБЪЯВЛЕНИЕ

Записывающиеся платят вперед

За огромным письменным столом сидел господин, говоривший с женщиной, стоявшей перед ним.

— Господин Маскаро? — застенчиво произнес Поль.

— Что вам угодно? — произнес сидящий за столом господин. — Вы желаете записаться? У вас есть надежные рекомендации?

— Прошу извинить меня, но мне желательно поговорить с самим господином Маскаро, я пришел к нему от одного из друзей…

Лицо хмурого господина стало значительно любезнее. Он предложил Полю присесть, извинился, что господин Маскаро занят важным делом и не скоро освободится.

Поль присел на одну из скамеек и принялся изучать этого господина.

Его тон, осанка, сложение свидетельствовали об избытке здоровья. А манера держаться, короткие волосы и густо нафарбленные усы — все отличало в нем бывшего военного.

Как этот господин и сам уверял всех, — он раньше служил в кавалерии, где ему и было дано солдатское прозвище "Бомаршеф", хотя его настоящая фамилия была Дюран. Правда, в то время он был еще молод, теперь же ему было уже сорок пять…

Его занятия в конторе состояли в том, чтобы заносить в книгу имена и адреса тех, кто обращался за помощью, а также выслушивать иных посетителей.

Клиентка, что стояла перед ним, судя по костюму, была чем-то средним между кухаркой и селедочницей. Из тех, кого Париж называл "лихой бабой и сплетницей".

Каждую свою фразу она скрепляла понюшкой табака.

— Однако, матушка, пора на чем-то остановиться, — бесцеремонно перебил ее Бомаршеф, — вы непременно хотите переменить место?

— Еще бы, разумеется…

— В последний раз контора нашла вам отличное место, а вы и трех дней там не пробыли, ушли без всякой причины…

— Тогда не было нужды.

— Ну, а теперь?

— Теперь другое дело. Теперь деньги кончаются.

— И все-таки вам следовало оставаться там. А, может быть, вы там набедокурили?

Дама опустила глаза и начала жаловаться на трудности жизни у хозяев, на их непомерные требования, на ехидство и зависть молодых хозяек, что запрещают кухаркам танцевать и веселиться.

Бомаршеф, покачивая головой, слушал весь этот вздор. Но что поделаешь: его дело требовало подобной дипломатии.

Наконец, клиентка замолчала и вынула хорошенькое портмоне. Достав деньги за внесение своего имени в список желающих получить место, она положила их на стол.

— Так вы уж, будьте добры, — заканчивала она, — впишите мое имечко — Каролина Шимель. Постарайтесь уж дать мне хорошенькое местечко. Но так, чтобы ничего мне больше не знать, кроме кухни. На рынок я тоже люблю ходить сама и не желаю, чтобы хозяйка ездила на мне верхом!

— Хорошо, хорошо, дадим!

— Вот, если бы вам удалось найти мне местечко к какому-нибудь вдовцу или, еще того лучше, к молоденькой дамочке при старом муже… А послезавтра я зайду за ответом.

И заправившись еще одной порцией табака, она выплыла из конторы.

Поль, будучи свидетелем этой сцены, был просто уничтожен. Куда это его порекомендовал старый Тантен? И какую работу могут ему здесь предложить?…

Он уж было начал искать благовидный предлог, чтобы убраться восвояси, но тут дверь в глубине комнаты отворилась, и в контору вошли два господина.

Один был молод и щегольски одет, судя по всему — светский человек. Несколько иностранных орденов блестело в его петлице. Второй — типичный старик-провинциал, был одет в теплый мериносовый халат на вате, в бархатной шапочке на голове, вышитой, по всем признакам, его близкими. Редкая борода, аккуратно расчесанная, упиралась в снежной белизны батистовый галстук.

— Итак, мой добрый хозяин, — сказал молодой человек, — я могу надеяться, не правда ли? Не забудьте, как долго тянется это мое скверное положение…

— Я рад бы тотчас дать ответ, господин маркиз, — почтительно ответил старик в белом галстуке, — но я не единственный, кто решает… И потому необходимо посоветоваться…

— Но все же, дорогой хозяин, — заключил щеголь, — я очень рассчитываю на вас.

При виде столь светского молодого человека Поль приободрился. Это, вероятно, и есть тот самый господин Маскаро, — подумал он, и как только маркиз вышел, хотел было последовать за ним…

Но его опередил Бомаршеф.

— Угадайте, — обратился он к господину в батистовом галстуке, — кого я только что видел, месье Маскаро?

— Кого же?

— Каролину Шимель!

— А, бывшую служанку герцогини Шандос…

— Именно!

— Воистину счастливый случай! — сказал старый господин, — где она живет?

Вопрос явно смутил Бомаршефа. Он, как нарочно, не записал адреса Каролины. Господин Маскаро был очень недоволен и принялся ворчать. Даже произнес ругательство, которому мог позавидовать любой извозчик.

— Черт возьми, — кричал он, топая ногами, — оказаться таким дураком! Баба, которую я целых пять месяцев тщетно ищу по всему Парижу, является сюда сама, а вы упускаете такой случай?!

— Она придет опять, придет непременно. Она сама мне сказала. Ведь не захочет же она терять деньги даром.

— Ну, да, плевка для нее не стоят эти деньги! Придет, если ей вздумается! А если нет? Баба, которая пьет, наполовину сумасшедшая баба, разве можно рассчитывать на ее слова…

Бомаршеф кинулся к своей шляпе.

— Она только что вышла отсюда, и я сумею еще ее догнать и вернуть…

— Нет, погоди, — удержал его Маскаро, — возьми с собой для верности Тото-Шупена. Пусть бросает к черту своих устриц! Вдвоем вам легче будет изловить эту мошенницу. Не говорите ей ничего, только проследите, где она живет. Я хочу знать все, что она делает и чем занимается, час за часом. Слышите — все!

Бомаршеф вышел, а господин Маскаро продолжал ворчать.

— Иметь таких слуг! Нет, надо приучить себя все делать самому. Я из сил выбиваюсь,чтобы найти концы этого запутанного дела, а эта пьяная баба, конечно же, держит в своих руках ключ!

Полю было ясно, что его присутствие попросту не замечают. Он был сконфужен, будто невольно подслушивал чужую тайну. Кашлянул — затем, чтобы дать знать о себе.

Маскаро быстро обернулся к нему с угрожающим видом.

— Прошу извинить меня, — начал было Поль.

Работодатель тотчас же овладел собой и принял благородную, внушающую доверие осанку.

— К вашим услугам, — ответил он, вежливо раскланиваясь, — я имею удовольствие видеть господина Поля Виолена?

Молодой человек почтительно поклонился.

— В таком случае я сию минуту буду к вашим услугам.

И в тот же миг господин Маскаро исчез в боковой двери, из которой выходил вместе с маркизом.

Вскоре Поль услышал, что его зовут.

— Господин Поль, пожалуте, сюда! От вас у меня нет и не будет тайн!

По сравнению с первой комнатой, где помещалась контора, частный кабинет Маскаро был образцом удобства и роскоши. Занавеси на окнах, судя по всему, периодически стирались, обои на стенах тоже были довольно свежими, а пол устлан ковром.

По всему было видно, что в эту свою обитель господин Маскаро приглашал только избранных клиентов.

Теперь господин Маскаро сидел у камина в великолепном кресле, опершись на стоявшее рядом бюро. Бюро явно принадлежало вполне деловому человеку, имеющему множество разнообразных забот. Карты и реестры унизывали заднюю стену, выдвижная доска была завалена квадратиками из толстого картона, носящими в коммерческом мире название марок, и громадными конвертами с четко обозначенными на них адресами.

Широким, радушным жестом Маскаро предложил Полю кресло напротив себя.

— Поговорим! — ободряющим голосом произнес он, и его мягкий взор был олицетворением самого человеколюбия.

Поль все более и более восторгался благородством этого господина. Как и всякую слабую натуру, его тянуло к характерам решительным и твердым.

— Вот так-то! — начал свою речь Маскаро, — положение ваших финансов сейчас не блестяще, но не беда. Главное, что вы твердо решили выйти из своего скверного положения… По крайней мере, я слышал об этом от старого забулдыги Тантена.

— Совершенно верно, милостивый государь.

— Прекрасно! Но должен вам сказать: прежде, чем заниматься будущим и строить различные планы, необходимо обстоятельно рассмотреть наше прошлое…

При этих словах лицо Поля передернула нервная гримаса. Это заметил господин Маскаро, и очень мягко, почти по-родственному прибавил:

— Вы уж простите это маленькое принуждение к исповеди. Она необходима, потому что я отвечаю за каждую личность, которую рекомендую. Тантен утверждает, что вы превосходный молодой человек, честный и отлично образованный. Я убеждаюсь, что он не ошибся. Но прежде мне необходимы гарантии более твердые…

— Да, это справедливо, милостивый государь, — торопливо перебил его Поль. — Я готов отвечать на любые вопросы…

Тонкая улыбка промелькнула на губах белоснежного старца. Аккуратно и медленно он вытер очки и снова насадил их себе на нос.

— Я благодарен вам за это доверие, — сказал он, — но что касается того, чтобы утаить от меня что-то, это не так-то легко…

Он взял со стола несколько марок и принялся вертеть их между пальцами.

— Зовут вас Поль Виолен, не правда ли?Поль кивнул головой в знак согласия.

— Вы родились в Пуатье на улице Вьен 5 января 1843 года?

— Именно так, милостивый государь.

— Вы рождены от незаконного брака.

Последний вопрос совершенно смутил и поразил Поля.

— Да, это так, — ответил он, — но я не предполагал, что Тантен настолько сведущ о моем прошлом. Значит, стены, разделяющие нас с ним, еще тоньше, чем я предполагал.

Будь Поль хоть немного опытнее, он давно бы заметил в руках старика бланки с инициалами П и В.

— Ваша матушка, — продолжал его новый покровитель, — в последние пятнадцать лет жизни держала небольшой магазинчик скобяных товаров.

— Да, это так.

— Но что могла приносить торговля подобного рода, да еще в Пуатье? Разумеется, очень мало. К счастью, у нее была, кроме этой торговли, еще тысяча франков ежегодного пенсиона, с помощью которого она жила и воспитывала вас.

На этот раз Поль вскочил со своего места.

— Милостивый государь, — бормотал он, вконец оглушенный, — кто мог вам открыть тайну, которую я никому не доверял с тех пор, как нахожусь в Париже? Это обстоятельство моей жизни не было известно даже Розе!

Маскаро добродушно пожал плечами.

— Вы должны понимать, что человек в моем положении обязан знать многое, что другим обыкновенным лицам кажется недоступным… Помилуйте, да без этих сведений меня бы постоянно обманывали.

Больше часа находился Поль в конторе Маскаро. Все же он не мог никак постичь, к какому разряду принадлежит это любопытное заведение.

Он вспомнил приказание, которое, сломя голову, пустился исполнять Бомаршеф. Нет, он решительно ничего не понимал…

— Но, если я и любопытен, — продолжал почтенный старик, — то смею вас уверить, что и скромен, поэтому не бойтесь говорить мне самую горькую правду. Скажите, каким образом ваша матушка получила эту ренту?

— Каждые три месяца по переводному векселю от одного парижского нотариуса.

— Гм, а известно ли вам лицо, которое выдавало эту сумму?

— Нет, я его не знаю.

Поля уже не на шутку начинали тревожить все эти объяснения. Тысячи странных ощущений и мыслей роились в его голове, а вопросы из уст Маскаро продолжали сыпаться — вежливо и даже несколько беспечно. В нем чувствовался человек, которому вменено в обязанность испытывать совесть другого.

Немного помолчав, господин Маскаро продолжил разговор.

— Мне кажется, что сумму эту выделял не кто иной, как ваш отец.

— Нет, нет, этого быть не может!

— Но почему вы так думаете?

— Моя мать клялась мне в этом на смертном одре. Смею вас уверить, она была святая женщина. Я слишком любил и уважал ее, чтобы часто говорить с ней о подобных вещах. Но как-то мной овладело это скверное любопытство, и я начал выспрашивать, кто же был наш тайный благодетель? Но слезы ее убедили меня в том, что я причинил ей боль… По рассказам моей матери, отец мой умер раньше, чем я родился.

Господин Маскаро, казалось, даже не замечал сильного волнения своего собеседника.

— Стало быть, после смерти вашей матушки вам прекратили выплачивать ренту?

— Нет, она прекратилась еще раньше. С того дня, как наступило мое совершеннолетие. Этот день до сих пор живет в моей памяти. Вечером, в самый день моего рождения, мать приготовила кое-что к столу, она всегда пыталась как-то отметить день моего появления на свет…

— …Бедный мой Поль, — сказала она, — когда ты у меня родился, один добрый и великодушный друг обещал мне помочь воспитать тебя. Он сдержал свое обещание. Сегодня тебе минуло 20 лет, и рассчитывать далее на его помощь не следует. Отныне ты совершеннолетний и не должен брать ни от кого и ничего даром. Ну, а я теперь могу надеяться только на тебя и зависеть только от тебя. Отныне трудись сам, будь честен и помни: в твоем положении человек вынужден трудиться вдвое больше других, чтобы проложить себе честную дорогу в жизни…

Поль прервал свой рассказ, волнение овладело им так сильно, что две крупные слезы медленно скатились по его щекам.

— Год и восемь месяцев спустя, — продолжал он, — моя мать вдруг умерла, не успев даже приготовиться к смерти. Я остался совсем один в жизни, без семьи, без друзей. Если бы мне случилось умереть, некому бы даже было проводить меня до кладбища, я просто могу исчезнуть, и никто даже не вспомнит обо мне, никому нет дела до моего существования…

Физиономия господина Маскаро становилась все более серьезной.

— Мне кажется, вы несколько преувеличиваете свое одиночество. Я знаю, что у вас есть близкое существо…

Поднявшись со своего места, как бы затем, чтобы рассеять владевшее им волнение, он начал расхаживать взад и вперед. Потом остановился и быстро подошел к молодому человеку, который, казалось, полностью ушел в себя.

— Я не хочу, мой юный друг, — тихо произнес он, — продолжать далее этот разговор, который так неприятен вам.

— Но ведь этот разговор ведет к моей же пользе, милостивый государь, — дипломатически заметил Поль, — именно так я понимаю вас…

— Мне нужно было немного испытать вас, чтобы судить, насколько вы откровенны и правдивы. Зачем мне это, я бы мог и сейчас вам открыть. Но будет лучше, если вы узнаете все несколько позже. Отныне вам следует знать одно: обо всем, что касается вас, я буду осведомлен во всех подробностях.

До сих пор Поль был лишь заинтригован, но последние слова внушили ему просто ужас, и это тут же отразилось на его выразительном лице.

— Ну, что же это с вами, мой милый, — продолжал достойный господин, глядя сквозь синие очки прямо в душу своего подопечного. — Или вы начинаете меня немного побаиваться?

— По правде сказать, да, — в замешательстве ответил Поль.

— Напрасно! Я даже не могу представить себе, чего может бояться человек в вашем положении. Доверьтесь мне полностью. Я не желаю вам зла!

Слова эти были сказаны ласково и убедительно. Усевшись в кресло, старик продолжал:

— Возвратимся к нашему разговору. Благодаря вашему искреннему рассказу о характере вашей матери, я понял, что она достойная во всех отношениях женщина. Мы уже знаем, что вы получили свое образование в лицее города Пуатье наравне с другими порядочными детьми. В восемнадцать вы имели ученую степень бакалавра. После этого вы, пожалуй, целый год гонялись за каким-то неземным вдохновением. Не найдя его, вы разочаровались и поступили помощником к одному присяжному. Ваша матушка мечтала, чтобы вы когда-нибудь заняли солидную, почетную должность. Возможно, тут заключался некоторый расчет — отдать долг тому, кто платил за ваше образование…

— Мне тоже всегда так казалось.

— Но, к несчастью, гербовая бумага вам не пришлась по сердцу…

Услышав эти слова, Поль не мог удержаться от самодовольной улыбки. Эта улыбка не понравилась Маскаро, и он продолжал уже более строго.

— Да, я понимаю вас, но и повторяю — к несчастью. Судя по всему, вы жестоко поплатились за это впоследствии. Вместо того, чтобы совершенствоваться в науках, чем вы занимались тогда? Музыкой? Сочиняли романсики, или даже оперы, и были близки к мечте видеть себя музыкальным гением?

Поль был готов выслушать многое в разговоре с Маскаро, но прозвучавший сарказм больно задел его. Он вспыхнул и хотел было возмутиться.

Опытный старик не дал ему даже заговорить.

— И что же вышло в итоге? — продолжал он спокойным тоном. — В одно прекрасное утро вы додумались окончательно оставить науку. В ожидании, пока общество признает вас великим композитором, объявили вашей матери, что станете давать уроки на фортепиано. Ну, взгляните вы на себя повнимательнее и скажите беспристрастно: можно ли такого учителя, как вы, с такой внешностью, допускать давать уроки музыки молоденьким девушкам?

Восстанавливая детали прошлой жизни Поля, Маскаро заглянул в свои карточки.

— Остальное тоже мне известно. Ваш отъезд из Пуатье был последней и самой большой глупостью с вашей стороны. Вы бежали оттуда чуть ли ни на другой день после похорон вашей матери, распродав все, что имелось в доме за какие-нибудь три тысячи франков. И с этими деньгами храбро пустились по железной дороге в Париж.

— Но ведь я жил надеждой, милостивый государь!

— На что? Доехать до счастья и до карьеры по железной дороге? Ежегодно тысячи молодых людей являются сюда Бог весть зачем! Словно и впрямь здесь растут одни апельсины да ананасы! И знаете, чем эти потехи кончаются? Десять процентов так и не находят того, зачем они явились, половина умирает от нищеты и голода; другие, обозлившись на судьбу, идут в армию наемниками.

Поль внимательно слушал все, что ему говорили. Он не мог не признать, что все сказанное, к несчастью, горькая правда. По личному опыту он знал, какой громадный запас энергии и сил нужно иметь, чтобы ежедневно все начинать заново. Не находя ответа, он молча опустил голову.

— Хорошо еще, если бы вы явились сюда один. А то ведь вы притащили с собой другое существо, некую Розу Фигаро, простую работницу, с которой еще можно водиться в таких местах, как ваш благословенный Пуатье.

— Но позвольте, милостивый государь, я вам объясню…

— Бесполезно, милейший, результаты ведь налицо. За полгода ваших трех тысяч франков как ни бывало! Затем настали стесненные обстоятельства, нужда, а там и чистейший голод, со всеми его ужасами в виде переселения в отель "Перу" и прочее, и прочее… Короче — вы помышляли уже о самоубийстве, и если бы не встреча с моим старикашкой Тантеном…

Тяжело было слушать Полю все эти страшные истины, его не раз подмывало вспылить. Но тогда уж, конечно, пришлось бы навеки отказаться от протекции господина Маскаро, в могуществе которого он все более и более убеждался. Поэтому он постарался сдержать себя.

— Ну, что же делать, — с горьким смирением отвечал он, — я был дураком, однако нужда научила меня быть умнее. Уже то, что я нахожусь сейчас здесь, показывает, насколько я отрешился от своих прежних фантазий.

— Откажитесь еще от одной — от обладания девицей Фигаро.

Молодой человек даже побледнел от негодования.

— Я люблю Розу, милостивый государь, — сухо заметил он, — мне кажется, я уже имел честь довести это до вашего сведения. До сих пор она доверялась моей чести и разделяла мое незавидное положение. Я глубоко верю в ее привязанность ко мне. Рано или поздно она будет моей женой.

Маскаро понял, что дальнейшие разговоры на эту тему будут бесполезны, и потому заговорил о другом.

— Вот к чему ведет ваше идеальное воспитание, — сказал он. — Вы должны иметь какое-нибудь дело и получить его безотлагательно. Вы мне понравились. Не было еще случая, чтобы мои друзья не находили себе достойного места в жизни. Скажите, а что если бы я вам предложил место хотя бы на двенадцать тысяч франков в год?

Такого рода цифра показалась Полю даже устрашающей. Он был еще под влиянием только что испытанного унижения и невольно подумал, что господин Маскаро просто потешается над ним.

— С вашей стороны не очень великодушно, милостивый государь, так третировать мою неопытность! — с упреком сказал он.

Маскаро стоило добрых четверть часа, чтобы убедить своего ученика в серьезности своих слов. Возможно, его красноречие и пропало бы даром, если бы он не догадался материализовать его. Он отправился к своему бюро, достал из него банковский билет и небрежно протянул Полю.

Бедняга, как ужаленный, вначале оттолкнул билет, но ему ли было устоять против столь сильной аргументации? Как ни велики были его трепет и ужас, однако он поинтересовался, что же ему следует исполнять за столь громадное вознаграждение и хватит ли у него на это сил.

— Э, пустяки! Разве предложил бы я вам то, чего вы не в состоянии выполнить, — весьма разумно заметил достойный основатель конторы по найму. — И потому не стоит волноваться. Если бы я не спешил сейчас по другому, более важному делу, я бы сегодня же объяснил вам, в чем будут заключаться ваши обязанности. Поэтому я прошу вас подождать до завтра. Завтра будьте снова здесь между двенадцатью и часом пополудни.

Взволнованный, Поль поднялся со своего места.

— Еще одно слово, — удержал его почтенный господин, — вам нельзя больше оставаться в вашем отеле "Перу". Ищите себе немедленно комнату в здешнем квартале, и, как только найдете, сейчас же сообщите мне адрес. А теперь — до свидания. Сумейте быть твердым и в случае необходимости переносить удары судьбы.

Минуты две Маскаро простоял у своего бюро, прислушиваясь к удаляющимся шагам Поля. Потом он подошел к стеклянной двери, ведущей во внутренние комнаты и, отворив ее, крикнул:

— Ортебиз! Ты можешь войти!

В тот же миг вошел человек, который бросился в кресло, стоявшее перед камином.

— Бр-р-р! — произнес он, — ноги у меня до того закоченели, что можно было бы их отрезать и я бы не почувствовал! Твоя комната — настоящий погреб, мой дружище. В другой раз изволь распорядиться, чтобы в ней был разведен огонь.

Но Маскаро был всецело занят своими мыслями.

— Ты все слышал? — спросил он.

— Разумеется! Все видел и слышал.

— Ну, и какого же ты мнения об этом болване?

— А такого, что вы с Тантеном ловкие люди! Этот молодчик под вашим руководством далеко пойдет!

3

Доктор Ортебиз, свой человек при агентстве, был весьма близок к Маскаро и относился к нему с дружеской фамильярностью, называя его запросто уменьшительным именем "Батистен", несмотря на то, что этому Батистену давно уже стукнуло шестьдесят лет. Сам же Ортебиз утверждал, что ему сорок пять, впрочем, не без оснований. На вид ему нельзя было дать и этих лет: он был крепок, здоров, сохранил все волосы, даже без малейшей проседи, Живой юношеский взгляд.

Человек с прекрасными светскими манерами, всегда веселый, остроумный, он скрывал под своей иронией изрядный цинизм, но это в нем больше всего и нравилось. Он был вечно окружен обществом, его всюду приглашали, всюду принимали.

В душе он был большой эпикуреец, но скрывал это. Для окружающих он был просто врачом и ученым.

Очевидно было и то, что, никогда не будучи тружеником, он всегда умел срывать для себя всевозможные цветы удовольствий.

Так, например, несколько лет назад он некоторое время был совсем без практики. И тогда, недолго раздумывая, изменил свою специальность и объявил себя гомеопатом. И даже стал издавать журнал, хотя журнал этот скончался ровно на пятом номере своего существования, вызвав только смех в образованном мире. Впрочем, он и тут не растерялся, начав смеяться злее и беспощаднее, чем другие, обнаруживая в себе задатки философа.

Короче, доктор Ортебиз ни к чему не относился всерьез и с уважением.

Но в эту минуту Маскаро, отлично знавший эту его манеру обращения, все-таки был несколько обижен его легкомысленным тоном.

— Если я тебе писал и просил прийти сегодня утром затем, чтобы ты, спрятавшись в моей комнате…

— Там окончательно замёрз! — подхватил, как ни в чем не бывало, доктор.

— Мы затеваем сейчас громадное дело, Ортебиз, громадное… В случае неудачи его последствия могут быть для нас весьма опасны… Ты должен принять участие в этой игре…

— Ну, что ж, я, разумеется, всегда и везде с тобой… Зажмурив глаза, иду на все, ты хорошо знаешь… Раз ты берешься, значит, дело верное. Ты ведь не такой человек, чтобы проигрывать…

— Ты прав. И все-таки в этом деле есть шансы на проигрыш…

Доктор перебил своего приятеля, молча указав ему на маленький золотой медальон, висевший у него на часовой цепочке. Этот жест, видимо, не понравился Маскаро.

— Что ты мне все тычешь в глаза свою побрякушку, — гневно бросил он, — разве я без тебя не знаю, что всегда могу отравиться тем, что ты в нем таскаешь? Нечего сказать — хороша предосторожность! Я думаю, лучше было бы с твоей стороны вместо этой глупости дать мне какой-нибудь дельный совет!

В ответ на это доктор с улыбкой развалился в кресле, подобно какому-нибудь средневековому барону, приготовившемуся держать речь перед своими вассалами.

— Ну, что ж, если тебе так вдруг захотелось мудрых советов, то было бы лучше вместо меня пригласить нашего общего друга Катена. В таких делах он больше меня смыслит, как адвокат и стряпчий.

Имя Катена настолько возмутило Маскаро, что он в бешенстве сорвал с себя свою греческую шапочку и забросил ее куда-то в угол за бюро.

— И ты, Ортебиз, всерьез позволяешь себе говорить мне подобные вещи?

— А почему бы и нет?

Достойный директор конторы даже сорвал с носа очки. Он хотел поближе рассмотреть своего друга — до того невероятным показалось ему сделанное предложение.

— Ну, и что же тут удивительного? — вел свое доктор, — месяца два, как он перестал бывать даже у Мартена-Ригала…

— Ах, перестань! Твои шутки более, чем странны… Вспомни, как поступил с нами этот человек, которому мы помогли сделать карьеру. Теперь он богач, хотя и тщательно скрывает это!

— Ты думаешь?

— Если бы он сейчас был передо мной, я бы ему, как дважды два, доказал, что у него, по крайней мере, миллион!

Глаза доктора-весельчака вспыхнули.

— Неужели миллион? — спросил он.

— Да, если не больше! Он не то, что мы с тобой, Ортебиз. Мы все еще настолько глупы, что золото течет у нас между пальцами, как песок. Мы не отказывали себе в удовольствиях и капризах, а он все копил и копил!

— Ну, что ж, если он создан без желудка, без темперамента и без страстей…

— Это он-то?! Да он развратничает больше нас с тобой, вместе взятых, да-да! Пока, например, мы с тобой кутили, он за это время брал в свою пользу больше двадцати на сто! Сосчитай, сколько ему перепадет таким образом за год…

— За год? Ты меня утомляешь. Знаешь, я плохой математик. Полагаю, тысяч до сорока наберется…

— Ну, а теперь умножь эту сумму на двадцать лет, в течение которых он пребывал с нами в компании.

Но арифметика всегда была камнем преткновения для доктора; впрочем, чтобы доставить удовольствие другу, он попытался сложить…

— Сорок и сорок, — начал он рассчитывать с помощью пальцев, — это восемьдесят, затем еще сорок…

— В целом составит восемьсот тысяч франков, — подсказал ему Маскаро, — теперь клади на мою долю столько же — и выйдет, что мы миллион шестьсот тысяч франков пропустили мимо своего носа!

— Ужасно!

— Еще бы не ужасно! Теперь ты видишь, что Катен не может не быть богатым. Вот почему я его начал избегать: у нас отныне разные интересы. Он, пожалуй, не прочь по-прежнему получать свою долю, но рисковать он уже больше не желает. Вот уже два года, как он не предоставил нам ни одного дела. С тех пор, как он нажил деньги, ему везде чудятся опасности, и все его советы, как отрыжка сытых обедов.

— Но изменить нам он все-таки, надеюсь, не способен. Маскаро не ответил, продолжая размышлять.

— Да, пожалуй, ты прав, — ответил он, помолчав, — есть вещи, в силу которых он должен нас бояться. Он знает, что если один из нас сорвется, сорвутся и остальные двое. В этом наша гарантия, что он не предаст. Знаешь ли, какую штуку загнул он мне, когда мы в последний раз виделись? Он сказал, что пора нам закрыть свою лавочку и заняться чем-нибудь другим! Будто для нас, как и для него, успевшего набить карманы, могут существовать какие-то другие занятия! Для нас, для нищих! Ну, назови, Ортебиз, сумму своего капитала!

Достойный врач со смехом вытащил из кармана свое портмоне и начал считать…

— Триста двадцать семь франков, — весело произнес он, — а у тебя?

Но Маскаро не счел нужным прибегать к тому же способу доказательств, он ответил с кислой миной:

— Ну, я немногим дальше тебя уехал…

При этом тяжело вздохнул и как бы в наставление себе прибавил:

— А у меня, брат, есть еще так называемые "священные обязанности", от которых ты вполне свободен.

Доктор обернулся к своему приятелю, лицо его, чуть ли не впервые в жизни, омрачилось тенью заботы.

— Ах, черт возьми, — произнес он огорченно, — а я ведь думал, что ты миллионер и хотел даже у тебя занять несколько тысяч, в которых весьма нуждаюсь…

Волнение ученого врача весьма позабавило Маскаро.

— Успокойся, — насмешливо сказал он, — я могу их дать тебе… Всегда необходимо иметь в кассе семь или восемь тысяч.

Доктор вздохнул свободнее.

— Но это все, что мы имеем, весь наличный капитал нашей ассоциации, плод стольких усилий, трудов и многолетнего риска…

— Да, и нам уже не по двадцать лет…

В знак согласия Маскаро снова надел очки.

— Стареем, стареем, дружище, — продолжал он в том же печальном тоне. — Нам нужно дельце позначительнее. Не этими же крохами мы обеспечим себе будущее! Ведь сколько приносят нам наши занятия — четыре, пять тысяч в месяц! Содержание агентов слишком разорительно. А попробуй я заболеть завтра — вот все и стало…

— А ведь это справедливо! — согласился врач, холодея при мысли о подобном обороте дел.

— Стало быть, следует во что бы то ни стало, сорвать сразу большой куш… Я уже не один год обдумываю, готовлю все нужные нити и пружины. Теперь ты понял, почему не с Катеном, а с тобой я хочу говорить об этом деле? Понял, зачем я битых два часа разъяснял тебе наше незавидное положение? У меня возникло два проекта…

— О, хотя бы один удалось привести в исполнение, и то бы неплохо!

— Разумеется. Вопрос лишь в том, хватит ли у нас наличного капитала, чтобы начать столь сложное и опасное дело? Подумай, прежде чем отвечать…

Тонкий аналитик в делах фривольного содержания, доктор Ортебиз был поставлен последним вопросом в весьма затруднительное положение. Он понимал, что смехом тут не отделаться и необходимо дать исчерпывающий ответ. Тем более, что их незавидное положение толкало к решительным мерам.

Именно на это более всего и рассчитывал Маскаро, ставя свои вопросы.

Закинув ногу за ногу, размышляя над двумя перспективами — средством в золотом медальоне и развеселой жизнью, — доктор Ортебиз всерьез задумался.

Облокотясь на спинку кресла, он, подобно полководцу, начал обдумывать план будущего сражения и подсчитывать собственные силы. Размышления эти, судя по всему, не привели его к отрадным выводам. И потому Маскаро, зорко следивший за ним, под конец и сам начал улыбаться.

— Надо полагать, что мы одолеем! — после долгого молчания резюмировал доктор Ортебиз. — Однако, надо сознаться: у твоих проектов есть весьма опасные стороны. Мало-мальски неверный шаг может затащить нас в преисподнюю. Это одна сторона медали. Другая же — если мы будем ждать только верных, безопасных дел, то, пожалуй, подохнем с голоду. В этом деле из ста — двадцать против нас. Но зато восемьдесят, бесспорно, за нас! На таких условиях можно начинать дело, в особенности, когда за спиной ничего, кроме нужды, нет. Нужно начинать, мой друг! Начинать и начинать!

Приподнявшись, он подал руку своему приятелю и прибавил:

— Я весь твой и пойду за тобой, куда угодно!

Это решение ободрило Маскаро, ведь сомнения все-таки закрадывались в его душу. Но если рядом человек, готовый разделить с вами все опасности, это не только большое подспорье, но и сила, которая помогает действовать с утроенной энергией.

— Все ли ты проверил и взвесил? — осведомился он еще раз, — из двух моих предприятий ты знаешь одно — маркиз Круазеноа…

— Да, знаю.

— Что же касается другого, в котором фигурирует герцог Шандос, там еще нужны многие необходимые условия для успеха. Так, например, в жизни герцога и герцогини есть обстоятельство, скрывающее одну крупную тайну. Мне кажется, я угадал эту тайну. Все подозрения, мне кажется, неопровержимы, но для ведения нашего дела мало одних подозрений. Нужна полная и незыблемая уверенность, а также улики.

— Ну уж это твое дело, я же со своей стороны согласен на все.

Чтобы избавиться от скучных тем, доктор уже был готов дать согласие на все, но он жестоко ошибся: Маскаро только начал приступать к сути дела.

— Итак, возвратимся к этому юноше, который должен служить орудием в нашем деле. Поговорим о Поле Виолене, которого я принимал сегодня здесь…

Ортебиз встал, побродил по комнате и сел напротив своего друга. Помолчав, он произнес:

— Я думаю, этот мальчик имеет все то, что нам нужно, подобный экземпляр нужно ценить. Он дитя свободного брака и, притом, из числа тех ублюдков, которые всегда воображают себя не иначе, как сыновьями королей. Имя отца ему не известно, а это дает ему пищу для множества предположений. Он одинок, а значит открыт нашему влиянию. К тому же, он беден, правда, чуть глуповат, но зато обладает некоторым блеском и красноречием в разговоре. Главное же его достоинство — он очень хорош собой. Одно только…

— Значит, все-таки существует "только"…

— И даже не одно, а целых три. Прежде всего — эта девушка, красота которой пленила нашего достойного Тантена. По-моему, она представляет для нас серьезную опасность в будущем…

В ответ Маскаро только махнул рукой.

— Будь покоен, от этой девицы мы скоро избавим Поля! Эту опасность ты несколько преувеличиваешь. Ты думаешь, что он любит эту девчонку, а я уверен, что он завтра же ее забудет, если только чем-нибудь занять его непомерное самолюбие.

— Согласен. Однако, эта девица, возненавидевшая своего Аполлона, тоже ведь жестоко заблуждается, она просто подавлена нуждой. Дайте ей месяц-другой вздохнуть свободно, дайте пожить комфортно и роскошно, и вы увидите, что она снова побежит за ним! И вам еще придется спасать его от ее преследований и сумасбродства! Знаешь ли ты, на какие выходки способны женщины ее сорта? Они ни перед чем не останавливаются и не гнушаются базарными скандалами.

— Ну, так пусть Бог хранит ее от таких поступков, — произнес угрожающим тоном добродетельный Маскаро.

— Ну, что ты болтаешь? Ну, что мы можем сделать? Ведь ты же не зажмешь ей рот! А Поля она знает с самого детства, знала его мать, жила и росла с ними чуть ли не на самой улице. Поверь моему опыту в делах подобного рода и постарайся как-нибудь понадежнее оградить его…

— Хорошо, я приму нужные меры.

— Мое второе "только", — продолжал доктор, — объясняется существованием этого таинственного благодетеля, о котором говорил тебе этот мальчишка. Заметь! Отец его умер, в этом перед смертью клялась его мать. Следовательно, какие мотивы действий того господина, который помогал мадам Виолен? Тут что-то не так…

— Да, ты прав, тысячу раз прав. Но я не дремлю, мой друг, я постоянно ищу и пытаюсь открыть тайну…

— Но в любом случае, — заключил доктор, — нужно, как можно быстрее, не позднее завтрашнего дня, пустить в дело этого молодца. Разумеется, не следует открывать ему всего сразу. Он должен войти в свою роль как можно быстрее и не иметь времени ни одуматься, ни рассуждать… Если же он вдруг окажется столь принципиален, что на все твои блестящие предложения ответит категорическим "Нет", вот тогда следует…

Маскаро вскочил со своего кресла.

— Ну, что ты несешь! — крикнул он. — Есть ли в этом хоть капля здравого смысла?

— А почему бы и нет?

— А потому, что Тантен выбирал его из тысячи! И одного из тысячи привел сюда, к нам! Он его изучал дольше тебя. Да этот мальчик слабее любой женщины, непостоянен и изменчив, как сочинитель бездарных романов! Самолюбие его съедает, нищеты он стыдится. И чтобы такая вот глина в моих руках не приняла той формы, какую я пожелаю? Да после этого я просто жить не захочу! Я вылеплю из него все, слышишь, все, что мне нужно!

Ортебиз больше не желал спорить.

— Ну, а уверен ли ты, что эта Флавия не станет противиться твоему выбору?

— На этот вопрос позволь мне не отвечать, — сухо сказал Маскаро. Потом он насторожился, как бы прислушиваясь к чему-то.

— Кто-то стучится! — с беспокойством произнес он.

Стук повторился. Ученый врач уже хотел было скрыться, но Маскаро его удержал.

— Останься! Это Бомаршеф, — проговорил он, успокаиваясь.

Действительно, через несколько минут в комнату вошел бывший кавалерист (он любил, чтобы его называли так).

Почтительно поклонившись сначала доктору как гостю, затем уже своему патрону, он остановился в дверях, держа руки по швам.

— Что скажешь, Бомар? — весело обратился к нему доктор, — по-прежнему выпиваешь помаленьку? А?…

— Очень мало, господин доктор, — отвечал кавалерист, скромно опустив глаза, — даже совсем почти ничего…

— Ну, видно, еще достаточно! Меня, как врача, брат, обмануть трудно! Взгляни на свой цвет лица, нос и подпухшие веки… Сразу видно, что того…

— Это потому, что я бежал быстро, господин доктор.

— Ну ладно, ладно, — прервал их беседу Маскаро, — скажите лучше, Бомар, удалось ли вам выполнить задание?

— В наших руках, начальник! — отвечал тот с торжествующей улыбкой.

— Кто в наших руках? — спросил его доктор.

Маскаро незаметно приложил палец к губам, давая понять товарищу, чтобы он прекратил пока что свои вопросы, и самым беспечным тоном ответил:

— Каролина Шимель, старая служанка Шандосов, принесла мне кое-какие сведения. Продолжайте же, Бомар, и скажите, как вам удалось ее поймать?

— Благодаря одной мысли, патрон, которая мне пришла в голову…

— Ну, вот еще! Если ты начнешь добавлять к моим поручениям свои мысли…

Агент поспешил исправить свою ошибку.

— Итак, дело шло следующим образом, начальник… Когда мы с Тото-Шупеном вышли из дому, то я подумал: быть не может, чтобы эта губка прошла целый бульвар, не заглянув ни в один погребок.

— Дельная мысль! — произнес доктор.

— Таким образом, мы заглянули во все погребки, мимо которых нам пришлось идти. В конце улицы Пети-Каро нам, наконец, удалось заприметить нашу даму в табачной лавочке, которая, впрочем, торгует и ликерами…

Маскаро с удовольствием потер руки.

— Это шаг вперед! — произнес он. — Бомар, я вами сегодня доволен.

Эти слова очень приятно подействовали на отставного кавалериста, он меланхолически потер себе лоб, но с места не тронулся.

— Я еще не все доложил вам, патрон, — начал он, переминаясь с ноги на ногу.

— А именно?

— Я встретил еще Ванделя, который возвращался с площади Пети-Пон…

— А! Ну, что же ему удалось там увидеть?

— Прелестную молодую особу, которую мчала пара превосходных лошадей в великолепной карете! Разумеется, он проследил за ней до конца ее путешествия. В эту минуту она находится на улице Дуэ в квартире, которую можно представить разве что во сне… И, должно быть, патрон, она удивительно хороша собой, эта молодая особа, потому что Вандель, когда мне про нее рассказывал, был как шальной. Говорит, что у нее такие глаза, что могут заставить человека спрыгнуть с Нотр-Дам!

При этих словах глаза доктора стали масляными, как у кота.

— Значит, все это правда? — спросил он, — то, что наболтал дедушка Тантен?

— Может, и правда, — отвечал Маскаро, нахмурившись, — и это отчасти подтверждает твои опасения относительно вреда, который нам может принести эта красавица… Да, такая прекрасная женщина всегда может стать довольно опасной. Ее всякий заметит. Войдя во вкус, она всегда раздобудет дурака, который хвостом увяжется за ней… Все это весьма и весьма настораживает…

Бомаршеф осмелился коснуться руки своего патрона. Он был в ударе, его голову посетила еще одна плодотворная мысль.

— Если все дело в том, чтобы избавиться от этого субъекта, — заметил он тихо, — то это не представляет труда.

— И каким же образом?

Вместо ответа бывший кавалерист стал во фрунт, шагнул вперед и произнес командирским тоном:

— Раз, два!… На линию! Раз, два, заряжай, прицеливайся и пали!

— Ну, этот способ мне не по вкусу! Я не люблю кровавых сцен — они могут компрометировать. Да и от девчонки все равно не отделаешься. Избавимся от одного — у нее может появиться другой.

Он принялся размышлять, после чего, взглянув на доктора, многозначительно продолжал:

— Нет ли у вас, почтенный доктор, какой-либо эпидемии в запасе?… Оспы там, что ли? Лишь бы нам как-нибудь обуздать эту красотку. Судя по всему, она нас погубит.

Теперь уже задумался доктор.

— При современном состоянии науки можно выдумать какую угодно эпидемию. Только какая будет от этого польза? Обезображенная Роза уже не отстанет от Поля. Сумасшествие женщин растет соразмерно их безобразию.

— Ну, пока она еще станет оправляться да собираться с силами, мы можем уже далеко уйти. Главное — отражать все опасности, которые налицо. Итак, Бомар, следуй тем инструкциям, которые я тебе дал относительно этого Ганделю. Да, каковы его денежные средства?

— Он по уши в долгах, но кредиторы его щадят, учитывая громадное наследство, которое он должен получить. К тому же, Клиши ведь уже не существует…

Маскаро нетерпеливо пожал плечами.

— Ты просто болван, Бомар, — заявил он. — Этот Ганделю, запутавшийся в долгах и влюбленный в такую девушку, как Роза, клюнет на любой крючок, пойдет на любую сделку… Быть не может, чтобы в числе его кредиторов не было кого-нибудь из наших. Узнай это и сегодня же вечером принеси ответ. А пока оставь нас одних.

Оставшись вдвоем, приятели долго молчали, погруженные в свои мысли. Пока что еще в их воле было начинать или не начинать эту авантюру. Но они знали, что потом возвращаться назад будет уже поздно…

Впрочем, оба они были энергичными людьми и, не обманываясь ни в чем, смело глядели в лицо предстоящей опасности.

Обычная улыбочка доктора на время исчезла с его лица, и он задумчиво вертел рукой свой золотой медальон.

Маскаро первым преодолел волнение, которое они оба испытывали.

— Ну, довольно сомнений! Все, что можно было обдумать и просчитать, обдумано и просчитано. Теперь только следует зажмурить глаза и — вперед! Ты знаешь, что маркиз Круазеноа идет с нами в долю, однако, не без некоторых условий. Ему необходимо стать мужем девицы Мюсидан.

— А разве этот брак еще не заключен?

— Кому же было заключать его? Вспомни: через два часа рушится договор, существовавший между Сабиной и бароном Брюле-Фаверлеем. И граф и графиня пляшут под нашу дудку… Не так ли?

Доктор тяжело вздохнул.

— Верно, — пробормотал он, — и все-таки я завидую этому Катену, — о, если бы у меня, как у него, был миллион!

В то время, как звучала эта тирада, Маскаро ушел в свою спальню и вновь возвратился в кабинет, поменяв свой домашний костюм на выездной. Потом он обратился к доктору с коротким вопросом:

— Ну, а ты готов?

— Поневоле будешь готов, если другого выхода нет!

— Тогда — в путь!

И, заперев на ключ свой кабинет, Маскаро крикнул:

— Бомар, карету!

4

Если существует в Париже квартал, достаточно привилегированный, то уж, конечно, это тот, что начинается от площади Конкорд и оканчивается предместьем Императрицы.

В этом благословенном уголке столицы проживают только миллионеры, утопая в роскоши, как сказочные цари.

Величественные здания с их огромными садами, бесконечные цветники с газонами, клумбы, вечнозеленые столетние деревья…

Но среди всех домов этого земного рая один выделялся наиболее ярко — массивный, роскошный дворец графов Мюсиданов, последнее произведение знаменитого Севера, умершего так рано, что современное общество не успело по достоинству оценить его бессмертный талант.

Все вокруг дышало строгостью и этикетом. Проходя мимо решетки дома, вы могли заметить во дворе прислугу в ливреях, с гербами древнего рода графов Мюсиданов.

В нескольких шагах от этого знаменитого жилища, на углу улицы Матиньйон, Маскаро и его приятель приказали своему кучеру остановиться.

Маскаро держался очень торжественно. Одетый с ног до головы во все черное, которое подчеркивал галстук ослепительной белизны, он был похож на важную административную особу.

Доктора, наоборот, как ни старался он казаться спокойным, выдавала сильная бледность лица. Он пытался привычно улыбаться, но улыбка выходила какой-то жалкой.

— Итак, распределим наши роли, — тихо сказал Маскаро, — ты, который на правах друга принят на половине у графини…

— Ну, положим, до дружбы еще далеко. Я простой врач, предки которого не участвовали в крестовых походах. А без этого условия, сам знаешь, всякий человек для Мюсидана — не человек.

— И все-таки, графиня, надо полагать, не закричит при твоем появлении во все горло: "Караул, грабят!". А если ты к тому же сумеешь повести атаку, как следует, то можешь даже сохранить свою репутацию в ее глазах. Я — другое дело… Мне предстоит взять на себя разговор с графом…

— Гм, гм… — промычал доктор, — но этот почтенный граф иногда бывает лютым зверем, смотри, чтобы он тебя сразу же не выкинул из окна.

Маскаро презрительно улыбнулся.

— Ну, нет, я запасся кое-чем, что может его легко обуздать.

— И все-таки, будь осторожнее…

Разговаривая, друзья приближались к дворцу Мюсиданов, и доктор принялся описывать своему другу внутреннее расположение комнат.

— Мне достанется муж, тебе — жена, — напомнил напоследок Маскаро, — я буду настаивать на том, чтобы граф отказал барону Брюле-Фаверлею, однако ни слова не произнесу в пользу маркиза Круазеноа. Ты же — напротив — настаивай на кандидатуре Круазеноа, не упоминая вовсе о Брюле-Фаверлее.

— Будь спокоен, что касается меня, я уже знаю, что следует говорить.

— О, не сомневаюсь! Но заметь, в чем заключается прелесть нашего плана: муж будет терзаться мыслью, как подготовить к отказу жену; жена, в свою очередь, станет думать, как известить о своем намерении мужа! А после наших визитов, встретившись, оба будут рады, что дело решено к их взаимному удовольствию!

Такой оборот дела показался доктору настолько комичным, что он расхохотался.

— И, заметь, на каждого из них мы будем воздействовать различными способами! Выходит, они никогда ни о чем не догадаются! — заметил он, продолжая смеяться, — действительно, мой друг, ты большой оригинал!

— Ладно, ладно! Обмениваться комплиментами будем после.

Недалеко от дворца, на самом углу улицы Сент-Оноре, располагалась небольшая кофейня.

— Ты войдешь туда, — обратился Маскаро к доктору, — пока я буду занят своим делом. На обратном пути я подам тебе сигнал готовности. Затем первым направлюсь к графу. Только четверть часа спустя, не раньше, ты нанесешь визит графине…

Четыре часа пробило, и приятели расстались. Доктор Ортебиз вошел в кофейню, а Маскаро продолжал путь вдоль улицы Сент-Оноре. Миновав улицу Колизея, он остановился возле одной винной лавки и вошел в нее. Заведение это называли попросту — "Дядя Конон".

Вино, которое продавал хозяин этого заведения, никуда не годилось. Он имел скверную привычку разбавлять его водой. Однако для избранных посетителей — лакеев и кучеров соседних больших конюшен, он держал какой-то одуряющий напиток.

Увидев, что в лавку к нему входит почтенный господин, Конон несколько забеспокоился.

— Вам что угодно, милостивый государь? — почтительно обратился он к Маскаро.

— Мне бы хотелось переговорить с господином Флористаном.

— Служащем при графе Мюсидане? Не так ли?

— Именно. Он мне у вас назначил свидание.

— И он вас ждет, милостивый государь! Только сейчас он внизу, в музыкальном зале. Сию минуту я за ним сбегаю.

— О, не беспокойтесь, пожалуйста, я могу туда сам спуститься.

И Маскаро поспешил к лестнице, ведущей в подвал.

— Мне кажется, я уже видел где-то этого господина, — пробормотал Конон, — и чего ему только нужно здесь, в моем доме?

Спустившись по лестнице, Маскаро очутился перед дверью и открыл ее. Клубы дыма повалили к нему навстречу. Но это нисколько не смутило нашего героя. Как ни в чем не бывало, он вошел в эту низкую, освещенную газовыми рожками кофейню, где в этот час несколько любителей сидели за столами, распивая свое крепкое пойло.

Посередине комнаты двое музыкантов, оба в одних рубашках, с засученными по локоть рукавами, красные от натуги, играли на флейтах что-то наподобие марша. Рядом стоял дряхлый старик, обутый в высокие кожаные сапоги с медными пряжками. Он был в красной байковой фуфайке и аккомпанировал флейтистам на трубе.

Когда вошел Маскаро, музыка как раз смолкла.

— Да это, кажется, сам Маскаро! — сказал молодой человек с красивыми бакенбардами, одетый в лакейский камзол, белые чулки и башмаки. — Что ж это вы так долго не шли, я вас уже заждался. — И с этими словами протянул чистый стакан.

Маскаро, не заставив повторять приглашение, уселся за стол с довольным видом.

— Так-то, — сказал молодой человек, который оказался Флористаном, — дядя Конон вам, наверное, сообщил, что я нахожусь здесь, в музыкальном зале. Черт возьми, здесь недурно, а?

— Великолепно!

— Здешняя полиция, знаете, не любит, чтобы парижская молодежь играла на трубах, так что дядя Конон решил отвести нам этот подвал.

Двое молодых людей снова взялись за свои инструменты.

— Этот старик, — продолжал объяснять Флористан Маскаро, — бывший слуга герцога Шандоса. Доложу вам, он мастер своего дела: никому не уступит в игре на трубе! Даже у меня, хоть и небольшой талант по этой части, есть явные успехи после двадцати уроков… Вот, послушайте сами…

Но Маскаро в ужасе замахал руками: мысль присутствовать при подобном испытании его не прельщала.

— Благодарю, благодарю вас! — сказал он, — когда у меня будет больше времени, я непременно послушаю вас! Но сегодня ужасно спешу и хотел бы срочно переговорить с вами о деле.

— О, к вашим услугам! Только здесь нам будет не совсем удобно, давайте поднимемся наверх и потребуем у дяди Конона особого помещения.

Если "особые помещения" у дяди Конона и не отличались особым удобством, то одно можно было сказать в их пользу: они были весьма уединенны и в них можно было вести любую тайную беседу, твердо зная, что тебя не подслушивают.

Маскаро и Флористан, заняв один из таких кабинетов, присели к столу, где бдительный Конон уже выставил бутылку с двумя стаканами.

— Прежде всего должен тебе сообщить, — заговорил Маскаро, обращаясь к Флористану, — я здесь вовсе не затем, чтобы обсуждать с тобой всякие сплетни. Я жду от тебя одной услуги, которую ты легко можешь мне оказать…

— Приказывайте, я готов.

— Скажи, тебе нравится жить у твоего графа?

— Чему тут нравиться… Я уже не раз говорил Бомаршефу, чтобы он подыскал мне другое место.

— Неужели? А мне что-то не верится! Служба у графа, оказывается, так легка и свободна, что твой предшественник…

— Благодарю покорно! — прервал его лакей с кислой миной, — послужили бы вы у него сами! Скуп, как крыса, подозрителен, как кошка…

Маскаро слушал все эти жалобы с рассеянным видом: было видно, что они не составляли для него открытия.

— Ну, а при мадемуазель Сабине служить не так уж и неприятно? — спросил он, желая перевести разговор в нужное русло.

— О, про нее ничего дурного сказать нельзя: добра, вежлива и не капризна.

— Так что будущий ее супруг, наверное, будет очень счастлив с нею?

— Ну, конечно же… Только брак ведь еще не состоялся! Опять же…

Флористан спохватился на минуту: в нем заговорило что-то похожее на совесть. Но остановиться и замолчать было выше его лакейских сил. Он огляделся и, наклонившись к уху Маскаро, таинственно произнес:

— Вам я могу это доверить: знаете, мадемуазель так воспитывали, что ею никто не занимался. Она выросла, как мальчик, в полной свободе, без всякого родительского контроля. Понятно, что из этого вышло…

Маскаро слушал очень внимательно.

— Неужели у мадемуазель Сабины есть любовник? — не вытерпел он.

— А как бы вы думали?

— Быть этого не может, милейший! И я не советую тебе повторять подобных нелепостей.

Сказанное еще более подстегнуло Флористана к дальнейшей откровенности.

— Нелепости! — повторил он обиженным тоном. — Чего же тут нелепого, если нам все известно доподлинно! И если я говорю, что есть любовник, значит, сам его видел и, кстати, не один раз.

— В самом деле? Ну-как, расскажи, как все было…

— Первый раз я его видел в церкви. Молодая графиня отправилась туда одна, рано утром, как бы на исповедь. Вдруг пошел дождь. Модеста, ее горничная, сказала мне, чтобы я отнес графине ее дождевой зонтик. Я пришел и вижу: стоит наша графиня у аналоя и разговаривает с молодым человеком. Конечно же, я стал наблюдать…

— И ты вообразил, будто это что-то значит?

— Ну, конечно же! Посмотрели бы вы, какими глазами они глядели друг на друга, прощаясь…

— Ну, а как выглядел этот молодой человек?

— Очень красив: моего роста, отлично одетый и лицо такое необыкновенное…

— А где ты видел его потом?

— О, это целая история: как-то велели мне провожать молодую графиню к одной приятельнице. На углу одной из улиц графиня делает мне знак приблизиться. "Возьмите это письмо, Флористан, — говорит она мне, — отнесите его на почту, а я вас здесь подожду".

— И ты, конечно, прочел это письмо?

— Я? Никогда! Я тотчас же понял, что меня хотят просто удалить, и потому решил остаться и понаблюдать. Вместо того, чтобы бежать на почту, я спрятался за дерево и стал ждать. И что же вы думаете — опять все тот же молодой человек, который был в церкви! Однако на сей раз он был так замаскирован, что я едва узнал его: в ремесленной блузе, широких панталонах и полотняной куртке. Говорили они между собой минут десять. Графиня передала ему что-то. Кажется, свою фотографию.

Бутылка между тем опустела, и Флористан уже надеялся потребовать новую, но Маскаро движением руки его остановил.

— Нет, нет, достаточно. Я хочу знать, дома ли сейчас граф Мюсидан?

— Вторые сутки не выходит из дому.

— В таком случае мне необходима твоя помощь. Боюсь, что, увидев мою визитную карточку, он не согласится принять меня. Так что ты уж, будь добр, проводи меня к нему.

Флористан несколько минут помолчал.

— Это опасно, — заметил он, — граф не любит неожиданностей и за такую штуку может, пожалуй, выгнать меня со службы. Но, так как я сам хотел бы уйти, то почему не рискнуть? Извольте, рискну!

— Тогда поспешим. Беги скорее, через пять минут после тебя и я появлюсь, но ты никак не должен показывать, что знаком со мной.

— Уж, будьте покойны, но в благодарность найдите мне хорошее место…

Вскоре Маскаро, попрощавшись с хозяином винной лавки, направился к кофейне, чтобы подать знак доктору, что все устроено как нельзя лучше.

А еще через небольшое время Флористан объявил графу Мюсидану:

— Господин Маскаро, ваше сиятельство!

5

Нет никакого сомнения в том, что Маскаро пользовался среди своих товарищей репутацией человека смелого, всегда готового к опасным и эксцентричным предприятиям. Его тонкий и дерзкий ум обдумывал ситуации, в которых он выигрывал, подчас даже удивляясь самому себе.

Так, впоследствии, рассказывая о своем посещении дома Мюсиданов, он вспомнил, что голова его кружилась, а ноги дрожали, когда он встретился с Флористаном, и тот повел его в библиотеку, мрачную, узкую комнату, убранную в самом строгом стиле.

Даже само имя его — "Маскаро" — звучало в этих стенах, как уличная брань пьяницы в комнате молодой невинной девушки.

Когда Маскаро появился в библиотеке, граф Мюсидан приподнял голову. Отложив газету и надев пенсне, он с глубочайшим изумлением стал разглядывать неизвестно откуда взявшегося незнакомого человека, бормотавшего на ходу какие-то бессвязные извинения, которые, разумеется, ничего не поясняли.

Приподнявшись в кресле, граф произнес:

— Кто вам нужен, милостивый государь?

— Господин граф, прошу покорно извинить меня, что я, не будучи представлен, осмелился…

Резким движением головы граф оборвал дальнейшие извинения.

— А вот погодите! — произнес он, резко дергая шнурок сонетки.

Маскаро решил пока не реагировать, и стоял посередине библиотеки, пока минут через пять не явился слуга.

— Флористан, — довольно мягко произнес граф, — в первый раз за все время службы вы позволили себе впустить ко мне незнакомого человека. Если это повторится, считайте себя от службы в моем доме свободным.

— Смею заверить, ваша светлость…

— Вы, надеюсь, не сговорились?

В это время Маскаро изучал графа с внимательностью игрока, поставившего последнюю карту.

Граф Октавий Мюсидан нимало не походил на портрет, незадолго до того описанный Флористаном.

В это время ему едва минуло пятьдесят лет, но на вид он казался весьма старше. Среднего роста, сухощавый, лысоватый, с седыми бакенбардами. Глубокие морщины, изрезавшие его сухое лицо с беспокойным выражением глаз, выдавали в нем человека, подверженного глубоким страстям, испытавшего много страданий. Общее выражение его лица было даже скорбным, как бы говоря окружающим, что этот человек уже испил до дна свою горькую чашу страданий и теперь помышляет только о покое в затянувшейся, с его точки зрения, жизни.

Он весьма походил на английских лордов, которые живут не ради жизни вообще, а ради исполняемых ими общественных обязанностей.

Флористан, разумеется, тотчас же исчез, а граф, повернувшись к вошедшему, произнес:

— Извольте объяснить, милостивый государь…

Маскаро, за свою жизнь побывавший в различных положениях, еще никогда не был столь откровенно плохо принят. Его залила волна злости.

"Посмотрим, как тебе дальше удастся сохранять свое спокойствие и важность, жалкий аристократишка", — подумал он про себя.

Сохраняя униженную позу, он пролепетал:

— Конечно, ваша светлость меня не знает, но фамилия вам моя теперь известна, а что касается моего положения в обществе, то я имею контору частных сделок и комиссионерства…

— А, так вы комиссионер, — заметил граф с оттенком скуки в голосе, — вероятно, мои кредиторы распорядились прислать вас ко мне? Но, послушайте, господин… господин…

— Маскаро. ваша светлость, — подсказал тот.

— Маскаро?… Послушайте, господин Маскаро, ведь это же глупо с их стороны; я всегда в срок плачу по своим векселям, ведь это им известно, как и то, насколько я обеспечен. И если я иногда и прибегаю к займам, то только потому, что все мое состояние — земля, доходы с которой иногда задерживаются. Если бы мне потребовался серьезный кредит, то любой торговый дом в Европе счастлив был бы оказать мне эту услугу. Передайте это тем, кто послал вас сюда!

— Прошу прощения, ваша светлость, но я вовсе…

— Какое еще там "но"?…

— Позвольте мне…

— Знаете что? Не рассчитывайте ни на что, заранее предупреждаю, все будет бесполезно! Могу вам сообщить, что в тот день, как моя дочь выйдет замуж за барона Брюле-Фаверлея, я закрываю все свои дела. Я все сказал, милостивый государь.

Это "я все сказал" было так выразительно, что равнялось тому, как если бы граф просто сказал — "убирайтесь".

Маскаро, однако, не трогался с места.

— По поводу этого брака я и нахожусь тут, — заявил он решительно.

Мюсидану показалось, что он ослышался.

— Что вы сказали? — переспросил он.

— Я сказал, что прислан к вам именно по делу о браке вашей дочери и барона Брюле-Фаверлея, — твердо повторил Маскаро.

Услышав это из уст какого-то комиссионера, граф покраснел от злости и отвращения.

— Вон! — произнес он, задыхаясь.

Такого оборота дела Маскаро не предполагал.

— Не думайте, ваша светлость, что я обеспокоил бы вас из-за пустяков. Дело в том, что этот брак грозит многими неприятными последствиями всему вашему семейству.

— А, так вы решили все-таки остаться! — вскричал граф, пытаясь дотянуться до шнура звонка.

— Не вздумайте звонить, — быстро предупредил Маскаро, — вы можете поплатиться жизнью!

Эта угроза окончательно вывела графа из себя. Схватив трость, стоявшую возле камина, он кинулся к Маскаро.

— Остановитесь, граф, вспомните о Монлуи… — произнес плут, даже не моргнув. В эту минуту он вспомнил слова Ортебиза: "Будь покоен, у меня есть средство обуздать его".

Слова эти произвели магическое действие. Граф побледнел, трость выпала у него из рук.

— Монлуи! Монлуи… — бормотал он, словно в бреду.

А Маскаро, насладившись произведенным эффектом, тихо произнес:

— Будьте уверены, ваша светлость, что только опасения за вашу семью вынудили меня прибегнуть к столь крайнему средству, вызвавшему у вас столь тяжелые воспоминания…

Мюсидан вряд ли был в состоянии расслышать эту тираду. Шатаясь, он опустился в кресло.

— Конечно, я не должен был вызывать в вас эти воспоминания о несчастном эпизоде, но прошу вас, будьте снисходительны ко мне. Я, правда, занимаюсь мелкими делами разной швали, но, поймите, я глубоко презираю их интересы и мелочные заботы…

Усилием воли граф придал своему лицу выражение спокойствия.

— Милостивый государь, — проговорил он тоном, которому тщетно старался придать оттенок равнодушия, — вы намекаете на тот несчастный случай, который приключился со мной на охоте, когда я нечаянно выстрелил в своего секретаря, но следствие пришло к выводу о полной моей невиновности, так как несчастный молодой человек сам подставился под мой выстрел.

В ответ на это Маскаро иронично улыбнулся.

— Тем, кто меня послал, граф, известны все подробности следствия. Три весьма важных лица поручились за вас, дав друг другу клятву вечно молчать об этом.

При этих словах граф задрожал.

Но Маскаро счел нужным этого не заметить и продолжал далее:

— Поверьте мне, что благородные свидетели вашего преступления не по своей воле изменили данной клятве, а само Провидение всегда справедливо…

— Ради Бога, говорите только дело, милостивый государь, одно дело!

До сих пор Маскаро стоял перед графом. Теперь же, будучи вполне уверен, что его не выгонят, он подошел ближе и непринужденно расселся в кресле.

При виде столь дерзкой выходки граф прямо-таки задохнулся от злости, но, увы, он был бессилен, и это смирение окончательно развязало язык Маскаро.

— Извольте, я буду краток, — согласился он. — Итак, у вас было два свидетеля: один из них ваш друг, барон Кленшан, другой — ваш лакей, некий Людовик Трофю, служащий в настоящее время егерем при дворе графа Камарена.

— Мне не известно, что сталось с Людовиком…

— Но, к сожалению, это хорошо известно другим, граф. Этот самый Людовик, в то время, как клялся вам молчать, не был еще женат. Спустя несколько лет он женился на молодой и красивой женщине и все рассказал ей. Все, понимаете? А у этой женщины, впоследствии разлюбившей его, были потом любовники, которым она, в свою очередь, тоже рассказала все; таким образом, в конце концов, эта истина дошла до ушей того, кто послал меня к вам…

— И на основании сплетен лакея и развратной женщины вы, милостивый государь, осмеливаетесь обвинять меня!

— Имеются факты более важные, чем слова Людовика, — ответил Маскаро.

— Неужели? Вы, пожалуй, скажете, что и барон Кленшан говорил то же самое, — уверенный в клятве последнего, произнес Мюсидан.

— Нет, — отвечал комиссионер, — он ничего не говорил по этому поводу, он сделал лучше, он описал этот случай.

— Это ложь!

Маскаро, у которого не было никаких вещественных доказательств, ничего не возразил, но продолжал:

— Барон Кленшан описал все. Делал он это для себя, но вышло иначе. Вам, конечно, известно, как методичен и аккуратен был барон даже в своей повседневной жизни?

— Известно, но что из этого следует?

— А то, что барон очень исправно, с самой юности, вел дневник, куда записывал, и очень подробно, каждый прожитый день.

Действительно, графу была хорошо известна эта привычка его друга и он теперь только стал догадываться, какая опасность нависла над ним.

— Таким образом, не доверяя рассказам Людовика, эти люди, благодаря ловкости своих агентов, на целый день получили в распоряжение дневник барона, который заключал в себе описание всего сорок второго года…

— Какая подлость, — проворчал граф.

— Стали искать и нашли на целых трех страницах…

При этих словах Мюсидан так быстро повернулся в своем кресле, что Маскаро немного оторопел и поспешно отодвинулся.

— Да, это доказательство, — вновь цепенея от ужаса, пробормотал граф.

— Прежде, чем отправить дневник на прежнее место, эти три страницы были из него вырваны.

— Но где же, где же они, эти страницы?

Маскаро принял очень серьезный вид.

— Мне их не доверили, граф, я мог настолько проникнуться вашим отчаянием и горем, что отдать их вам. У меня есть только фотографии этих страниц, которые я и предоставляю вам, чтобы вы могли судить, написаны ли они знакомой вам рукой барона…

И Маскаро подал графу снимок, сделанный очень искусно и отчетливо.

Граф пристально вглядывался в него и, наконец, взволнованным голосом заметил:

— Да, это, несомненно, рука барона Кленшана.

Меж тем ни один мускул лица досточтимого комиссионера не дрогнул и не обнаружил той бешеной радости, которую он испытывал.

— После этого, я полагаю, необходимо познакомиться, граф, с тем, что написано этой рукой, — подхватил он. — Не угодно ли вашей светлости самому пробежать эти страницы или прикажете это сделать мне?

— Читайте вы, — отвечал Мюсидан, — сам я ничего бы не увидел там!

Комиссионер придвинул свое кресло ближе к столу, где стояли свечи.

— Судя по слогу, — заметил Маскаро, готовясь к чтению, — это было написано в день происшествия, вечером. Итак, я начинаю:

"Год 1842, 26 октября. Сегодня рано утром мы отправились на охоту с графом Октавием Мюсиданом, сопровождаемые егерем Людовиком и юношей по имени Монлуи, которого Октавий готовил к себе в управляющие.

Утро обещало прекрасный день. К полудню мы уже убили трех зайцев. Октавий был очень весел и доволен.

Мы стали переходить во владения Беврона, я шел шагов за пятьдесят впереди с Людовиком, как вдруг за нами раздались голоса, зовущие нас обратно. Подходя, мы услышали спор между Октавием и Монлуи, спор до того острый, что граф даже занес руку на своего любимца, будущего управляющего.

Я уже хотел было подбежать к спорящим, как увидел, что Монлуи стремительно бежит к нам. Я крикнул ему: "Что случилось?", но вместо того, чтобы отвечать мне, несчастный обернулся к своему господину и бросил ему в лицо несколько угроз, прибавив еще одно выражение, которое для Октавия, недавно женившегося, было несправедливым и нестерпимым оскорблением.

Оскорбление это, к несчастью, было услышано Октавием.

В руках у него находилось заряженное ружье, он прицелился и выстрелил в обидчика.

Монлуи упал. Мы подбежали, но несчастный был уже мертв, пуля прошла навылет.

Я был глубоко возмущен столь необузданной горячностью, но, видя страшное отчаяние Октавия, его полное раскаяние, не мог не сжалиться.

Он рвал на себе волосы, обнимал бездыханное тело, рыдал.

Из всех троих только один Людовик сохранял спокойствие и присутствие духа.

— Это происшествие, — заметил он нам, — нужно скрыть и представить как несчастный случай на охоте.

Затем мы договорились все вместе, каких показаний следует держаться во время следствия. Я давал показания мировому судье Бевронского округа, который нисколько не сомневался в моей искренности.

Но, Господи, зачем выдаются такие дни! Я боюсь серьезных последствий.

Пульс мой бьется до сих пор лихорадочно, я чувствую, что буду спать плохо.

Октавий — совсем как потерянный… Чем же все это кончится?"

Опустившись в кресло, граф Мюсидан выслушал все это чрезвычайно спокойно и, взглянув в глаза Маскаро, тихо сказал:

— Все это, в сущности, огромная глупость!

— Глупость, имеющая весьма важные последствия для вашей светлости. В подлинности доказательств невозможно сомневаться.

— Что вы говорите!… А если я вам скажу, что все ваши доказательства — лишь плод чьих-то галлюцинаций и умственного расстройства?

Маскаро грустно покачал головой.

— Не будем обманываться иллюзиями, ваша светлость, — улыбаясь, сказал он, — чем больше мы будем им предаваться, тем ужаснее предстанет перед нами действительность.

Этим "мы" Маскаро хотел отождествить свою личность с личностью графа и тем самым спровоцировать какую-нибудь вспышку. Но тот ответил на эту дерзость лишь презрительной улыбкой.

— К большому несчастью для вашей светлости, барон не ограничивается тем признанием, которое вы только что выслушали. Но вот что изложил он далее… Не хотите ли послушать?

— Читайте, пожалуй!

— Через три дня, когда барон уже мог прийти в себя, он, в частности, писал:

"Год 1842. 29 октября. Здоровье мое меня беспокоит. Меня не покидает мысль о деле, связанном с Октавием Мюсиданом.

Я был вынужден тогда давать ложные показания судьям. Это крайне неприятно. Эти люди видят нас насквозь.

Я с ужасом замечаю только теперь, как необдуман и легкомыслен мой поступок. Чтобы не сорваться, необходимо вызубрить свои показания назубок.

Людовик — вот кто хорошо и умно себя держит. Он весьма крепкий малый… Было бы недурно и мне обзавестись таким слугой.

Я едва смею выходить из дома, до того меня мучит мысль, что все люди будут расспрашивать меня о случившемся.

Я ужасно скучаю…"

— Ну, и как вам нравятся эти размышления, ваша светлость? — спросил Маскаро, все так же дерзко улыбаясь.

Граф промолчал.

— Оканчивайте ваши чтения, милостивый государь, — заметил он совершенно спокойно.

— О, с огромным удовольствием! Третий параграф, хотя и короток, однако довольно важен… Вот что он пишет месяц спустя после совершившегося преступления:

"1842 год, 23 ноября. Я только что вернулся из суда. Октавий освобожден и оправдан.

А Людовик был воистину замечателен: он так ловко и правдоподобно объяснял все случившееся, что никто даже не заподозрил подлога и лжи. Нет, как бы то ни было, но я не рискну взять его к себе в услужение — он чересчур уж хитер и смел…

…Затем наступила моя очередь говорить. Я должен был поднять руку и произнести клятву, что буду говорить одну правду, однако, не мог преодолеть своего душевного волнения.

Что такое клятвопреступник — надо испытать на самом себе. Я едва мог поднять руку: она казалась мне тяжелее свинца. Возвращаясь на свое место, я задыхался — так, будто взошел на высокую гору, пульс мой едва ли делал сорок ударов в минуту. Вот до чего могут довести злоба и невоздержанность. Нет, никогда не следует уступать первому порыву страстей".

— Действительно, барон Кленшан свято исполнил эту обязанность. В течение целого года он писал об этом в своем дневнике. Мне рассказывали это люди, в руках которых находился этот дневник…

Уже в который раз Маскаро старался дать заметить графу выражение "эти люди", но тот все никак не хотел поинтересоваться, что это были за люди и какова их роль в этом деле. Это было непостижимо и отчасти беспокоило даже Маскаро.

Граф, между тем, поднявшись со своего места, принялся ходить взад и вперед по комнате. То ли он хотел обдумать свою мысль, то ли хотел показать Маскаро, насколько свободен от волновавших его воспоминаний.

— Вы закончили? — спросил он после некоторого молчания.

— Да, ваша светлость.

— Так позвольте вам заметить, на что годны ваши показания, с точки зрения справедливого суда присяжных…

— Сделайте милость, мне было бы весьма приятно услышать!

— Суд скажет вам: возможно ли, чтобы человек в здравом уме мог писать подобные вещи? Ведь подобную тайну каждый стремится как можно скорее забыть, а не доверять бумаге, которая может попасть в чужие или даже враждебные руки. Ведь записав такую вещь, если только это не сделано сумасшедшим, этот человек сознается, что виновен, как минимум, в двух преступлениях, за каждое из которых ему грозят, по крайней мере, галеры.

Достойный комиссионер не мог отказать себе в удовольствии выразить некоторого рода сожаление.

— Мне кажется, ваша светлость, что вряд ли вам стоит искать защиты с этой стороны. Ни один адвокат не взялся бы развивать подобного рода защиту. Хотя бы потому, что если эта запись — плод больного воображения, то за тридцать лет в дневниках барона должно было накопиться еще хотя бы несколько подобных нелепостей.

Мюсидан задумался. Но лицо его по-прежнему сохраняло спокойствие; казалось, что он нашел ту точку опоры, которая ему нужна, и спорит он из одного только желания поспорить.

— Хорошо, допустим, что эта система не годится…

— Последнее будет логичнее.

— И все-таки из этого еще ничего не следует. Кто меня уверит, что эти бумажки — не грубый подлог? В наше время подделывают даже банковские билеты, а уж подделать почерк, я думаю, не составит особого труда.

— Ваша светлость, видимо, забывает, что последнее обстоятельство всегда можно проверить. Дневники барона Кленшана существуют на самом деле. И в них не хватает именно этих страниц.

— Это еще не доказательство!

— Это именно доказательство, непреложное, как конторская книга. Люди, которые это делали, позаботились о том, чтобы при сверке было видно, что листы эти могут быть пригнаны один к одному.

Граф только улыбнулся.

— Так вы в самом деле вообразили, что я в ваших руках? — спросил он, продолжая иронично улыбаться.

— По совести сказать, да.

— В таком случае, извольте, я сам сознаюсь: я убил Монлуи именно так, как здесь описано. Я имел с ним ссору, причина которой Кленшану тоже известна. И, тем не менее, глупцы те, кто хотят сделать сенсацию из этого несчастного случая.

И, произнеся эти слова, он направился к одному из шкафов, достал с верхней полки том уголовного кодекса и, развернув его на нужной странице, положил его перед глазами Маскаро.

— Читайте, — с едва скрываемым торжеством произнес он.

Маскаро прочел следующее:

"Преступление, совершенное гласно или негласно, результатом которого стала смерть или какое-либо временное увечье, по прошествии десяти лет срока никем, ни в коем случае преследуемо быть не может".

Маскаро прочел эти строки и вздохнул с большим облегчением. Он было и в самом деле смутился вначале, увидев насмешку графа.

— Э, ваша светлость, — отвечал он, ничуть не удивленный тем, что ему пришлось прочесть, — неужели вы думаете, что я не знал о существовании этого закона? Ха, ха! Да после этого надо мной куры бы стали смеяться! Я знал его отлично и указал на него тем, кто меня послал.

— Ну и что?

— Смеялись, ваша светлость! Мои доверители — ловкие и смышленые люди; если бы не существовало этой статьи, им было бы достаточно явиться к вам и потребовать половину вашего состояния, которую вы с удовольствием им бы отдали. В том-то и все дело, что даже при существовании этой статьи она все-таки не защитит вас…

Мюсидан смутно, но все сильнее и сильнее сознавал, что попал в руки шайки мошенников сильных и умных, которые используют те законы, которые дала им цивилизация. Он ясно это видел, и его сердце сжималось от горя за тот поступок в юности, который столько лет спустя принес такие ужасные последствия. Но внешне он сохранял хладнокровие.

— Так вы говорите, что эта статья не может служить мне защитой?… Какими же источниками вы пользуетесь? Продолжайте, говорите…

— С большим удовольствием, извольте! По смыслу этой статьи никакому юридическому суду вы, конечно, не подлежите, никто не станет вас преследовать за преступление, совершенное двадцать три года назад… Но разве это все? Разве не существует других вещей?

— А, понимаю, вы хотите натравить на меня прессу, ну, что ж, начинайте, я даже не стану преследовать вас по суду за клевету, как мне разрешает тот же закон.

— Скажите на милость, — изумился Маскаро, — ведь и это предвидели мои клиенты! Они знали, что вы лично не обратите на такие вещи никакого внимания, и придумали другое средство, которое будет чувствительно не только для вас, но и для барона Кленшана.

— Говорите, что за средство?

— За этим я, собственно, и был к вам прислан.

Он приостановился немного, как бы соображая, как вернее и понятнее изложить перед графом свой проект, затем продолжал:

— Предположим, граф, что вы отвергли тот доклад, который я имел честь вам представить.

— Очень мило, вы называете докладом все то, что я от вас услышал!

— Дело не в названии, граф. Итак, предположим, что я проиграл. Что мне остается делать? Завтра же я отправляюсь к своим клиентам, и вся эта история попадает в газеты. Вы были правы, к прессе мы прибегнем, только не к той, что вы думаете. Мы печатаем небольшой рассказ под названием "Случай на охоте", в который войдут слышанные вами выдержки из дневника барона, с той небольшой разницей, что вместо четырех действующих лиц там будет пятеро. И на другой же день пятое лицо подаст в суд за клевету, это, безусловно, будет наш человек. Суд вынужден будет поднять дневники барона. После чего тысячи людей кинутся читать эти листки, перечитывать и обсуждать их. Я достаточно ясно выражаюсь, граф? Действительно, махинация, довольно сложная.

Граф не сказал ни слова.

Он подумал о будущем и увидел в нем позор и скандал на всю оставшуюся жизнь. Вся Франция будет судачить об этом скандале долгие годы. Он — граф Мюсидан на скамье подсудимых! И кто же может довести его до этого? Шайка висельников, которым потребовались деньги, и они прямо и открыто заявили ему об этом! Золото или бесчестие и позор, они не оставили ему другого выхода.

Если бы дело касалось его одного, то можно было бы выгнать этого презренного комиссионера, но дело касалось и его старинного друга, участью которого он не имеет права рисковать. Ведь, как человек тихий и робкий, он мог и не вынести такого удара.

Так думал бедный граф, меряя шагами свою библиотеку. Он не знал, на что решиться. Он даже готов был пережить позор и понести заслуженное наказание, наброситься на этого подлеца Маскаро и заставить его раскаяться в том, что он к нему пришел. Но эта решимость графа продолжалась недолго. Он начал постепенно склоняться к благоразумию, к необходимости щадить других, замешанных в его судьбе лиц. Наконец, поборов злость, какой он еще ни разу в жизни не испытывал, он быстрыми шагами приблизился к Маскаро и, нисколько не скрывая презрительного отношения к нему, произнес:

— Довольно, окончим это! Больше я с вами не хочу говорить. Скажите, за сколько вы продаете ваши документы?

Маскаро скорчил обиженную гримасу честного человека.

— Ваша светлость предполагает во мне только бесчестные намерения, — начал было он.

Но граф прервал его, нетерпеливо пожав плечами:

— Прошу вас — назначьте сумму, какая вам нужна за это дело, — продолжал он, не меняя тона.

Впервые Маскаро несколько затруднялся ответить немедленно.

— Деньгами не возьмут ничего! — произнес он наконец после некоторого раздумья.

— Не возьмут деньгами?! — повторил граф, глубоко удивленный. — Но чего же большего они могут от меня требовать?

— О, от вас требуют вещи ничтожной, ничтожной для вас, однако весьма важной для тех, кто меня прислал: мне поручено сообщить вам, что вы можете спать спокойно и быть уверенным, что ваше дело с Монлуи навеки кануло в Лету, если только вы согласитесь отказать барону Брюле-Фаверлею в руке вашей дочери. Тогда вырванные листы тетради Кленшана будут вам представлены в день брака мадемуазель Сабины со всяким другим претендентом на ее руку, которого вам угодно будет для нее избрать.

Это оригинальное требование было до того неожиданным для графа, что он в первую минуту даже не нашелся, что на него ответить.

— Черт возьми, что это за безумие? — проворчал он. — Уж не насмешка ли это?

— Нисколько, ваше сиятельство, я говорю совершенно серьезно.

Неожиданно графа как бы осенила некая мысль свыше, от которой он даже вздрогнул.

— Возможно, вы уже имеете и даже осмелитесь предложить мне кого-нибудь в зятья?

Ловкий комиссионер отступил при этом вопросе на несколько шагов.

— Помилуйте, граф, я достаточно опытен, чтобы понимать: ничто не заставит вас вверить судьбу вашей дочери в руки вашего покорнейшего слуги.

— Естественно!

— Дело в том, что вы слишком плохо думаете о моих клиентах. Действительно, они вам угрожают. Но их целью было сделать вред не вам, а барону Брюле-Фаверлею! Они его ненавидят и поклялись не допустить его брака на той невесте, у которой окажется около миллиона приданого…

Граф был настолько удивлен, что, оставив всякую осторожность, совершенно изменил тон своего разговора с Маскаро и начал рассеянно отвечать ему, предавшись собственным размышлениям.

— Но ведь барону Брюлю я уже дал слово, — заметил он.

— Ну, можно найти какой-нибудь мелкий предлог…

— Да, но графиня Мюсидан почему-то очень хочет этой свадьбы. С ее стороны я могу встретить немало препятствий…

Комиссионер счел для себя удобным не отвечать на это замечание.

— К тому же мне жаль огорчать дочь: возможно, мой отказ ей будет трудно перенести…

Благодаря Флористану Маскаро уже знал лучше графа, насколько его дочери будет трудно перенести этот отказ.

— О, молодая особа того круга и воспитания, к которому принадлежит мадемуазель Сабина, вряд ли позволит себе глубоко привязаться к кому-либо!

Некоторое время граф еще колебался. Его бесила мысль о необходимости уступить желаниям каких-то темных личностей, которым удалось узнать его тайну. И все-таки он уступил.

— Хорошо, я согласен, моя дочь не будет женой барона Брюле, — произнес он наконец, садясь на свое прежнее место.

Маскаро внутренне ликовал, хотя внешне был совершенно непроницаем. С таким видом он и вышел от графа, отвесив низкий поклон и уверив его в своем глубочайшем почтении.

Зато, выйдя на лестницу, он, с наслаждением потирая руки, громко воскликнул:

— Ну, если у Ортебиза все так же благополучно сошло с рук, то, надо признать, наше дело в шляпе.

6

Чтобы добиться чести быть представленным графине Мюсидан, доктору Ортебизу не пришлось прилагать столько усилий, как его другу Маскаро.

Едва он вошел, как двое лакеев, зевавших от скуки в громадной прихожей графини, начали поспешно стаскивать с него пальто, узнав в нем привычного гостя.

— Графиня у себя? — спросил Ортебиз.

Лакеи с улыбкой переглянулись между собой и ответили утвердительно.

Действительно, этот вопрос не был лишним, графини с утра до ночи не было дома, и редко кто из ее друзей отваживался позвонить у дверей ее квартиры, зная наперед, что скорее всего ее можно встретить утром, например, на какой-нибудь выставке или публичной лекции, а вечером — в опере, в ресторане или на балу. Словом, ее можно было видеть везде, только не у себя дома.

Короче, это была одна из тех женских натур, которые не терпят даже минутного застоя. И все чего-то жаждут, куда-то спешат…

Собственная семья, муж и дочь, никогда особенно не занимали ее. У нее было много других забот: то она устраивала какую-нибудь лотерею в пользу бедных, то организовывала приют для падших девушек, то участвовала в хозяйственных делах разных богаделен для призрения стариков и старух. Добавьте ко всему этому полный беспорядок в денежных делах, беспорядок, способный разорить какое-угодно состояние: франки и луидоры, проходя через ее руки, таяли, как снег в жару. Куда и на что она их тратила, не мог объяснить никто, в том числе и она сама.

Отношение ее к мужу было весьма прохладным, так что несчастный граф, неся на плечах все тяготы брака, не получал взамен ни одной его радости.

Рассказывают, что в течение нескольких лет он ежедневно вынужден был ждать свою жену к обеду. Иногда она приезжала, а иногда — нет. Кончилось тем, что он начал обедать в клубе и вообще повел жизнь холостяка.

Все это было прекрасно известно доктору, так что он без малейшего смущения шел впереди лакея, сопровождавшего его затем, чтобы, распахнув двери в приемную гостиной, сообщить о его приходе. Приемная была огромна и высока, роскошно убрана, стены и потолки украшала живопись первоклассных художников. И все-таки эта приемная была как-то до странности холодна. В ней чувствовалось, что здесь никто не живет и не дышит счастьем, тем домашним уютом, который может создать у себя в доме только его хозяйка.

Полулежа на мягкой вычурной кушетке перед жарко натопленным камином, графиня читала роман.

Увидев доктора, она грациозно приподнялась со своего места.

— Как это мило с вашей стороны, доктор, что вам вздумалось рассеять мое одиночество, — сказала она и сделала знак лакею — придвинуть доктору кресло.

Высокая и стройная, графиня, несмотря на свои сорок пять лет, держалась как молоденькая девушка. Ее роскошные волосы, благодаря их природному пепельному оттенку, скрывали пробивающиеся там и сям седые нити.

От нее пахло весьма изысканными духами, а светлые голубые глаза сверкали высокомерным и ледяным равнодушием ко всему на свете, кроме собственной персоны.

— Только вы, доктор, способны так угадывать момент, когда приходить… Я умираю от скуки. Книги мне уже надоели; кажется, все уже читано-перечитано… Нужно иметь воистину тонкое чутье, чтобы знать, когда приходить!

Редкое чутье доктора, как мы уже знаем, заключалось в особе Маскаро, пославшего его сюда.

— Я так редко кого-нибудь у себя принимаю, — продолжала графиня, — что все решительно позабыли о моем существовании. Надо будет выбрать какое-нибудь утро среди недели, когда мои друзья наверняка могли бы застать меня дома. А то поневоле начнешь с ума сходить от скуки… Последние три дня я постоянно нахожусь дома по случаю болезни графа, которого не желаю оставлять одного.

Это заявление было выдумкой, и довольно дерзкой, но кто в большом свете обращает внимание на подобные мелочи?

— Да, — продолжала графиня, — третьего дня граф, спускаясь по лестнице, нечаянно оступился и сильно ушиб ногу. Хотя наш доктор уверяет, что это пустяки, но я не очень верю ему.

— Должен согласиться с вами, имея собственный печальный опыт общения с докторами.

— О, вы, доктор, — совсем другое дело! Клянусь, что вашим советам я всегда доверяю. Только после ваших брошюр о гомеопатии я немного, признаюсь, начала бояться…

Ортебиз беззаботно махнул рукой.

— А. Бог с ней. с этой глупой книгой! Есть немало других на свете, не хуже ее.

— Вы так думаете?

— Не только думаю, но уверен.

Графиня снисходительно улыбнулась.

— Ну. если это так, то я попрошу у вас маленького совета.

— Вы плохо себя чувствуете, графиня?

— О, благодарение Богу, нет. Недоставало мне еще только заболеть. Нет, нет… Но меня весьма беспокоит состояние здоровья моей дочери…

— Гм!

— Надо вам сказать, что при моих делах, я довольно редко вижусь со своей дочерью. Последний раз, представьте себе, я виделась с ней месяц назад! И, по-моему, за этот месяц она очень переменилась.

— Вы, конечно, спросили ее, не чувствует ли она какого-нибудь недомогания?

— Разумеется, но она ответила, что чувствует себя как нельзя лучше.

— Может быть, она была чем-нибудь огорчена или раздосадована?

— Она?! Моя Сабина?! Бог с вами, доктор, неужели вам неизвестно, что моя дочь — одна из самых счастливых девушек Парижа! Впрочем, не хотите ли увидеть ее?

Графиня позвонила. Вошел слуга.

— Попросите мадемуазель Сабину спуститься на минуту ко мне.

— Мадемуазель Сабины нет дома, ваша светлость.

— Давно ли?

— Часа три, ваша светлость.

— Кто пошел ее провожать?

— Их горничная — мадемуазель Модеста.

— Госпожа Сабина говорила, куда она направляется?

— Никак нет, ваша светлость.

— Хорошо, ступайте.

Слуга поклонился и вышел.

Невозмутимый доктор Ортебиз не мог, однако, не удивиться. Как? Дочь графа и графини Мюсидан, восемнадцатилетняя девушка, пользуется такой свободой, что может уходить из дому в любое время, не ставя об этом в известность родителей, и они находят это естественным.

— Досадно, право, — произнесла графиня, — ну, будем надеяться, что то небольшое расстройство, которое я у нее заметила, все-таки не помешает ее свадьбе.

Ортебиз был счастлив, когда сам собою всплыл вопрос, к которому он не знал как подступиться.

— Вы выдаете дочь замуж, графиня? — спросил он.

Госпожа Мюсидан таинственно приложила палец к губам.

— Тсс! Это пока еще тайна! — ответила она, — ничего еще окончательно не решено. Но вам, как доктору, который по положению в обществе может быть приравнен к священнику, я уж так и быть сообщу по секрету, что в конце этого года Сабина будет супругой барона Брюле-Фаверлея.

Доктор Ортебиз не обладал отвагой Маскаро, но надо признать, что, взявшись за какое-нибудь дело, он всегда старался довести его до конца. И шел тогда напролом, не признавая никаких условностей.

— Я должен вам признаться, графиня, — произнес он с улыбкой, — что кое-что, краем уха, я уже слышал об этом браке.

— Вот как?! Стало быть, об этом уже говорят?

— Да, и довольно много. Должен вам признаться, что не случай, а именно слухи об этом браке заставили меня нанести вам этот утренний визит.

Надо сказать, что графиня Мюсидан ценила злое остроумие доктора, но только тогда, когда это касалось кого угодно. Но услышать из его уст рассказ о своей собственной дочери… Это было уже слишком!

— Не кажется ли вам, доктор, что вы оказываете слишком большую честь нам с графом, интересуясь свадьбой нашей дочери? — надменно произнесла графиня.

Но доктор явился сюда не для того, чтобы считаться с чьим бы то ни было самолюбием.

— Будьте уверены, графиня, — продолжал он самым беспечным тоном, — что мною руководит одна лишь глубокая преданность вашему дому.

— Вот как, — удивилась графиня, — вы, оказывается, так преданы нашему дому?

— Я действительно предан ему, графиня. И, выслушав меня, вы сами убедитесь в этом…

Последние слова он произнес серьезно и достаточно сухо. Графиня, уловив что-то в его тоне, встревожилась и оставила свой насмешливый тон.

— Стало быть, вы действительно хотите мне сообщить что-то очень серьезное?

— Возможно. Видите ли, если кому-то выгодно притворяться идиотом, а на самом деле он владеет определенными доказательствами…

— Так что из этого следует, доктор?

— Только то, что вам не следует отвергать некоторых услуг, потому что я связан с человеком, который, к сожалению может иметь над вами огромную власть вследствие того, что владеет вашими тайнами.

Графиня расхохоталась.

— Нет, доктор, ваша торжественная физиономия и этот зловещий тон способны уморить меня со смеху!

"Ба, — подумал доктор, — для того, чтобы это было правдой, ты, милая моя, слишком громко смеешься. Пожалуй, Батистен прав, нужно быть осторожнее." — Затем он продолжал уже вслух:

— Дай Бог, графиня, чтобы ваш смех имел основания. Позвольте вам напомнить ваши собственные слова, что доктора и духовники имеют право на семейные тайны. Но докторам следует доверять все-таки больше, так как они, как ни взгляните, все-таки ближе к реальной жизни.

— Вы забыли прибавить, что доктора, так же, как и священнослужители, склонны читать проповеди и нравоучения.

На этот раз графиня постаралась смягчить свой ответ забавной гримаской. Но Ортебиз даже не улыбнулся в ответ. Напротив — произнес сухо и совершенно серьезно:

— Тем лучше, если я кажусь вам забавным, пусть это будет бальзамом для вашей израненной души, хотя вы и отрицаете эти раны.

— Не надо беспокоиться обо мне, доктор.

— В таком случае я начинаю. Помните ли вы, графиня, молодого человека, который в первые годы вашего замужества играл столь блестящую роль в свете и пользовался при этом такой завидной репутацией в Париже, словом, я говорю о маркизе Жорже Круазеноа…

Графиня Мюсидан, уставившись в потолок, усиленно делала вид, что напряженно вспоминает что-то.

— Вы говорите: Жорж Круазеноа? Нет, при всем желании не могу припомнить…

— Это тот самый Круазеноа, графиня, у которого есть брат Генрих, а его вы не можете не знать, так как я сам видел его танцующим на балу с мадемуазель Сабиной.

— Ах, да, теперь я точно что-то припоминаю…

— История с Жоржем Круазеноа в свое время наделала много шума и чуть было не привела к смене кабинета министров. С тех пор прошло уже больше двадцати лет…

— Что-то подобное я припоминаю…

— В последний раз перед исчезновением его видели в одной из парижских кофеен обедающим в кругу нескольких друзей. Рассказывают, что к девяти часам он поспешно встал и на вопрос, увидятся ли с ним вечером, ответил, чтобы на него не рассчитывали. После его ухода все решили, что у него свидание…

— Почему же они так решили?

— Да просто потому, что он был одет изысканнее, чем обычно. Впрочем, это уже не важно. Важно другое — с тех пор его никто никогда не встречал… Дня три это казалось весьма странным, но через неделю забеспокоились…

— Послушайте, доктор, к чему эти воспоминания, нельзя ли о деле?

— Извольте. Друзья Круазеноа начали его поиски, заявили даже в полицию. На ноги подняли всю префектуру. Первое, что пришло в голову, — самоубийство. Но его дела были в порядке, он был весел, богат… Так что мысль о самоубийстве сменилась мыслью о преступлении. Однако все поиски ничего не дали. Круазеноа исчез, как исчезают сказочные герои…

Графиня подавила нервный зевок, а доктор продолжал:

— Но в одно прекрасное утро один из его друзей вдруг получает письмо из Каира, в котором Жорж его уверяет, что, бросив парижскую жизнь, он решил заняться научными изысканиями в Африке. Разумеется, письму этому никто не поверил, хотя бы потому, что все знали: у Жоржа с собой не было денег, а со счетов ничего не снималось. Разумеется, немедленно были посланы в Каир сыщики, но никаких следов таинственного беглеца и там обнаружено не было. До сих пор…

Доктор нарочно говорил медленно, но графиня застыла словно бронзовое изваяние.

— Ну и чем это все кончилось? — небрежным тоном спросила она.

Прежде, чем ответить на этот вопрос, Ортебиз постарался поймать взгляд графини и, когда ему это удалось, сказал:

— Вчера поутру ко мне зашел один человек, который заявляет, что знает настоящую причину исчезновения маркиза.

Однако графиня упорно не желала замечать намеков доктора. Заливаясь смехом, она отвечала:

— Вы рассказываете какие-то удивительные вещи, друг мой! Ваш знакомый через меня хочет узнать, где находится маркиз? Увы, я так же, как и все остальные, не имею никакого понятия об этом! По-моему, если полиция отказалась от этого дела, лучше всего вам направиться к гадалке, — насмешливо закончила графиня.

— Ну, что ж, — произнес Ортебиз с видом человека, свалившего с себя тяжелую ношу, — в таком случае я рад, что для вас и для меня тоже все так благополучно завершилось.

— Прекрасно. Но мне все-таки хотелось бы знать, кто этот дерзкий негодяй, который смеет каким-то образом связывать мое имя с этой непонятной историей?

— Зачем вам это? — грустно спросил Ортебиз, — ведь он, видимо, посмеялся не над вами, а надо мной. Я рисковал навсегда лишиться вашего расположения. Но, если бы вы захотели, графиня, я готов даже подать в суд на него…

— Ну, об этом следовало бы еще хорошенько подумать, так как история может получить нежелательную огласку и над вами же смеяться будут… Скажите мне только имя этого болтуна, вполне возможно, что я его знаю!

— Вы, графиня?! Нет, этого не может быть! Он слишком далек от вас, это старик, служащий привратником в церкви, я как-то лечил его. Зовут его — Тантен.

— Тантен?

— Да, надо думать, что скорее это и не имя даже, а так, прозвище, данное ему в насмешку, ибо этот старикашка являет собой сочетание самой страшной нищеты в сочетании с философией цинизма. Я подумал, а не служит ли он орудием в чьих-то руках?

В ответ на это графиня заметила, что доктор — трус и легковерен, как ребенок.

— Вы наговорили мне столько угроз, столь ясно намекали на какие-то неопровержимые доказательства, обвиняющие меня…

— Простите, графиня, но все это со слов старого Тантена, — перебил ее Ортебиз, опуская голову, — он прямо сказал мне: "Графиня Мюсидан знает судьбу маркиза Жоржа, что явствует из писем, которые она получала, как от самого маркиза, так и от герцога Шандоса".

На этот раз стрела попала в цель.

— Из писем, которые я получала? Кто читал мои письма? — взгляд ее помутнел, губы дрожали.

— Все тот же проклятый Тантен, — вроде бы испуганно, отвечал Ортебиз со слезами на глазах, — он говорит, что эти письма находятся в его руках.

— О, Боже! — и графиня стремительно кинулась из гостиной.

— М-да, рыбка клюнула, — еле слышно проговорил Ортебиз, подойдя к окну и барабаня пальцами по стеклу. — Ну, Маскаро! Сколько пользы мог бы он принести людям, займись чем-нибудь полезным! Такова наша судьба. Двадцать пять лет подобной жизни… Нет, редко, конечно, но выдаются дни, когда мне кажется, что я плачу слишком дорогую цену за свой комфорт, не говоря уже о том…

При этом он задумчиво вертел в руках свой золотой медальон.

— Не говоря уже о том, что в один, далеко не прекрасный день, все наши дела могут открыться и что за конец ожидает нас тогда…

Тут в гостиную опять вошла графиня.

— У меня их украли, — произнесла она с отчаянием, едва успев войти в дверь.

— Что у вас украли, графиня? — осведомился Ортебиз.

— Мои письма! И совершенно непонятно, как могло это произойти, если они были спрятаны в железный ящик с потайным замком, а ключ находится только у меня! Следовательно, и обвинять мне практически некого…

— Стало быть, все-таки Тантен говорил правду? — печально спросил Ортебиз.

— Чистую правду, — отвечала графиня, — и с этой минуты я действительно знаю, что есть люди, которые могут распоряжаться моей волей, желаниями и у меня нет никакой возможности противостоять им! — Сказав это, она закрыла лицо руками. То был последний остаток гордости сломленной женщины, не желавшей иметь свидетелей своего отчаяния.

— Стало быть, эти письма могут быть обвинением против вас?

— Еще бы, я погибла теперь! Тогда я чувствовала только страшную отчаянную ненависть. Все то, что я готовила к отмщению, обратилось против меня! Я вырыла пропасть, чтобы столкнуть туда своих врагов — и вот лечу в нее сама!

Ортебиз не мешал излияниям графини.

— Я скорее умру, чем переживу ту минуту, когда эти письма попадут в руки моего мужа. Бедный Октав! Как поздно я тебя оценила! Он и без того столько страдал из-за меня. Говорите, доктор, они, наверное, хотят денег, те, кто послал вас, сколько они хотят?

Доктор сделал отрицательный жест.

— Нет? Стало быть, они просто хотят погубить меня, говорите же скорей!

Наедине со своей совестью Ортебиз гнушался своего ремесла, но когда он был уже в деле, да еще если шла крупная игра, он становился безжалостным по отношению к своим жертвам.

— То, чего от вас требуют, графиня, одновременно и ничтожно мало, и много, — начал он.

— Говорите же!

— Эти письма будут вам возвращены именно в тот день, когда мадемуазель Сабина будет обвенчана с братом Жоржа Круазеноа, маркизом Генрихом Круазеноа.

Изумление графини Мюсидан было столь велико, что она не могла произнести ни слова.

— Меня уполномочили передать, что вы получите любые льготы, чтобы смягчить весь ужас подобного родства, и в то же время, если вы его отвергнете, — ваши письма немедленно будут переданы графу Мюсидану.

— Итак, значит, все кончено, — произнесла она, — ибо то, чего от меня требуют, я сделать не могу. Тем лучше: у меня остается право покончить с собой. Ступайте и передайте тем людям, что они могут отдавать эти письма графу Мюсидану. Я и раньше слыхала, что есть люди, готовые торговать несчастьем и заблуждениями других, но я считала, что это случается только в плохих романах. Теперь я, к сожалению, убедилась, что это не так. Но надо мной у них не будет полной власти!

— Графиня, графиня! — умолял струсивший не на шутку медик, — что вы намерены с собой сделать?!

Графиня не слышала его.

— Как я могла жить после стольких лет страданий? Нет, действительно, я должна быть благодарна этим людям: сегодня первый раз за столько лет я усну спокойно, без тревожных снов, я никуда не буду бежать из своего дома, боясь одиночества…

— Ради всего святого, графиня! Ради вашей же собственной дочери, ведите себя благоразумно! Весь мой жизненный опыт и преданность к вашим услугам! Сядьте и успокойтесь, может быть, мы что-нибудь придумаем. Собственно говоря, что лично вы, графиня, имеете против маркиза Генриха Круазеноа?

— Я лично ничего…

— Он из прекрасной семьи, богат, ему всего тридцать четыре года, чем он не подходящая партия для мадемуазель Сабины?

— Да, я ничего не имею против него, но граф никогда не согласится взять назад слово, данное барону…

— Ну, это пустяки! Вы все можете сделать с графом, стоит вам только захотеть!

— Да, в былое время это было действительно так, но это было давно, в то время он любил меня, теперь я для него не более, чем любая другая женщина. Можно, конечно, попробовать, чтобы выиграть время. Пожалуй, я попробую, но Сабина… Кто поручится нам за то, что она уже не любит барона?!

— О, такого рода обстоятельства, если они и существуют, ничего не стоят! Вы — мать, а матери всегда имеют влияние на своих детей.

Неожиданно графиня схватила за руки Ортебиза и, судорожно сжимая их, произнесла:

— Нужно ли раскрывать еще одну тайну? Если я чужая для своего мужа, то для дочери — я просто посторонний человек, она меня ненавидит и презирает!

Доктор, однако, поспешил откланяться, наскоро заверив графиню, что она ни в коем случае не может быть чужой для мужа и дочери и что она должна успокоиться, а назавтра они вместе придумают, как им действовать дальше.

— Ах, доктор, только в беде и познаются друзья, — сказала ему на прощанье графиня, в уме уже прикидывая возможности выдвижения на сцену Генриха Круазеноа.

Воздух после двухчасового разговора с графиней показался Ортебизу свежим и чистым. Медленными шагами, наслаждаясь чудесным вечером, приближался он к кофейне.

Его достойный соратник уже был там и ждал его, сгорая от мучительного нетерпения. Наконец, доктор появился за стеклом витрины.

— Ну, что?! — вскричал Маскаро, задыхаясь от волнения, едва тот подошел к нему.

— Победа! — кротко, с обычной своей улыбкой бросил Ортебиз и, упав в кресло, добавил: — Уф, черт ее возьми, мне было нелегко!

Маскаро расцеловал его.

7

Распростившись с Маскаро, Поль Виолен чувствовал, что соприкоснулся с чем-то таким, чего он еще никогда в жизни не испытывал.

Быстрая перемена, происшедшая с ним, окончательно опьянила его и так не слишком закаленную душу.

Как произошла эта метаморфоза — от желания броситься в Сену до предложенных ему Маскаро двенадцати тысяч в год, он сообразить не мог.

Двенадцать тысяч в год! Тысяча франков в месяц, причем за первый он уже получил вперед! Да, тут было от чего сойти с ума!

Он был до того потрясен этой внезапной переменой, что даже стал находить ее естественной и даже какой-то законной. Собственно говоря, почему бы старому Тантену и не дать ему взаймы эти пятьсот франков, почему бы и не предложить Маскаро ему такую фантастическую плату? Он, безусловно, способен на многое. Может, со временем он даже станет министром или, во всяком случае, государственным деятелем…

Единственное, что не пришло ему в голову, — это направиться в отель "Перу", где его ждала Роза. Он вообще позабыл о ней. Как видим, предположения доктора Ортебиза начали сбываться.

Он чувствовал, что должен разделить с кем-то свою радость. Но кто был у него в Париже? Перебирая в памяти свои знакомства, он вспомнил об одном молодом человеке, таком же бедняке, как и он сам, у которого в минуту отчаяния он занял ничтожную сумму в двадцать франков.

В карманах Поля оставалась еще половина денег, взятых им у Тантена, а у самого сердца, в боковом кармане нового пальто, лежала тысяча, выданная в виде задатка Маскаро. Так не справедливо ли было немедленно вернуть бедняку долг?

Жил этот знакомый в отдаленной части Парижа, но теперь это не имело значения, так как можно было воспользоваться омнибусом или даже фиакром.

Удобно устроившись в экипаже, он принялся размышлять о благородстве и великодушии своего знакомого. Андре не был даже его другом, последний раз Поль видел его восемь месяцев тому назад…

Между тем фиакр, где сидел Поль, размышляя о суете жизни, остановился на улице Тур д'Оверн.

Поль, выскочив на тротуар, бросил два франка кучеру и направился к одному из подъездов.

Его встретила полная женщина в опрятном чепчике, из-под которого виднелись тщательно убранные волосы.

— Господин Андре дома? — спросил Поль.

— Он у себя, милостивый государь, — ответила женщина, — поднимитесь на самый верх, а там вам любой покажет его дверь. Такого мастера у нас знают все.

— Сударыня…

— И какой прекрасный жилец — аккуратный, честный, никому не должен ни копейки, всегда трезв. За это время, что он здесь живет, к нему один раз поднималась дама, да и то — знатная госпожа со своей горничной, которую саму можно было принять за госпожу…

— Черт возьми! Может, вы назовете мне, наконец, номер его квартиры, сударыня!

Эта дерзкая выходка ужасно обидела привратницу.

— Четвертый направо! — отвечала она ему сухо, и пока Поль шел по указанной лестнице, обиженно ворчала себе под нос:

— Погоди же, невежа, придешь еще раз, так я тебе и отвечу…

Поднявшись на самый верх, Поль увидел указанную дверь и, так как звонка на ней не было, постучал.

— Войдите, — громко ответил ему молодой, густой бас.

Поль отворил дверь и вошел в комнату художника.

Андре жил в очень маленькой, но чистой, скромно и со вкусом убранной квартирке.

Главное убранство ее составляли картины, эскизы, модели из глины. Прекрасное зеркало над камином в резной ореховой раме и низкий диван, покрытый тунисским ковром, были единственной роскошью в этом жилище.

Возле дивана, лицом к окну стоял мольберт с начатым портретом, наполовину задернутым зеленой тафтой, а перед мольбертом с кистью и палитрой в руках стоял сам Андре.

Превосходно сложенный высокий, с коротко остриженными волосами, черноглазый и черноволосый, с очень смуглой кожей, в сравнении с Полем он, конечно, проигрывал, но зато в чертах его лица читалось то, чего недоставало Полю — огромная сила воли. Встретив это лицо, не скоро забудешь его. В нем было то, что редко встречается в среде художников — естественность и простота манер, аккуратная строгость, даже некоторая изысканность костюма.

При виде Поля он отложил в сторону палитру и краски и, сделав несколько шагов навстречу, радушно протянул ему руку.

— А, наконец-то! — пробасил он, — что это вас так давно не видно нигде?

Столь дружеская встреча несколько смутила нового ученика школы Маскаро, и он поспешно ответил:

— Так ведь все неудачи были, заботы…

— А Роза? Надеюсь, о ней вы сообщите более приятные вести? Что она, все такая же хорошенькая?

— Такая же, — рассеянно отвечал Поль. — Вы меня извините за то, что я с таким опозданием пришел заплатить вам свой долг…

Художник беспечно махнул рукой:

— Стоит ли говорить о таких пустяках! Будьте, пожалуйста, без церемоний, и, если для вас это обременительно, то я могу подождать.

Эта простая дружеская фраза показалась Полю обидной, он почему-то услышал в ней не дружеское участие, а оскорбительное сострадание к его бедственному положению, но главное — эта фраза служила очень удобным поводом для рассказа о том, что прямо-таки рвалось наружу из Поля.

— О, в настоящее время, — начал он тоном заправского фата, — для меня это не обременительно. Правда, одно время мне было очень тяжело, но сейчас я получил место на двенадцать тысяч в год!

Он воображал, что такая цифра непременно ошеломит бедного художника, вызовет у него восклицания зависти и изумления, но, не встретив с его стороны ничего подобного, добавил:

— В мои годы — это недурно.

— По-моему, так даже превосходно! Но в чем же состоят ваши обязанности, надеюсь, это не секрет? — самым обычным тоном осведомился художник.

Но Поль счел такую обыденность тона желанием чуть ли не унизить его.

— Работаю, — ответил он, откидываясь на спинку предложенного ему стула.

При этом выражение его голоса было настолько странным, что Андре взглянул на него с удивлениемт

— Я тоже довольно редко сижу сложа руки, — произнес он, — а между тем…

— Да, но вы совсем другое дело! Я, я обязан работать в два раза больше других, так как у меня нет никого, кто бы позаботился о моем будущем, я не имею ни родственников, ни друзей-покровителей.

Неблагодарный, он уже забыл о господине Маскаро, столь много сделавшем для его будущего…

В конце концов художник, видя, что глупости и хвастовству его приятеля конца не будет, явно стал над ним подсмеиваться.

— Ей-Богу, забавно! — проговорил он, — вы, кажется, вообразили себе, что совет воспитательных домов может выпускать заодно с воспитанниками и кучу необходимых для них покровителей!

При этом вопросе Поль окончательно счел себя оскорбленным.

— Как вы изволили выразиться, сударь?

— Точно и ясно, мне кажется, и прибавлю к этому, что подчас эта подробность бывает весьма прискорбна для нашего брата. Я, по крайней мере, испытал это на себе, да и многие из моих товарищей тоже…

— Как, милостивый государь, вы откровенно сознаетесь, что…

— Что я сын Вандомского воспитательного дома, — с комическим горем подхватил Андре, — да, сознаюсь, что же в этом ужасного? Я оставил там по себе прескверную память, как самый отъявленный шалун из всех мальчишек… Все мы немало испытали в этой жизни. Я, однако же, удивлен, что вы ничего не знали об этом факте моей биографии. Хотите, я расскажу вам пару эпизодов из моей жизни, может быть, вам они пригодятся как наглядный пример, а мне не так скучно будет работать…

— Я весь внимание, — отвечал Поль, так и не решив, продолжать ли ему обижаться.

— Видите ли, до двенадцати лет я чувствовал себя абсолютно счастливым: днем развлекался в громадном саду в Лувре, выполняя посильные детские работы, а по вечерам изводил огромное количество бумаги, желая написать и нарисовать что-нибудь совершенно чудесное. Я с самого раннего детства хотел стать художником. Профессор мой — одна сестра милосердия, занимавшая в моем отделении должность преподавателя живописи, всегда приходила в восторг от моих талантов. Но, увы, ничто не вечно под луной… Мое блаженство продолжалось только до двенадцати лет… Едва минуло мне двенадцать, как наша директриса решила отдать меня в ученики кожевнику.

Поль собрался было закурить. Очень внимательно, впрочем, слушая историю детства своего приятеля, он потянулся, чтобы достать спички, но Андре поспешно остановил его:

— Вы меня очень обяжете, если не будете курить, — с вежливой бесцеремонностью произнес он.

— Хорошо, — отвечал Поль, — только продолжайте свой рассказ.

— С большим удовольствием, тем более, что он весьма короток. Ну вот, волей-неволей, перебрался я к кожевнику. Ремесло это я возненавидел с первой же секунды. Так получилось, что только я поступил туда, как кто-то из рабочих поручил мне принести целый ушат кипятка, необходимый для работы. Не сумев поднять его, я полетел вместе с ушатом и так обварился, что едва не умер от ран, следы которых до сих пор на моем теле…

Не в силах побороть отвращения к делу, следы которого остались на моем теле, обваренный и больной, я дотащился до приюта и на коленях принялся умолять директрису, жуткую бабу в синих очках и с огромным носом, чтобы она забрала меня от кожевника и отдала в учебу кому-нибудь другому. Но все мои просьбы были тщетны — она поклялась, что я стану кожевником.

— Ужасное варварство!

— Да, а вы и не подозревали о чем-нибудь подобном? Ну, так вот, видя подобную непреклонность со стороны директрисы, решился я бежать, как только смогу раздобыть хоть немного денег… Для этого стал я себя вести самым почтительным образом, и в конце года, благодаря обилию заказов, которые я разносил, в течение целого года не потратив ни одного су на лакомства, я собрал сорок франков! Тогда я решил, что этого будет достаточно и в одно прекрасное утро в одной рубашке и тоненькой блузе направился прямо сюда — в Париж.

— Как, и вам в ту пору было не более тринадцати лет?!

— Даже и тех не было… Только и было, что сорок франков в кармане, да, благодарение небу — сила воли и характер — вот качества, которые только одни лентяи называют отчаянностью. Я поклялся себе, что буду художником…

— И вы им стали!

— Да, стал. Через трудности нищеты и голода, разумеется, а все-таки я добился своего. Как сейчас стоит перед моими глазами тот бедный паршивый трактирчик, где я уснул в свою первую ночь в Париже. Я был до того усталым, что проспал шестнадцать часов. Проснувшись, я поел — и поел, надо признать, хорошо. После этого я сосчитал весь свой наличный капитал и понял, что если я немедленно не найду работу, дело кончится плохо.

При последних словах на губах Поля заиграла сардоническая улыбка.

Он вспомнил и сравнил свое положение, когда он попал в Париж, с положением товарища. Ему было не тринадцать, а двадцать два года, и в кармане у него находилось не сорок, а три тысячи франков.

— Ну, и что же, вы надеялись сразу найти работу? — со злорадством спросил он Андре.

— Нет, — отвечал художник без тени хвастовства и со спокойной улыбкой, — я был благоразумен, я понимал, что для того, чтобы получить работу, надо уметь ее делать. Следовательно, сначала надо научиться этому. И копил я свои сорок франков для того, чтобы было чем на первых порах заплатить за уроки.

В этом было столько логики и смысла, что Поль невольно прикусил свой язык.

— По счастью, — продолжал художник, — в то время, когда я завтракал, рядом со мной за одним столом расположился какой-то толстый господин.

— Милостивый государь, — обратился я к нему, — хотя мне только тринадцать лет, но я здоров, силен, умею читать и писать. Я пришел издалека, не могли бы вы указать мне место, где я мог бы научиться какой-либо профессии?

Он пристально посмотрел на меня, затем произнес угрюмо:

— Ступай завтра утром на Гревскую площадь, там какой-нибудь каменщик возьмет тебя в артель…

— И вы пошли?

— Разумеется! С четырех часов утра я прогуливался по площади, приставал то к одной, то к другой группе ремесленников, как вдруг мне показалось, что толстый господин, завтракавший со мной накануне, находится между этими людьми. Он тоже меня заметил и обратился ко мне:

— Мальчуган, у меня артель скульпторов, если хочешь, можешь идти ко мне работать. Сначала будешь помогать декораторам и в то же время учиться…

Учиться скульптуре! Да мне показалось, что небеса разверзлись от счастья…

— Но как же вы перешли к живописи?

— О, живопись пришла позже, сначала надо было хоть немного получить знаний. Днем я работал, а по вечерам посещал различные художественные школы, в основном, учился рисунку. На заработанные деньги покупал различные книги и руководства по искусству, а в воскресенье брал уроки у профессора, которому недорого платил…

— И все это вам пришлось делать, отрывая деньги от пропитания?

— Вот именно. Много лет я не мог себе позволить даже кружки пива. Но я добился-таки того, что стал получать на равных со своими товарищами — восемьдесят франков в неделю. После этого я уже всерьез занялся живописью, и с тех пор уже не бедствую.

— И вас никогда не тянуло вернуться в Вандом?

— Что вы! Но я никогда не позволю себе вернуться туда раньше, чем у меня будет пятьсот свободных франков в год, чтобы дать возможность пробить себе дорогу такому же горемыке, каким был я.

Если бы даже Андре знал, что Поль по рождению принадлежит к тем же "горемыкам", то все равно не сказал бы иначе. Каждое его слово действовало на Поля, как оплеуха.

Кусая ногти со злости, Поль еще раз оглядел жилье своего товарища и с горьким сознанием своего бессилия увидел, что его друга окружает не только довольство, но даже некоторая роскошь. Он готов был разрыдаться от злости и отчаяния.

Одновременно ему показалось странным, что неоконченная картина на мольберте так тщательно укрыта от посторонних глаз, да еще эта просьба не курить, когда сам Андре курит… Он вспомнил, что привратница болтала ему о какой-то даме, посетившей Андре в сопровождении горничной.

Все ясно! За тафтой непременно должен скрываться портрет таинственной незнакомки…

Ему смертельно захотелось посмотреть на портрет. И он попытался открыть картину. Однако Андре быстрым и резким движением помешал ему.

— Если я прячу эту картину, значит, не хочу, чтобы ее видели! — произнес он с заметным волнением.

— О, извините! — ответил Поль, делая вид, что с уважением относится к тайне товарища, а на самом деле весьма шокированный таким поворотом дела.

"Ну, погоди же, — подумал он, — если тебе жаль показать портрет, то я дождусь оригинала, недаром ты все время поглядываешь на часы и не хочешь даже курить в комнате, где ждешь даму!"

Действительно, последние пятнадцать минут Андре несколько раз украдкой бросал взгляд на часы и явно начинал проявлять признаки волнения.

Поль же делал вид, что ничего не замечает. Он уселся на диван и стал рассматривать рисунки, среди которых лежала фотография очень молодой и красивой девушки.

— Клянусь небом! Вот прелестное личико, — воскликнул Поль.

При этом восклицании молодой художник окончательно вышел из себя, дрожащей рукой он вырвал из рук Поля фотографию и вложил ее в книгу.

Поль вскочил в недоумении и посмотрел на товарища. Несколько секунд они мерили друг друга взглядами, которые не предвещали ничего хорошего.

Едва знакомые друг другу, они явно чувствовали, что Его Величество Случай недаром свел их вместе и что это, несмотря ни на что, не последняя их встреча.

Андре, как более сдержанный, первым пришел в себя.

— Прошу извинить меня, — произнес он, — это, конечно, моя вина, что вещи, которые не должны быть выставлены на всеобщее обозрение, лежат у меня сверху, но ведь ко мне, кроме друзей, никто не заходит…

Поль жестом остановил художника.

— Будьте уверены, милостивый государь, что без необходимости я бы не посмел явиться к вам…

Сказав это, Поль театрально повернулся на своих новых каблуках и вышел, громко хлопнув дверью.

— А, чтоб ты провалился, идиот, — проворчал ему вслед Андре, — по крайней мере, мне не пришлось его выгонять силой.

Что касается Поля, то, выскочив на лестницу, он чуть не взревел от злости и унижения.

Ну, не ужасно ли? Он явился с самым благородным намерением — облагодетельствовать бедняка, воздать, так сказать, сторицей за ту ничтожную услугу, какую он оказал ему, и вдруг — уходит морально уничтоженный и разбитый!

К тому же он явно сознавал, насколько Андре нравственно выше его, и это заставляло еще больше ненавидеть приятеля.

— Ничего, теперь я назло тебе увижу твою тайну. — проворчал он.

И, даже не задумываясь о порядочности своего поступка, Поль перешел на другую сторону улицы и присел на скамью у ворот.

Минут через тридцать возле дома остановился наемный экипаж, из которого вышли две женщины. Одна — очень молоденькая, безусловно, из высшего общества, вторая — явно ее компаньонка.

Поль подошел к ним поближе и, несмотря на густую вуаль на лице молодой дамы, узнал в ней ту самую девушку, фотографией которой он недавно любовался.

— Сказать по правде, моя Роза нравится мне гораздо больше, — произнес он вслух, — в доказательство чего я сейчас же отправляюсь к ней, расплачиваюсь с противной Лупиас, и мы навсегда покидаем отель "Перу"!

Таким образом, падение Поля началось…

8

Ученик Маскаро был не единственным, кто наблюдал за таинственной незнакомкой, посетившей молодого художника. На стук кареты выскочила мадам Пуальве, знакомая уже нам привратница, и принялась рассматривать женщин безо всякого стеснения.

Обе женщины прошли мимо нее, не справившись ни о номере квартиры, ни о том, дома ли жилец, к которому они направлялись.

Тогда мадам Пуальве решила поболтать с кучером:

— Скверное время настало, — начала она, с участием поглядывая на кучера, — козлы — плохое убежище от холода.

— Уж и не говорите, ног совершенно не чувствую!

— Значит, издалека привезли этих…

— С края света, с конца Елисейских полей.

— А дамочка не из простых…

— Вроде бы… Хотя на водку всего четыре сантима отвалила. Ну да эти уловки нам известны, это все для того, чтобы не приняли за тех. кто без счету дает! Вот и утверждай после этого, что есть в наше время честные женщины!

Мадам Пуальве только грустно покачала головой. Эта достойная женщина и не подозревала, что стала чуть ли не кровным врагом для спутницы благородной незнакомки, слышавшей их последние слова.

Андре этого визита ждал с тем трепетом, который возможен только в двадцать лет. Он нервно вздрагивал от каждого стука. Дверь свою он оставил открытой и поминутно выскакивал на лестницу. Наконец он услышал шелест платья и шаги обожаемого существа.

Не помня себя от счастья, он выскочил на лестничную клетку.

— Здравствуйте, Андре! — произнесла девушка, протягивая ему руку, — видите, как я аккуратна.

— Вы очень добры, Сабина, — едва выговорил он.

Да, это действительно была Сабина, единственная дочь и наследница древней фамилии графов Мюсиданов. Как она могла очутиться в этой квартире? Как могла полюбить человека в простой блузе ремесленника, с руками в глине и краске?

Андре первое время находился в сладком плену своих чувств к этой девушке. Но когда он обстоятельно подумал о том, какая бездна отделяет его от наследницы замка, при котором он состоял чуть ли не простым рабочим, волосы на его голове встали дыбом.

— Бежать, бежать скорее, пока еще есть силы и время, — воскликнул он решительно.

Но кому не известно, что подобные фразы произносятся чуть ли не с сотворения мира, а много ли их приводится в исполнение?

Андре остался, но перестал приходить в общую столовую.

— Отчего это господин Андре не обедает с нами? — спросила Сабина у своей тетки в первый же день, как тот не явился к столу, — ведь он так хорошо развлекает тебя…

Тетушка, хотя и достаточно древняя, сначала находила весьма неприличным сидеть за одним столом с человеком, который чуть ли не таскает по ее лестницам известь и кирпичи (старая дама не делала большой разницы между скульптором и каменщиком), но, впрочем, рассудила она, это ведь не Париж, а деревня, тут рад каждому живому существу… Андре был немедленно приглашен.

Разглядев его более подробно, древняя тетушка только вздохнула про себя.

— Положительно, мы идем к концу света! Поглядите только на этого каменщика — он ведь держится с графским достоинством! Действительно, мне пора умирать! — заметила она после обеда племяннице.

Несмотря на это, Андре сумел расположить тетушку к себе тем, что бессовестно льстил ее морщинам и седине.

Сабина только улыбалась, глядя на это, она-то знала причину этой лести…

После этого Андре стал своим человеком как при молодой графине, так и при тетушке.

Как-то раз, когда Сабина болела, Андре повторил ей свою историю, рассказанную им Полю. С той только разницей, что на сей раз он не вдавался в подробности.

С этой минуты Сабина призналась себе, что полюбила. Она была очарована тайной его рождения, его непреклонной волей и благородством.

— Так вот в чем секрет его благородства и изящества! Кто знает, может, в его жилах течет кровь не менее благородная, чем моя!

Короче говоря, воображение Сабины рисовало Андре героем.

Таким образом преграда, разделявшая их, рушилась.

Вообще же положения их во многом были сходны. Сабина, выросшая с отцом и матерью, в сущности не имела их с детства и, подобно Андре, не видела родительской ласки.

Оба впервые полюбили, чему немало способствовали деревенская тишина и простор.

Древняя тетушка мешать им не могла.

Каждое утро Андре являлся к ней читать газету, на десятой странице она начинала дремать, а на пятнадцатой засыпала. Молодые люди оставались наедине.

После обеда все повторялось сначала.

Вечером тетушка в гостиную вообще не являлась.

Андре долго боролся со своей страстью. Как человек умный, он понимал всю бессмысленность происходящего. Сабина же любила без всяких оговорок и размышлений. Время для нее проходило в беспрерывном блаженстве, и она не хотела думать о завтрашнем дне.

Но Андре знал и предугадывал развязку. Ждал удара почти ежеминутно и готовился встретить его достойно.

Предчувствие и рассудок не обманули его.

В одно прекрасное утро, когда он, по обыкновению, собирался приветствовать тетушку и поискать еще какой работы вокруг замка (заказанную он давно выполнил), явился лакей и странным голосом сообщил, что его ждут у старой дуэньи.

— Мне приказано привести вас в любом виде, — сообщил он.

Кровь прилила к сердцу Андре. Он ни на минуту не усомнился в том, что настал конец его блаженству. Кто-то в замке проведал о его любви и по своему лакейскому усмотрению, безусловно, донес на него. Как приговоренный, следовал он за старым лакеем.

Старуха была не похожа на саму себя, она не сидела в кресле, как всегда, а буквально металась по нему. Увидев Андре, она закинула голову назад и буквально зарычала на него, как раненая львица.

— Ты что это, дружок, затеял! — воскликнула она. — Тебе взбрело в голову ухаживать за моей племянницей? Да сознаешь ли ты разницу между урожденной графиней и проходимцем?! Откуда взялось в тебе столько смелости, чтобы поднять на нее глаза — глаза плебея!

Андре не мог пошевелиться, из бледного он стал пунцовым. И, если бы не Сабина, он бы кинулся на графиню.

— Молите Бога, графиня, что вы — женщина, иначе я убил бы вас на месте, — задыхаясь, произнес он.

Казалось, что тетушка сошла с ума.

— Ах, ты дерзкий мальчишка! — закричала она, потрясая палкой, — обиделся, видите ли! Чем не аристократ! Был бы жив старый граф, тебе бы обломали ребра палками, я же ограничусь тем, что велю тебя выгнать немедленно! Собери свой скарб и убирайся таскать свои кирпичи, где-нибудь в другом месте!

Андре не трогался с места. На оскорбительные тирады старухи он уже не обращал внимания, он понимал только одно — его гонят от Сабины, и он не сможет больше видеть ее.

Он стоял, как каменный, едва сдерживая рыдания.

Древняя тетушка еще не настолько выжила из ума, чтобы не заметить этого жгучего страдания. Она смолкла и через минуту заговорила совсем в другом тоне:

— Пожалуй, я несколько круто обошлась с вами, монсеньор Андре, простите мне это, я несколько горяча от природы. Сделайте для нее единственное, что в вашей власти — избавьте ее от грязи злых языков, уезжайте скорее и позабудьте о ней!

Андре вышел шатаясь. Зачем и куда шел, он и сам еще не знал. В большом зале чья-то холодная маленькая рука остановила его. Белая, как мрамор, стояла перед ним Сабина.

— Я все знаю, Андре, — произнесла она, — куда вы направляетесь и что намерены дальше делать?

— Право, не знаю. Дайте мне немного опомниться. Я думаю, что прежде всего мне надо уехать, а там увижу…

На лице Сабины появился румянец.

— Так вы не отчаиваетесь? — воскликнула она так, что испугала Андре.

Тот медлил с ответом, голос Сабины вернул его к жизни.

— Что, если впереди я бы указала вам надежду… — продолжала она, — что бы вы сделали?

— Что бы я сделал? Все! — воскликнул он, мигом оживая, — если вы согласитесь ждать… Не разлюбите меня… Сабина, я уверен, что добьюсь всего! Вашим родным нужно богатство — у меня будет богатство! Понадобятся почести и слава взамен аристократического имени — у меня будет все!

— В таком случае, — отвечала Сабина, подавая Андре руку, а другую подняв вверх, — в таком случае клянусь вам, что я буду вашей женой или умру, не выходя ни за кого! Я настолько люблю вас, что готова даже притворяться, пока это будет нужно. Итак, работайте и надейтесь — я ваша!

Через несколько часов Андре уехал.

Что происходило затем в замке между племянницей и древней тетушкой никому не было известно. Известно только, что после долгой и продолжительной беседы обе не пошли даже к столу, а молча разошлись по своим комнатам, каждая с красными от слез глазами.

Через два месяца тетушки не стало. Она умерла, держа Сабину за руку и все свое огромное состояние двести тысяч ливров, завещав одной Сабине. В завещании был выделен пункт, в котором значилось, что племянница наследует все, даже если выйдет замуж против воли родителей.

Последний пункт весьма потешал графиню Мюсидан. Она говорила, улыбаясь:

— Перед смертью наша тетушка, видимо, рехнулась.

Но древняя старушка не только не "рехнулась", как считала графиня Мюсидан, а скорее прозрела, потрясенная юной любовью.

Возвратясь на зиму в Париж, Сабина стала совсем свободной: прислуга в отелях, положим, подсматривает не меньше, чем лакеи, но по части доносов родителям… Такого в Париже не водится!

9

Еще не начав посещать Андре, Сабина обрела глубочайшую уверенность в его благородстве, чести и уважении к ней. Без этого она никогда бы не решилась на подобный шаг…

После приветствия Сабина поспешила развязать широкие ленты своей шляпы и передала ее своей горничной Модесте.

— Как вы меня находите, мой друг? — спросила она у молодого живописца.

Восторженное восклицание было ей ответом.

— Вы меня не поняли, Андре! Я хотела сказать, что для портрета без шляпы, пожалуй, лучше, — краснея, заметила Сабина.

Сабина Мюсидан была красавицей в полном смысле этого слова, но красота ее была полной противоположностью красоте Розы, и сравнивать их мог только Поль в злую минуту… Красота первой напоминала о рафаэлевских мадоннах, красота второй — о вакханках.

Выражение лица Сабины свидетельствовало о живости ее ума и вместе с тем было полно детской прелести и обаяния, что действовало на душу возвышающе.

Глаза Розы пылали огнем и будили лишь земные страсти.

К тому же, чтобы оценить всю прелесть Сабины Мюсидан, надо было непременно знать ее: с первого взгляда она не поражала и не блистала ничем, и долго могла оставаться незамеченной, как драгоценная картина в скромной раме на чердаке деревенской церкви.

Но зато, если кто-нибудь замечал ее, то не было сил оторваться от созерцания ее высокой красоты: строгий профиль, полузакрытые бархатные глаза, в которых, как в зеркале, отражалась вся ясность возвышенной души…

Сабина была брюнеткой, но не той жгучей, смуглой, а с самым прозрачным, матовым цветом лица. Для портрета она избрала самую простую, давно вышедшую из моды прическу, которая ей шла как нельзя лучше. И вот касательно этой прически и задала она Андре свой вопрос.

— Увы, — отвечал он, — когда вы тут, я начинаю сознавать свое бессилие, как живописец. Нередко целыми часами я сижу над вашим портретом, но не могу передать нюансы характера…

Сказав это, он резко сорвал с портрета зеленую тафту, покрывающую мольберт, и образ Сабины предстал во всем своем блеске.

Безусловно, это не была гениальная вещь, но на ней уже присутствовала та печать совершенства, которая свойственна всем великим мастерам.

С минуту Сабина стояла молча, затем с беспредельной нежностью и уважением взглянула на молодого живописца и произнесла:

— Боже мой, ваша работа прекрасна!

Но тот был недоволен, его не ободрило даже это восторженное признание.

— Да, он похож, если хотите… но все это не то! Фотография, которую вы мне подарили — тоже похожа, но разве этого достаточно? Я мечтал выразить вашу душу, я пытался, но кроме ваших черт у меня ничего не выходит, я ожидал, что вы придете, и я попытаюсь еще раз… Жестом руки Сабина остановила его:

— Не надо ничего переделывать, мой друг. Обстоятельства складываются иначе. Мой визит к вам сегодня — последний, — проговорила она нежно, но твердо.

Это неожиданное известие, а также тон, которым оно было произнесено, как громом поразило Андре.

— Что же случилось, Сабина? Какие обстоятельства?

— Их много, мой друг, но главное то, что вы не должны отказываться от своей цели — стать великим художником… Вы хотели иметь мой портрет, и я уступила вашему желанию, лучше вы его не сделаете. Вы не достигли еще той вершины таланта, что ждет вас. Чтобы достичь ее, нужно много учиться и работать…

— Но я ведь учусь и работаю, Сабина!

— Да, я вам верю, но вы могли бы быть более настойчивы в достижении своей цели. Видимо, я мешаю вам, Андре. Простите меня, но я так люблю вас, что не могу скрыть от вас правды…

— Какой, какой правды? — с испугом спросил Андре.

— С тех пор, как я стала приходить к вам, Андре, вы успокоились и перестали идти вперед, а я этого не хочу! Я не хочу и не могу любить посредственного художника, я хочу, чтобы вы стали первоклассным мастером! И когда это случится, приходите в дом моего отца, графа Мюсидана, и мы вместе будем просить его согласия на наш брак. До той поры нам не следует видеться…

Андре был побежден. Он чувствовал всю неотразимую правду этих слов. Он понял жертву Сабины. Для нее, вечно забытой и одинокой, свидание с близким человеком было единственной отдушиной, но она сказала себе, что если у Андре не хватает сил отказаться от этих посещений, то у нее должно хватить любви, чтобы прекратить их.

Во время этой беседы Сабина сидела в кресле, а Андре — на скамеечке возле ее ног.

— Итак, мой дорогой, значит, мы пришли к нужному соглашению? — говорила Сабина, не выпуская его руки. — Следовательно, пока есть время поговорить о наших делах…

Дела эти заключались для нее в успехах Андре, который и подробно рассказывал ей все о своей работе, о своих замыслах и еще неясных образах, которые еще только появлялись в его голове. Таким образом они то спорили, то советовались…

— Я сейчас в большом затруднении, — сказал Андре,— позавчера барон Сильвереаль, знаешь, этот известный любитель и знаток живописи, зашел ко мне и просмотрел мои эскизы. Один ему понравился, и он сказал, что хотел бы заказать мне картину, за которую пообещал заплатить шесть тысяч.

— Ого! Да это начало целого состояния!

— Пожалуй! Скверно только то, что ему хочется иметь ее как можно скорее…

— В чем же затруднение?

— Дело в том, что у меня есть еще один заказ по декору, а он тысяч на семь, на восемь…

— Я бы на твоем месте выбрала картину, — заметила Сабина после некоторого размышления.

— Мне тоже так кажется, но только, видишь ли…

— И не стыдно тебе, — тихонько прошептала она, — чем брать там задаток, возьми лучше у меня, я ведь угадала твои трудности?

Но Андре возмутился.

— Этого мне только не хватало!

Сабина вздохнула, но настаивать не стала.

— В таком случае, делать нечего, бери работу по декору.

Пробило пять часов. Сабина поднялась со своего кресла.

— Перед уходом, мой друг, я хочу сообщить еще одну новость: ведутся переговоры о моем браке с бароном Брюле-Фаверлеем.

— Это тем миллионером, за которым гоняются все невесты?

— Именно. Противиться желанию отца я не смею, и потому я решила рассказать всю правду самому барону, я его немного знаю; мне кажется, что он настолько честен, что не будет требовать моей руки. Как ты оценишь мою мысль, Андре?

Андре грустно пожал плечами.

— Она мне нравится, только вряд ли это поможет: откажется один, найдется другой…

— Весьма может статься, но тогда я повторю все сначала. Надо же, чтобы и у меня были трудности и препятствия!

Но именно эти препятствия были явно не по вкусу молодому художнику.

— На что же станет похожа твоя жизнь, Сабина, если ты все время будешь бороться против своей семьи?

Сабина просто ответила ему:

— Я не сомневаюсь, Андре, ни в себе, ни в тебе, а это главное.

Через минуту она уже была готова уходить. Андре собрался отправиться за каретой, но она твердо отклонила его намерение, объявив, что они с Модестой справятся с этим сами. Она подала Андре руку и уже в дверях сказала:

— Завтра я поговорю с бароном, а послезавтра жди от меня письма.

Андре остался один.

Ужас овладел им при мысли, что он так нескоро увидит Сабину. С минуту он еще постоял в нерешительности, потом бросился за своим пальто и шляпой, наскоро, как попало, оделся и стремглав выскочил на лестницу.

— Всего один раз увидеть хотя бы издали… — бормотал он себе под нос, перескакивая через ступеньки.

Через пять минут он был на углу улицы и почти догнал Сабину, идущую рядом с Модестой. Они, по счастью, еще не успели нанять фиакр.

Андре шел сзади, шагах в двадцати. Он любовался походкой, манерой придерживать платье, гордым профилем…

"Господи, когда же наступит день, когда я открыто пойду рядом с ней рука об руку…"

Одна лишь эта мысль была способна удвоить его энергию.

В эту минуту Сабина с Модестой остановили экипаж и, усевшись в него, приказали кучеру ехать как можно скорее.

Фиакр тронулся и тут же скрылся из виду.

Взглянув еще раз в ту сторону, куда укатил фиакр, Андре повернул было домой, но тут его окликнул чей-то звонкий, молодой голос.

Он обернулся и увидел, как из новенькой коляски, запряженной парой прекрасных лошадей, вышла молодая дама, одетая самым роскошным образом и сделала ему знак подойти к ней.

Андре напряг свою память…

— Мадемуазель Роза, если не ошибаюсь?

— Скажите лучше, мадемуазель Зора де Шантемиль, — услышал он мужской голос над самым ухом.

Андре обернулся и чуть не столкнулся нос к носу с господином, который только что отдавал какие-то приказания кучеру.

— Извините, — проговорил он очень удивленный и отступил на два шага.

— Да, милостивый государь, — продолжал господин, по виду очень смешной и недалекий. — Шантемиль — поместье, которое я ей подарю на следующий же день по смерти моего папа!

Андре чуть не прыснул со смеху, до того забавна была фигура господина, заговорившего с ним. Черты этого лица можно было определить одним словом: "гусь", что же касается его туалета, то это был гибрид шута и попугая.

Тото-Шупен, передавая его приметы Тантену, забыл почему-то столь выдающееся свойство.

— Мое имя не имеет значения, — продолжал между тем господин, — поехали лучше к нам обедать!

И, не дожидаясь согласия со стороны Андре, Роза живо схватила его за руку и втолкнула в дверцу шикарного экипажа.

— А ведь она добра, как вы считаете, а? — заговорил опять чудак в красных перчатках, — я, по крайней мере, так ее понимаю. Видно, делать нечего: друзья наших друзей — наши друзья! Пойдемте, я должен исполнить ее желание! О, мы приехали!

— Да-да! Я этого хочу, хочу! — повторяла Роза, направляясь к дому и таща за руку Андре.

Он подумал, что ему не помешает развлечься, а эта парочка обещала много интересного. В особенности этот гусь весьма занимал Андре. Он подумал еще минуту и согласился.

— Пусть будет так! Пойду посмотрю на этого дурака. Какие фигуры лепит из него этот красивый чертенок! — подумал он про себя, но не счел нужным рекомендоваться ему.

Об этом, впрочем, позаботилась Роза.

— Господин Гастон де Ганделю! — представила она своего "гуся", дергая его за рукав, и он при этом смешно шаркнул тоненькой ножкой.

Андре едва удержался от смеха.

— А это монсеньор Андре, великий художник! — продолжала она, хватая Андре за рукав.

— Монсеньор Андре — художник? — удивился гусь, — погодите, я что-то такое слышал от папа! Не тот ли это Андре, который будет отделывать дом, построенный папа на Елисейских полях?

— Тот самый, — ответил Андре, едва сдерживая улыбку.

— В таком случае — очень приятно, очень приятно! Теперь вы совсем наш!

Радости его, казалось, не было пределов.

— Идемте же, — крикнула Роза, взбегая по лестнице, убранной цветами.

Андре уже хотел подниматься следом за ней, когда Ганделю догнал его и с самым таинственным видом зашептал на ухо:

— А? Какова? Не женщина, а восторг, — шептал он, подмигивая при этом самым вульгарным образом, — погодите, ведь в умении держать себя, правду говоря, равных себе я здесь не знаю, так что учитель у нее будет превосходный!

— Это уже заметно, — серьезнейшим тоном отвечал ему Андре.

— Да придете ли вы наконец? — крикнула Роза, топая ножкой.

— Сию минуту, — отвечал Ганделю, поспешно взбегая по лестнице и увлекая за собой Андре.

— Твердый характер, не правда ли, — успел он еще шепнуть Андре с тем же таинственно-вульгарным видом.

Пройдя в комнату, Роза мгновенно сбросила верхнюю одежду и схватив Андре за руку, повела его по квартире, показывая ему свои апартаменты.

Бедный художник вынужден был обозревать и хвалить все это нелепое нагромождение мебели, золота, лазури, подобранное самым нелепым образом. Причем, от него требовали, чтобы он по достоинству оценил толщину и богатство тканей, стоимость всего этого бедлама и вкус, с которым он создавался.

Впереди шествовал "гусь" с торжествующим, полным счастья лицом, указывая на все предметы и называя их цену.

Причем Розе не приходило в голову, что все это — цена ее позора, ее доброго имени, которое куплено этим шутом.

В это время послышался шум в зале.

— А вот и наши гости, — воскликнул "гусь", окончательно пришел в восторг и побежал в зал.

Роза и Андре остались одни.

— Как видите, я решилась оставить Поля, — заметила она, переходя от веселого тона к несколько грустному. — Ему не всегда хватало даже на хлеб, к тому же он стал мне надоедать…

— Ему не на что купить хлеба? — удивился Андре, — как же так, два часа назад он был у меня и хвастал, что получил место на двенадцать тысяч франков в год!

— Скажите лучше — на двенадцать тысяч лжи и пустяков, — со смехом бросила Роза, — все, что он умеет, это занимать деньги подчас даже у незнакомых людей!

При этом она сделала знак Андре, что ей еще много чего надо рассказать ему, но не сейчас.

В это время сияющий Ганделю вел гостей, которые явно были достойны тех, кто их принимал.

Едва только Андре успел себя поздравить с приобретением столь "приятного" знакомства, как в дверях показался огромного роста лакей в перчатках и белом жилете и громогласно объявил:

— Кушать подано!

10

Когда у Маскаро спрашивали, что нужно для успешного выполнения его замыслов, он отвечал:

— Быть достаточно деятельным и обладать огромной энергией.

У Маскаро было одно прекрасное правило: раз приняв решение, он следовал ему всю жизнь.

На следующий день, после посещения графа Мюсидана, в семь утра Маскаро уже был за письменным столом и занимался работой.

Первая комната агентства уже была заполнена людьми; но выслушивать их должен был достойный Бомаршеф. Если оказывалось что-нибудь очень важное, он препровождал такого клиента к шефу.

Таким образом, совершенно не вникая в шум и сутолоку первого помещения, Маскаро полностью сосредоточил свои мысли на новом агенте — Поле Виолене, который должен был сыграть довольно важную роль.

— Какова игра! — мысленно восклицал он, — сколько риска и какие громадные результаты, если все удастся! И только в моих руках соединены нити стольких судеб!…

Перевернув страницу, которую он только что дописал, Маскаро продолжал:

— Конечно, я могу сорваться и тогда… Этот болван Мюсидан вообразил, что я могу не знать законов своей страны! Глупец! Он не понимает, что для меня Кодекс то же, что "Отче наш"! Том третий, статья триста четвертая — да, Маскаро, тебе давно грозит каторга, не говоря уже о триста пятой статье, где прямо сказано — "пожизненная"…

Видимо, последняя мысль прозвучала слишком уж явно, так как он вздрогнул и даже закрыл глаза руками. Но это длилось одно мгновение. Улыбка вновь заиграла на его лице, Маскаро опять углубился в свои мысли.

— Да-да, чтобы отправить Маскаро дышать воздухом Тулонских галер — надо сначала поймать его! А это нелегко сделать! В случае чего, если я почувствую, что почва под ногами колеблется, я исчезну, как дым… Н-да, ну и сотруднички у меня! Этот жалкий скряга Катен! Или эпикуреец Ортебиз, которого, как ребенка, может утешить тысяча франков! На что они годны?! Им даже во сне не приснится крупное дело — Круазеноа!

При этом он настолько забылся, что даже засмеялся, проговорив громко:

— Да, это дело стоит четырех миллионов! А Поль? Поль женится на Флавии и, кроме того, что она будет счастлива, станет еще герцогиней с тремястами тысячами годового дохода!…

Закончив свои размышления таким предположением, Маскаро закончил писать, поднял на лоб синие очки, отворил средний ящик стола и спрятал в него написанное.

— Все вы здесь у меня, мои милые, — сказал он, постукивая пальцами по бумагам, лежавшим на столе. — И стоит только мне, простому комиссионеру, захотеть, я могу растоптать вас всех, как каких-нибудь мошек… Впрочем, на сегодня довольно, есть и другие дела…

Захлопнув ящик, он откинулся на спинку кресла, чтобы немного отдохнуть.

Через некоторое время в дверь постучали.

В комнату вошел Бомаршеф.

— Невероятно! — воскликнул он, едва переступив порог, — вы приказали мне собрать бумаги о деле молодого Ганделю…

— Да, когда будет время.

— Там кухарка одной дамы, нанятая через нашу контору, принесла необыкновенно важные известия, это просто счастливый случай!…

Маскаро пожал плечами.

— Ты дурак, Бомаршеф, — произнес он недовольно, — что там может быть такого, чтобы приходить в телячий восторг? Сколько раз тебе твердить, что любой случай — это только поле для игры, где можно и выиграть, и проиграть. Я играю уже двадцать пять лет, и было бы странно, если бы под конец мне перестало везти!

Бомаршеф слушал с умилением, приоткрыв рот, стараясь не пропустить ни слова.

— Ну, так какие же известия принесла эта кухарка? — мягко продолжал патрон.

— О, по одному ее виду заметно, что их у нее пропасть! Она — давнишняя наша клиентка, которую я отметил буквой Д, для того, чтобы знать, к каким именно хозяйкам ее определять…

Но Маскаро его уже не слушал, явно думая о чем-то другом.

— Зови, — произнес он.

И пока Бомаршеф ходил за кухаркой, произнес назидательным тоном:

— Как показывает мой двадцатипятилетний опыт, нельзя пренебрегать в делах даже самым малым…

Кухарка, зашифрованная буквой Д, вошла в кабинет.

Надо отдать должное Бомаршефу; стоило только глянуть на нее, как тут же становилось ясно, что известия, которые она принесла, просто взорвут ее, если она их не выскажет.

— Что скажете, моя милая? Как вам служится на новом месте, довольны ли вы тем, как мы подыскали вам место?

— О, превосходно, сударь! Хотя я знаю мадам Зору де Шантемиль всего один день…

— А, так она называет себя Зорой де Шантемиль?

— Именно, сударь! Хотя вы понимаете, что это не настоящее ее имя, по этому поводу мадам и монсеньор даже спорили. Она все хотела назваться Рахилью, ну, а монсеньор был за Зору…

— Ну, Зора так Зора, — серьезно заметил хозяин агентства, — ну, и что же дальше?

— Ну, должна сказать вам, хозяин, таких, как она, даже я не много видела! На моих глазах она уже спустила тысяч тридцать, если не больше!

— Экий чертенок!

— Да, уж надо отдать должное, денежки спускать она умеет, и ведь все в кредит! У самого-то ни гроша за душой, а туда же, без отцова ведома задал такой обед, что он один обошелся более тысячи франков!

До сих пор Маскаро не видел для себя в этой болтовне ничего интересного и уже готов был послать к черту и кухарку, и Бомаршефа, который ее привел.

Ловкая особа это почувствовала и заспешила:

— Одну минуту, сударь, так вот, когда обед стал заканчиваться, все уже перепились и стали выбрасывать посуду в окно, один из гостей, который и не пил-то вовсе, уединился с мадам, и они разговаривали о…

— И вы слышали их разговор?

— Так точно, сударь! Они говорили о том господине, с которым раньше жила мадам. Его имя — Поль Виолен!

Маскаро поднял глаза.

— Ну, мадам рассказывала, что ей от него следовало отвязаться, потому что он вроде украл у кого-то двенадцать тысяч франков.

— Удалось ли вам узнать, кто был этот господин, с которым так откровенничала ваша хозяйка?

— О, нет, сударь, я слышала только, как другие называют его "артистом".

Но этих данных для Маскаро было явно недостаточно.

— Послушайте, моя милая, — обратился он к кухарке. — Не хотите ли вы сослужить мне службу?

— Еще бы, сударь, я готова в огонь и в воду для вас…

— Так много мне не надо, мне просто необходимы фамилия и имя этого "артиста", судя по вашему описанию, он может оказаться одним из моих должников.

— Извольте, сударь, вы всегда можете положиться на меня! Сегодня мне будет некогда, у меня много работы, но завтра либо послезавтра вы будете иметь и его адрес впридачу!

Затем она вышла, и Маскаро ударил кулаком по столу и воскликнул:

— Предсказания этого Ортебиза сбываются, будто он ворон! Слава Богу, что я еще могу не упускать из виду эту комедиантку Розу и ее дурака, кажется, решившего окончательно разориться!

— Ну, что ты там вздыхаешь и кашляешь, — обратился Маскаро к Бомаршефу, — иди сюда и слушай: эта шельма, Роза, хоть и говорит, что ей всего девятнадцать лет, хотя в самом деле ей давно за двадцать, сумеет вконец обчистить этого идиота Ганделю, которого бы я на месте его отца просто запер бы подальше…

— Вы хотите сказать, патрон…

— Я хочу сказать, что через двое суток мне нужны все сведения о положении этого недоростка, его отношениях с отцом, характере самого отца и положении его в свете!

— Слушаюсь, для этого дела возьму Канделя с компанией.

— И еще. Так как он везде и всюду занимает деньги, нужно будет познакомить его с нашим почтенным другом Вермине, директором "Общества взаимного кредита".

— Ну, уж это дело Тантена, — осмелился напомнить Бомаршеф.

Маскаро был слишком озабочен, чтобы рассердиться за эту вольность.

— Что же касается этого нового "артиста", — шептал он про себя, — то, храни его господь, если он встанет мне поперек дороги!

Через некоторое время он мирно заметил Бомаршефу:

— Друг мой, я слышу, там много народу, займись-ка своим непосредственным делом.

Но бывший кавалерист, не двигаясь с места, заявил:

— Прошу извинить меня, патрон, но есть основания считать, что Кандель берет и с другой стороны…

— Вот как! Возьми стул и рассказывай!

Подобная честь — разговаривать с патроном сидя, восхитила Бомаршефа.

— Еще вчера я решительно ни в чем не был уверен, — начал он свой рассказ, — но сегодня, когда я еще спал, ко мне в дверь постучали. Отворив, я увидел Тото-Шупена…

— Он еще не пропал после поисков Каролины Шимель?

— Ничуть не бывало, патрон, он даже имел с ней разговор за чашкой кофе!

— Гм, это недурно!

— О, этот негодяй Тото — смышленый малый! Если бы он только был немного честнее!… Ну, так послушайте: он предполагает, что эта девка пьет оттого, что у нее на душе какой-то грех, ей все время что-то чудится, и она до того напугана, что боится квартировать одна. Сейчас, например, она нашла приют в семье каких-то ремесленников, которые ее кормят, одевают, обувают и укладывают спать, когда она является пьяная. Она, в свою очередь, помогает им, так как деньги у нее водятся…

Лицо Маскаро омрачилось.

— Не очень-то это удачно, что она все время не одна. То есть, к ней невозможно прийти незаметно. Впрочем… Где проживает это семейство?

— На самом верху Монмартра, еще выше, чем Красный замок. По улице Меркаде…

— Прекрасно. Тантен навестит их. А пока пусть Тото старается не упустить эту дуру.

— Будьте уверены! Он даже сообщил о своем намерении узнать и другие ее привычки, связи и источник, из которого она черпает деньги!

Тут он ненадолго остановился, но потом так многозначительно стал подкручивать свои нафарбленные усы, что Маскаро, хорошо знавший своего подручного, прямо спросил его:

— Ты еще не все сказал, Бомар?

— Да, патрон! Только, пожалуйста, не сердитесь. Я бы вам советовал не слишком доверять Тото-Шупену. Я узнал, что нередко он заботится больше о своей выгоде, чем о нашей. К тому же обкрадывает нас и учит новичков набавлять цену!

— Ты бредишь, Бомар!

— Никак нет, патрон! Дело в том, что узнал я об этом совершенно случайно от его же приятеля, который зашел к нам в контору, разыскивая его.

— Ну, хорошо, — произнес Маскаро, — я разберусь с этим делом и, если окажется, что ты прав, то он у меня еще напляшется…

На этот раз Бомаршеф, наконец-то, удалился из кабинета, но тут же был вынужден вернуться.

— Патрон! Человек от маркиза Круазеноа с письмом!

— Дьявольски спешит что-то маркиз, — недовольно заметил Маскаро, — но, впрочем, зовите его человека сюда.

Лицо вошедшего не выражало абсолютно ничего.

— Мне поручено доставить вам письмо от маркиза Круазеноа, — ровно и медленно произнес он.

— Я думаю, любезный, что твой господин поднялся сегодня до зари, — шутливо обратился к нему Маскаро.

— Господин маркиз, — отвечал тот, — платит мне пятнадцать луидоров в год за удовольствие говорить мне "ты", следовательно, он может считать себя вправе делать все, что ему вздумается.

— Так, так, так, — озадаченно пробормотал Маскаро, — значит, нужен ответ, ну, что ж, в таком случае вам придется подождать…

Распечатав письмо, Маскаро прочел следующее:

"Дорогой мой наставник!

Жизненные бури непрестанно преследуют меня. Вчерашнюю ночь я играл так несчастливо, что, не считая всех находящихся при мне денег, проиграл еще три тысячи на слово. Эта сумма должна быть мною представлена до двенадцати утра. Этого требует моя честь"…

Достойный комиссионер, не стесняясь слуги, пожав плечами, насмешливо произнес:

— Извольте радоваться! Его честь требует! Честное слово, тут не соскучишься… Его честь!

На лице лакея не дрогнул ни один мускул.

Маскаро снова взялся за письмо:

"Я нисколько не сомневаюсь, что вы дадите мне этот пустяк, я надеюсь также, что вы будете столь догадливы, что пришлете еще двести луидоров, так как не могу же я жить без копейки в кармане. И еще я хотел бы знать, как движутся наши дела, ведь у меня, практически, петля на шее.

Вполне преданный вам. маркиз Генрих де Круазеноа".

— Вот тебе на! — проворчал комиссионер, — пять тысяч франков ни за что, ни про что! Раскошеливайся, Маскаро, выкладывай свою кассу для болвана, у которого только и есть, что имя, доставшееся ему даром от благородных родителей. Не будь мне так нужно твое имя. ты бы дождался от меня этого "пустяка"!

Медленно и с видимой неохотой Маскаро встал и подошел к бюро, из кассы которого незадолго до того обещал выдать тысячу-другую Ортебизу. Теперь он вынужден был отказаться от этого намерения, посылая деньги Круазеноа.

— Вам, конечно, потребуется расписка, — заметил слуга.

— Нет, не потребуется, письмо маркиза вполне заменит ее. Впрочем, погодите…

Маскаро заторопился, отыскивая в своей кассе двадцатифранковую монету.

— А это твоя доля, мой друг, — заметил он, вручая монету слуге.

Но тот вместо того, чтобы ловко схватить монету, резко отдернул руку.

— Извините меня, сударь, но, если я кому-то служу, то служу за жалованье и притом довольно высокое, так что в подачках не нуждаюсь, — отвечал тот с достоинством и, поклонившись, словно чистокровный квакер, медленным шагом вышел из кабинета.

Маскаро только руками развел от этого невиданного зрелища.

— И откуда только добыл себе Круазеноа такого редкого зверя, — проворчал он с некоторым беспокойством. Какое-то темное предчувствие не давало ему покоя. И все из-за того, что встретил порядочность и честность в обыкновенном слуге…

— Уж не подлог ли тут? Черт возьми! Вот был бы сюрприз! И как раз тогда, когда дело близится к завершению и остается только протянуть руку и взять искомое! Да, видимо, со мной сегодня что-то не в порядке!

Действительно, чем ближе наш герой приближался к цели своей удивительной игры, тем опасливей он становился. Он уже пугался собственной тени…

В эту минуту в кабинет снова вошел Бомаршеф.

— Опять ты здесь, — вскричал Маскаро, окончательно теряя терпение, — кто тебя звал? Будет у меня хоть минута покоя?!

— Но я же ни в чем…

— Убирайся вон!

Но смиренный и преданный кавалерист не трогался с места.

— Там пришел этот новенький!…

— Поль?

— Он самый!

— Черт бы его побрал, что он шляется не в свое время, я ему назначил в час, чего же он суется раньше?!

Далее он вынужден был сдерживаться, ибо Бомаршеф забыл запереть дверь. Поль, весь какой-то потерянный и истерзанный, в страшном волнении вошел в кабинет, было заметно, что с ним случилось нечто ужасное, чего его слабая, бесхарактерная натура вынести не могла.

— Ах, милостивый государь! — воскликнул он.

Маскаро знаком заставил его замолчать.

— Оставьте нас, Бомар, — заметил он своему помощнику. — А вы садитесь в кресло, — прибавил он, обращаясь к взволнованному Полю.

Тот не сел, а прямо-таки упал в него.

— Конец, всему конец, — пробормотал он, — я пропал, я опозорен и обесчещен!

Достойный старец скорчил участливую мину, хотя причина, убивавшая в настоящую минуту Поля, была ему как нельзя лучше известна. Но такова была его профессия, что он был обязан лгать, и лгать ежеминутно.

Нежным голосом, поистине с родительским участием, он стал расспрашивать Поля, в чем дело, умоляя доверить ему свое горе.

Поль, с невыносимой болью в груди и с неподдельным трагизмом, встал и объявил ему:

— Роза! Роза меня бросила!

При этом Маскаро вскинул обе руки к небу, как бы призывая его в свидетели того, какие пустяки могут тревожить его молодого друга.

— И такие пустяки вас тревожат, — с неподдельным изумлением вскричал он, — и когда же, когда! В дни, когда перед вами открылось столь славное будущее!

— Ах, сударь, я любил ее, любил мою Розу. Но это еще не все! Кроме этого несчастья судьбе было угодно подкинуть мне еще одно! Можете себе представить, меня обвиняют в воровстве!

— Вас?! — переспросил Маскаро, — каким же это образом?

Между тем, как мысленно добавил: "Ага, начинается!"

— Да, меня, милостивый государь! И вы один только можете меня оправдать, доказав, что я невиновен!

— Что же я могу сделать?

— О, все! Бога ради, позвольте только мне объяснить вам, как случились оба эти несчастья…

— Говорите!

— Вчера, милостивый государь, после нашей беседы, отправился в свой отель "Перу", чтобы там, в своей семье, со своей Розой разделить радость, как вдруг вместо нее нахожу там одну лишь записку, лежащую на камине! Вот она!

Поль протянул было ему записку, но тот уклонился от удовольствия читать ее.

— В этой записке она признается, что разлюбила меня, а потому, не желая более делить со мной нищету и голод, решилась принять одно предложение, доставившее ей бриллианты, карету и все остальное…

— Погодите, довольно. Неужто вас это так поражает?

— Ах, сударь, мог ли я ожидать столь низкой измены, когда еще вчера она оказывала мне столь явные знаки своей любви… И вдруг… Более часу пробыл я в своей комнате, стыдясь смотреть самому себе в лицо, рыдая как ребенок от одной только мысли, что не увижу ее больше…

Маскаро внимательно слушал своего протеже.

"Ну, ты слишком много говоришь, друг мой, для того, чтобы горе твое было поистине так велико, как ты силишься его изобразить" — подумал он про себя, вслух же произнес:

— Но где же воровство? До сих пор я вижу только отчаяние, а не причины, вызвавшие его.

— Погодите, сейчас увидите, — всхлипывая, продолжал Поль, — следуя вашему совету, я решился навсегда оставить отель "Перу"…

— В добрый час, давно пора!

— С этой целью я спустился, чтобы проститься и отдать свой долг этой мадам Лупиас, как вдруг она заявила, при этом смеясь мне в лицо, будто бы я вместе с Розой обокрал старого Тантена!

— Ну, и что же, вы не пытались как-нибудь оправдаться?

— Помилуйте, я потерял голову от такого унижения и горя! Лупиас была так уверена, что я вор и мошенник, что, по всей вероятности, не стала бы и слушать меня! Она говорит, что еще накануне спрашивала денег у Розы и видела меня настоящим оборвышем, но вдруг я превратился во франта, а Роза и совсем исчезла!

— Что же тут странного, что бедная женщина потеряла голову, ее и винить-то в этом нельзя!

— Нет, нет, дело совсем не в этом! Вся беда произошла от фруктовщика Мелюзена, у которого Роза меняла пятисотенный билет, занятый нами у Тантена! Он-то и трубит на весь квартал, что мы с Розой — воры и что агент тайной полиции и жандармы уже следят за нами. О, это ужасно! Я умру от стыда и позора!

— Но, скажите на милость, кто мешал вам сказать правду?

— Много ли бы это помогло? Лупиас известно, что я не знаком с Тантеном, следовательно, она рассмеялась бы мне в лицо, если бы я сказал, что занял эти деньги у него!

У достойного старца лицо стало еще серьезнее, он как бы пытался решить труднейшую в мире задачу.

— Мне кажется, я начинаю понимать, что именно доставило вам столько горя, молодой человек!

Поль слушал его с таким видом, словно вся его жизнь зависела от Маскаро.

— Слушайте! Тантен, имея в своем распоряжении чужие деньги, по доброте (он очень добр и честен, этот Тантен!), видя вашу крайнюю бедность, предложил вам известные пятьсот франков. Затем, к вечеру, когда ему было нужно идти отдавать отчет, он, не зная, что сказать, вообще потерял голову и не придумал ничего лучшего, как объявить, что недостающую сумму украли. Начали строить догадки, а так как бедственное ваше положение было известно всем в доме, то его резкое изменение к лучшему не могло не вызвать подозрения.

Поля из страшного горя бросило в неменьший ужас, холодный пот выступил у него на лбу, губы посинели, он видел себя уже арестованным, судимым и приговоренным к суровому наказанию.

Маскаро едва сдерживал себя, боясь расхохотаться, в душе похваливая ловкость Тантена, с которой тот запустил эту утку.

— Но, милостивый государь, вам ведь известна истина, вы же можете подтвердить ее суду, — отчаянно хватался Поль за возможность найти спасение.

— Увы, вряд ли вам поможет мое заявление, — печально сказал Маскаро, — суд состоит из таких же людей, как и мы, и для того, чтобы оправдать человека, ему потребуются более веские доказательства, чем мое заявление. В настоящем же случае, посудите сами, все улики и доказательства — против вас.

Последний довод добил Поля.

— Стало быть, ничего, кроме смерти, мне не остается, — пробормотал он, — или придется смириться с бесчестьем…

Безусловно, доводы достойного старца могли смутить только такого наивного человека, как Поль. Жалкий и напуганный, он был уже готов на все, лишь бы отдалить день своей катастрофы. Именно этого и добивался знаменитый аферист. Желанный момент настал, и он уже готовил последний удар…

— Зачем же так отчаиваться? Подумаем, поговорим, может, еще найдем способ спастись, — произнес он с истинно родительским участием, ободряюще улыбаясь несчастному.

Поль ничего не ответил. Вряд ли он даже расслышал эти слова.

Но Маскаро надо было, чтобы его слышали. Он бесцеремонно ухватил его за рукав и начал трясти.

— Где же ваша энергия, где бодрость духа? Почему вы при первой же опасности приходите в такое отчаяние? Вы же мужчина, в конце концов!

— К чему мне теперь все, — жалобно простонал Поль.

— Как, к чему?! Вы же не дали мне досказать! Пока что я нарисовал только мрачную сторону картины, но существует же и другая! Положим, Тантен, если он в настоящее время арестован, сваливает беду на вас, но ведь можно попытаться убедить его сказать правду…

— Действительно, — проговорил Поль, оживая по мере того, как со словами Маскаро в него вливалась надежда.

Натуры, подобные Полю, при малейшем несчастье сразу же падают духом, зато при первом же проблеске надежды считают себя уже спасенными.

То же самое случилось с Полем и теперь. Минуту назад он считал себя погибшим, а при последних словах Маскаро видел себя уже спасенным.

— Благодетель! — вскричал он, едва не кидаясь ему на шею, — когда же я смогу отплатить вам за все, что вы для меня делаете!

Маскаро опять загадочно улыбнулся.

— Сможете, сможете, — ласково заметил благодетель, — пока же, прошу вас, забудьте о своем прошлом, станьте другим человеком, вам надо полностью переродиться!

Поль глубоко вздохнул.

— И Розу забыть прикажете? — пробормотал он печально.

Маскаро нахмурился.

— Опять вы за старое, — укоризненно сказал он, — правда, я знал довольно многих, которыми крутили женщины, но никак не предполагал, что и вы окажетесь из их числа. Что ж, если вам угодно, бегите за ней, бросьтесь перед ней на колени и умоляйте простить вам вашу нищету и бедность!

Перед этой насмешкой Поль не устоял.

— Вы меня не поняли, я хочу мести для этой…

— И это излишне! Самое лучшее — позабудьте о ней навсегда!

Вопреки сказанному в глазах у Поля все еще явно читалось страдание, что явно не нравилось Маскаро.

— Ну вот, вы человек с самолюбием, а не можете отделаться от таких пустяков, как связь с женщиной!… Ну, далеко ли вы пойдете с такими убеждениями? Нет, мой друг, для того, чтобы начать ту жизнь, которую я вам предлагаю, надо иметь свободные руки…

— Постараюсь следовать вашим советам! — произнес Поль, на этот раз уже гораздо тверже.

— Наконец-то услыхал от вас что-то дельное! И, поверьте мне, что скоро вы сами начнете благодарить судьбу за то, что она разлучила вас с Розой! Вы достойны более высокой партии…

Много лет играл Маскаро на человеческих слабостях, ему ли было не совладать с Полем!

— Значит, милостивый государь, я могу рассчитывать на это место с двенадцатью тысячами?

— Э, бросьте, мой любезный, никакого места никогда я не имел в виду…

Поль побледнел, он вдруг увидел себя опять без гроша, опять в отеле "Перу", вдобавок совершенно одинокого…

— Однако… как же это… вы подали мне столь большую надежду… — бормотал он бессвязно.

— Что вы будете иметь двенадцать тысяч в год? Я и не отрекаюсь от своих обещаний! Вы будете их иметь всегда, если не больше, если только согласитесь не расставаться со мной. Я, как видите, стар, детей не имею, вы будете мне вместо сына…

При этом неожиданном предложении лицо Поля сильно омрачилось. Мысль, что он будет гнуть спину в конторе агентства, вписывая и отмечая лишь одни имена да заказы, далеко не соответствовала ни его ожиданиям, ни его честолюбию.

Маскаро хорошо видел, что с ним происходило.

"И подобное ничтожество с таким-то честолюбием, — удивился он про себя, — ну, если бы не Флавия, да не дело герцога Шандоса, я бы показал этому идиоту, что значит задирать передо мной нос!"

Однако вслух он произнес совершенно иное:

— Не воображайте только, дитя мое, что я задумал закабалить вас скучной конторской работой! Ничуть не бывало! Вы мне нужны для совершенно других целей, более достойных вас!

У Поля отлегло от сердца.

— С самого первого нашего свидания вы мне очень понравились, и я дал себе слово подумать о вашем блестящем будущем. Конечно, — думал я, — в настоящую минуту он беден и мало знаком с жизнью, но при его красоте, воспитании и уме, почему бы ему и не жениться на одной из тех богатых наследниц, которые приносят миллионы тем, кто сумеет овладеть их сердцем?

— Увы, я не представляю, чтобы это было возможно!

— Отчего же "увы"? Разве вы не отказались от надежды снова обладать Розой?

— О, нет, нет! Я хотел сказать…

— А я, в свою очередь, хотел сказать, что имею на примете богатейшую наследницу, которая, если и не так хороша, как Роза, зато превосходной фамилии, умна и образованна. Она при мне не раз выражала мнение, что готова разделить свою жизнь и богатство с человеком бедным, лишь бы он имел талант и был хорошо образован…

Поль покраснел. Когда-то он сам мечтал о счастье жениться на какой-нибудь сказочной принцессе, прельстившейся его красотой и талантом композитора.

— И, кто знает, какая судьба еще ждет вас впереди, — продолжал Маскаро, — слыхали ли вы о законе девяносто третьего года? По нему все незаконнорожденные дети приписывались дворянам. Вам не известно имя вашего отца? Нет? Ну, так знайте, что он может носить одно из великих имен Франции и в настоящую минуту, может быть, ищет вас повсюду, чтобы отдать вам и свое имя, и свое богатство! Хочется вам быть герцогом?

— Что вы говорите, милостивый государь, — бормотал Поль.

Маскаро рассмеялся.

— Вы не подумайте только, что все это уже совершилось, — прибавил он наставительно.

— Да, но что же вы требуете от меня?

Достойный мошенник скорчил суровую мину.

— Чего я требую? — переспросил он, — я требую одного — послушания, но послушания полного и безусловного!

— Извольте, я буду вас слушаться во всем! — вскричал Поль почти в экстазе, — но Бога ради, скажите мне, не смеетесь ли вы надо мной?!

Вместо ответа Маскаро позвонил. Вошел Бомар.

— Бомар, ты останешься пока в конторе один. А мы по дороге зайдем позавтракать в ресторан, где мне еще нужно переговорить кое о чем… Потом, Поль, я вам покажу девушку, которую назначаю вам в невесты — нужно же, в самом деле, выяснить, понравится ли она вам.

11

Ван-Клопен, знаменитый в Париже дамский портной, после многих крушений встал, наконец, на вершине парижской моды, а, значит, и славы. Родом из Роттердама, отличавшийся недурным вкусом, однажды он поймал удачу в образе двух известнейших щеголих нашего времени — герцогини де Сермез и прелестной Женни Фанси.

Первая из них, столь же знаменитая своей эксцентричностью, сколько древностью своего рода и положением в свете, до безумия любила наряды и, надо отдать ей должное, умела ценить тех, кто ей угождал по этой части. Другая, бывшая в то время содержанкой графа Треморела, не знала счета своим деньгам, целиком спуская их на те же наряды.

Эти две законодательницы мод, одна — большого света, другая — так называемого полусвета, вывели в люди Ван-Клопена, и с их легкой руки успех его стал расти с изумительной силой и быстротой. В настоящее время у Ван-Клопена не было никаких конкурентов. Низенький, толстенький человечек, он не отличался ни красотой, ни достоинством, зато в его взгляде явно светились наглость и цинизм. Таков был еще один приятель и компаньон Маскаро! Еще бы, все аристократы и знаменитые кокотки, все одеваются у Ван-Клопена, называя его с милой бесцеремонностью: наш прелестный, обожаемый Клопен! Как же после всего этого Маскаро мог не быть с ним в самых дружеских отношениях!

Надо отдать должное, Клопен умел держать своих почитательниц в руках. Горе той, которая ему задолжает! Он, как вампир, все равно высосет из нее нужную ему сумму.

Подкрепившись в ресторане, Маскаро повел Поля к своему другу, объяснив предварительно, что в залах его огромного заведения они легко могут встретить ту, которую Маскаро назначил Полю в спутницы жизни.

Через пять минут они уже входили в роскошный подъезд с богато убранной лестницей, по которой поднялись в великолепный зал, задрапированный богатыми тканями, убранный бронзой и зеркалами. Лакеи бросились снимать с них пальто.

— Господин Ван-Клопен в настоящую минуту занят с одной русской княгиней, — сообщил один из них, — но если монсеньору угодно, я пойду ему доложить, и он примет его в своем кабинете.

По этому разговору вполне можно было судить, каким почетным посетителем и в то же время близким человеком был Маскаро во владениях Ван-Клопена.

— Не надо, пусть работает, мы не спешим, — отвечал он со скромным достоинством. — А в общей приемной много народу?

— Дам двенадцать, по крайней мере. Теперь время балов…

— Прекрасно. Идемте Поль, посмотрим на этих дам, нас это, кстати, развлечет в ожидании хозяина.

И, не спрашивая ничего больше, он, как у себя дома, направился к одной из бархатных портьер зала, откинув ее, вошел в следующую комнату, пропустив впереди себя Поля.

Маскаро улыбался.

"Ну, теперь ты у меня не вырвешься, — решил он про себя, — можешь любить, что хочешь: ее или приданое, но я из тебя сделаю то, что мне надо!"

Остановившись на этом "родительском" решении, он обратился к своему названому сыну с новым вопросом:

— Хотите знать ее имя?

— О, да!

— Флавия!…

…Поль не мог насмотреться на обольстительную смуглянку, она стояла к нему в профиль и, как он считал, забыв об игре зеркал, не замечала его.

Он так усердно был занят этим, что не слыхал, как отворилась дверь и Ван-Клопен вошел в комнату. В жабо и манжетах из дорогих брабантских кружев, с огромным солитером на пальце… Дамы бросились к своему кумиру.

Но законодатель мод заметил в углу на диване сидящего Маскаро и с самой сладкой улыбкой попросил обождать любезных заказчиц.

— Как, это вы, мой любезный Маскаро! — воскликнул он и поспешил к нему, — тысяча извинений, что заставил вас ждать!

Это было сказано вслух и довольно громко, затем он что-то шепнул Маскаро, а затем опять вслух:

— Будьте так добры, перейдите с месье в мой кабинет и подождите меня там.

Едва Ван-Клопен проводил своего друга, как к нему кинулась одна из заказчиц. Лицо ее было озабочено, дрожащей рукой она прикоснулась к руке знаменитого портного, увлекая его в небольшой коридорчик, прилегающий к приемной.

— Ради Бога, уделите мне минуту времени, — проговорила она рыдающим голосом.

Ван-Клопен рассеяно взглянул на нее.

— Что с вами?

— Ах, вы не можете себе представить, в каком я отчаянии! Завтра кончается срок моего векселя на три тысячи, подписанный мною для вас.

— Такое вполне может быть.

— Да, но у меня нет денег, чтобы оплатить его!

— А у меня тем более.

— Я приехала умолять вас отсрочить мне срок уплаты, переписать его на два месяца, на каких угодно условиях…

Дамский портной пожал плечами.

— Через два месяца вы его точно так же будете не в состоянии оплатить. Поэтому я прямо вас предупреждаю: если вексель завтра не будет оплачен — его опротестуют.

— Но, Боже мой, ведь тогда узнает мой муж…

— Я на это и рассчитываю, я знаю, что он заплатит по нему.

Несчастную женщину бросило в дрожь.

— Да, он заплатит, но тогда я пропала!

— Ничем не могу вам помочь, у меня ведь есть компаньоны.

— О, умоляю вас, не говорите со мной так! Спасите меня! Муж уже трижды оплатил мои долги и заявил мне, что если я задолжаю еще раз… Впрочем, дело даже не во мне, если бы я была одна… но у меня дети, а мой муж может отнять их, рассердившись на меня! Имейте же сострадание к ним, мой добрый, любезный Клопен!

В отчаянии дама ломала руки, готовая, казалось, упасть к его ногам.

Но знаменитый портной был холоден, как мрамор.

— Напрасно вы, имея детей, делали долги! Матери семейств берут себе портных на дом поденно, среди них встречаются весьма недурные мастерицы, — заметил он спокойно.

Бедная жертва роскоши и тщеславия, пытаясь смягчить сердце Ван-Клопена, схватила его руку и прижала к своим губам.

— Если бы вы знали! Я не смею показаться домой, у меня не хватает смелости признаться мужу…

Громкий смех был ей ответом.

— Если вы так боитесь своего мужа, обратитесь к чужому, — бесцеремонно ответил он ей, оттолкнул от себя рыдавшую женщину и пошел в кабинет, где его ожидали Маскаро с Полем.

— Слышали? — воскликнул он, с сердцем захлопнув за собой дверь, — слышали вы эту трогательную сцену? Черт возьми, она всего меня намочила своими слезами!

Поль был глубоко взволнован. Если бы у него были эти три тысячи, он бы, не задумываясь, сейчас же отдал бы их этой несчастной.

— Это ужасно, — заметил он.

Замечание Поля задело хозяина.

— Во-первых, в данном случае страдают не только мои интересы, но и интересы моих компаньонов, а во-вторых, знаете ли вы, что это за существа, которых я одеваю? Мать, отца, мужа и детей впридачу они променяют на возможность блеснуть в обществе, на возможность затмить хотя бы роскошью туалета своих соперниц… Случаи, подобные этому, — единственное средство, заставляющее их вспомнить, наконец, о своей семье!

— Вы понапрасну теряете время, — сказал Маскаро, — между тем я хотел просмотреть счета. Но в зале еще так много народа…

— И это обстоятельство вас смущает? — искренне удивился знаменитый портной, — погодите минуту!

С этими словами он вышел и за дверью раздался его голос:

— Я в отчаянии, что заставляю вас ждать, но, видите ли, я должен привести в порядок свои расчеты с одним из моих поставщиков, которые, к сожалению, нельзя отложить. Но, чтобы не заставлять вас ждать, я попросил бы…

— Мы подождем! — дружно ответил ему хор женских голосов.

Ван-Клопен вернулся с торжествующим и гордым видом.

— Как видите, дело сделано! Бедные кошечки готовы ждать своего портного хоть до полуночи. И прождут, будьте уверены! Таковы уж характеры парижанок! Будьте с ними вежливы и добросовестны — и они начнут вами пренебрегать. Смейтесь над ними — они только сильнее станут гоняться за вами! Если бы меня вдруг оставило счастье, и я вынужден был бы закрыть свой салон, то над дверью я сделал бы надпись: "Для публики вход закрыт". Уверяю вас, что на другой же день заказчицы выломали бы дверь!

Маскаро кивнул головой в знак согласия, меж тем, как его приятель уже вынимал книги из шкафа.

— Никогда еще у нас не шли дела так хорошо, как сейчас, — заметил он, достав толстую книгу и раскрывая ее перед Маскаро. — Сезон в полном разгаре и за девять прошедших дней, пока вы не были здесь, сумма заказов достигла восьмидесяти семи тысяч франков.

— Превосходно! Но оставим все это до более свободного времени, мне некогда, я спешу…

Ван-Клопен начал перелистывать книгу.

— Вот, — начал он, — четвертого февраля мадемуазель Виргиния Клюш заказала пять костюмов: два домино и три городских костюма.

— Это много.

— Она должна безделицу: тысячу восемьсот франков.

— И это уже много, если, как я слышал, ее покровитель разорился. Не отказывайте, но и не делайте ничего до нового приказа.

Вместо ответа Клопен сделал какую-то пометку и перевернул лист.

— К шестому того же месяца, — читал он, — графине Мюсидан сделано: платья для нее самой и для дочери, для последней белое, без всякой отделки! Послушайте, ее долг очень уж высок — не прекратить ли? Граф ведь ничего не заплатит, он предупредил заранее.

— Не беда, делайте! Ее надо затянуть покрепче…

Новая пометка в книге.

— Седьмое… Мадемуазель Флавия Мартен-Ригал, — новая заказчица, надо полагать, дочь банкира, просит открыть ей кредит.

При этом имени Поль задрожал, но достойный его учитель, намеренно не заметив этого, заговорил громче:

— Подчеркните хорошенько и запомните эту фамилию — Мартен-Ригал. Все, чего бы ни пожелала эта молодая особа, даже если это будет весь ваш салон, должно быть сделано как можно лучше и с глубочайшим уважением и почтительностью. Малейшее невнимание с вашей стороны доставит вам кучу неприятностей. Начните с того, что после моего ухода, пригласите ее первой, слышите?

Знаменитый портной уставился на своего друга с заметным удивлением, но, получив взамен не менее красноречивый взгляд, понял и покорно кивнул.

— Будет исполнено. Теперь, восьмого появляется новый заказчик, молодой человек, какой-то Гастон Ганделю, рекомендованный мне, впрочем, ювелиром Лупереном. Сам-то он ненадежен, но, говорят, что его отец очень богат и, кроме того, ему лично достанется очень значительное наследство. Он просит открыть кредит на пятнадцать-двадцать тысяч его содержанке.

При последних словах Маскаро с улыбкой глянул на своего протеже. Но Поль был совершенно спокоен. Имя Ганделю ему ни о чем не говорило.

— Вчера я видел эту госпожу, — продолжал, ничего не понимая, знаменитый портной, — она назвалась вымышленным именем — Зора де Шантемиль. Ах, черт возьми, какая хорошенькая!

Маскаро соображал некоторое время.

— Послушайте, дорогой, этот молодой человек меня очень стесняет, и я дорого бы дал, чтобы на время его удалить из Парижа. Придумайте что-нибудь…

Спустя миг Ван-Клопен радостно воскликнул:

— Придумал!… Есть выход… Он для своей красавицы пойдет на все, что угодно…

— Еще бы!

— В таком случае мы будем действовать следующим образом. Сначала я открою ему небольшой кредит, потом, как только от нее поступит срочный заказ, я сошью, примерю, но когда надо будет отдавать, скажу, что без некоторых гарантий от нашего общего друга Вермине отдать заказ не могу. А тот уже сумеет придумать такое, что из него можно будет вить веревки!.

— Прекрасно, но только тут есть одна неудобная вещь…

— Какая же?

Вместо ответа Маскаро взял его под руку и отошел с ним к окну. Там они о чем-то шептались…

Побледневший Поль пугливо озирался. О чем могли шептаться эти два человека? После всего увиденного и услышанного Поль стал догадываться, что его благодетель далеко не так чист и бескорыстен, как пытался это представить ему.

Он попытался проанализировать все услышанное: графиня Мюсидан, которую требовалось пустить по миру; Флавия — дочь богатого банкира, которой он предназначался в мужья; несчастный Ганделю — страстью которого пытались воспользоваться в каких-то темных целях… Значит, и сам он не более, чем орудие в преступных руках!

Только теперь, пожалуй, слишком поздно, для него стала ясна картина с Тантеном, давшим ему первые пятьсот франков!

Он ужаснулся. Правда, не так, как ужасается честный человек, столкнувшийся со злодейством, а как мелкий мошенник, дрожащий за свою шкуру.

Поняв, что Маскаро не просто мошенник, а, пожалуй, еще и преступник, Поль принялся успокаивать себя тем, что он настолько опытен, что вряд ли попадется.

В его голове еще свежо было сообщение о том, чьим сыном он может быть и обладателем какого состояния станет, женившись на этой обольстительной девочке, показанной ему Маскаро.

Меж тем опытный искуситель нарочно потихоньку приоткрывал перед ним истинное свое лицо прежде, чем прямо сказать, для чего тот ему нужен. Он находил, что наглядный способ обучения самый эффективный.

Читая в душе Поля, как в раскрытой книге, он нарочно продолжал разговор в том же направлении…

— Ну, а под конец, — главное, для чего я стремился к вам: как обстоят наши дела в отношении виконтессы Буа д' Ардон?

Дамский портной всем своим видом изобразил удовлетворение, а потом уже произнес:

— Готовим ей целую серию изумительных нарядов.

— А сколько за ней?

— Больше двадцати пяти тысяч, правда, она бывала должна и больше!

Маскаро тер свои очки.

— Поистине эту женщину оклеветали! Действительно, она расточительна и тщеславна, возможно, несколько больше нормы кокетлива, но… и только! В течение пятнадцати дней я самым тщательным образом следил за ней, но не нашел ни одного грешка, способного подчинить ее нам. Слава Богу, что хотя бы долги держат ее в наших руках. Знает ли ее муж о том, что она у нас имеет кредит?

— Разумеется, нет! Он ей дает такую бездну денег на расходы, что если бы он узнал еще и о кредитах…

— Отлично, значит, следует ему открыть глаза!

— Бог с вами! — удивился Ван-Клопен, — да она только на прошлой неделе рассчиталась полностью!

Но эти слова, казалось, не возымели на Маскаро никакого действия.

— Я бы попросил раз и навсегда избавить меня от ваших советов и замечаний, скажите -ка лучше, знакомы ли вы с домом виконтессы?

— Еще бы!

— Прекрасно! Значит, послезавтра, ровно в три часа, извольте быть у нее. Вначале вам откажут на том основании, что у нее посетитель, но вы назовете мое имя, и вас примут.

— Не надо, у меня хватит оснований, чтобы меня приняли.

— Ну, как знаете. Войдя, вы застанете виконтессу с маркизом Круазеноа. Надеюсь, вы его знаете?

— Чисто визуально…

— Этого вполне достаточно. Он вас не касается. Вы, едва войдя в комнату и увидев виконтессу, начинайте требовать деньги.

— Разве не понятно, что она просто прикажет выбросить меня за дверь!

— Все возможно, но, во избежание этого, вам надо успеть пригрозить ей передать счета ее супругу. Если же и это не поможет, смело усаживайтесь в кресло и заявляйте, что не уйдете до тех пор, пока не получите деньги.

— Легко сказать…

— Я думаю, что маркиз Круазеноа, желая прекратить подобную сцену, вытащит свой бумажник и предложит вам убираться вон.

— И что же я должен буду после этого делать?

— Разумеется, убраться, но прежде — взять с него расписку, что он заплатил по счетам виконтессы.

— Хоть убейте, но я ничего не понимаю!

— От вас этого и не требуется. Вы поняли, что я вам сказал?

— Понял. Все будет сделано, но учтите, что этой заказчицы я. разумеется, лишусь!

— Это абсолютно ничего не значит!

В эту минуту из зала послышался визгливый мужской голос.

— Что? Он занят? Его нельзя видеть?! Целый час она должна ждать его?! Я ему покажу, что значит заставлять меня ждать! Для меня у него найдется время!

Приятели переглянулись.

— Опять он, — проворчал Маскаро.

Ван-Клопен утвердительно кивнул головой. Дверь распахнулась, и молодой Гастон Ганделю, весь красный от волнения и злости, влетел в комнату. Короткий жилет, светлые панталоны, убийственный галстук и плоская физиономия, которая, казалось, прямо-таки нарывалась на оплеуху.

— Как вы смеете заставлять меня ждать целых двадцать минут! — заорал он с порога.

Если юный идиот думал ошеломить знаменитого портного, так он ошибся. Тот поспешно встал со своего места и. приложив руку к сердцу, произнес:

— Милостивый государь, если бы я знал, что именно вы ждете меня, я никогда не позволил бы себе…

Эта мелкая лесть восхитила Ганделю.

— Ну, если уж вы приносите свои извинения, то тогда… Внизу стоят мои лошади, вы их никогда не видели; дело в том, что они способны разнести все вокруг. Да и Зора тоже… Она просто не может ждать при ее темпераменте.

При этих словах он выскочил из комнаты, крича:

— Зора, мадам Шантемиль, обожаемая…

Портной вертелся, как на горячих углях. Он потерянно глядел на Маскаро, ожидая его помощи и поддержки, но тот, как ни в чем не бывало, отошел к лестнице и смотрел, чем же окончится эта сцена.

Поль же воспринял бестолковость и обезьяньи манеры этого идиота за образец изящного обращения великосветской молодежи и бросился к Маскаро, чтобы скорей узнать его имя.

Язвительно улыбаясь, Маскаро прервал Поля:

— Чепуха, лучше приготовьтесь спокойно перенести то, что вас сейчас ожидает, в противном случае, сударь, я вынужден буду навсегда с вами расстаться.

Поль, не зная, что именно его ожидает, приготовился к худшему и правильно сделал, потому что при виде женщины, поднимавшейся по лестнице, он едва сдержал крик злобы и отчаяния.

Виконтесса Зора, или его обожаемая и сбежавшая любовница! Роза, та самая Роза, с которой еще два дня назад он делил любовь и нищету! Теперь она входила роскошная и сияющая, в изумительном туалете.

Она вовсе не выглядела застенчивой, и только одному Ганделю могло прийти в голову ободрять ее.

Но Роза и не слушала его. С надменным видом она уселась в кресло и небрежно повернула голову в сторону знаменитого портного.

— Что бы вы могли предложить госпоже Шантемиль из того, что соответствовало бы ее красоте? — произнес Ганделю, обращаясь к Ван-Клопену.

Тот медлил с ответом, заметив, что госпоже Шантемиль сейчас явно не до туалетов.

Нечаянно обернувшись в сторону, она увидела Поля и, как ни велика была ее дерзость, в первую минуту она до того испугалась, что чуть не упала в обморок.

Внешне спокойного Поля выдавали лишь глаза, готовые испепелить госпожу Шантемиль на месте.

Смущение Розы, однако, было настолько заметно, что даже Ганделю не смог его не увидеть. Не подозревая истинной причины, он решил, что это от радости.

Маскаро же, наблюдая эту сцену, решил, что для первого раза, пожалуй, достаточно и, взяв Поля за руку, поспешил откланяться.

— Ну, и каковы ваши впечатления? — спросил он, выходя на улицу.

Но самолюбие Поля было столь уязвлено, что он ответил проклятьем. Он был бледен, его пошатывало.

"Ничего, это тебе наука" — думал его наставник. — Для первого раза ученик держался недурно" — Ладно, завернем-ка в кондитерскую: надо чего-нибудь выпить.

И, действительно, после двух стаканов пунша лицо Поля порозовело.

— Полегчало? — спросил наставник и, получив утвердительный ответ, решил, что железо надо ковать, пока оно горячо.

— Пятнадцать минут тому назад вы, кажется, были расположены несколько иначе по отношению к этому молодому человеку, Ганделю… — начал он издалека.

Но Поль только умолял оставить его в покое.

Маскаро грустно улыбнулся.

— Однако, как быстро у людей меняются взгляды! С каким тактом и благоразумием вели вы себя сегодня!

— Да, я стал благоразумным, — с грустью отвечал Поль. — Но это не утешает меня. Вы были правы. Я решил стать богатым, и вам не понадобится больше подталкивать меня к этому. Наоборот, теперь я стану торопить вас. Я не хочу больше повторения сегодняшней сцены.

— Следовательно, вы озлобились?

— Нет. Что такое злоба? Она может пройти, а решение я менять не намерен…

Теперь, когда Поль столь настойчиво шел к намеченной Маскаро цели, тот решил несколько попридержать его. Такова тактика почти всех, кто пытается развращать молодые умы.

— Не стоит так стремительно бросаться в жизнь, сейчас вы еще вправе выбрать тот или иной путь, но завтра вы должны будете твердо заявить себе — то ли вы подчиняетесь мне безоговорочно, то ли выбираете себе что-либо иное…

— Уверяю вас, теперь я готов на все!

Маскаро торжествовал.

— Хорошо, — ответил он холодно. — В таком случае, завтра доктор Ортебиз представит вас Мартен-Ригалу, отцу Флавии, а я через неделю после вашего брака с нею, добуду вам герцогство и герб, который вы сможете поместить на своем экипаже!

12

Когда Сабина заявила Андре, что сама поговорит со своим женихом-бароном, она больше считалась со своей любовью, чем с наличными возможностями.

И лишь наедине с собой она представила, как трудно ей будет выполнить собственное решение.

Она пришла в ужас от мысли, что ей придется назначить свидание мужчине, которому к тому же придется открыть душу.

Ей легче было бы говорить даже с незнакомым человеком, чем с бароном, которого она знала с детства.

Приехав домой, она прошла к обеденному столу, терзаемая страхом.

Обед прошел в мрачном и торжественном молчании. Если Сабину терзал страх предыдущего решения, то граф и графиня подавно не могли быть веселы и разговорчивы, — он — после визита Маскаро, она — после разговора с Ортебизом.

В великолепной столовой неслышно скользила вокруг стола вымуштрованная прислуга…

В девять часов Сабина вернулась в свою комнату, все еще приучая себя к мысли о необходимости разговора с бароном Брюле.

В эту ночь она не смогла заснуть. Ей даже не пришло в голову избежать этого разговора или хотя бы отдалить его на некоторое время. Она дала Андре обещание и должна была выполнить его, зная, с каким нетерпением он ждет от нее известий.

Разумеется, и ей самой хотелось покончить с этим состоянием неуверенности и страдания.

Положим, никто не мог принудить ее к замужеству, но, откровенно говоря, Сабина не знала многого. Отцу она не доверяла, а матери — тем более.

Никогда не участвовавшая в их жизни, она, тем не менее, чувствовала, что над ними тяготеют какие-то нравственные муки.

Кроме того, выйдя из монастыря, где она воспитывалась, она чуть ли не с первых дней поняла, что является единственным связующим звеном между ними, что не будь ее — они давно разъехались бы в разные стороны. И, может быть, поэтому она у обоих вызывала чувство сильнейшей неприязни, если не ненависти.

Вот это, разумеется, послужило тому, что в ней развилась какая-то мрачная мечтательность, но в то же время она была самостоятельна и энергична.

Она взвешивала различные варианты: тайком оставить родительский дом, или вынести пытку откровенного разговора с бароном, или решиться напрямик заявить родителям об Андре и своем выборе.

До двенадцати часов мучилась она различными предположениями, у нее даже возникла мысль написать барону откровенное письмо, но, поразмыслив, она пришла в ужас от того, что ей придется доверить бумаге то, что она не решалась высказать вслух.

А время шло. Сабина понимала, что пора действовать, упрекала себя в безволии и бесхарактерности, но принять решение не могла.

Вдруг послышался шум подъезжающего экипажа.

Машинально подойдя к окну, она увидела фаэтон барона Брюле!

Таким образом, самая трудная часть ее задачи была решена.

— Неужели вы решитесь говорить с бароном в собственном доме? — воскликнула Модеста.

— Что ж в этом удивительного? Мать еще не одета, отца без его приказания никто не побеспокоит, так что, встретив барона у входа и попросив его пройти в зал, я смогу свободно поговорить с ним.

Собрав всю свою волю, она сошла вниз, радуясь, что все так удачно складывается.

Поистине было чем гордиться бедному незаконнорожденному живописцу! Ведь именно его предпочла единственная наследница старинного имени всем известнейшим молодым людям Франции!

Барон Брюле-Фаверлей, во всяком случае, был из тех людей, на которых государство смотрит с уважением и надеждой.

Ему еще не было сорока лет. Прекрасная наружность, замечательный ум и редкие нравственные качества; к тому же — один из богатейших людей Франции.

Никто не мог понять, почему он держится в стороне от государственных дел. На вопросы любопытных он отвечал:

— У меня достаточно дел в своих владениях.

Было ли это скромностью или пренебрежением и гордостью, никто ответить не мог.

Но все хорошо знали, что барон Брюле-Фаверлей сумел сохранить в себе то, что испокон веков считалось лучшим во французском дворянстве: храбрость и рыцарское благородство, тонкий и великодушный ум, страсть к различного рода приключениям и опасности, без которых зачастую сама жизнь ни во что не ценится.

Говорили, что он имел огромный успех у женщин, но в то же время ни одна женская репутация не пострадала из-за него.

Поговаривали также о некой романтической истории, приключившейся с ним в молодости, но в чем именно она состояла, никто толком не знал.

Еще знали о том, что одно время барон был очень беден, не владея ничем, кроме своего древнего имени. Рано лишившись родителей, а с ними — привязанности и надежд, он отправился путешествовать по Северной Америке. Прожив там двенадцать лет, вернулся во Францию не богаче, чем был перед отъездом. Но в год его возвращения умер его дядя, маркиз Фаверлей, один из самых богатых людей Франции, сделав его единственным наследником громадного состояния с правом наследования его имени. Таким образом, из двух древних фамилий — барона Брюле и маркиза Фаверлея сложилась одна. Из страстей его всем была известна только одна — неистовая любовь к кровным лошадям. Каждый год он участвовал в скачках, но, естественно, как любитель, а не как продавец-заводчик.

Вот и все, что было известно о человеке, который держал сейчас в руках судьбу Андре и Сабины де Мюсидан.

Войдя в переднюю, он уже собирался задать прислуге стандартный вопрос: "Дома ли…", когда заметил взволнованную Сабину, спускавшуюся по лестнице. Обернувшись к ней, он почтительно поклонился.

Подойдя ближе, она обратилась взволнованным голосом:

— Барон, уделите мне, пожалуйста, несколько минут и желательно наедине.

Барон почтительно склонил голову, стараясь не дать ей заметить, насколько он поражен подобной просьбой.

— Я считаю за честь выслушать все, что вы захотите мне сообщить.

По знаку Сабины слуга распахнул дверь как раз в ту самую комнату, где накануне доктор Ортебиз вел беседу с ее матерью.

Девушка вошла туда первой, вовсе не заботясь о том, что придет в голову слугам. Она предложила барону сесть и, преодолевая сильное волнение, начала:

— Моя просьба, барон, лучше всего доказывает то глубокое уважение и доверие, которое я к вам испытываю.

На лице барона не дрогнул ни один мускул, хотя подобное вступление могло заронить в его голову любые предположения.

— Как друг нашего дома, — продолжала она, — вы легко должны были заметить, что я в собственном доме, при живых родителях, тем не менее подобна сироте…

Стыд за то, что ей приходилось жаловаться чужому человеку, буквально душил ее и она, скомкав конец фразы, которую так тщательно обдумывала, почти скороговоркой окончила:

— Я умоляю вас взять назад слово относительно ваших намерений по поводу меня.

Эта просьба была для барона настолько неожиданной, что, невзирая на все свое умение держать себя в руках, он никак не смог скрыть своего удивления и горечи.

— Сударыня, — начал было он.

Но Сабина живо прервала его:

— Я прошу вас об этом, как о громадной и великодушной услуге, в ваших руках — возможность избавить меня от горя и неприятностей, тем более, что с вашей стороны это небольшая жертва, мы ведь не настолько знаем друг друга, чтобы я в ваших глазах заслужила что-нибудь больше равнодушия…

Лицо барона, однако, выражало совсем иные чувства.

— В последнем вы ошибаетесь, графиня, если вы думаете, что в моем возрасте я способен жениться без серьезного чувства, внушенного вашими достоинствами.

Сабина хотела что-то сказать, но барон продолжал:

— Мне не известно, чем я мог заслужить ваш отказ, но уверяю, что это такой удар, от которого нелегко оправиться.

Искренность, с которой все это было высказано, глубоко тронула Сабину.

— Поверьте, что мое состояние еще тяжелее вашего, вы ничем не заслужили отказа, и я была бы рада стать вашей женой, если бы…

— Если бы?… — повторил он, ожидая продолжения.

Сабина опустила глаза, чтобы скрыть смущение, и тихо произнесла:

— Если бы мое сердце и рука не были обещаны другому.

Услыхав эту новость, барон многозначительно хмыкнул.

Сабина была возмущена подобной реакцией собеседника. Куда девалось ее смущение!

— Да, милостивый государь, — заговорила она твердо,— сердце мое избрало другого, избрало свободно, без согласия моих родителей, и этот другой заключает в себе весь мир для меня, так же, как и я для него!

Барон молчал.

А она горячо продолжала:

— Мне безразлично, что вы — чистокровный аристократ, а он стоит в самом низу этой лестницы, но этот человек, во-первых, необыкновенно талантлив, во-вторых, сам победил все свои беды и трудности, выпавшие на его долю в детстве и юности. Для того, чтобы добиться известности, он работает подчас как простой ремесленник, так что, если когда-нибудь вам придется пожать ему руку, то вы почувствуете мозоли на ней. А общественное мнение не волнует меня, потому что я люблю его!

Выговорив последнее слово, она умолкла.

Бледная, взволнованная, с пылающими глазами, она была сейчас удивительно хороша.

Барон слушал ее невозмутимый и холодный. На самом деле в нем клокотала страсть, соединенная с ревностью. Он давно любил Сабину. Да, он аристократ, богач… С какой радостью он поменялся бы всем этим с избранником Сабины!

Любой другой на его месте назвал бы все это романтической чепухой, но он понимал ее.

В наше время поголовных интрижек и замужеств, в которых нотариус представляет всю поэзию брака, барон Брюле увидел женщину, способную на истинное чувство.

Эту женщину он уже считал почти своей, но она ускользала от него.

И он решил испить свою горькую чашу до дна.

— Где же вы видитесь с ним?

— Мы встречаемся иногда на улице, во время моих прогулок, но иногда я захожу к нему, — просто отвечала она.

— Приходите к нему?!

— Да, я нанесла ему пятнадцать визитов, за которые он сделал мой портрет. Мне кажется, что я могу посещать человека, которого я люблю, и не краснея заявить об этом любому.

Барон сконфуженно умолк.

— Теперь, когда вы знаете то, что я не решилась доверить даже матери, я спрашиваю вас, в какой степени я могу рассчитывать на вашу помощь?

Если бы барон узнал о Сабине что-либо подобное со стороны, он мог бы бороться с соперником, но когда она сама прибегла к его помощи… У него не оставалось путей к отступлению.

— Ну, что ж, я поступлю так, как вы того желаете, — произнес он с горечью, — сегодня же вечером я пошлю вашему отцу письмо, в котором возвращу ему данное мне слово. И первый раз в жизни я не сдержу своего собственного… Я, зная нрав вашего отца, даже предположить не могу, какие это повлечет последствия для меня, но вы желаете этого…

Но Сабина уже горячо благодарила барона за ту жертву, которую он собирался принести.

— Вы избавляете меня от таких минут, которые я даже вряд ли смогла бы перенести! Идти против воли моих родителей… Тогда, как с вашей помощью…

Но барон Брюле не разделял ее уверенности, смотрел на дело глубже.

— Хочу спросить, графиня: своевременна ли будет моя жертва? Позвольте мне объяснить вам… До тех пор, пока все уверены, что я ваш жених, мало кто отваживается ухаживать за вами, но как только станет известно, что вы свободны, масса претендентов кинется на мое место.

Сабина только вздохнула. То же самое ей говорил Андре.

— Обдумайте хорошенько, ведь дело не только в ваших личных качествах, вы наследница огромного состояния, оно может соблазнить не одного искателя приданого…

Она грустно заметила:

— Да, к несчастью, говорят, я богата.

— Так что же тогда вы станете говорить новым претендентам?

— Пока еще не знаю, вероятно, найду способ отказать им.

— Если вы позволите, я бы осмелился дать вам дружеский совет.

— Говорите, барон, я прошу вас…

— В таком случае, почему бы нам не оставаться в прежнем положении? До тех пор, пока наш разрыв никому не известен, ваше спокойствие обеспечено. Я же, верьте моему слову, по первому вашему знаку уйду со сцены.

Сабина не дала себе труда задуматься над тем, что скрывалось за этим предложением.

— Нет, нет, барон, это будет слишком, нельзя ведь так злоупотреблять вашим чувством, это будет недостойно меня и вас…

Барон не настаивал. После рыцарского порыва обычное человеческое едкое горе заливало его.

— По крайней мере, позвольте узнать имя счастливца, — грустно произнес он.

— Отчего ж нет, его зовут Андре, он живописец и живет на улице Тур-Доверн…

Имя и адрес живописца тут же впечатались в память барона.

— Будьте уверены, что мной руководит не только любопытство, я мог бы быть полезен не только вам, но и ему, у меня достаточно влиятельных знакомых…

Бедный барон, он не знал, что женщина, как бы благоразумна она ни была, никогда не потерпит покровительства тому, кого она любит!

— Позвольте поблагодарить вас, барон, но Андре не нуждается в покровительстве, он сам добьется всего…

Сказав это, она тронула шнурок сонетки.

Вошел лакей.

— Докладывали ли вы графине о приезде барона?

— Никак нет, мы получили приказ графини, что сегодня она барона принять не сможет.

— Почему же вы мне этого не сказали в самом начале, — резко спросил тот и, поклонившись Сабине, вышел очень недовольный собой.

"Этот тоже достоин любви", — подумала Сабина, провожая его глазами.

Она поспешила к себе наверх, чтобы, как можно скорее написать Андре, как вдруг в передней раздался голос другого посетителя, который непременно требовал, чтобы его пропустили к графу.

— Черт бы вас побрал, — кричал он, — мне нет дела до его приказания вам, мне необходимо его видеть, и я увижу его! Сию минуту доложите обо мне или я обойдусь без ваших дурацких докладов!

Посетитель был не кто иной, как сам барон Кленшан, друг юности графа, единственный свидетель трагического случая. Тот самый барон, который имел забавную привычку доверять ежедневно бумаге все, что происходило с ним в жизни. Он был среднего роста, обычного сложения, обычной внешности. Словом, в нем не было ничего выдающегося или даже просто заметного. Одет он был тоже сообразно.

В молодости он был очень методичен, к старости почти помешался. Двадцать лет ежедневно он проверял, так ли бьется у него пульс, в сорок надоедал всем и каждому рассказами о переменах в своем здоровье…

Сейчас он был так взволнован, что забыл даже поздороваться с Сабиной.

— Столько душевных переживаний! — кричал он, — и в довершение я еще и съел сегодня больше, чем мне положено! Разумеется, мне понадобится полгода, чтобы прийти в себя!

При виде графа, который вышел ему навстречу, он бросился к нему и закричал еще громче:

— Октав! Ты должен спасти себя и меня! Если ты не уничтожишь договор о браке своей дочери с…

Быстрым движением руки граф Мюсидан зажал ему рот.

— Ты что, не видишь, Сабина здесь?

Девушка, встретив мрачный взгляд отца, поспешила скрыться.

Но барон Кленшан сказал достаточно, чтобы она инстинктивно почувствовала страх. Уничтожения какого договора требовал этот чудак? С кем? И почему ее союз с кем бы то ни было может мешать ему?

Тут явно крылось что-то недоброе. Иначе с чего бы ее отцу зажимать рот этому добродушному человеку?

Сердце ее сжалось от нехорошего предчувствия, она была почти уверена, что имя, которое не успел произнести Кленшан, сыграет в ее судьбе еще не известную ей, но определенную роль. Она поняла, что просто не сможет оставаться в неведении, она должна была узнать, в чем же тут дело…

Оставалось одно: забиться в угол столовой, которая была отделена от комнаты, где остались мужчины, только тяжелой портьерой.

Удостоверившись в том, что обнаружить ее будет непросто, а она сможет слышать все, что ее интересует, она прислушалась.

Кленшан продолжал жаловаться на здоровье и говорил о том, что волнения могут привести к непоправимому ущербу…

— Ну и денек! — ворчал он, — и ты тоже хорош, встретил меня таким образом, после того, что я перенес! Подумай только, завтрак не в меру, душевное потрясение, быстрая езда, перебранка с твоими лакеями, а затем подобный прием со стороны друга! Да, тут есть от чего расхвораться в мои-то годы!

Но граф Мюсидан, которому давным-давно были известны причуды его приятеля, не собирался его выслушивать.

— Говори прямо, что привело тебя ко мне, — коротко и сухо произнес он.

— Сделай же одолжение, выслушай меня, — завопил Кленшан, — история охоты в Бевронском лесу каким-то образом вылезла наружу! Сегодня я получил анонимное письмо, которым меня предупреждают, что, если я не уговорю тебя нарушить договор о браке твоей дочери с бароном Брюле-Фаверлеем, то мне грозит куча неприятностей!

— Письмо у тебя с собой?

Кленшан полез в карман и достал письмо. Оно действительно было полно угроз, но не открыло ничего нового для Мюсидана.

— Проверял ты свои идиотские записи? Там действительно не хватает страниц?

— Именно тех самых, трех!

— Как же ты так опростоволосился в собственном доме!

— Как! Если ты такой умный, так расскажи мне — "как"!

— А прислуга? Надежная?

— Господи, да ты же знаешь моего камердинера! Лорен у меня с шестнадцати лет! Журнал лежал в дубовом шкафу, ключ от которого всегда при мне!

— Тем не менее, каким-то образом его открыли.

Кленшан думал, затем вдруг хлопнул себя ладонью по лбу и заорал:

— Проклятье! Ведь я понял, кто и каким образом мог украсть их!

— А именно?

— Слушай! Несколько месяцев тому назад мой Лорен опасно заболел, и я вынужден был положить его на несколько месяцев в больницу!

— И кто же служил у тебя в это время?

— А черт его знает, какой-то молодой парень, которого мой кучер нашел через какую-то контору!

Граф вспомнил о карточке, которую Маскаро имел дерзость оставить у него и на которой значился адрес его конторы.

— Тебе известна эта контора?

— Конечно, на улице Дофина, почти напротив моего дома!

Граф схватился за голову.

— А, висельники, сильны…

Затем он обратился к Кленшану:

— Если бы ты мог быть тверже и не боялся скандала, я бы мог с ними потягаться…

Этого замечания было достаточно, чтобы барона затрясло.

— Ради Бога, если ты не можешь им уступить, предупреди меня заранее, я немедленно покончу с этой жизнью!

Граф с мрачным сожалением смотрел на своего друга.

— В таком случае, что же мне остается, как не уступить, — горько заметил он.

У барона отлегло от сердца.

— Ну и слава Богу, — произнес он, переведя дух, — хоть раз в жизни ты оказался благоразумным!

— То есть, короче говоря, трусом! Будь проклят и твой дневник, и твоя дурацкая привычка все фиксировать на бумаге!

Но что касалось дневника барона, то тут он был неизлечим.

— Да чем же виноват мой дневник? Если бы ты не совершил преступления, я бы не смог его записать!

Это наивный, но вместе с тем роковой для графа ответ заставил обоих надолго умолкнуть.

Сабина, которая все отчетливо слышала, перевела дух. Скованная ужасом, дрожащая, посиневшими губами она повторяла: "преступление". Итак, в начале жизни ее отца лежало преступление!

Спустя некоторое время граф возобновил разговор.

— Однако, довольно, — произнес он, тяжело вздохнув, — упреки тут действительно ни к чему, успокойся, мой друг, я согласен покориться. Сегодня же барон Брюле получит отказ.

Для Кленшана это оказалось слишком. После пережитого ужаса такое скорое облегчение обессилило его. Он повалился на диван и затянул свои жалобы:

— Завтрак не в меру, душевное потрясение…

Граф, видя, что его друг улегся, позвонил и попросил принести ему одеколон. Услышав это, сбежалось человек пять слуг, а следом за ними и графиня.

Потребовалось немало времени, чтобы привести барона в чувство.

— Мне необходимо принять мое лекарство, — слабым голосом стонал тот, — проводи меня до кареты, Октав. Смотри же. не забудь свое обещание и вообще будь осторожен…

Наконец барон был водворен в свой экипаж, а Сабина все еще стояла там, где ее застало это страшное известие.

13

С того времени, как граф намеревался обломать свою трость о спину Маскаро, положение его стало достойным сожаления.

Забыв о боли в ноге, он провел ночь, шагая по своему кабинету, тщетно отыскивая выход из создавшегося положения. Он прекрасно понимал, что, однажды поддавшись шантажу, он ничем не может быть застрахован в будущем.

Тысячи проектов возникали в его мозгу, среди которых, кстати, был визит к префекту полиции.

А вдруг тот поможет ему разоблачить эту шайку мошенников, в сети которой он был так ловко пойман?

Но все это было не то. Как бы там ни было, скандала избежать не удавалось, и ударил бы он не только по нему…

Двадцать часов терзаний души, не привыкшей никому подчиняться! Странно ли, что после этой пытки он грубо встретил друга? Визит этого блаженного, хотя и не принес ему новых огорчений, ибо все, что ему поведал барон, он знал и раньше, но и облегчения тоже не дал.

Проводив— его, он зашагал по комнате, не заботясь и даже не замечая того, что в комнате, кроме него, находилась еще и жена.

Это хождение взад-вперед и явное невнимание к ней со стороны супруга до крайности раздражали графиню. К тому же последние слова чудака-барона возбудили в ней любопытство.

— Вас что-то тревожит, Октав? — спросила она, — неужели мнимые страдания Кленшана могли так разволновать вас?

Граф слишком хорошо знал свою жену, чтобы поверить ее заботливости. Улыбка, которая при этом вопросе появилась на ее губах, напоминала ему змею. Обычно в таких случаях он отделывался молчанием от ее назойливых вопросов. Но сегодня он был слишком потрясен, чтобы выдержать равнодушно еще и эту пытку.

— У меня нет сегодня ни малейшего желания разговаривать с вами, — холодно отозвался он.

— Господи, Боже мой! Какой тон, уж не захворали ли вы той же болезнью, что и ваш друг?!

— Послушайте…

— Удостоите ли вы, наконец, меня ответом, что с вами происходит?

Лицо графа онемело от злобы. Остановившись возле кресла графини, он, задыхаясь от сдерживаемого раздражения, произнес:

— А то, что ваша дочь не может выйти замуж за барона Фаверлея!

При столь неожиданном ответе сердце графини вздрогнуло от радости. Половина задачи, заданной Ортебизом, и притом самая трудная, разрешилась сама собой! Остальную половину она надеялась преодолеть сама и к тому же без особых усилий. Однако обнаружить свою радость графиня вовсе не сочла нужным.

— Вы шутите? Отказать Брюле? Где же вы найдете более блестящую партию?

— Пусть это вас не заботит. Ваша помощь здесь не потребуется!

При этом замечании, сорвавшемся с языка графа, графиня похолодела. Уж не маркиза ли Круазеноа имел он в виду? Но тогда он знает, что она дала слово устроить брак своей дочери с ним, а, значит, и знает — почему!

Но графиня не растерялась. Встречая опасность, она всегда предпочитала смотреть ей в глаза.

— О какой другой партии вы говорите? — храбро начала она, — хотела бы я посмотреть на того, кто собирается распоряжаться судьбой моего ребенка, не спросясь у меня!

— Я осмеливаюсь!

Графиня засмеялась. Этот смех переполнил чашу терпения Мюсидана. Лицо его перекосилось от злобы, он забылся окончательно:

— Что? Я уже не глава семьи, — орал он, — мне это надо доказывать вам, сударыня! Довольно и того, что я нахожусь во власти висельников, проникших в тайну моего преступления!…

Графиня шагнула к нему.

— Вы сказали "преступления", — бормотала она в полной уверенности, что граф сошел с ума.

— Да, мое преступление! Вас это удивляет? Ну, так узнайте же наконец, что убийство, совершенное мной в Бевронском лесу, в первые месяцы нашего несчастного брака, — преднамеренное! Теперь это открыто и может быть подтверждено неопровержимыми уликами!

Графиня протянула руки, как бы желая отогнать призрак.

— А, так вы испугались, я вам внушаю ужас и отвращение? А кто был причиной? Вы, сударыня! Двадцать три года я пытался забыть слова этого несчастного, за которые я его убил! Он сказал, что жена моя, на которую я молился, имеет любовника!

Графиня подняла-голову и гордо посмотрела на мужа.

— И то была истинная правда, которая легко подтверждалась, — устало добавил граф.

Она молча опустилась в кресло и закрыла лицо руками.

— Бедный Монлуи, — продолжал граф, обращаясь скорее к себе, чем к ней, — он был любим! У него была скромная и любящая подруга, живущая своим трудом, сердце которой в тысячу раз благороднее и честнее гордой и надменной наследницы древней фамилии Совебургов, на которой я был женат!

— Октав!

— Она доказала это! Он хотел жениться на ней. После его смерти, оставшись беременной, потеряв доброе имя, она жила в маленьком местечке, а там не прощают такого… не потерялась, не пошла по кривой дорожке, а сосредоточила всю свою любовь на ребенке, с которым осталась. Я считал своей обязанностью помогать ей иногда деньгами… Так, мелкие крохи, но она смогла на эти крохи воспитать сына! Теперь этот ребенок взрослый и, учитывая то, что у него есть образование, будущность его обеспечена…

Если бы граф с женой меньше были заняты своими переживаниями, они бы давно услышали сдерживаемые рыдания буквально рядом с ними.

Графиня часто видела мужа мрачным, но таким еще никогда.

— Так вот, постарайтесь сравнить себя с этой бедной девушкой, — продолжал граф, — я знаю, что совесть вас еще ни разу в жизни не беспокоила, но обернитесь на свою жизнь! Вы были развращены еще девушкой, были преступной женой и недостойной матерью!

Никогда прежде графиня Мюсидан не стала бы покорно выслушивать подобные упреки, но сегодня она впервые испугалась.

— Вместе с вами, — продолжал граф, — в мой дом вошли позор и несчастье, а между тем любой на моем месте мог бы предвидеть это. Но я был настолько влюблен в вас, что попросту не замечал, какую глупую роль играю в вашей комедии!

— Вы говорите неправду, вас обманули!

Мюсидан рассмеялся.

— Да нет, я располагаю фактами, только вы почему-то всегда считали, что я из тех мужей, у которых на глаза надета повязка! А все было очень просто! Я так любил вас, что это было выше моей гордости и самолюбия…

Он говорил в каком-то забытьи.

Графиня молча слушала.

— Я молчал, потому что знал: день, когда я открою вам, что мне все известно, станет последним днем моего счастья, вы умрете для меня навсегда. Я мог убить вас, но жить без вас я не мог. До сих пор вам и в голову, верно, не приходило, сколько раз жизнь ваша висела буквально на волоске! В минуты самых жарких ласк мне чудились на вас чужие поцелуи, и я делал титанические усилия, чтобы не задушить вас. В эти минуты я сам не знал — люблю я вас или ненавижу…

— Пощадите, Октав!

— К чему это теперь, я давно мог подчинить вас своей власти, но… довольно.

Графиня задрожала. Знал ли муж о переписке? Сейчас в этом вопросе заключалась вся ее жизнь.

— Позвольте мне сказать вам, — начала она.

— Незачем, — коротко и грубо перебил ее граф.

— Клянусь вам…

— Бесполезно. Если я говорил с вами сегодня, то совсем не затем, чтобы слушать ваши лживые клятвы. Я настолько разбит, что мне просто необходимо было высказаться. Раньше я еще рассчитывал, что вы раскаетесь и оцените всю огромность моей любви, но этому не суждено было случиться.

Графиня пыталась сказать что-то в свое оправдание, но граф не дал ей сказать ни слова, продолжая свою исповедь.

— Разлюбив вас, я стал жить с вами под одной крышей единственно ради того, чтобы спасти хоть часть состояния, потому что ваше мотовство вошло в парижские поговорки. Тысячи в ваших руках летели, как щепки. Я отказался платить по вашим счетам, и это хоть немного сдерживает ваших поставщиков. Эти деньги я решил сохранить для Сабины, которой нужно будет приданое, и оно будет у нее, достойное ее имени. Хотя…

— Что вы хотите сказать этим "хотя"? — резко спросила графиня.

— То, что вам прекрасно известно: Сабина — не моя дочь!

Этого графиня вынести не смогла.

— Довольно, Октав, довольно! — закричала она, — я во многом виновата перед вами, но не позволю оскорблять мою дочь!

— К чему эта комедия, тем более, что и дочь вы тоже никогда не любили? Вы ведь только номинально считаетесь ее матерью, а на самом деле никогда не занимались ею!

— Ах, Октав, почему вы раньше никогда не говорили со мной так, я давно хотела вам во всем, буквально во всем признаться, но…

Граф безнадежно махнул рукой.

— Поздно, что бы вы теперь ни сказали, меня не может тронуть и вернуть вам мое уважение.

Графиня Мюсидан, совершенно разбитая, упала на диван. Все надежды возродить свое былое влияние на графа были разбиты вдребезги.

Рыдания в соседней комнате утихли. Сабина собралась с силами и добралась до своих апартаментов.

Граф только собирался выйти из своего кабинета, как вошел слуга и подал ему письмо, в котором барон Брюле освобождал его от слова по поводу руки Сабины.

Последний удар сразил графа, ему даже стало казаться, что письмо написано тем типом, во власти которого он теперь оказался.

Впрочем у него не оказалось времени для длительного отчаяния. В кабинет вбежала бледная и перепуганная Модеста.

— Помогите, помогите! — кричала она, — барышня умирает!

14

Ван-Клопен знал Париж, как свои пять пальцев. На вопрос своего друга Маскаро об отце Флавии, которая так очаровала Поля, он без малейшей запинки ответил:

— Мартен-Ригал? Он — банкир.

Мартен-Ригал действительно был банкиром и занимал контору в два этажа на улице Монмартр. На первом этаже помещалась контора, а на втором жил он со своей дочерью, уже известной нам Флавией.

Дела его шли превосходно, тех, кто имел с ним дело, он умел держать в руках, извлекая из любых сделок выгоду для себя в первую очередь.

Одним словом, это был человек, который из всего мог извлечь доход.

В течение дня его мало кто видел, с самого утра он уже сидел в своем кабинете, и те, кто приходил к нему по делу, сталкивались, в основном, с его служащими. Сам же он, пожалуй, не вышел бы из своего кабинета даже в случае пожара.

Будучи уже далеко не молодым вдовцом, он всю свою жизнь, кроме дел, посвятил дочери. Она была его любовью, его идолом, его богом. Для нее он готов был на любые жертвы.

И хотя его дом не был поставлен на широкую ногу, в квартале ходили слухи, что зубки его дочери вполне могут сгрызть миллионы. Сам он всегда и всюду ходил пешком, заявляя, что это полезно для его здоровья, но у Флавии имелась великолепная карета и парочка чистокровных лошадей, на которых она ежедневно выезжала на прогулку в Булонский лес в сопровождении компаньонки, которую капризы Флавии давно превратили в идиотку. Ведь за всю жизнь отец ни разу ни в чем не отказал ей, как бы дики и неуместны ни были ее прихоти.

Друзья не раз пытались предупредить его, что своим безрассудным баловством он губит будущее своей дочери, но… он был неисправим.

— Если я работаю, как лошадь, то только затем, чтобы иметь наслаждение видеть, что мой ребенок ни в чем не знает отказа, — отвечал он всем, кто пытался его вразумить.

На следующий день, после того, как Поль впервые увидел этого маленького деспота, Мартен-Ригал, по обыкновению, с раннего утра сидел за цифрами. На этот раз он был, однако, не один. Перед ним стояла прехорошенькая женщина. С первого взгляда было видно, что она коренная парижанка, по-видимому, конторщица или продавщица. Она бойко разговаривала с ним, ничуть не смущаясь ни его богатством, ни известностью.

— Если вы, монсеньор, опять не примете наше вино, то мне придется заложить все мои золотые вещицы!

— Бедняжка, но чем же я могу помочь вам, — промурлыкал банкир, чувствуя, что тает под огненными взглядами клиентки.

— Я, конечно, могу рискнуть и поверить на этот раз вам, но только вам, — добавил он многозначительно.

— Помилуйте, монсеньор, почему же мне, когда у нас есть имущество, торговля наша идет хорошо, у нас на тридцать тысяч товара в лавке…

Парижанка явно была из тех, которые за уши тянут своих мужей в дело и в конце концов таки вытягивают их на дорогу достатка.

— Я, видимо, не так выразился. Я хотел сказать, что вы сами — уже капитал, который бы я…

Он не успел закончить свою мысль, так как к нему в кабинет вошла горничная Флавии и громко объявила, что барышня требует его немедленно к себе.

— Иду! Иду! — заторопился новоявленный Дон-Жуан, напоследок кидая еще один взгляд на хорошенькую клиентку.

— Зайдите ко мне завтра и не отчаивайтесь, все еще можно уладить…

Парижанка хотела его поблагодарить, но банкир был уже на лестнице, понукаемый горничной, повторившей ему еще раз приказание своей госпожи.

Флавия посылала за отцом затем, чтобы показаться ему в новом туалете из мастерской знаменитого Ван-Клопена.

Верный своим принципам, Ван-Клопен содрал за него баснословную цену, но Флавию это нисколько не заботило.

Стоя перед громадным зеркалом, она приказала зажечь все люстры, несмотря на то, что было еще довольно светло, и изучала позы, которые, ей казалось, подошли бы к этому наряду.

На самом деле она была настолько хороша и грациозна, что даже произведение Ван-Клопена не могло испортить ее. В зеркале она увидела запыхавшегося отца.

— Как ты долго! Кто у тебя там был? Опять какой-нибудь противный клиент, и ты не мог его выгнать?

Мартен-Ригал, который появился буквально через минуту после того, как его позвали, тем не менее стал просить прощения.

— Посмотри на меня, нет, сперва закрой глаза, а потом уже посмотри и скажи, как ты меня находишь?

Можно было и не спрашивать. На его физиономии светилось восхищение.

— Очаровательно, божественно, — проговорил Он.

Несмотря на привычку к похвалам, Флавии Понравилось замечание отца.

— Значит, и ему я понравлюсь в этом наряде? — спросила она.

Он — был Поль Виолен. Бедный Мартен-Ригал уже хорошо знал его.

— Конечно, понравишься, — произнес он, глубоко вздыхая.

Флавия с сомнением покачала головкой. Через минуту она усадила отца к камину, сама, как котенок, забралась к нему на колени, и стала ему шептать о своей любви к Полю.

— Знаешь, папа, — шептала она, — если он не станет за мной ухаживать, если я не понравлюсь ему, я умру от горя!…

Банкир отвернулся, чтобы скрыть свою горечь.

— Стало быть, ты очень любишь его?

— О!…

— Больше, чем меня?

— Ну, что ты говоришь, папочка! Ты же знаешь, как я тебя люблю, — говорила она, покрывая звонкими поцелуями его голову, — но это совсем, совсем другое! Его я люблю просто потому, что люблю!

Тон, которым это было произнесено, вызвал в отце гнев, который он оказался не в силах сдержать.

Заметив, какое впечатление на отца произвело ее признание, Флавия залилась звонким смехом.

— Старый ревнивец! Ревнивец! — дразнила она его, как маленького ребенка. — Как тебе только не стыдно. Стыдно, сударь! Как нехорошо!

— Я очень люблю это окошко, — продолжала Флавия. Как-то раз я смотрела отсюда на улицу и увидела его! Жизнь моя была решена! Знаешь, прежде я никогда не чувствовала, где у меня сердце, а тут у меня было чувство, что до меня дотронулись раскаленным железом! Я не спала всю ночь, меня било как в лихорадке, я все чего-то боялась и дрожала…

Банкир еще ниже склонил голову.

— Отчего же, бедное мое дитя, ты мне сразу ничего не сказала? — тихо спросил он у нее.

— Я хотела… но я боялась…

Мартен-Ригал поднял руки кверху, как бы призывая Бога в свидетели того, что уж его-то ей бояться никак не следовало.

— Ты этого не можешь понять. Ведь ты мужчина, хотя ты и лучший из отцов! Если бы у меня была мать…

— Ну, вряд ли, друг мой, даже мать могла бы сделать для тебя больше, чем готов сделать я…

— Нет, я не спорю, но понять она смогла бы больше. Ну, слушай! Целых два месяца я глядела на него издали, изучая в нем все: походку, костюм, привычки… Он почти всегда был грустен, занимался почти одной музыкой и был, по-видимому, очень беден. Тогда мне становилось противным наше богатство. Как это, — думала я, — у него, может, нет хлеба, а у нас столько денег… Затем он вдруг куда-то пропал, целую неделю я простояла у окна, а его все не было. Вот тогда я и решила, что именно он станет моим мужем, что только его я смогу любить и ценить.

Бедный отец страдал невыносимо, даже слезы показались у него на глазах.

— Ты знаешь, где, как и когда мы увиделись с ним ближе? Пусть после этого кто-нибудь скажет, что нет судьбы! Она есть! Я уже думала, что никогда не увижу его, а между тем, сегодня он к нам приедет…

— Да, Ортебиз хотел сегодня представить его нам, — произнес бедняга, сам не зная, зачем он говорит это дочери, когда она и сама это знает.

— Будут же и другие гости? Надо, чтобы все было хорошо. Ты обо всем распорядился? — продолжала она.

— Все будет хорошо, — успокаивал ее отец.

— Я хочу, чтобы он увидел все в полном блеске, тогда, может быть, он и меня полюбит, как ты думаешь?

В это время Поль Виолен, разодетый, напомаженный и надушенный, входил в квартиру доктора Ортебиза. Достойный врач должен был ввести его в то общество, где вращался сам.

Это был далеко уже не прежний Поль. Он только что вышел от искуснейшего портного, отчего даже запоздал к доктору.

Костюм оттенял и без того великолепную наружность. Однако в нем еще была видна некая неловкость, правда, столь незначительная, что даже Ортебиз, увидев его, воскликнул:

— Что и говорить, у этой плутовки Флавии губа не дура! Сейчас я повяжу галстук и мы отправимся!

Поль тяжело опустился в кресло.

Тело ломило. Он не спал уже пятую ночь.

Он не успел еще забыть, что его честность и порядочность, о которых он только пять дней назад толковал Розе, подвергшись испытанию, не выдержали и рухнули, как гнилое дерево.

Выйдя от Ван-Клопена и сказав Маскаро: "Я ваш…", Поль понимал, что сказал это под влиянием оскорбленного самолюбия и частично — миллионов Флавии.

К вечеру он очнулся и понял весь ужас предстоящего пути. Но отступать было некуда, да он и не желал этого.

На следующее утро он отправился к Ортебизу, тем самым заглушив последние угрызения совести. Осталось чувство тяжести и чисто физической усталости.

Видя, с какой роскошью устроился этот эпикуреец, он, лениво позевывая, говорил себе: "У меня будет не хуже".

Сидя в уютном фаэтоне доктора, он повторял про себя: "У меня будет такой же!"

Но если Поль мог успокаивать себя подобными пустяками, то Ортебиз в данную минуту размышлял по поводу предстоящего, обдумывая возможные варианты.

— Ну, поговорим о наших делах, — приступил он к разговору, пока фаэтон мягко катил по гладкой дороге. — вам предлагают вариант, о котором может только мечтать любой молодой человек знатного рода. Надо только суметь им воспользоваться…

— Я и воспользуюсь, — отвечал Поль с немалым оттенком фатовства.

Доктор взглянул на него сбоку.

— Браво!… Мне нравится ваша смелость, но разрешите мне добавить к ней некоторую долю моего житейского опыта. Разрешите задать вам вопрос: имеете ли вы хоть малейшее представление о том, что такое богатая невеста?

— Я думаю…

— Дайте мне досказать. Богатая наследница, в особенности единственная дочь, это в сущности пренеприятное создание — капризная, своевольная, очень эгоистичная, требующая вечного ухаживания и восхищения, которыми была окружена с детства, она привыкла к ним, как к воздуху. Уверенная, что со своим приданым она всегда будет иметь мужа, она позволяет себе все…

— М-да, — произнес Поль, — уж не портрет ли Флавии вы мне нарисовали?

Ортебиз тихо рассмеялся.

— Не совсем, — отвечал он, — впрочем, должен вас предупредить, что очень похоже. Чтобы вскружить голову своему обожателю, она, пожалуй, готова притихнуть на время, но потом… она наверстает свое.

— Если все это так, то зачем же вы везете меня к ней, — спросил Поль, явно поостыв.

До сих пор он видел только блестящую сторону медали, когда же перед ним открыли изнанку, он, по примеру всех слабых натур, испугался.

— Как, почему? Разве вы не можете сделать так, чтобы в свою очередь, взять верх над маленьким деспотом? Я для того и рассказываю вам все, чтобы вы могли действовать сообразно. Если вы поведете дело толково, то она сама кинется вам на шею! Не отвечайте ей сразу взаимностью, говорите, что должны поразмыслить над столь ответственным жизненным шагом, взвесить свое чувство. Богатой девочке непременно захочется знать — любите вы ее или только ее деньги.

Едва Ортебиз окончил свои сентенции, как экипаж остановился у подъезда дома банкира.

Поль был до того взвинчен, что не мог натянуть перчатки. У него дрожали руки.

Доктор, преспокойно отдал приказание кучеру приехать за ними после полуночи, затем весело потащил Поля за собой.

Человек пятнадцать собрались в зале, когда слуга доложил о докторе Ортебизе и монсеньоре Поле Виолене.

Как ни противилась душа старого Ригала человеку, которому его дочь отдала свое крохотное сердечко, вида он не подал. Пожав руку доктору, своему старинному приятелю, он в самых изысканных выражениях поблагодарил того за знакомство со столь изящным молодым человеком.

Доброжелательный прием несколько ободрил Поля. Его смущало только одно — он нигде не видел Флавии.

Обед был назначен на семь часов. Ровно за пять минут до семи Флавия появилась в столовой и сейчас же была окружена гостями. Ей представили Поля. Что творилось у нее на сердце, никто не знал. По виду ее ничего сказать было нельзя, она была спокойна и даже несколько равнодушна. Сам Мартен-Ригал мог быть доволен ею.

За столом она сидела от Поля довольно далеко. После обеда она попросила его сыграть что-нибудь из композиций, причем голосок ее чуть дрогнул.

Поль был очень посредственным исполнителем, тем не менее влюбленный ребенок слушал с таким умилением и чувством, с каким можно слушать только великих творцов музыки.

Мартен-Ригал и Ортебиз ни на минуту не упускали их из виду.

— Бог мой, до чего она его любит! — с грустью заметил отец. — Как бы я хотел узнать, что творится в его душе! Может, ему нет никакого дела до ее чувства. Это ужасно!

— Погоди, завтра Маскаро все узнает.

Банкир молчал, опустив голову.

— Впрочем, завтра ему будет некогда, — добавил доктор, — завтра в десять часов назначено общее генеральное совещание. Интересно будет, наконец, узнать состояние кошелька нашего общего друга Катена! Ну, и физиономия маркиза Круазеноа тоже возбуждает во мне некоторое любопытство. Увидим, какую рожу он скорчит, когда ему объявят завтра все условия!

К часу гости разъехались.

Флавия держала себя так, что Поль, выходя от нее, невольно спросил себя, есть ли ему на что надеяться.

15

Когда Маскаро собирал у себя очередной конгресс своих достойных союзников, Бомаршеф обновлял все, начиная с одежды и кончая манерой держаться.

Обыкновенно по таким дням он натягивал на себя кавалерийские штаны с лампасами, темную венгерку со шнурами на груди, которые составляли для него предмет известной гордости и, наконец, — громадные ботфорты с гремящими шпорами.

Его усы, заставлявшие в молодости сильнее биться не одно женское сердце, в эти дни нафарбливались совсем уж немилосердно.

Предупрежденный еще накануне о предстоящем совете, к девяти часам утра он все еще был в своем обычном наряде.

Он был крайне огорчен, что из-за обилия работы не успевал переодеться. Он встал задолго до зари для того, чтобы направить по местам двух кухарок, потом ему, как снег на голову, свалился Тото-Шупен, пришедший раньше обычного со своим рапортом.

Бомаршеф рассчитывал побыстрее отделаться от него сегодня, но когда он попросил Тото изъясняться покороче, он скорчил гримасу и заявил:

— Сделайте одолжение, занимайтесь своим делом, я пришел сказать вам, что сегодня намерен говорить не с вами, а с ним самим! Я открыл такие вещи, о которых, прежде, чем сказать, намерен сначала договориться!

Услыхав, что Тото пришел ставить свои условия его патрону, наивный служака разинул рот от удивления.

— Договориться? — переспросил он, вытаращив глаза.

— Да, что же в этом удивительного? Не воображаешь ли ты, что я всегда буду служить ему за одно спасибо? Ну, нет! Цену я себе знаю!

Бомаршеф не верил своим ушам.

— Мне известно, что ты и собачьей цепи не стоишь! — ответил он наконец.

— Посмотрим.

— И как ты смеешь рассуждать подобным образом после всего сделанного для тебя патроном?

— Ничего себе, благодетели! Вы, наверное, разорились, облагодетельствовав меня?!

— А кто поднял тебя на улице, валявшегося в снегу и умирающего от голода? Теперь у тебя, во всяком случае, теплое жилье!

— Эта конура?

— Каждый день у тебя есть завтрак и обед!

— Как же, как же… прибавьте еще и бутылку вина, которым невозможно даже запачкать скатерть, так оно разбавлено водой!

— Этого мало, — продолжал вычитывать Бомаршеф, рассерженный столь черной неблагодарностью Тото-Шупена, — тебе выстроили лавочку для торговли устрицами!

— Что и говорить, целый магазин под воротами, в котором надо сидеть, как в клетке, и мерзнуть с утра до ночи, чтобы заработать двадцать су! Эх, вы, благодетели! Нечего сказать, завидное занятие!

— Да чем же, наконец, ты хотел бы заняться? — спросил у него окончательно вышедший из терпения Бомаршеф.

— Ничем! Я чувствую в себе все задатки для того, чтобы жить не работой, а доходами!

Отставной кавалерист решил тогда, что малый, стоящий перед ним, сошел с ума.

— Вот обожди, проснется патрон, я ему все доложу, — только и смог он произнести.

Но эта угроза нимало не смутила Тото-Шупена.

— Плевать я хотел на твоего патрона, — как ни в чем не бывало заявил он, — что он мне может сделать? Прогнать? Так только себе хуже сделает!

— Дурак, ты дурак!

— Нечего ругаться. Скажи на милость, я что, до тех пор. пока узнал твоего патрона, не ел, что ли? Еще в десять раз лучше, а уж жил-то куда интереснее. Не так уж сложно просить милостыню по дворам, что я и делал до знакомства с вами, а между тем, мне это занятие приносило три франка в день! Так что жил я тогда припеваючи, а вот, связавшись с вами…

— Ты начинаешь жаловаться? Да ведь ты получаешь иногда сразу и по сто су, если следишь за кем-нибудь.

— Совершенно справедливо, а все же я нахожу, что мне мало!

— Сколько же ты хотел бы получать?

— Ну, об этом с тобой я говорить не стану. К чему тебя злить понапрасну? О прибавке я буду говорить с хозяином. И если он мне откажет, я сумею постоять за себя!

Бомаршеф был готов заплатить из своего кармана за то, чтобы Маскаро сейчас это услышал.

— Ты — уличный воришка! — закричал он, покраснев от гнева, — недаром и знакомства у тебя такие. Тут недавно был один из твоих приятелей, Политом назвался, сразу видно из каких…

— А какое вам дело до моих приятелей?

— Да я же жалею тебя, глупый, тебе же придется отвечать за всех них…

— Что, что вы сказали? Мне придется отвечать за мои знакомства? Кто ж это пойдет доносить на меня? Уж не ваш ли патрон? Ну, я бы посоветовал ему лучше не беспокоиться, — бросил он, бледнея от злости.

Последние слова показались Бомаршефу серьезной угрозой.

— Тото!

— Подите вы! Надоели мне все! Скажите на милость, и дурак я, и шалопай, и мошенник! Да сами-то вы с вашим патроном далеко ушли? Вы что думаете, я не понимаю ваших поручений? Да они ясны, как день! Когда вы поручаете мне следить за кем-нибудь в течение целых недель, дурак я что ли думать, что все это делается из добрых побуждений! Еще вздумали пугать меня! Ну, пусть меня поймают за мои знакомства, я найду, что сказать комиссару полиции о знакомстве с вами! Вот тогда вы почувствуете, что такое Тото-Шупен и рассудите, сколько он стоит!

Бомаршеф был слишком прост для таких рассуждений, к тому же, не имея инструкций и не полагаясь на тонкость своего чутья, он решил спросить прямо:

— Какой смысл в нашей ссоре? Скажи прямо, сколько тебе требуется?

— Сколько? Я так полагаю, что франков семь в день меня бы пока устроило.

— Немало. Впрочем, деньги не мои и не мне решать такие вопросы. Пожелание твое я патрону передам. Пока можешь взять из моих собственных и сказать, что ты там открыл…

Но Тото самым обидным образом прыснул.

— Неплохо рассчитано, — сказал он смеясь, — за сорок су купить такое открытие! Нет, время, когда я довольствовался такой суммой, прошло! Пока я не получу ста франков я и рта не раскрою!

— Сотню франков? — переспросил Бомаршеф.

— Ни более, ни менее!

— Да с какой радости тебе столько отвалят?

— А с такой, что я их вполне заслужил!

Бомаршеф только плечами пожал.

— Ты просто глуп! — произнес он спокойно, — что ты с ними станешь делать, к чему они тебе?

— Найду, что делать! Уж помаду покупать не стану, усов не ношу…

Ах, если бы Тото знал, что значит задеть усы почтенного служаки!

Бомаршеф был готов растерзать его на месте, но тут кто-то постучал в дверь. Обернувшись, они увидели входившего Тантена. Честного и достойного дядюшку Тантена, каким он показался нашему Полю в трущобе "Перу".

Он ничуть не переменился: тот же черный плащ, сальный и оборванный, тот же блин на голове, который он именовал шляпой. Та же улыбка на бледных губах…

— Это еще что? Кажется, вы ссоритесь да еще при открытых дверях! — произнес он шутливо, — нехорошо, нехорошо, нехорошо…

Бомаршеф внутренне благодарил Бога за ниспосланное ему подкрепление.

— Да вот Тото очень уж развоевался! Предъявляет такие требования… — начал было он.

— Молчите, я все слышал! — сказал дядюшка Тантен.

Тото сразу же изменил тон разговора. Маскаро он знал слишком мало, чтобы бояться, Бомаршефа презирал, видя в нем преданного дурака, но старикашку Тантена, этого веселого, милого дядюшку Тантена, он боялся, как огня, инстинктивно чувствуя, что безнаказанно противиться ему невозможно.

В ту же минуту, как тот вошел, он поджал хвост и стал поспешно просить прощения.

— Выслушайте меня, сударь, — скромно попросил он.

— Чего мне тебя выслушивать? — перебил его тот, — то, что ты себе на уме, я давно знаю, что кончишь ты весьма дурно, я тебе тоже не раз говорил…

— Видите, сударь, мне хотелось…

— Денег? Естественное желание. Впрочем, ты ценный малый, и лишиться твоих услуг было бы неблагоразумно. Ну-ка, Бомаршеф, выдайте этому молодцу билетик в сто франков!

Отставной кавалерист, ошеломленный такой щедростью, хотел было возразить, но, заметив нетерпеливый жест Тантена, ускользнувший от внимания Тото, быстро достал из кармана сто франков и подал Шупену.

Тот растерялся и не решался взять деньги, которые только что так нагло требовал. Возможно, он думал, что над ним насмехаются? Видел ли в этом расставленную ловушку?

— Бери, — настаивал Тантен, — если твоих сведений окажется недостаточно, ты возвратишь мне часть этой суммы. Теперь, надеюсь, твой язык развяжется?

— О, да, милостивый государь! — воскликнул Тото.

— Ну, так следуй за мной в кабинет. Там нас никто не побеспокоит.

В кабинете был полумрак, свет едва проникал сквозь зеленые шторы. Мебель, состоявшая из кресла, двух стульев и стола, была проста, но очень удобна.

В качестве домашнего друга Тантен завладел креслом и, обратясь к Шупену, смущенно вертевшему свою шляпу, сказал ему спокойно:

— Я слушаю.

Опустив руку в карман, Тото нащупал монету в пять луидоров, и привычная наглость вернулась к нему.

— Вот уже пять дней, как я слежу за Каролиной Шимель и знаю ее образ жизни не хуже, чем своей родной тётки. Она — как часы, если рюмки, которые она выпивает, считать минутами…

Тантен одобрительно улыбнулся.

— Она встает в Десять, — продолжал Тото, — завтракает у первого продавца вина, пьет кофе, играет в карты с кем попало — таким образом проходит ее утро. В шесть Она едет к "Турку", остается там до полуночи и затем отправляется спать.

— К турку? — с удивлением спросил Тантен.

— Да, это гостиница на улице Пуасонье. Неужели вы не слышали об этом заведении? Там обедают, пьют, танцуют, развлекаются, не сходя с места. Должно быть, там очень весело…

— Что значит "должно быть"… Ты что, не был там?

Тото критически осмотрел себя.

— В таком виде?! Кто б меня туда впустил! Я, правда, придумал кое-что…

Тантен меж тем записал адрес этого Эльдорадо и снова обратился к Тото:

— Неужели тебе только для этого понадобились сто франков?

Шупен лукаво усмехнулся и скорчил рожицу.

— Сударь, — начал он, — чтобы жить подобно Каролине, надо иметь деньги, не правда ли? У нее, насколько мне известно, капитала нет, но я узнал, откуда она берет деньги!

Царивший в комнате полумрак помешал Тото разглядеть на лице Тантена довольное выражение при этом известии.

— А… а… и это тебе известно, — произнес он будничным тоном.

— Частично, сударь. Вы только меня выслушайте. Вчера после завтрака Каролина села играть в карты с двумя господами, обедавшими за соседним столом. Пройдохи, в полном смысле этого слова, между прочим. После первой же игры я подумал: "Ну и очистят они твои карманы, милая". Я не ошибся. Меньше, чем за полчаса у нее не осталось ни гроша. Желая заплатить проигрыш, она предложила в залог виноторговцу одно из своих колец. Тот ответил, что верит ей на слово. Тогда она сказала: "Хорошо, я съезжу домой и скоро вернусь". Я слышал это собственными ушами, потому что зашел в кафе пропустить рюмку.

— И вместо того, чтобы поехать домой, она поехала совсем в другое место?

— Именно так, сударь! Она полетела на другой конец города, на улицу Варенн, где остановилась перед роскошным домом, похожим на дворец. Ей отворили дверь, она вошла, а я остался поджидать ее на улице.

— Я надеюсь, что ты догадался узнать, чей это дом?

— Конечно! Мелкий торговец сообщил мне, что дом принадлежит герцогу Шандосу! Да, именно Шандос, известный богач, подвалы дома которого заполнены золотом, как в государственном банке!

Тантен умел владеть собой. Чем интереснее становился рассказ, тем равнодушнее становились его физиономия и голос.

— Что же дальше, Тото? Не тяни так, мой милый!

Шупен, рассчитывавший на эффект, был разочарован.

— Не перебивайте и не торопите меня, — недовольно произнес он, — через полчаса Каролина выпорхнула из дома, довольная и веселая, как бабочка. Она села в карету и все время подгоняла кучера. Чертовы лошади, они неслись, как бешеные! Но ноги у меня здоровые! Когда я добежал до Пале-Рояля, Каролина входила в магазин, чтобы разменять два билета по двести луидоров!

— Как ты об этом узнал?

— Билеты были желтого цвета, а я еще не жалуюсь на зрение!

Тантен покровительственно улыбнулся.

— Вот как, ты, оказывается, разбираешься в банковских билетах!

— Конечно, я довольно часто прогуливаюсь возле меняльных лавок. Я, правда, никогда еще не держал их в руках, но говорят, что они нежны и гладки, как атлас! Чтобы убедиться в этом, я как-то зашел к меняле и попросил его дать мне пощупать один. О, только пощупать! Но он дал мне по шее и прогнал. Для чего, спрашивается, тогда он выставляет их за стеклом! Чтобы злить людей?!

Тантен прервал его рассуждения.

— Это все, что ты хотел сказать?

— Имейте терпение, — возразил ему Шупен, — самое интересное я оставил на закуску. Я должен вам сообщить, что за Каролиной следим не только мы!

На этот раз Тото остался доволен. Тантен подскочил в кресле так, что с его головы свалилась шляпа.

— Не одни! — вскричал он, — что ты болтаешь!

— Я болтаю, сударь, то, что видел! Вот уже три дня, как за нашей дичью охотится какой-то верзила с арфой на спине!

Старый Тантен погрузился в размышления.

— Верзила, — бормотал он, — музыкант… хм… если я не ошибаюсь, так это шутки Перпиньяна. Увидим…

Затем снова обратился к Тото:

— Брось Каролину и следи за арфистом. Но прежде всего — будь осторожен. Ступай, ты заслужил сто франков.

Тото вышел. Тантен печально опустил голову.

— Необыкновенно умен и сметлив, — прошептал он, — беда, если он изменит нам.

Бомаршеф уже открыл рот, чтобы попросить Тантена принять гостей, пока он переоденется, но тот остановил его:

— Несмотря на то, что директор не любит, когда его беспокоят, — проговорил он, — я отправлюсь к нему. И когда эти господа соберутся, веди их к нам, потому что, видите ли, Бомар, когда плоды созрели, их необходимо сорвать, иначе они опадут…

16

Доктор Ортебиз первым пришел на собрание, назначенное Маскаро и его товарищами.

Встать раньше десяти часов для него было трагедией, но когда речь шла о деле, он был пунктуален.

Вскоре комната, к величайшей радости Бомаршефа, наполнилась людьми. Во-первых, никто не обращал внимания на его костюм, во-вторых, доктор не приставал к нему с обычным: "Бомар, вы слишком часто прикладываетесь к рюмке…"

— Маскаро у себя, — сказал отставной кавалерист доктору, — он ждет вас с нетерпением. У него — Тантен.

Ортебиз скорчил кислую гримасу и проговорил серьезным голосом:

— Отлично! Я буду очень рад видеть Тантена!

Но, войдя в кабинет, он застал там лишь одного Маскаро, разбиравшего бумаги.

— Здравствуй, — приветствовал он друга, — что нового?

— Ничего.

— Ты не видал Поля?

— Нет.

— Придет ли он, по крайней мере?

— Да.

Почтенный коммерсант был лаконичнее, чем обычно.

— Что с тобой, черт возьми! — сказал доктор, — ты очень мрачен, уж здоров ли ты?

— Я серьезен, это естественно накануне решительной битвы.

Но, честно говоря, у Маскаро было достаточно оснований для грусти, которые он постарался скрыть от своего друга.

Его беспокоил Тото-Шупен. Ничтожная песчинка — и самая крепкая стальная ось может сломаться! Тото был песчинкой, которая, попав в колесо, могла остановить весь ход машины. Маскаро искал средство обезопасить себя от него.

— Ба! — вскричал доктор, любуясь своим медальоном, — дела наши идут, как по маслу! Чего ты боишься? Сопротивления Поля?

Маскаро презрительно пожал плечами.

— Я так мало опасаюсь его, что пригласил на сегодняшнее заседание. Его так же легко привлечь на нашу сторону, как больного заставить принять лекарство.

— Черт возьми! Но вдруг он струсит и сбежит, а ведь он посвящен в нашу тайну!

— Он не сбежит, во всяком случае не дальше, чем жук, привязанный за лапку, — произнес Маскаро. — Плохо же ты знаешь эти мягкие натуры. Его можно сравнить с перчаткой, надетой на твердую руку, которая и под лайкой сохраняет свою силу.

— Аминь, — заключил доктор.

— Если мы и встретим сопротивление, так скорее со стороны Катена. Он, пожалуй, сделает вид, что согласен с нами, но…

— Катена, — вскричал Ортебиз, — но ты, кажется, хотел действовать без него?

— Да, я так действительно хотел.

— Ну и почему же ты изменил решение?

— Убедился, что мы не можем обойтись без его помощи.

Он вдруг прислушался:

— Слышишь?

В коридоре послышался голос.

— Это он, — проговорил Ортебиз.

Дверь отворилась. Это был действительно Катен.

Достаточно было одного взгляда на него, чтобы сказать, что он вне подозрений.

Взглянув в это умное, доброе лицо каждый, не колеблясь, вверил бы ему свои деньги.

Всем своим видом он располагал к себе.

Голос его был мягок и приятен. Он отличался подвижностью, которая скорее притягивала, чем отталкивала.

Это был уважаемый парижский адвокат, который, однако, в суде выступал довольно редко.

Его специальность ежегодно приносила ему тридцать тысяч франков.

Все разбираемые им споры он оканчивал миром, стараясь не доводить их до Верховного суда по той простой причине, что защита его клиентов там могла бы оказаться весьма проблематичной и скорее окончилась бы поражением. Скорее всего они были бы сосланы и во всяком случае обесчещены.

Ежедневно распутывал он подобные истории и устранял пагубные последствия для своих клиентов.

Противники нападают друг на друга, представляют суду доказательства, публика мечтает о скандале, ждет… и — ничего!

Противники, хорошенько поразмыслив и ужаснувшись своих же действий, идут к Катену и… дело улажено.

Какое множество воров и разбойников довел он до раскаяния!

Он мирил убийц, споривших о добыче и готовых начать процесс в высшем суде.

И ошибкой было бы назвать его поступки бесчестными.

Сам он о себе говорил так: "Я всю жизнь рылся в грязи и нашел там немало хорошего".

Человек, открывшийся ему, принадлежал ему всецело, как принадлежит врачу больной, который пришел к нему лечиться.

Он был по-адвокатски красноречив и многословен.

Войдя в кабинет Маскаро, он воскликнул:

— Вот и я, мой друг Батистен! Ты звал меня? Как видишь, я явился! Так что ты хотел?

— Возьми кресло и садись для начала, — перебил его Маскаро.

— Спасибо, весьма благодарен, только ведь мне, брат, засиживаться некогда. Сам знаешь, как меня рвут на части…

— Все же садись, — присоединился и Ортебиз, — то, что хочет сообщить тебе Маскаро, стоит любого из твоих дел!

Катен мягко улыбнулся, чертыхаясь про себя. Он прекрасно знал, на что способна эта парочка, и снова спросил:

— Так что вы хотели? В чем именно дело?

При этом вопросе Маскаро встал и запер дверь на задвижку. Вернувшись на свое место, он сказал:

— Так вот, мы с Ортебизом взялись за дело, участвовать в котором я тебя уговаривал в свое время. Для этого мы подыскали очень недурную кандидатуру — маркиза Круазеноа.

— Друг мой… — попытался перебить его адвокат.

— Погоди, возражать будешь после…

Катен вскочил со стула.

— Довольно, с меня довольно, — проговорил он резко, — если бы ты действительно занялся тем делом, о котором писал, я бы не отказался тебе помочь, но тут я тебе не помощник! Да и тебе не советую, тем более, что я не раз доказывал…

Он уже повернулся, чтобы уйти, но тут между ним и дверью возник Ортебиз.

Катен был не из пугливых, но то, как вел себя уважаемый врач, и улыбка белых губ Маскаро таили в себе нечто странное и даже опасное.

— Что все это значит и что вам от меня нужно?!

— Во-первых, мы хотим, чтобы ты сел на место и внимательно выслушал то, что тебе говорят, — произнес врач, четко выговаривая каждое слово.

— Кажется, я довольно вас слушал!…

— Нет, не довольно. Садись и слушай!…

По лицу Катена нельзя было заметить того бешенства, которое клокотало у него внутри. Его бледное лицо сохраняло достоинство.

Он сел.

— Ну, так я вас слушаю…

Достойный поставщик прислуги, ощупав на носу очки, продолжал:

— Прежде, чем вдаваться в подробности самого дела, я хотел бы спросить нашего друга: считает ли он себя по-прежнему близким нам человеком?

— Это не вопрос. Это скорее утверждение того, что вы мне не доверяете, а между тем все, что я когда-либо делал, приносило вам только пользу!

— Дело не в словах. Нам нужна твоя помощь, совет…

— Я уже вам дал один.

— Да, не зная наших шансов и будучи неуверен в успехе нашего предприятия. Пойми, что если мы доведем это дело до конца, то у каждого из нас к окончанию будет минимум по миллиону.

А Ортебиз про себя лихорадочно требовал:

— Решайся же, Катен! Говори — да или нет?

По лицу Катена было заметно, что мысль его усиленно работает.

— Нет! — произнес он решительно. — Повторяю, я хорошо все просчитывал, и я никогда не скажу "да".

— А! — произнесли Маскаро и Ортебиз вместе. В этом восклицании не было удивления или досады, в нем ясно слышалась вражда на всю жизнь.

— Если хотите, Я вам еще раз объясню, почему я не считаю возможным согласиться на ваше предложение…

— Скажи лучше, что ты попросту изменил нам!

— А хоть бы и так! Дело не в том, как это называется! Можно подумать, вы не знаете, как я к таким вещам отношусь. Разве я не твержу вам целых десять лет, что подобные занятия при настоящем положении дел не имеют никакого смысла?

— Что и говорить, ты всегда был осторожен, правда, это не мешает тебе делить с нами прибыль, когда дело выгорает, — зло проворчал Маскаро.

— Конечно, довольно выгодно получать, ничего не вкладывая, — добавил Ортебиз.

Но эти аргументы нимало не смутили Катена.

— Правда, я беру то, что мне положено. Но разве я совместно с вами не создавал эту контору? И разве она не пользуется известностью, разве она не работает, как хорошо отлаженная машина? Да, с нее одной мы имеем, пусть не очень большой, но зато верный доход, и если вы согласитесь этим довольствоваться — я в вашем распоряжении!

— Нечего сказать, лестное предложение!…

— Ну, как хотите, только на меня не рассчитывайте. Дай Бог, чтобы вам не пришлось раскаиваться, но я хочу вам напомнить, что двадцать лет, в течение которых Фортуна была к вам благосклонна, — слишком большой срок! В любой момент она может повернуться к вам спиной, что довольно обычно в делах такого рода…

— Пожалуйста, без предсказаний, — раздраженно заметил Маскаро.

— Пожалуйста. Я могу и замолчать, но время у вас еще есть для того, чтобы остановиться. Безнаказанность, как и все на земле, имеет свои пределы… И учтите, нужно совсем немного, чтобы все полетело в пропасть.

Ортебизу от всех этих предсказаний было явно не по себе.

— Легко тебе говорить, — заметил он Катену, — ты богат!

— То есть у меня есть на что жить; кроме заработка я имею двести тысяч капитала. И если бы вы сегодня дали мне слово покончить со старым, клянусь, я бы разделил его поровну!

Маскаро, который до сих пор едва прислушивался к разговору, понял, что пришло время говорить серьезно.

— Бедный друг, так у тебя всего двести тысяч?

— Может, немного больше.

— И две трети ты предлагаешь нам? Благородно! Поистине мы были бы неблагодарными скотами, если бы нас это не тронуло… Только мне кажется…

Он поправил очки.

— Мне кажется, что если ты дашь нам по пятьдесят тысяч, то у тебя останется ровно миллион сто тысяч!

Катен залился смехом.

— Ведь что только не придумает человек, — проговорил он, продолжая смеяться.

— А если я это смогу доказать? — спросил Маскаро.

— Любопытно было бы послушать, как ты станешь доказывать?

Достойный Маскаро порылся в столе, достал лист бумаги с какими-то расчетами и подал товарищу:

— Проверь, тут подробная запись всего, что у тебя есть.

Катен заглянул в бумагу, и глаза его загорелись злостью.

— Ну, что же, даже если это и так! Тем более глупо было бы с моей стороны идти на риск. Вам завидно? Я же не виноват, что родился не таким, как вы. Мы начинали вместе с мелочей. Но я всю жизнь собирал, а вы транжирили. Теперь, когда у меня есть состояние, а вы по-прежнему нищие, я должен плясать под вашу дудку? Да вы сошли с ума! Если вам так хочется, продолжайте идти своей дорогой и не мешайте мне идти своей. Между нами все кончено!

Катен потянулся к своей шляпе… но взгляд Маскаро остановил его.

— Послушай, если я говорю, что ты нам нужен, значит, это действительно так.

— Очень жаль…

— А если я, действительно, очень захочу этого?

— Кажется, ты мне угрожаешь? Ты не забыл, что мы одинаково в руках друг друга?

— Ты уверен в этом?

— Настолько, что еще раз могу повторить: "Между нами все кончено".

— Да, ну! Сдается мне, что ты все-таки несколько ошибаешься. Ну, например, что можешь сказать по поводу того, что я уже больше года содержу некую девицу, которую зовут Клариссой?

Катен вздрогнул. И перешел на шепот:

— Кларисса! Как ты догадался, как?!

Маскаро улыбался.

— Боже, какой я дурак, будто я не знаю ваших способов!

— Да, пожалуй, ты прав, — заметил Маскаро, — но согласись, что я хорошо рассчитал, понимая, что рано или поздно ты захочешь порвать с нами. Я вынужден был принять меры предосторожности.

Доктор от удовольствия потирал руки.

— Да, именно это и доказывает, что судьбу предугадать невозможно, — заметил он весело.

— Нечего греха таить, ты слишком успокоился, Катен. Не думал я, что так легко поймаю тебя. Целый год воротишь от нас нос и вдруг так легко попадаешься. Прямо невероятно!

Невероятно, — как эхо повторил доктор.

— Впрочем, все это вполне естественно… Ты давно перестал читать "Судебный вестник"? Вчера я прочел в нем интересную историю, очень смахивает на твою. Буржуа, сластолюбивый и сытый, известный своей неподкупностью — выписал себе из деревни молоденькую, красивую служанку. Девушка была здоровья отменного. И вот через несколько месяцев к ужасу этого порядочного человека она оказалась беременна. Что делать? Представляешь? Ведь его честное имя будет трепаться соседями, дворником, кухаркой… Подумали и решили — ребенка умертвить, а мать выгнать.

— Батистен! Хватит!

— И ведь какая неосторожность! Ведь еще не было случая, чтобы такие вещи не открылись! Представь себе: твоему садовнику в Шампиньи пришла в голову фантазия окопать землю как раз возле того куста, под которым…

— Довольно, — произнес Катен, — я сдаюсь.

Маскаро, поправив очки, задумчиво произнес:

— Ты сдаешься? Еще не совсем… Ты просто пока хочешь отвести руку, которая может нанести тебе удар.

— Уверяю тебя…

— Избавь себя от этого труда. Впрочем, твой собственный садовник в настоящую минуту не найдет там уже ничего.

Адвокат стал бледен, как мел. Только теперь он понял, в какую жуткую западню он попал.

— Не найдет ничего, — приятель продолжал говорить, — а между тем не подлежит никакому сомнению, что в январе прошлого года одной темной ночью ты сам выкопал под этим кустом небольшую яму и опустил в нее труп младенца, завернутый в шаль. Да-да, в ту самую шаль, которой и соблазнил его бедную мать. Куплена эта шаль в магазине у Пигмаленка, что могут засвидетельствовать служащие этого магазина. Но и ее там уже нет…

— Значит, ты ее вынул? Она у тебя?

— Нет, не я, — спокойно отвечал приятель, — Тантен. За кого ты меня принимаешь? Я осторожен. Но где скрыт труп, я знаю. И будь спокоен, он цел и схоронен в надежном месте. Малейшая твоя попытка изменить вызовет появление в газетах статьи следующего содержания: "Вчера землекопы, работающие там-то, нашли в земле труп новорожденного младенца. Комиссар полиции, прибывший к месту происшествия, принял все меры к розыску виновных".

Злость сменилась унынием. Катен, который все и всегда в своей жизни взвешивал и, казалось, никогда не мог позволить застать себя врасплох, потерял голову и не мог найти ни одного выхода. Отчаяние его было безгранично.

— Вы меня режете, — бормотал он, — убиваете в ту самую минуту, когда я, наконец, хотел воспользоваться плодами своего труда, ведь двадцать лет лишений и труда…

— Хороши труды, слышите, Ортебиз! — издевательски заметил Маскаро.

Но время шло. Издеваться над разбитым наголову врагом было уже некогда. С минуты на минуту могли прийти Поль и маркиз Круазеноа.

— Это мы хотим тебя зарезать? С какой это стати? Мы, напротив, приглашаем тебя принять участие в деле, которое имеет все шансы на успех. Ортебиз сначала, как и ты, упирался, но когда я разъяснил ему весь механизм, согласился.

— Это верно, — подтвердил доктор.

— Стало быть, тебе нечего бояться, тем более, что мы знаем тебя, ты ведь великолепно играешь в подобные игры и наверняка принесешь выгоду и нам и себе.

Катен заставил себя улыбнуться.

— У меня нет выбора, валяйте, рассказывайте, — произнес он глухим голосом.

Маскаро на минуту задумался.

— Самое интересное, что нам нужна от тебя услуга, которая ни в коем случае не может тебя скомпрометировать. Нам надо, чтобы ты составил договор, о пунктах которого я тебе сейчас расскажу, а потом, если захочешь, можешь вести это дело сам.

— Хорошо.

— Теперь слушай. Ты получил от герцога Шандоса одно весьма трудное и вместе с тем щекотливое поручение, которое состоит в том, что ты должен разыскать некое лицо, но так, чтобы об этом никто не узнал?

— Ты и об этом знаешь? — с ужасом вскричал Катен.

— Я всегда интересуюсь тем, что может быть полезным для нас. Я не понимаю только одного, почему ты вместо нас обратился к Перпиньяну, человеку весьма и весьма скомпрометировавшему себя…

— Что именно тебя интересует в этом деле?

— Совсем немного. Дай мне слово, что ты ничего не сообщишь герцогу раньше меня.

— Хорошо.

Примирение состоялось. Ортебиз был в восторге. Было ли оно искренним, кто знает? Во всяком случае взгляды, которыми обменивались Маскаро с Ортебизом, вряд ли свидетельствовали об этом.

Между тем в двери постучали, и Ортебиз, ходивший открывать, вернулся с Полем.

— Позволь тебе представить моего нового друга, — произнес Маскаро как ни в чем не бывало, дружески обращаясь к Катену, — этот парень остался без родителей, и я решил взять его под свое крылышко.

При этой рекомендации Катен подпрыгнул на стуле. Все стало понятно.

— Черт возьми! Давно бы сказал мне обо всем, — чуть не вырвалось у него.

17

Маркиз де Круазеноа всегда заставлял себя ждать. Это его правило. Но ведь известно, что деловой человек должен являться точно в срок. К сожалению, не многие понимают это.

Маркиз де Круазеноа был приглашен Батистеном Маскаро к одиннадцати часам. Было уже далеко за полдень, когда он вошел к нему. В новых перчатках, с лорнетом, помахивая тросточкой, с видом того лицемерного, дерзкого и развязного добродушия, которое свойственно глупцам, оказывающим кому бы то ни было снисхождение. С их точки зрения, конечно.

В свои тридцать пять лет Генрих Круазеноа казался беспечным двадцатилетним ребенком. Эта ветреная манера служила ему неплохой защитой. Ему легко прощали его "шалости".

Многие, зная его далеко не детские поступки, тем не менее говорили:

— Он ветреник, большой шалун, но ему можно все простить, он так добр, у него превосходное сердце!…

Сам же он, вероятно, смеялся, выслушивая о себе подобные мнения света.

В высшей степени расчетливый, этот любезный джентльмен имел только одно хорошее качество: он никогда не верил первому впечатлению.

Под маской легкой непринужденности и легкомыслия, этот человек скрывал редкую жестокость; сплетни, разносимые им, больно жалили, а в хитрости он превосходил даже своих ростовщиков, которых нередко надувал.

Если он был разорен, то только из-за того, что стремился подражать некоторым своим друзьям в роскоши, а те были раз в десять богаче его.

Вращаясь в самом блестящем обществе, Круазеноа также решил участвовать в пари на скачках.

Из всех способов спустить свое состояние этот — самый быстрый и верный.

Легкомысленный маркиз разорился. Он испробовал все способы поправить свои дела и уже готов был куда-нибудь скрыться, как вдруг Маскаро протянул ему руку помощи.

Тот с отчаяния ухватился за нее. Утопающий готов ухватиться и за раскаленное железо…

Испытывая определенное беспокойство по поводу, этого знакомства, он вида не подавал, и сейчас заявил Маскаро самым непринужденным тоном:

— Я, возможно, заставил вас подождать, мне очень жаль, но у меня были дела… Теперь я к вашим услугам, и если вам угодно поговорить со мной, то я с удовольствием подожду, пока вы закончите с этими господами…

Фраза была в высшей степени дерзка, но достойный Батистен не был этим оскорблен…

Сильные долготерпеливы. Всегда следует простить все какому-нибудь фату, когда знаешь, что он полностью за-' висит от тебя.

К тому же Маскаро нуждался в Генрихе Круазеноа, пешке в своей игре.

— Мы уже почти отчаялись вас увидеть, — отвечал он, — я говорю — "мы", потому что эти господа здесь — для вас, для вашего дела.

Маркиз не потрудился скрыть своей досады.

— Эти господа, — продолжал Маскаро, — мои компаньоны. Это — доктор Ортебиз, это — господин Катен — принадлежит к сословию адвокатов Парижа; этот господин, — и он указал на Поля, — наш секретарь.

Эта рекомендация имела какую-то комическую важность.

Если де Круазеноа было досадно увидеть четырех поверенных вместо одного, то Катена раздражало то, что их товарищество стало известно какому-то незнакомцу.

Секрет — вещь легкая, нежная, он более летуч, чем эфир, который испаряется из наглухо закрытых банок:

Ортебиз, во всем слишком доверчивый, выразил удивление.

Что касается Поля, то он просто ничего не понимал.

И лишь один Маскаро был абсолютно хладнокровен. У него была цель, и он шел к ней с непоколебимостью пушечного ядра, выпущенного по неприятелю.

— Маркиз, — продолжал он, когда Круазеноа уселся, — я не хочу оставлять вас в недоумении. Дипломатия между нами ни к чему…

Маркиз заметил с насмешкой:

— Вы мне льстите, любезный хозяин.

Если бы ветреный маркиз был более внимателен, то заметил бы легкое движение очков почтенного Маскаро. Очки эти будто говорили:

— Ты же просто жалок!

Ортебиз предполагал, что очки почтенного Маскаро "умели говорить", и в этом он был прав.

Напрасно плуты, страшась, что глаза могут их выдать, прячутся под очками. Очки составляют как бы часть того, кто их носит. Они могут высказать то, что пытаются спрятать под ними глаза.

— Я могу откровенно сказать, — говорил Маскаро, — господин маркиз, что свадьба ваша состоится, когда мы этого захотим, то есть, мои товарищи и я. Мы можем вам поручиться за деятельное содействие графа и графини де Мюсидан. Остается только получить согласие невесты…

Круазеноа сделал движение…

— О! Я получу это согласие, — бросил он, — в этом я ручаюсь! Есть тысячи приемов обольщения женщин, я изучил их все! Я пообещаю ей самых лучших лошадей, ложу в итальянской опере, неограниченный кредит у Ван-Клопена и полную свободу… Какая молоденькая девушка устоит против такого обольщения? Да, я буду иметь успех… Ах! Еще одно условие. Я желал бы иметь покровительство особы, пользующейся некоторым влиянием в доме…

— Вы полагаете, что виконтесса де Буа-Ардон будет приличной свахой?

— Черт возьми!… Я думаю, что да, ведь она — родственница графа!…

— Итак… Значит, мадам де Буа-Ардон будет поощрять вас и восхвалять до небес.

Маркиз выпрямился с торжествующим видом.

— В таком случае, — сказал он, — в таком случае, дело в кармане!

Поль растерялся. Не спит ли он? Ему обещали богатую невесту, да, ему! А теперь вот хотят женить и другого…

"Эти люди, — думал он, — не только поставляют в дома прислугу обоего пола, но еще, кажется, получают деньги, занимаясь "брачным промыслом"…

Между тем маркиз, вопросительно глядя на Маскаро, думал — высказывать ли ему все.

— О!… Говорите, — ободрил его этот достойный человек,— здесь нет чужих!

— Остается только, — начал Круазеноа, — назначить, как бы это сказать, куртаж, плату за комиссию.

— Я только что хотел приступить к этому вопросу.

— Итак, мой милый хозяин, мне остается немного сказать. Я уже говорил, что дам вам четверть приданого. На другой день после свадьбы я подпишу вексель ценой в эту обещанную четверть.

На этот раз Поль, казалось, все понял.

"Наконец, главное слово произнесено, — подумал он. — Если я и женюсь на Флавии, то должен буду разделить приданое с этими честными господами. Теперь я понял их внимание ко мне и их ласку."

Но предложение маркиза не удовлетворило Маскаро.

— Мы далеко не сходимся в расчетах, — произнес он.

— Ну, так я согласен заплатить чистыми деньгами, включая и то, что я вам должен.

Маскаро покачал головой, к великому отчаянию Круазеноа, который продолжал:

— Вы хотите третью часть?… Хорошо, я согласен и на это.

Холодное лицо Маскаро не изменилось.

— Нам не нужно трети, — заговорил он, — ни даже половины. Всего приданого нам не достаточно. Вы все оставите себе, как и то, что вы мне задолжали… Если только мы с вами договоримся…

— Что вы хотите? Говорите… говорите.

Маскаро поправил свои очки.

— Я вам скажу, — отвечал он, — но сперва необходимо рассказать вам историю нашего общества, главой которого я являюсь.

До сих пор Катен и Ортебиз слушали почти не двигаясь, молча и важно, точно римские сенаторы. Они, казалось, присутствовали на одной из тех комедий, которые часто разыгрывал перед ними Батист Маскаро. Комедии эти были разнообразны, но развязка — всегда роковая.

Слушая разговор Маскаро с Круазеноа, они испытывали злое удовольствие, подобное тому, которое чувствуют некоторые люди, наблюдая игру кошки с мышью.

Но когда Батист Маскаро объявил, что откроет их тайну, оба вдруг привстали с негодованием и испугом.

— Ты сошел с ума?!

Маскаро пожал плечами.

— Нет еще, — ответил он спокойным тоном, — и я прошу вас разрешить мне продолжить.

— Черт возьми! Однако же, — начал Катен, — мы тоже имеем здесь право голоса.

— Довольно! — жестко сказал Маскаро, — я здесь хозяин, не правда ли?

И с горькой иронией он прибавил:

— Разве нельзя все говорить в присутствии этого господина?

Доктор и адвокат сели на свои места.

Круазеноа подумал, что надо бы успокоить их.

— Между честными людьми, — начал он…

— Мы — не честные люди, — прервал его Маскаро.

Потом, как бы в ответ на полнейшее смущение маркиза, он прибавил с особым ударением:

— Впрочем, вы ведь также?

От этого грубого замечания кровь прилила к лицу маркиза. В высшем свете неприлично, да и вообще не принято говорить правду в глаза.

Он готов был рассердиться, но боялся все потерять. Маркиз решил перенести это оскорбление, превратив его в шутку.

— Ну, по-моему, это мнение слишком жестоко, — произнес он.

Но почтенный хозяин сделал вид, что не заметил его трусости, которая заставила улыбнуться Ортебиза.

— Я вас попрошу, маркиз, слушать меня внимательно.

Потом обратился к Полю:

— И вас также, мой милый.

Наступила тишина, только из соседней комнаты доносились голоса клиенток, которые толпились вокруг Бомаршефа.

Ортебиз и Катен казались смущенными.

Круазеноа остолбенел и потушил сигару. Поль дрожал от страха.

Батистен Маскаро совершенно преобразился.

Это уже не был благосклонный хозяин. Чувство собственного могущества переполняло его, очки сверкали.

— Такими, какими вы нас видите, маркиз, — начал он, — мы были далеко не всегда.

— Двадцать пять лет тому назад мы были молоды, честны, полны юношеских мечтаний и веры, поддерживающих человека во всех испытаниях; нам была свойственна смелость, поддерживающая солдат, идущих в атаку. Мы жили в бедной квартирке на улице де ла Гарп и любили друг друга как братья.

— Как давно это было! — прошептал Ортебиз. — Как давно…

— Да, давно, — продолжал Маскаро, — а между тем, это было самое светлое время для меня. Сердце мое сжимается, когда я сравниваю наши надежды и теперешнюю действительность. Мне кажется, друзья мои, что это было только вчера… Мы были бедны тогда, маркиз, и свет манил нас самыми обманчивыми красками. Хозяева всех теплиц, предназначенных для выращивания молодежи, нашептывали на ухо каждому из нас: "Ты будешь иметь успех…"

Круазеноа сдержал улыбку, рассказ казался ему мало интересным.

— Так вы много учились? — начал он.

— Да, и упорно… Я должен вам сказать, что каждый из нас подавал блестящие надежды. Катен в ожидании места адвоката, получил награду за свою диссертацию "О передаче имущества". Ортебиз был награжден за сочинение "Анализ подозреваемых веществ", которое потом было приведено в сочинении знаменитого Орфилы, в его "Трактате о ядах". Я сам довольно успешно писал стихи и был магистром словесности.

— К несчастью, Ортебиз поссорился с родными, родители Катена были крайне бедны, а у меня семьи не было. Мы почти умирали от голода. Из нас троих я один зарабатывал немного денег репетиторством…

— Получая тридцать пять су в неделю, половину заработка ремесленника, я должен был вбивать в головы своих учеников знание алгебры и геометрии, а их родители смеялись над моей худобой и поношенным платьем…

Тридцать пять су! На них надо было накормить трех человек, да еще у меня была возлюбленная, которую я любил до безумия, а она умирала от чахотки…

Кто бы мог подумать, что это говорит человек по имени Батист Маскаро!

— Я буду краток, — продолжал он, — однажды у нас не было ни сантима, а Ортебиз объявил мне, что моя возлюбленная умрет от недостатка в питании, ей необходимо мясо, вино, жиры…

— Хорошо же!… — сказал я, — ждите меня, друзья, я сумею достать денег!

…Не зная еще, что делать, я выскочил на улицу в совершеннейшем бешенстве. Я не знал — стать ли мне с протянутой рукой или задушить кого-нибудь из-за кошелька. Я бежал по набережной Сены и вдруг, как молния, меня озарила мысль…

Я вспомнил, что сегодня среда, день, когда воспитанники политехнической школы отпускаются по домам. Я подумал, что если я пойду в Пале-Рояль и там зайду в кафе Лемблена… Там я смогу встретить кого-нибудь из своих бывших учеников, которые не откажутся занять мне монету в сто су… Сто су! Это совсем немного, не правда ли, маркиз?… Увы!… В тот день от этих ста су зависела моя жизнь. Жизнь моих друзей и моей возлюбленной… Были ли вы когда-нибудь голодны, маркиз?

Круазеноа вздрогнул. Нет, он никогда не испытывал голода. Но знал ли он, что ожидает его в будущем, его, у которого нет средств, и завтра он может с высоты своего кажущегося величия упасть прямо на мостовые Парижа, в грязь…

— Когда я пришел в кафе Лемблена, — продолжал Маскаро, — то не увидел там никого из своих знакомых. Слуга, к которому я обратился, сперва презрительно оглядел меня с ног до головы…Моя одежда состояла из лохмотьев… Но потом, узнав, что я — репетитор, он ответил мне, что эти господа уже здесь были и, вероятно, скоро вернутся. Он спросил, что мне подать, я ответил, что мне ничего не надо, и сел в уголке…

С тех пор, как я вышел из дому, голова моя горела огнем, теперь же я почувствовал небольшое облегчение. У меня появилась надежда. Я прождал минут пятнадцать, как вдруг в кафе вошел человек, лицо которого мне никогда не забыть. Он был бледен, как полотно. Черты лица искажены. С блуждающими глазами и полуоткрытым ртом он был похож на умирающего.

У него было какое-то горе, это было видно сразу.

Но он был богат.

Когда он опустился на диван, к нему подбежали слуги, спрашивая, чего бы он хотел.,

Хриплым голосом, едва шевеля губами, он приказал:

— Бутылку водки и перо с бумагой!

История, которую рассказывал Маскаро, явно не могла быть им выдумана, слишком он волновался. Маскаро остановился. Никто не произнес ни слова…

Даже бравый, всегда улыбающийся Ортебиз, сидел, нахмурившись.

— Вид этого человека, — продолжал Маскаро, — утешил меня. Так уж мы устроены, что несчастье другого человека как бы уменьшает наше собственное. Для меня было ясно, что незнакомец нестерпимо страдал и внутренне я радовался этому.

Мучения испытывают не только отверженные! Им подвержены богачи!

Между тем ему принесли водку, бумагу и чернила.

Незнакомец налил большой стакан водки и выпил, как воду.

Результат был поистине жутким. Он весь побагровел и, казалось, потерял сознание.

Я наблюдал за ним с каким-то странным чувством. Мне казалось, что между нами возникала какая-то тайная связь. Я вдруг почувствовал, что этот человек станет мне полезен, но вместе с тем я почему-то испугался этого. Я уже собирался уйти, но меня мучило любопытство.

Наконец, незнакомец пришел в себя.

Он схватил перо, написал несколько строк, потом, видимо, остался недоволен написанным, вынул из кармана огниво и сжег лист.

Второе письмо также его не устраивало, как и первое. В сердцах он смял его и положил в карман жилетки.

Третье письмо он начал писать, сначала приготовив черновик. Я наблюдал, как он то мучительно задумывался, то зачеркивал написанное. Было ясно: он не осознает, что с ним и где он. Размахивая руками, он произносил какие-то глухие, отрывочные фразы, будто он был наедине с собой и никто его не мог слышать.

Прочитав еще раз написанное, он остался им доволен. Еще раз переписал и разорвал черновик в мелкие клочья, которые бросил под стол.

Аккуратно запечатав письмо, он позвал слугу:

— Вот вам двадцать франков, — сказал он, — отнесите это письмо по адресу. Ответ принесете мне домой. Вот моя карточка. Поторопитесь…

Слуга быстро скрылся, а незнакомец сразу же поднялся и, расплатившись, ушел.

Что же за драма разворачивалась передо мной? Должно быть, одна из тех мрачных интриг, что потрясают домашнюю жизнь. Этот человек — вероятно, обманутый муж, разорившийся игрок или несчастный отец, которого обесчестил любимый сын.

Меня смущали эти клочки бумаги, что он бросил под стол. Я очень хотел их поднять и узнать, что в них.

Однако я уже говорил вам, что я человек чести, и все мое естество противилось этому.

Наверное, я победил бы это искушение, если бы не появление одного из тех ничтожных существ, которые иногда решают нашу судьбу…

Слуги сновали взад и вперед, из открывшихся дверей потянуло сквозняком. Это вошел один из них. Я решился. Подняв узкую полоску бумаги, прочел слова: "Застрелюсь."

Значит, я не ошибся? Передо мной предстала ужасная загадка, и от меня зависело ее разгадать! Впервые я не мог преодолеть свое навязчивое, гадкое любопытство. Я будто попал в руки неведомой силы и более уже не думал, что делаю…

Слуги не обращали на меня ни малейшего внимания, и я развернул еще два обрывка. На первом было всего два слова: "Стыда и ужаса", на втором: "Сто тысяч франков".

Я замер. Меня мучила жажда узнать секрет. И вот я его почти знаю. Ведь эти три фразы, вернее, обрывки фраз, говорили все!

Подобрав все клочки и составив их воедино, я прочел эту коротенькую записку:

"Шарль, сегодня вечером мне нужны, необходимы сто тысяч франков. Только у тебя я могу их просить, чтобы избежать стыда и ужаса. Можешь ли ты собрать эту сумму через два часа? Смотря по тому, каков будет ответ, я спасен или застрелюсь".

Вы, верно, удивляетесь моей хорошей памяти, маркиз, однако вы должны знать: есть вещи, которые не забываются! Сейчас я будто вижу этот черновик, я могу указать в нем все запятые и все зачеркнутые слова…

Несколько строчек и подпись одного богатого промышленника, весьма известного, почти знаменитого, что пользовался всеобщим уважением. Однако с ним случился один из тех ужасных кризисов, когда разом лишаешься всего — состояния, чести и даже жизни.

Маскаро на минуту остановился: слишком тягостны были для него эти давнишние воспоминания. Никто не осмелился сказать хотя бы слово. Блестящий Круазеноа бросил свою сигару…

— Должен вам сказать, — продолжал Маскаро, — мое открытие меня очень заинтересовало. Я уже не думал о собственном горе, я думал о горе этого незнакомца. Не испытываем ли мы с ним нечто сходное: он страдал из-за ста тысяч франков, я — из-за ста су!

Адская мысль пришла мне в голову. А нельзя ли извлечь выгоду из украденного мною секрета? Мысль вдохновила меня. Поднявшись, я спросил "Парижский адрес-календарь". Выписав адрес промышленника, я ушел. Несчастный жил на улице Шоссе-д' Антен.

С полчаса ходил я мимо прекрасного дома, где он жил. Меня не покидала мысль: что с ним?

Наконец, я решился войти. Слуга в ливрее грубо ответил мне, что господин не примет меня. Сейчас он обедает со своим семейством.

— Ах, если так! — закричал я, — то скажите своему господину, что некий бедняк принес ему тот черновик, что он писал в кафе Лемблена! — Я был так возмущен, что говорил очень резко, и лакей тотчас же повиновался.

Однако он вскоре вернулся и испуганно сказал мне:

— Поторопитесь — господин вас ждет.

Я вошел в обширный кабинет и увидел промышленника с бледным, искаженным лицом. Я растерялся.

— Вы подняли тот черновик, что я разорвал? — спросил он.

Я кивнул и показал лист бумаги, где были наклеены собранные клочки.

— Что вы хотите за это письмо? — произнес он, — я предлагаю вам тысячу франков.

— Клянусь, господа, я вовсе не намерен был продавать этот секрет, мои желания были скромнее. Я хотел сказать этому человеку: "Иной на моем месте, найдя письмо, употребил бы его во зло. Я же возвращаю его вам. Услуга за услугу: одолжите мне пятьдесят — сто франков…"

Однако увидев, как он смотрит на меня, я пришел в ярость и сказал:

Хочу две тысячи франков!

Он открыл ящик и вынул из огромной пачки банковских билетов два. Скомкав их, он бросил их мне прямо в лицо,сказав:

— Возьми, несчастный!

Поль и Круазеноа были настолько потрясены, будто каждый из них получил по кинжалу для совершения убийства.

— Передать вам не могу, — продолжал Маскаро, — что я почувствовал, получив столь незаслуженное оскорбление. Я был способен в эту минуту совершить преступление. Этот человек, что стоял передо мной, в тот миг видел смерть, как никогда, близко. Рядом на бюро лежал каталонский нож, я схватил его и хотел зарезать обидчика.

Однако, вспомнив свою возлюбленную, умирающую от чахотки, я остановился. Бросив на пол нож, я вышел…

В этот проклятый дом я входил бедным, но полным гордости, я входил честным… но вышел обесчещенным!

Присутствующие, за исключением Поля, хорошо знали изнанку жизни. Однако и они не остались равнодушными, слушая этот рассказ.

— Когда я выбежал на улицу, — продолжал Маскаро, — то конвульсивно сжимал два банковских билета, которые все-таки поднял… Мне казалось, что у меня в руках раскаленное железо. Поспешил к меняле, который, наверное, принял меня за сумасшедшего или за убийцу. Наверное, он не задержал меня потому, что побоялся. Вместо двух билетов он дал мне два мешка серебра — по тысяче франков в каждом. С этой ношей я возвратился в нашу бедную квартиру. Ортебиз и Катен ждали меня с огромным нетерпением. Помните ли вы это, друзья мои? Чувствовали вы, как я страдал?

— Вы бросились ко мне, но я грубо оттолкнул вас.

— Отстаньте, — закричал я, — я ничтожество, но нуждаться мы больше не будем!

Я бросил мешки на пол, один из них развязался, серебро высыпалось, и монеты покатились по полу.

Друзья смотрели на меня с ужасом. Им казалось, что я пошел на преступление.

Я успокоил их:

— Нет. Это не преступление. Закон к этому не имеет никакого отношения. Но эти деньги — цена моей чести.

Мы не спали всю ночь.

И когда день застал нас за столом, уставленным бутылками и едой, мы — жалкие, разбитые этой жизнью, объявили обществу войну, поклялись всеми средствами добиться богатства, не отступая ни перед чем. И эту клятву мы сдержали…

18

Если Маскаро хотел вызвать чувство ужаса у Поля и Круазеноа, то план его вполне удался. Они были раздавлены.

Ортебиз и Катен, которые считали, что хорошо знают своего друга, беспокойно и удивленно поглядывали друг на друга. Они никак не могли понять: говорит он от чистого сердца или разыгрывает комедию, смысл которой им не был ясен.

Да, всегда было непросто понять Маскаро.

Сам он нисколько не заботился о том, какое впечатление произвел на своих слушателей. Лицо его приняло обычное спокойное выражение. Он поправил очки.

— Надеюсь, маркиз, вы не рассердились за это предисловие? Это была, так сказать, сторона романтическая, теперь перейдем к практической…

— Итак, в ту ночь мои товарищи и я решили отказаться от той морали, которая, как утверждают, правит жизнью. План наш основывался на том, что в нашем утонченном обществе нет ни одной семьи, у которой не было бы своей тайны — смешной или печальной. Теперь представьте себе человека, владеющего этими секретами!

И вот я сказал себе, что стану этим человеком.

Круазеноа был знаком с Маскаро несколько месяцев, но никогда не задумывался, чем тот занимается.

— Но это же… шантаж, торговля чужими тайнами, — прошептал он.

Маскаро иронически улыбнулся.

— Совершенно верно, — ответил он. — И ничего нового тут нет. Торговля чужими тайнами стара, как мир, ее породивший. И если все, что старо, достойно уважения, значит и шантаж тоже!

Как вы думаете, чем жил "божественный Аретен"? Этот непристойный поэт, который величал себя "бичом королей"? Он получал деньги за неразглашение королевских тайн! Но все со временем становятся демократами, маркиз. И мы довольствуемся получением подобной платы с народа, конечно, только с богатых людей.

Это признание показалось Круазеноа таким циничным, что кровь прилила к его лицу.

— Но, месье, — запротестовал он, — месье…

— Ба, — вскричал Маскаро, — как вы стыдливы! Вы так не можете? Ну так вспомните, как в клубе, зимой, вы поймали молодого иностранца на явном шулерстве! Что вы тогда ему сказали? Вы на другой день пошли к нему занять десять тысяч. И заняли! Вы собираетесь их ему возвращать?

Круазеноа чуть не упал со стула.

— Изумительно, — бормотал он, — ужасно…

— Мне известно, — продолжал Маскаро, — в одном только Париже около двух тысяч человек, которые живут именно такой торговлей.

Случалось ли вам видеть, как на бульваре принц С. встречается с Г., с человеком, которому даже я не подам руки? Принц, этот гордый вельможа, дружески пожимает руку известному негодяю. Почему? Я пока не смог узнать, но уверен, что эта тайна потянет на сто тысяч!

Я знаю порядочное, честное общество, которое за то, что однажды поступило не так, как должно, вынуждено платить пенсию в двадцать пять тысяч франков одному подлецу, увешанному иностранными орденами, потому что он может раскрыть это дело и представить несомненные доказательства!

Конечно, тут нужна осторожность. Ведь французский суд не любит шутить с теми, кто живет за счет шантажа, да и полиция довольно бдительна…

К счастью, занятия Катена и Ортебиза, — один адвокат, а другой врач, — как нельзя лучше подходят для нашего дела. Недолго думая, я нанял вот эту квартиру и завел агентство по найму прислуги. Выбор был хорош! Результаты доказали это. Никто лучше прислуги не знает тайн своих господ. Мои товарищи могут это подтвердить.

— Знаю, — улыбнулся Круазеноа.

— В самом деле, маркиз, вы никогда не хотели взять прислугу из нашего агентства, но разве я из-за этого знаю о вас меньше? Моя контора, такая ничтожная с виду, на самом деле — центр той огромной паутины, которая опутывает весь Париж. Я потратил на это двадцать лет. И теперь у меня везде есть глаза и уши. Полиция тратит миллионы на содержание своих агентов, а у меня же целая армия, бесплатная и надежная! Каждый день сюда, в контору, приходят около пятидесяти человек. А за год?

Полицейские агенты украдкой ходят вокруг домов, которые их интересуют. Мои же агенты живут в этих домах, знают все интриги, все страсти, которые волнуют их господ. И это не все. Конторщики, казначеи, бухгалтеры — те, кто обязаны мне своим местом, аккуратно извещают меня о торговых делах своих хозяев. А официанты в ресторанах?

Но не думайте, что все эти люди знают, что являются моим орудием. Нет! Большинство из них делает это просто в силу своей природной склонности. Каждый из них приносит мне буквально по волоску, а я сплетаю из них веревку! Обычно слуги, приходя сюда, разговаривают между собой. Нам остается только слушать. Вечером перебираем все услышанное и почти всегда что-нибудь вылавливаем!

Вот, маркиз, чем мы занимаемся…

— И бывали годы, — вмешался Ортебиз, — когда наш доход превышал двести пятьдесят тысяч франков!

С самым любезным выражением лица, но откровенно насмешливым тоном задал Круазеноа свой вопрос:

— За какие же заслуги я удостоен вашей протекции?

Маскаро заметил насмешку, но не забыл то, ради чего начинался весь этот разговор.

Поль же, который вначале приходил в ужас, сейчас был в восторге от этой мудрой философии.

— Итак, — сказал Маскаро, — я приступаю к делу. Все эти годы мы торговали тайнами и были неплохо обеспечены. Не всегда мы торговали за деньги. Иногда надо было кого-то устроить на хорошее место. Иногда сделать уступку своему самолюбию… Но все на свете, в конце концов, надоедает. Мы состарились. Нам пора отдохнуть. Мы решили удалиться от дел. Но сперва нам необходимо получить долги и, по возможности, выгодно продать товары нашей лавки.

— Это вполне справедливо, — заметил Круазеноа.

— У меня в руках, — продолжал Маскаро, — есть множество документов. И хотя они весьма важны, извлечь из них выгоду не так-то легко. Я рассчитывал на вас, чтоб получить значительные суммы, которые следует взять на эти документы.

При этих словах лицо Круазеноа побледнело.

Как! Он пойдет с этими документами! И будет ставить человека перед выбором: деньги или честь?!

Он с удовольствием бы согласился участвовать в этом постыдном торге и иметь в нем свою долю… Но… чужими руками…

— Никогда! — вскричал он, — никогда! На меня не рассчитывайте!

Негодование маркиза казалось столь искренним, решимость столь твердой, что Катен и Ортебиз беспокойно посмотрели на Маскаро. Но тот был спокоен.

— Хорошо, — сказал он, — довольно ребячиться. Я слишком много сказал. Подождите прежде, чем кричать. Я вам говорил, что документы эти особой важности. Самые большие затруднения встречаются в семейных делах. Мужья говорят: "Я не могу взять деньги без ведома жены". Жены отвечают то же. И эти люди искренни. Сколько раз было такое, что многие из них бросались передо мной на колени и говорили: "Пощадите!… Я сделаю все, что вы хотите, вы получите больше, чем просите, только найдите предлог…" Предлог я искал и нашел. Предлог таков: промышленное общество, о котором вы объявите в течение месяца!

— Клянусь вам… — начал маркиз, — я не понимаю…

— Извините! Вы все хорошо поняли! Тот, кто, боясь семейной ссоры, не мог дать и пяти тысяч, даст теперь с удовольствием десять и скажет дома: "Я вложил деньги в общество…" Что вы на это скажете?

— Идея превосходна. Но неужели нельзя обойтись без меня?

— Но во главе кампании должен быть человек…

— Но, вы…

— Вы шутите, маркиз? Кто я такой, чтобы стать во главе компании? Ортебиз — врач, Катен по своему положению не может заниматься спекуляцией, он хорош как советник, а у вас есть имя и титул.

— Имя? Титул?!

— Это по-вашему они ничего не значат. А многие компании платят, и очень дорого, только за то, что в начале их объявлений стоят имена титулованных особ.

— Но вы же знаете мое финансовое положение…

— Ну, и прекрасно! До объявления предполагаемой кампании вы расплатитесь со всеми своими долгами. И все сразу поймут, что вы располагаете крупными средствами. Наконец, станет известно о вашем браке с графиней Мюсидан. Чего ж еще!

— Но у меня плохая репутация. Меня считают легкомысленным и расточительным.

— Великолепно! В тот день, когда вы объявите о ликвидации общества, все скажут, смеясь: "Господи, этот Круазеноа… Какой черт его занес в промышленность!" Но так как вы получите свою долю да еще приданое за мадемуазель Мюсидан, то спокойно все это перенесете.

Для человека, растратившего состояние, перспектива была крайне заманчивой.

— Предположим, что я согласен, — произнес Круазеноа, — чем закончится эта комедия?

— Чем и все комедии. Когда мы получим все долги, вы просто прекратите принимать всех, и дело кончится!

Маркиз не выдержал:

— Это значит, — закричал он, — я должен пожертвовать собой, чтобы в конце концов меня засадили в тюрьму!

Пришла очередь Катена.

— Вы забываете, маркиз, — вмешался он, — что всякая компания имеет ограниченную ответственность. Вы являетесь к нотариусу и объясняете ему, что хотите собрать капитал для… Ну, найдем для чего. Показываете лист подписчиков, где будут вписаны имена акционеров-должников Маскаро. Что мы будем делать, собрав капитал? Спокойно расплатимся с незнакомыми подписчиками, а другим напишем, что дело не удалось, что обстоятельства были против, короче, что капитал пропал. А так как Батист от каждого потребует не больше того, что следует, то никто ни слова не скажет! Это же ясно, как день…

Маркиз задумался.

— Но, господа, — начал он, — все эти люди будут меня презирать…

— Вероятно, но никто вам об этом не скажет.

— Ох!…

— Что "ох"? Вы что, считаете, что в наше время кто-то кого-то уважает? Очнитесь! Делают вид, вот и все! Даже выдумали новое слово для этого:"почтение". Почтение к власти, соединенной с ловкостью. Вас будут почитать!

Маркиз смутился.

— А вы уверены в ваших… акционерах? Вы в самом деле надеетесь с них получить столько, чтобы покрыть значительные издержки?

— Почтенный Маскаро только и ждал этого вопроса.

Он взял с бюро пакет с карточками и, перебирая их в руках, заявил:

— Здесь у меня триста пятьдесят человек, каждый из которых с удовольствием даст десять тысяч франков!

— Три миллиона пятьсот тысяч франков!

— Это итог, если Бомар не лжет. Не хотите ли взглянуть хотя бы на некоторые? Я не стану выбирать специально. Возьму первые попавшиеся…

Н. — инженер. Пять решительных писем, написанных жене покровителя. Благодаря этому получил место, которое легко может потерять. Даст пятнадцать тысяч франков.

П. — торговец. Записная книжка, доказывающая, что последнее его банкротство — подложное и что он скрыл капитал в двести тысяч франков. Конечно, внесет двадцать тысяч.

Б. — Фотография в слишком легком костюме. Не богата, но три тысячи даст.

Г. — три коротенькие записки, подтверждающие неприятное обстоятельство, случившееся с ней до замужества. В доказательствах — письмо акушерки. Десять тысяч франков.

Л. — Непристойная, богохульная песня, написанная его рукой и подписанная. Может дать две тысячи.

Этих доказательств вполне хватило, чтобы Круазеноа решился.

— Довольно, — прервал он, — сдаюсь, ваша власть страшнее полицейской.

— Не вступайте в противоречия с законом, и вам не придется платить, — добавил Ортебиз, — итак, шантаж — средство для поддержания нравственности!

Маркиз Круазеноа был слишком взволнован, чтобы отреагировать на шутку, он повернулся к Маскаро и отрывисто сказал:

— Жду ваших указаний.

Маскаро вновь одержал победу. Граф Мюсидан, Поль Виолен, Катен… Теперь вот Круазеноа… Они сдавались один за другим…

Маркиз стоял перед ним побежденный, жалкий, готовый к сотрудничеству. Его тщеславие было подавлено.

Маскаро хорошо знал, что побежденный может забыть свое поражение, но никогда не забудет оскорбления. Поэтому на фразу Круазеноа он ответил утонченно вежливо.

— Я не могу давать вам указания, маркиз, мы можем только совместно обдумывать наши дела и совместно же принимать решения.

Круазеноа был тронут этой поддержкой после всех грубостей, которые он тут услышал.

— Надеюсь, — продолжал Маскаро, — мне не надо объяснять вам всю выгодность принятого решения? На днях вы писали мне, и я понял, что у вас нет средств к существованию и вы не знаете, что предпринять на будущее.

— Но… я надеюсь на наследство после моего брата, скрывшегося таким непонятным образом…

Маскаро дружески погрозил ему пальцем.

— Вы теперь наш, и позвольте вам заметить, что откровенность у нас на первом плане, можете спросить об этом у Катена.

— Это правда, — ответил адвокат. На его губах от этой тонкой иронии появилась гримаса, которая должна была изображать улыбку.

Маркиз казался удивленным.

— Не понял, — начал он, — разве я не откровенен?

— Так при чем тогда это наследство?

— Но ведь оно существует, и довольно большое!

— Довольно, довольно! Мы все знаем. Учитывая множество сомнительных векселей, его можно оценить от ста двадцати до ста сорока тысяч франков.

— Пусть даже так! Но, возможно, я могу наложить арест на имущество…

Он остановился, заметив, что Ортебиз сейчас расхохочется.

— Не надо нам рассказывать сказки, — бросил Маскаро, — когда дело дошло до наложения ареста на имущество, вы засуетились, но когда выяснилось, что этой суммы не хватит, чтобы погасить ваши долги, вы сделали все, чтобы отменить этот арест. Вы правы, если ваши ростовщики узнают о настоящем положении дел, они откажут вам в кредите. Сейчас же это наследство существует для того, чтобы водить ваших поставщиков за нос.

Круазеноа был неплохим игроком. Увидя, что тут выкручиваться невозможно, он громко расхохотался.

— Каждый делает, что может!

Почтенный Маскаро уселся в кресло. Воодушевление у него пропало. Он казался ужасно утомленным.

— Не смею больше вас задерживать, маркиз, — проговорил он. — На днях мы еще увидимся с вами. Катен разработает план и расскажет вам, как действовать дальше.

Катен и Круазеноа вышли.

Как только за ними закрылась дверь, Маскаро обратился к Полю:

— Как вам понравился наш рассказ?

Поль, как все мягкие и податливые натуры, вначале был потрясен. Но когда ему удалось заглушить в себе голос совести, его природное тщеславие обернулось цинизмом.

— Я думаю, — отвечал он, — даже уверен, что вы во мне нуждаетесь. Это хорошо! Я ведь не маркиз и буду повиноваться вам без всяких уловок.

Что подумал по поводу этой тирады Маскаро, неизвестно. По лицу его, как всегда, прочитать это было невозможно.

Что касается доктора Ортебиза, то он был явно удивлен смелостью своего ученика.

— Я глуп! — подумал он. — Это же ясно, как день. Весь этот спектакль Батист затеял из-за этого мальчика, такого слабого и тщеславного…

— Я жду, сударь, — настаивал тот.

— Чего?

— Чтобы вы мне сказали условия, на которых я могу получить титул, стать миллионером и жениться на мадемуазель Флавии, которую я так люблю…

Маскаро горько, почти зло усмехнулся.

— Приданое которой вы так любите, — прервал он, — не будем это смешивать.

— Извините меня, но я действительно сказал правду!

Доктор не мог скрыть иронической улыбки.

— Уже! — произнес он. — А как же Роза?

— Для меня она больше не существует!

Поль действительно говорил правду. И совершенно искренне добавил:

— Честно говоря, я готов проклинать состояние мадемуазель Ригал, которое нас разделяет!

Это заявление развеселило Маскаро, очки запрыгали от удовольствия.

— Успокойтесь,— добавил он весело, — разницу в состояниях мы закроем. Не так ли, Ортебиз? Только, Поль, учтите, ваша роль и труднее и опаснее, чем у Круазеноа.

— Тем лучше! Пользуясь вашими советами и покровительством, я смогу добиться всего!

— Вам, возможно, придется отказаться даже от самого себя…

— С удовольствием!

— Вы должны будете зваться другим именем, иметь другое прошлое. Другие привычки и идеи, достоинства и пороки. Одним словом, вы должны стать другим человеком и самому поверить в это. Только так вы заставите других поверить в это. Ваша прожитая жизнь должна стать жизнью другого человека. Это очень трудно!

— Ах, сударь, — сказал Поль, — кто же считается с препятствиями, когда перед глазами такая цель!

Доктор захлопал в ладоши.

— Это превосходно, — заявил он.

— Если так, — продолжал Маскаро, — то скоро вам все объяснят. А пока что постарайтесь, чтобы ваши глаза не выдавали вас. Побольше хладнокровия. Вам все ясно, герцог…

Он вдруг остановился.

На пороге стоял Бомаршеф. Воспользовавшись минутой, когда в агенстве никого не было, он сходил домой, переоделся и теперь предстал во всем блеске.

— Что такое? — спросил Маскаро.

— Патрон, во время вашего совещания принесли два письма…

— Спасибо, Бомар, можешь быть свободен…

Маскаро взглянул на письма.

— Это известие от Ван-Клопена, посмотрим, что у него…

"Милостивый государь, вы можете быть довольны. Наш друг Вермине выполнил ваше приказание. Гастон де Ганделю очень четко расписался на пяти облигациях по тысяче франков, подделав подпись банкира Мартен-Ригала, дочь которого вы мне рекомендовали. Облигации у меня, и вы можете их получить. Жду ваших приказаний относительно мадам Буа-Д'Ардон. Ваш покорный слуга Ван-Клопен."

Маскаро открыл другое письмо.

"Уведомляю вас, милостивый государь, что свадьба мадемуазель Сабины с Брюле-Фаверлеем не состоится. Да оно, кажется, и невозможно. Мадемуазель очень больна. Доктора говорят, что она при смерти. Флористан".

Маскаро ударил кулаком по бюро:

— Хороши мы будем с Круазеноа на шее, если эта дура умрет!

Он стал быстро ходить по кабинету.

— Возможно, Флористан ошибся. С чего бы ей так разболеться из-за того, что свадьба расстроилась? Тут что-то не так…

— Может, мне сходить туда, — предложил доктор.

— Да, это неплохая идея. Ты врач и сможешь увидеть Сабину. А впрочем, нет… Ни ты, ни я не должны показываться в этом доме. Видимо, у графа с графиней было объяснение, а дочь оказалась меж двух огней…

— Так как же узнать?

— Увижу Флористана, и все станет ясно.

Маскаро кинулся в спальню переодеваться. Дверь была открыта, и он продолжал разговор.

— Это все ничего бы, если бы я мог заниматься только Круазеноа. Но я думаю о Поле. Дело Шандоса не терпит… А Катен? Этот изменник, который свел Перпиньяна с герцогом! Мне обязательно надо увидеть Перпиньяна. Я должен знать, что ему известно о деле, и что он сумел разгадать. Обязательно надо увидеть Каролину Шимель и узнать до конца ее секрет. Ах, время, время!

Он оделся, попросил Поля выйти и сказал доктору:

— Я ухожу, а ты не оставляй Поля одного. Мы не настолько уверены в нем, чтобы оставлять его наедине с нашими тайнами. Сходи с ним пообедать к Мартен-Ригалу. Оставь его ночевать у нас…

Он был так озабочен, что даже не услышал пожеланий успеха от Ортебиза.

19

Выйдя от Мюсиданов, Брюле-Фаверлей отпустил карету, которая ожидала его у подъезда.

Как всегда, когда у него возникали неприятности, он ощущал желание пройтись. Он думал, что, устав до изнеможения, он, придя домой, сразу же уснет, и встанет, как обычно, спокойным и хладнокровным.

Он был растроган и ошеломлен. Уже давно он решил, что настоящего чувства нет и быть не может. Никто из его знакомых не признал бы сейчас в этом человеке, почти бегущем по Елисейским Полям, нелепо размахивающим на ходу руками и что-то бормочущим себе под нос, того спокойного, выдержанного, чуть насмешливого Брюле-Фаверлея, каким привыкли его видеть в обществе.

— Черт возьми, — бормотал он, — тебе кажется, что все в тебе умерло, что ты почти старик, а тут — взгляд прекрасных глаз… И ты уже волнуешься, как мальчишка, краснеешь… И даже, кажется, слезы на глазах…

Конечно, когда он просил руки Сабины, она была не безразлична ему. Но сейчас… Когда, по сути, ему отказали, он находил в ней все новые и новые достоинства.

— Ах! — шептал он, — кто из всех этих разряженных светских кукол может сравниться с ней. Ведь они выбирают себе мужа, словно партнера для вальса, лишь потому, что одной танцевать неудобно!

Все женщины, кроме Сабины, стали ему ненавистны.

— Ах, эти глаза, когда она говорила о нем! Она видит в нем гения и старается воспринять его идеи. А с какой гордостью она говорила о его бедности и отсутствии титула…

— Довольно, — сказал он, — что ж, постараюсь найти другие радости в жизни!

Нервно рассмеявшись, он добавил:

— Все равно, жизнь кончена.

К чести Брюле-Фаверлея, надо сказать, что он не желал зла ни Сабине, ни ее возлюбленному.

Надменный в высшей степени, он, тем не менее, не был тщеславен и не находил ничего странного в том, что любимая женщина предпочла другого. Но горевал он по этому поводу вполне искренне. Сабина оценила барона. Недаром ей пришло в голову:

"Этот тоже достоин любви…"

Брюле-Фаверлей, действительно, был намного выше того мнения, которое сложилось о нем в свете.

После смерти дяди он завертелся в шумном вихре удовольствий, но скоро ему надоело это пустое и тревожное состояние.

Ему для счастья мало было прекрасных скаковых лошадей, побеждающих на скачках, актрисы-любовницы, стоящей двести луидоров в месяц и обманывающей его… Все это была мишура.

Легкомысленный с виду, он скучал по настоящему делу, которое высвободило бы его честолюбие, ум и энергию.

Он дал себе слово сразу же после свадьбы изменить образ жизни… И вот брак, которого он так сильно желал, стал невозможен!

В клубе все тут же заметили, что он взволнован. Это было так необычно, что несколько молодых людей, игравших в карты, подошли к нему, чтобы справиться о его здоровье. Справлялись также о здоровье его любимой лошади, готовившейся к скачкам.

— Шамборан совершенно здоров, — отвечал он и поспешил в маленькую комнату, где были письменный прибор и бумага.

— Что случилось с Брюле? — спросил один из игравших.

— Кто знает, он что-то пишет…

Действительно, он писал графу Мюсидану о невозможности своей женитьбы. И ему не так легко это было сделать.

Перечитав письмо, Брюле вынужден был признать, что в каждой его фразе сквозит ирония, в общем тоне сквозит досада, о причине которой его непременно спросят. Хорошо быть великодушным, когда великодушие не доставляет тебе столько боли!

— Нет, это письмо недостойно меня, — подумал Брюле и заставил себя переписать письмо, в котором основательно порассуждал о своих закоренелых холостяцких привычках и т. д.

Окончив этот образчик дипломатичности, он отдал его одному из клубных слуг, попросив его доставить письмо по адресу.

Брюле думал, что, выполнив этот долг чести, он вскоре обо всем позабудет и сердце его станет свободным. Но он ошибся. За картами он провел ровно четверть часа. За обедом, не чувствуя вкуса еды, не смог есть… Поехал в оперу. Музыка раздражала и действовала на нервы. Он поехал домой. Уже около года не возвращался он домой так рано…

Все время мысли о Сабине преследовали его. Каким должен был быть человек, чтобы она полюбила его? Он слишком уважал ее, чтобы дурно думать о том, кого она могла избрать. С другой стороны, он так много видел в жизни необъяснимых страстей… Даже очень опытные люди не застрахованы от ошибок, а что же можно сказать о молодой девушке!

— А если она ошибается? — думал барон. — Тогда я должен найти ошибку и открыть ей глаза.

Потом, как бы оправдываясь перед собой, добавил:

— А если он достоин ее, то… я могу помочь им…

Эта мысль ему понравилась.

Возможно, тут невольно примешивалось желание показать свое превосходство в глазах Сабины.

Во всяком случае, в четыре часа утра он все еще сидел в кресле перед погасшим камином и почти решил пойти взглянуть на Андре. Богатый человек всегда найдет повод посетить мастерскую художника. Что он там будет делать и о чем говорить, его мало заботило. Он доверял своему жизненному опыту. Решив так, он лег спать.

Проснувшись на другой день, он заколебался. Зачем ему вмешиваться? Но любопытство было сильнее его.

Наконец, в два часа он приказал подать экипаж и через несколько минут оказался на улице Тур де Оверн.

Мадам Пуальве стояла у ворот, облокотившись на метлу, когда его экипаж остановился у подъезда.

Достойная женщина была ослеплена.

— Вероятно, кто-то ошибся адресом, — подумала она.

Каково же было ее изумление, когда Брюле, выйдя из экипажа, обратился к ней:

— Господин Андре, художник, здесь…

— Да, он живет здесь, вот уже два года. Если бы все жильцы походили на него… Платит всегда вовремя… вежлив, любезен… Только вот барышня с Елисейских Полей… ах, молодость…

Она несла все подряд, стараясь получше рассмотреть обладателя столь чудесного экипажа.

— Покажите мне его мастерскую, — прервал ее барон.

— Конечно, конечно. Это на четвертом этаже — и направо, на дверях есть вывеска, но все равно я провожу…

— Не беспокойтесь, любезнейшая, я найду.

Брюле пошел по лестнице, а мадам Пуальве осталась на пороге с открытым ртом.

— Вот так история, — думала она, — такие блестящие господа приезжают к нему, а он сейчас какой-то странный. Вот уже четыре дня ему не носят обед, а он даже не спросил. Это не может так продолжаться. Надо заботиться о человеке, имеющем таких знакомых! Он ведь такой добрый и может помочь нам открыть табачную лавочку. Но что же это за знатный незнакомец?…

Она поставила метлу у двери, решив пойти расспросить лакеев.

Брюле-Фаверлей неторопливо взбирался по лестнице.

Добравшись до последнего этажа, он собрался постучать в дверь, на которой прочел имя Андре, но обернулся, услышав позади легкие шаги.

Он увидел молодого, очень смуглого человека высокого роста. Одет тот был в длинную белую блузу, какие носят орнаментщики во время работы. В руке тот держал оцинкованное ведро с водой.

— Господин Андре… здесь? — спросил его Брюле.

— Это я, милостивый государь.

— Я хотел бы с вами поговорить.

— Что ж, пожалуйста.

Сказав это, молодой человек открыл дверь и пригласил Брюле войти.

Первое впечатление было благоприятным. Брюле понравилось открытое лицо, блестящие глаза, звучный голос.

С другой стороны, ему показался несколько странным костюм Андре.

— Во всяком случае, — подумал он про себя, — это безусловно порядочный человек.

Он, правда, никогда не предполагал, что избранник Сабины де Мюсидан может оказаться в блузе и с ведром воды в руках.

— Я должен попросить у вас прощения, — начал Андре, — что принимаю вас таким образом. Но, что поделаешь, я не богат и мне приходится самому обслуживать себя.

Все это было высказано спокойно, без иронии или хвастовства. Тон этот понравился Брюле, он улыбнулся и дружески произнес:

— Скорее это мне следует просить извинения, ведь это я вас побеспокоил. Мне рекомендовал вас один из моих друзей…

Он запнулся, не зная, что сказать дальше.

— Может быть, принц Креченци? — спросил Андре.

Едва ли Брюле знал этого известного любителя живописи, но он ухватился за это имя.

— Кажется, да. Он с таким энтузиазмом говорил о вашем таланте… Зная его отменный вкус, я захотел иметь вашу вещь…

Андре покраснел, словно незадачливый ученик.

— Я не знаю, как вас благодарить за то, что вы поверили словам принца, но, к сожалению, боюсь, что вы напрасно беспокоились…

— Почему?

— У меня в последнее время было так много работы, что сейчас нет ничего оконченного, ничего хорошего…

Брюле перебил его:

— Но это ровным счетом ничего не значит, разве в нашем распоряжении нет больше времени? Вы сможете закончить то, что у вас есть…

— Если вы мне доверяете…

— Как, если я вам доверяю! У вас же прекрасный поручитель!

— Если так, мы можем договориться…

— Странно, — думал Брюле, — я должен презирать этого мальчика, а между тем, никто не казался еще мне более симпатичным, чем он.

Так как он продолжал молчать, заговорил Андре.

— У меня более тридцати эскизов к будущим работам, возможно, какой-нибудь вам понравится…

— Давайте посмотрим, — поспешно согласился Брюле.

Ему хотелось сопоставить характер художника с его работами, поэтому он внимательно стал рассматривать наброски, развешанные по стенам.

Андре молчал, предоставив ему возможность осмотреть работы.

— Этот заказ, — думал Андре, — был бы как нельзя кстати. Ведь одного слова принца достаточно, чтобы купили даже плохую вещь не менее, чем за десять тысяч франков…

Но, как ни странно, эта перспектива не радовала его.

Он думал о том, что Сабина пообещала прислать письмо. Прошло три дня, а письма все еще не было. Он не сомневался в Сабине, но, кто знает, что могло случиться в доме Мюсиданов…

Как всякий сильный человек, он мучился от сознания своей отстраненности от решения собственной судьбы.

Тем временем Брюле окончил свой осмотр.

Да, безусловно, это был талант! Нельзя сказать, что он совсем не мучился ревностью, но он сумел победить в себе это чувство. И руку художнику он пожал с искренним чувством.

— Я пришел к вам с желанием купить картину, и я не передумал, увидев ваши работы, но мне хотелось бы, чтобы вы сами выбрали мне ее.

Андре молчал.

— Я, в принципе, выбрал эскиз, но я хотел бы знать ваше мнение.

Андре начал объяснять содержание картины, соразмерность, величину холста…

Брюле хотелось скорей закончить все это. Он чувствовал неловкость этого посещения. Доверие Андре стесняло его. Он терял чувство уверенности. К тому же он боялся попасть в неловкое положение, если Андре начнет снижать цену картины в силу ложной скромности. Но он ошибся…

— Цена картины, — начал Андре, — чисто условная. Полотно этого размера, чистое, стоит восемьдесят франков, покрытое красками, оно может не стоить ничего или…

— Десять тысяч франков будет хорошей ценой, — прервал его Брюле.

— Много, — произнес Андре.

— Так как же…

— Сейчас я почти не известен. Так что четыре тысячи — вполне хорошая цена. Но если вещь выйдет очень удачной, то я попрошу у вас шесть тысяч.

— Хорошо, — согласился барон, — считайте, что мы договорились.

Он вынул из бумажника две тысячи франков и положил их на стол.

— Вот вам аванс.

Андре покраснел.

— Вы шутите?

— Нисколько. У меня есть правила, от которых я никогда не отступаю. А, вообще-то, я бы очень хотел подружиться с вами.

— Но ведь я не смогу закончить картину раньше чем через пять, шесть месяцев! Дело в том, что у меня есть работа для господина Ганделю. Я должен сделать скульптурные украшения для дома…

— Ну и что! Я никогда не беру своих слов назад.

Андре наклонил голову в знак согласия, в душе сознавая, что эти деньги как нельзя кстати.

Брюле собрался уходить.

— У меня в собрании есть неплохая картина Мурильо, — произнес он, — если бы вы захотели, то могли бы посмотреть ее. — С этими словами он подал свою визитную карточку и вышел.

Оставшись один, Андре взглянул на нее и остолбенел. С ним сыграли довольно злую шутку, оскорбили, унизили…

Он выскочил на лестницу и, перегнувшись через перила, закричал:

— Вернитесь, милостивый государь!

Брюле сперва остановился в нерешительности, но потом быстро поднялся наверх в мастерскую.

Андре кинулся к нему:

— Немедленно возьмите назад ваши деньги!

— Но что случилось?

— Я не могу, не хочу писать для вас!

— Почему?

Брюле прекрасно понял, "почему". Он догадался, что Сабина делилась своими мыслями о нем с Андре.

— Потому, — отрезал Андре.

— Но у вас нет никаких причин для этого!

Андре растерялся. Действительно, объяснить разумно причину было невозможно. Он бы скорее умер, чем назвал имя Сабины.

— Просто мне не нравится ваша физиономия!

— Вы хотите разозлить меня, господин Андре?

— Да какая разница?

Брюле побледнел.

— Примите мои искренние извинения, господин Андре. Возможно, я, не желая того, сыграл не очень-то красивую роль. Мне надо было сразу назваться и предупредить вас о том, что мне все известно…

— Я не понимаю вас, сударь, — холодно заметил Андре.

— Прекрасно вы все понимаете. Просто вы не доверяете мне. Но мадемуазель Сабина мне все рассказала.

Андре молчал. Барон печально улыбнулся.

— Вчера, по просьбе мадемуазель Сабины, я отправил ее отцу отказ жениться на ней.

Андре понемногу приходил в себя.

— Я очень благодарен вам, — начал он.

— Не могу сказать, что мне это было приятно, но думаю, что вы поступили бы точно так же, оказавшись на моем месте.

— Безусловно.

— Так я могу надеяться, что мы — друзья?

— Да, — подтвердил Андре, — да, безусловно!

— Но, в таком случае, я должен рассказать все по порядку. Картина — только предлог, конечно. Услышав от мадемуазель Сабины о вас, я решил, что, если человек, которого она полюбила, достоин ее, я должен сделать все, чтобы ее родители приняли его. Я повторяю, что я готов предоставить в ваше распоряжение свое влияние и влияние своих друзей.

Андре слушал, слегка наклонив голову.

— Я очень благодарен вам, — произнес он, — но… я не могу это принять.

— Почему?

— Видите ли, пожалуйста, не обижайтесь только, я действительно бесконечно люблю Сабину, но я скорее откажусь от нее, чем приму вашу помощь.

— Да вы сошли с ума!…

— Поймите же меня! Я — бедняк без имени, без положения, без средств. Вы — один из самых богатых и блестящих людей Парижа…

— Но еще вчера я был беднее вас! В вашем возрасте я знатный дворянин, зачастую умирал с голоду. Одевал шерстяную блузу и шел работать погонщиком быков. Так что, вы считаете, что тогда я был ниже, чем теперь?!

— Так тем более вы должны понять меня! Дело вовсе не в том, что я считаю себя ниже вас. Этого нет. Просто я унижу себя, если обращусь к вам за помощью. Я обещал мадемуазель Мюсидан всего добиться самому. Я не хочу, чтобы кто-нибудь мог сказать: "Своим счастьем он обязан моему великодушию…"

— Но, милостивый государь…

— Безусловно, — продолжал Андре, — вы не заявите об этом громогласно, вы слишком деликатны для этого. Но мне достаточно, что вы сможете подумать об этом. Для Сабины этого тоже будет достаточно. Это станет ее первым разочарованием после свадьбы. Невольно она станет сравнивать нас, ваша тень будет стоять между нами…

Он вдруг подумал, что его, кажется, заносит.

— Впрочем, я уже и сам не знаю, что говорю. Ну, конечно же, я сочту за честь быть вашим другом.

— Я понимаю вас. Но запомните: что бы с вами ни случилось, вы всегда можете рассчитывать на Брюле-Фаверлея. Прощайте…

Оставшись один, Андре успокоился. Благодаря Брюле-Фаверлею он знал, что одна опасность устранена. Но он был удивлен тем, что от Сабины так долго нет никаких известий.

Он уселся в кресло и стал вспоминать подробности недавней встречи. Вероятно, он опять забыл бы об обеде, если бы не мадам Пуальве.

— Почтальон принес письмо для вас… — сказала она.

Это было достаточно необычно, мадам совсем не должна была разносить почту жильцам. Но Андре даже не заметил этой любезности. Все его мысли были заняты Сабиной.

— Письмо! Давайте же скорее, — закричал он.

Но что это?! Это же явно не ее почерк! Разорвав конверт, Андре прочел подпись: "Модеста". Горничная Сабины!

"Осмелюсь сообщить вам, что моя госпожа убедила известного вам человека отказаться от его намерений. И если вместо нее пишу вам я, так это только потому, что она очень больна. Со вчерашнего дня она не встает. Модеста".

— Она больна, — в отчаянии повторил Андре. — Так больна, что не в состоянии написать мне. А вдруг она умерла?… — бормотал он, совершенно забыв о мадам Пуальве.

— Умерла… — еще раз произнес он и, как был, в рабочей одежде, кинулся вниз по лестнице.

— Однако, — пробормотала пораженная мадам Пуальве, — однако, это надо иметь в виду…

Однако, ее ждала еще одна нечаянная радость. Собравшись уходить, она увидела на полу скомканную записку, оброненную Андре. Она подняла ее и прочла.

— Ба-а! Так дамочку зовут Сабиной! Отлично! Она больна. Значит, оттого он и взбесился. Ну, кажется, я смогу порадовать этого оборванца-старика, который так горячо интересуется нашим художником. Да и мне, конечно, мелочь на расходы не помешает…

20

Когда мадам Пуальве сказала, что художник взбесился, она не была так уж далека от истины.

Все, кто в это время видел высокого молодого человека, стремглав несущегося через Елисейские Поля, наверняка были бы с нею согласны.

Черты его лица были искажены выражением ужаса и страдания, так что прохожие невольно оглядывались на него.

Добежав до угла улицы Матиньон, в двух шагах от дома Мюсиданов, Андре остановился. На улице было уже темно. Тускло светил уличный фонарь.

Улица Матиньон, застроенная домами аристократов, и днем была пустынна, а сейчас там не было видно ни души.

Андре был в отчаянии. Надо было узнать хоть что-нибудь о любимой и не скомпрометировать ее при этом.

Он стал прохаживаться вдоль решетки со смутной надеждой что, может быть, удастся увидеть Модесту.

Промерзнув на февральском ветру, он совсем уже было отчаялся, но тут вспомнил о бароне. Ведь то, что представлялось невозможным для бедного художника, было легко достижимым для барона Брюле-Фаверлея.

К счастью, визитная карточка барона оказалась в кармане, и Андре полетел на другой конец города.

Поспешно войдя в прихожую огромного, ярко освещенного особняка, он обратился к лакею:

— Мне необходимо видеть…

— Барона нет и скоро не будет, — с презрением оглядев его, ответил лакей.

Андре догадался. Вынув из кармана визитку, написал прямо на ней карандашом: "Нужна ваша помощь. Андре".

— Передайте вашему господину, когда он вернется.

Андре не сомневался, что он не успеет дойти до ограды, как его вернут.

Через минуту его проводили в кабинет барона.

При одном взгляде на него тот догадался, что случилось несчастье.

— Что?…

— Сабина умирает!

Задыхаясь, он рассказал о записке.

Лицо барона становилось все мрачнее.

— Я понимая ваше положение. Неизвестность мучительна. Но, к сожалению, должен вас огорчить. Я сейчас не знаю, чем бы мог вам помочь. Ведь я вчера послал ее отцу отказ от женитьбы, что само по себе равносильно оскорблению. Ведь он может посчитать, что она умирает от горя.

— Черт! Я и не подумал об этом!

Брюле не меньше Андре был потрясен известием о болезни Сабины. Лихорадочно перебирал разные варианты… Наконец, он вспомнил о существовании одной общей с Мюсиданами родственницы, виконтессы Буа-д'Ардон.

— Придумал! — воскликнул он. — Сейчас мы с вами поедем к моей кузине, она будет рада оказать нам услугу и пошлет кого-нибудь узнать о здоровье Сабины! Она достаточно глупа, но сердце у нее доброе. Кстати, карета стоит у подъезда.

Когда барон сел в карету с этим "проходимцем", лакеи были буквально ошеломлены. И сошлись на мысли, что случилось что-то из ряда вон выходящее.

Молча они доехали до дома виконтессы. Барон; попросив Андре подождать его, кинулся в переднюю.

— Виконтесса у себя? — спросил он у слуги, отлично его знавшего.

— Принимают…

Розовая, пухленькая, с белокурой головкой и прелестными глазками, виконтесса Буа-д'Ардон слыла самой обольстительной женщиной Парижа. В свои тридцать лет она жила легко и независимо, никогда ни о чем не задумывалась, вызывая безумную зависть у своих приятельниц, которые, конечно же, обливали ее за глаза всевозможной грязью.

На свои туалеты она тратила более сорока тысяч в год и постоянно плакалась мужу на то, что ей буквально нечего надеть,

Готовая на любые безрассудства, допуская множество промахов с точки зрения света, приписывавшего ей десятки любовников, на самом деле она была просто невинным ребенком, обожавшим удовольствия.

Она была безумно влюблена в своего мужа, позволявшего ей прыгать и кружиться в этом вихре удовольствий, но так, что она всегда ощущала его сильную, властную руку, и, что греха таить, побаивалась.

Такова была виконтесса Буа-д'Ардон, ее родственница барона Брюле-Фаверлея.

Сидя в маленькой гостиной, она рассматривала туалет, только что присланный от Ван-Клопена. Она собиралась надеть его после возвращения из оперы, чтобы поехать на бал к австрийскому посланнику. При виде барона она захлопала в ладоши. Она очень любила кузена. В детстве они вместе целыми месяцами гостили у дяди — барона Фаверлея.

— Ах, это вы, Гонтран! — закричала она, так как они привыкли называть друг друга по имени. — В такой час? Что с вами? У вас такой расстроенный вид!…

— Я очень обеспокоен. Дело в том, что, как я узнал, мадемуазель Мюсидан опасно больна!

— Боже мой! Представляю, каково вам! Но что же с бедняжкой?

— Я затем и приехал к вам. Клотильда, дорогая, пошлите, пожалуйста, кого-нибудь узнать, что там случилось…

Виконтесса широко открыла свои огромные глаза.

— Вы шутите? Что же мешает сделать это вам самому?

— Я не могу. И, ради Бога, не спрашивайте у меня, почему. Иначе я вам вынужден буду солгать. И, умоляю, сделайте так, чтобы Мюсидан не узнал, что это делается по моей просьбе.

Виконтессу съедало любопытство. Но тем не менее она промолчала.

— Пусть будет так, как вы хотите. Но мне кажется, что лучше уж самой мне отправиться туда. Дайте мне только пообедать. Муж терпеть не может сидеть за столом один.

— Весьма благодарен. Итак, я возвращаюсь к себе в надежде сегодня же получить от вас ответ.

— К себе? Нет, нет и нет! Вы пообедаете вместе с нами!

— Это невозможно. Я не один. В карете меня ожидает товарищ.

По тону барона виконтесса поняла, что настаивать бесполезно. А потому заявила, что уж в другой раз она его не выпустит.

— Сегодня вечером вы получите от меня записку, а сейчас можете отправляться к своему противному товарищу!

Брюле крепко сжал ее маленькую ручку и бросился к карете.

— Ну, что? — воскликнул Андре, едва завидя его.

— Терпение, — отвечал барон. Мы получим от нее ответ сегодня же. Но о болезни Сабины ей ничего не известно, что само по себе — добрый знак.

— Господи! — простонал Андре так, будто ему предстояло ждать не часы, а века.

— Согласен, что не так срочно, как хотелось бы, но что делать? Я надеюсь, вы не откажетесь побыть со мной, пока нам принесут ответ. Отобедаем вместе…

Андре молча кивнул головой. Ему сейчас все было безразлично. Где быть, с кем, все это сейчас не имело значения.

Когда барон появился у подъезда опять в сопровождении этого блузника, прислуга пришла в смятение.

Увидев же их за одним столом, да еще после того, как барон выгнал всех из столовой, они решили, что их господин сошел с ума.

Сами они так и не смогли есть. Разговор, едва начавшись, прервался. Положение обоих было таким тягостным, что они даже не замечали всех странностей ситуации и реакции на них окружающих.

После обеда Андре уселся на стул в уголке. Он не сводил глаз с часов.

Барон расположился у камина, яростно ворочая в нем уголья.

К десяти чесам в передней послышался шорох шелкового платья, и в двери, как вихрь, ворвалась виконтесса Буа-д'Ардон.

Приход ее в такое время был более, чем странен, но для нее не существовало странностей.

— Послушайте, Гонтран! — начала она своим звонким голосом, — я приехала к вам только потому, что не могла не сказать, что вы недостойны имени честного человека по отношению к Сабине!

— Клотильда!

— Молчите! Вы изверг! Теперь я понимаю, почему вы не смели поехать сами… Вы отлично знали, как будет воспринято ваше письмо!

Брюле с улыбкой обернулся к Андре.

— Видите, я был прав, — грустно заметил он.

Увидев незнакомого человека, виконтесса смутилась.

— Как? Вы не один? — вскрикнула она, — я предполагала, что тут никого нет…

— Предполагайте то же самое, — серьезно проговорил барон, — этот человек из числа друзей, от которых я не имею тайн.

Взяв за руку Андре, он подвел его к виконтессе.

— Дорогая Клотильда, позволь рекомендовать тебе господина Андре, художника и наверняка будущую знаменитость.

Андре поклонился виконтессе, которая была до того растеряна, что решительно не знала, что предпринять. Его костюм, ситуация, сама эта встреча — все приводило ее в недоумение.

— Итак, нас не обманули, — делая ударение на слове "нас", — поспешил начать Брюле, — мадемуазель Мюсидан действительно больна…

— Увы, очень опасно!

— Вы ее видели?

— Конечно! И это все — последствия вашего отказа! Бедная Сабина! Она даже не узнала меня. Глаза воспаленные, ни одного движения, ни одного слова за целые сутки! Ее можно принять за мертвую, если бы не слезы!

Андре не выдержал и закрыл лицо руками.

— Она не встанет! Я чувствую, она не встанет!

Он задыхался от слез.

Взрыв этого горя тронул даже, эту беззаботную и ветреную женщину.

— Право, сударь, — с участием обернулась она к нему, — вы преувеличиваете! Я просто еще не успела всего рассказать. Доктора находят, что положение тяжелое только с виду. Но фактически это не опасно. Это бывает с чересчур нервными девицами после какого-нибудь нервного потрясения.

— Но что же с ней произошло? — допытывался Андре.

Мадам Буа-д'Ардон вместо ответа с негодованием посмотрела на кузена. И в то же время она с любопытством взглянула на Андре. Она никак не могла понять, кто это такой и почему так трагично воспринимает все, что происходит с Сабиной.

— В принципе, мне никто не говорил, что ее болезнь вызвана размолвкой вот с ним, — погрозила она пальцем барону, — это мое предположение…

— Нет, — вскинулся барон, — этого не может быть!

— Однако…

— В этом я совершенно уверен. Потому я и обеспокоен. Отчего могла произойти такая болезнь? Вы не спрашивали? Вам ни о чем не говорили?

— Меня сильно насторожило то, что если Сабина выглядит полумертвой, то Октав с женой выглядят не лучше. Они обмениваются такими взглядами, что мне, глядя на них, стало страшно. У меня такое впечатление, что там явно что-то случилось…

Барон нетерпеливо смотрел на хорошенькую болтунью.

— Что они ответили на ваш вопрос о Сабине?

— Мать рассказывала, что все утро Сабина была чем-то очень взволнована…

— Мы знаем, чем она была взволнована! Что дальше? — торопил барон.

— Знаете! Ну, тогда я могу передать только то, что услышала дальше. После обеда она пришла к себе в комнату и упала на руки Модесты, это ее горничная. В бреду бормотала какие-то бессвязные слова, а потом упала в обморок, из которого ее никак не могут вывести…

Андре смотрел на виконтессу так, будто от ее слов зависела его жизнь.

Барон владел собой лучше. Он тщательно вслушивался в слова, пытаясь понять, что же произошло на самом деле.

— И это все? — спросил он.

— Конечно…

— Честное слово?

Молодая женщина опустила глаза.

— Послушайте, Клотильда! Я вас знаю намного лучше других. Свет считает вас ветреной и легкомысленной. Но я-то знаю, что вы всего-навсего беззаботны. И я глубоко уверен в том, что вы добры и благородны…

Виконтесса подняла голову.

— Что же на самом деле кроется за вашими комплиментами? — смеясь, спросила она.

— Кузина! Я же вижу, что вы не вполне искренни! Вы что-то узнали. И если вы поделитесь своим секретом, мы поделимся своим! Вы вполне достойны узнать его…

— Благодарю вас, Гонтран. Благодарю, вы действительно хорошо меня знаете.

Но Андре подошел к графу и еле слышно спросил:

— Вы не боитесь, что раскрыв нашу тайну…

— Моя честь настолько в этом деле связана с вашей, что вам нечего опасаться.

И, повернувшись к виконтессе, настойчиво повторил:

— Смелее, кузина!

— Насколько я вас знаю, вы никогда не причините зла невинному человеку, поэтому я могу говорить смело. Модеста сказала мне, что после вас к графу приезжал барон Кленшан.

— Этот старый сумасброд?

— Именно он. Они с Октавом так кричали друг на друга, что старика в карету пришлось потом нести на руках. После его ухода Октав устроил графине такую сцену, что во всем доме стекла тряслись. Как раз в то время Сабина вернулась в комнату. Модеста подозревает, что она узнала что-то очень неприятное…

Это сообщение вполне совпадало с подозрением Брюле.

Он, в свою очередь, объяснил Клотильде, кто такой Андре и в чем состоит его, барона Брюле-Фаверлея, роль в этой истории.

Виконтесса была в восторге от столь романтической и благородной истории.

Как только рассказ был окончен, она протянула барону руку.

— Простите меня, Гонтран, за те несправедливые упреки… Зато теперь я всецело на вашей стороне и готова помогать вам во всем!

— Но, зачем вам это? — грустно спросил Андре.

— Как это-зачем? — возмутился Гонтран. — Раз уж я отказался от брака с Сабиной, так это только ради вашего счастья, а совсем не для того, чтобы она попала в беду! Прежде всего мы должны узнать, что именно так потрясло Сабину в разговоре родителей. И Клотильда, безусловно, нам в этом поможет.

— Это будет нелегко! — произнесла виконтесса.

— Лишь бы вы, милая, были с нами заодно!

Виконтесса была очень довольна. Роль покровительницы влюбленных льстила ей.

— С Сабиной нельзя хитрить, — продолжал барон, — пусть Андре напишет ей письмо с предложением выйти за него замуж. Ей сразу же станет лучше.

— Ну, мой милый кузен, — насмешливо проговорила виконтесса, — ваш план никуда не годится!

— Вы действительно так считаете?

— Пусть Андре нас рассудит.

— Мне кажется, виконтесса права. Как мы смеем предпринимать что-либо без согласия самой Сабины? Единственное, о чем я бы хотел попросить виконтессу, чтобы она передала Модесте, что завтра я буду ее ждать около двенадцати часов на углу улицы Матиньон. Мне будет вполне удобно держать связь с Сабиной через нее.

— Согласна, — отозвалась виконтесса, — завтра утром я передам вашу просьбу.

Она взглянула на часы и всплеснула руками.

— Мне уже надо быть у австрийского посланника, а я еще не одета!

Кокетливо накинув шаль, она заторопилась.

— До завтра, до завтра! По дороге в лес я к вам заеду!

Успокоенные ею барон и Андре еще долго сидели у камина. Барон предложил ему свой экипаж, чтобы добраться домой, но Андре отказался, попросив его дать набросить что-нибудь сверху, так как впопыхах забыл свое пальто.

— Завтра я увижу Модесту, и она расскажет, что там случилось, — думал он.

Виконтесса сдержала свое обещание. К двенадцати часам Модеста ждала его. К сожалению, ничего нового он не узнал, так как Сабина все еще не пришла в себя. А Модеста знала только то, что передала виконтесса.

Еще два дня Сабина не приходила в себя. Эти два дня Андре фактически провел у барона Брюле-Фаверлея.

Наконец, на третий день Модеста сообщила, что Сабина очнулась, но у нее сильнейшая нервная горячка.

Модеста и Андре так были заняты разговором, что совершенно не обратили внимания на Флористана, который как раз отправлял письмо господину Маскаро.

Андре до того потерял голову, что барон Фаверлей вынужден был провожать его до дома.

Наконец, как-то вечером, прийдя по обыкновению на свидание с Модестой, они увидели ее бегущей к ним навстречу. Она кричала:

— Уснула, уснула! Доктора сказали, что она спасена!

У Андре все поплыло перед глазами. И он обязательно бы грохнулся прямо на мостовую, если бы не сильная рука барона. Тот буквально дотащил его до ближайшей скамейки.

Всю эту сцену с живейшим интересом наблюдали Маскаро и Флористан.

— Так этот длинный дылда и есть любовник твоей молодой госпожи? — спросил Маскаро.

— Я же вам говорил…

— Послушай, Флористан, ты знаешь, я хорошо плачу за услуги. Мне нужно знать его имя…

Флористан ухмыльнулся.

— Еще три дня назад я выследил его. Он художник. Зовут его Андре. Живет на улице Оверн, на четвертом этаже.

Маскаро сравнил то, что ему сказал Флористан и то, что он узнал от кухарки, служившей у Розы… Получалось, что Андре знал прошлое и Розы и Поля. Значит, он мог стать опасным свидетелем. Тантен тоже докладывал ему об Андре…

Маскаро стал наблюдать за художником.

Молодой человек пришел в себя и с жаром что-то доказывал Модесте.

— А кто это с ним? — обратился Маскаро к Флористану.

— Как, кто? Вы разве не знакомы? Это барон Брюле-Фаверлей!

— Тот самый, что должен был жениться на твоей госпоже? Силы небесные! Так они что, друзья?

Для того, чтобы вывести из себя Маскаро, нужно было что-то сверхъестественное. Но сейчас он был испуган и изумлен.

Чем больше он наблюдал за этой группой на углу улицы Матиньон, тем пасмурнее становилось его лицо. Было ясно, что Андре и барон — друзья.

— Быстро, однако, Брюле утешился после отказа, — заметил Маскаро.

— Да кто ему отказывал? — удивился Флористан. — Это он сам отказался еще четыре дня тому назад! Я просто забыл вам сообщить об этом!

На этот раз Маскаро даже не нашелся что ответить.

Он молча сжимал кулаки, и в голове его билась одна мысль:

— Он стал мне поперек дороги. Ну, погоди же… Тем хуже для него…

21

Доктор Ортебиз давным-давно перестал спорить с Маскаро. Он привык подчиняться Маскаро и считал, что так и должно быть.

Маскаро приказал ему не спускать глаз с Поля. Свозив его к Мартен-Ригалу пообедать, он на обратном пути привез Поля к себе, предложил переночевать у него, вместе скоротать время.

Утром доктор встал часов в одиннадцать и уже предвкушал роскошный завтрак, который их ожидал, как слуга доложил, что пришел дядюшка Тантен.

Поль покраснел от злости и выскочил в приемную к старику.

— А-а, наконец-то я смогу с вами посчитаться! — закричал он.

— Посчитаться? — удивился тот.

— Не станете же вы утверждать, что не по вашей вине эта сумасшедшая Лупиас посчитала меня вором?!

Тантен пожал плечами, а Ортебиз расхохотался.

Поль смутился. Он понял, что теперь, когда он стал своим человеком в этой милой кампании, его выходка была явно неуместна. Он отвернулся и замолчал.

— Даже если мой приход вам и не по вкусу, то я должен сообщить, что меня прислал патрон, — заговорил Тантен.

— Значит есть новости? — спросил Ортебиз.

— Мадемуазель Мюсидан лучше, маркиз Круазеноа может приступать к выполнению своих намерений, но появилось обстоятельство, заставляющее ускорить наши действия.

Да, еще… Патрон просит Поля не покидать вас. Взять свои вещи из гостиницы и перебраться пока к вам.

При этом доктор скривился. Тантен, заметив это, поспешно добавил:

— Разумеется, на время. Мне приказано подобрать ему квартирку и меблировать ее соответственно. Чтобы молодому человеку можно было жить в ней, не компрометируя себя.

Поль не подал виду, что это предложение доставило ему удовольствие. Иметь свою квартиру, свою обстановку!…

— Надеюсь, дорогой Тантен, вы выполнили все поручения? Садитесь с нами завтракать, — предложил доктор.

Но старик покачал головой.

— Спасибо, но я уже позавтракал. А дело герцога Шандоса не терпит… Мне необходимо увидеть Перпиньяна.

Незаметно для Поля он сделал знак Ортебизу выйти. В передней он тихонько сказал ему:

— Не спускай глаз с этого молодчика. Завтра я сменю тебя. И главное, продолжай его накручивать.

— Будь спокоен, все будет в порядке.

Перпиньян, к которому так спешил Тантен, был довольно популярен в Париже.

При рождении он получил имя Исидора Крошто. Но почему-то присоединил к нему название города, в котором родился. В сорок пять лет, будучи главным поваром довольно большого ресторана, он был пойман на мошенничестве и осужден на три года.

Сидя в тюрьме, он не терял время попусту, и обдумал план, который на воле привел в исполнение.

Через неделю после возвращения из тюрьмы, он дал объявления во все дешевые газеты и листки Парижа:

"Справки, розыски и наблюдения! Каждому хоть один раз в жизни, необходим свой агент для секретных поручений! Розыск должников, скрывающихся от кредиторов! Сведения о сыновьях, проматывающих ваше состояние! Получение сведений о членах вашей семьи! Все, кому требуется такой агент, могут обратиться к господину Перпиньяну, имеющему достаточный жизненный и юридический опыт!"

Таким образом, он открыл частное бюро. Главным занятием его было сообщение сведений ревнивым мужьям.

Предприятие это оказалось выгодным, и к концу первого года у него было на службе уже восемь человек, набранных из всевозможного сброда.

Будучи человеком свободным от всякой нравственности, он, получив заказ от какого-нибудь мужа на слежку за женой, первым делом шел к ней и объявлял:

— Мне предлагают кругленькую сумму, чтобы я собрал компрометирующие вас доказательства. Сколько вы мне заплатите, чтобы я дал сведения в вашу пользу?

Немудрено, что пути Перпиньяна и Маскаро часто переплетались.

Правда, служащие Маскаро, будучи выше уровнем, легко переигрывали Перпиньяна.

Маскаро подозревал, что у того есть и другие источники дохода. Очень уж он сорил деньгами и любил драгоценные украшения.

— Перпиньян обычный мошенник, — рассуждал сам с собой Тантен, — если бы не боязнь каторги, он бы грабил на дорогах. Знакомство с ним весьма компрометирует человека, а Катен обратился к нему за помощью. Надо будет обоих привести к повиновению…

Дойдя до нужного дома, Тантен позвонил в дверь. Ему открыла необыкновенно толстая женщина, очень грязно одетая.

— Месье Перпиньян…

— Его нет дома.

— А когда он будет?

— Не знаю. Думаю, не раньше вечера.

— Это я и сам знаю. Но, может, вы подскажете, где я смогу увидеть его раньше?

— Он мне не докладывает, куда идет. Но если вы хотите обратиться в агентство…

— Может, он на фабрике?

— Вам и это известно?

— Конечно. Он там?

— Возможно.

— Спасибо, побегу…

И, поклонившись хозяйке, он ушел.

— Нечего сказать, очень приятно в моем возрасте отмахать целую милю! Правда, сооблазнительно застать его врасплох. Спеши, Тантен!

Едва не сломав себе шею, обходя какие-то развалины трущоб, он вышел на улицу де Алуэт и, глубоко вдохнув, с удовольствием сказал:

— Здесь!

Он стоял перед трехэтажным домом. Двор был завален мусором. Забор наполовину сгнил. Дом казался необитаемым. Место было подозрительным настолько, что даже опытный и бесстрашный Тантен задумался.

Заблеяла привязанная к забору коза. Тантен решил все-таки войти. Внутренний вид дома вполне соответствовал его мрачной наружности.

Перед очагом стояла отвратительная грязная мегера. Лицо ее явно свидетельствовало об употреблении горячительных напитков в количестве, явно превышающем ее возможности. В руке ее была палка, которой она мешала угли. На очаге кипел горшок с какой-то снедью.

Тут же, возле очага, стояла железная кровать, на которой лежал худенький ребенок лет десяти. Ребенок был болен и стонал. Личико его резко выделялось среди грязных лохмотьев своей бледностью. Глаза горели лихорадочным огнем.

— Больно, больно… — плакал ребенок.

Старуха грозила ему палкой.

— Надо было больше приносить, тогда бы не били, — прошипела она.

— Отведите меня к маме, — плакал ребенок, — зачем вы меня забрали…

Тантен предупреждающе кашлянул.

— Кого вам? — зло крикнула она.

— Хозяина. Я хотел бы знать, когда он придет.

— Да почем я знаю! Это зависит только от него! Если вы по делу, обратитесь к Полюшу!

— Это кто такой?

— Учитель, — объяснила она.

— Где мне его найти?

— О, Господи! Наверху, в консерватории, — и глянув на кипящий горшок, грязно выругалась.

Тантен отправился искать лестницу, ведущую в "консерваторию". Одно название приводило в недоумение и вызывало смех.

Вскоре он нашел лестницу. Правда, безопасно по ней могли бы ходить только кошки. Старик сплюнул и пошел, старательно балансируя.

Чем выше он поднимался, тем явственнее слышались какие-то странные звуки. Скорее всего это походило на кошачий концерт или скрип несмазанной телеги.

Поднявшись, наконец, наверх, Тантен остановился перед дверью, висевшей на одной петле. Отворив ее, он очутился в комнате, которую старуха именовала "консерваторией". Громадный зал с пятью окнами. В трех стекла еще были. Два других были заколочены досками. Никакой мебели, кроме одного стула, на котором лежал хлыст, в комнате не было. Здесь стоял отвратительный запах.

Тантен увидел больше двух десятков детей. Страшно худые и оборванные, в возрасте от семи до двенадцати лет, забитые, запуганные, в лохмотьях, едва прикрывавших тело. Несчастные дети держали в руках жалкие подобия инструментов — скрипок, флейт, кларнетов…

Посередине зала стоял человек лет тридцати, длинный, худой и уродливый. Одет он был в шинель оливкового цвета и держал в руках скрипку.

Это и был Полюш, учитель музыки.

— Внимательно слушайте, — кричал он этой оборванной шеренге маленьких страдальцев, — и повторяйте за мной! Тебе начинать, Асканио!… Ну, все за мной!

И он запел, аккомпанируя себе на скрипке.

— Проклятие! — заорал он вдруг, — сколько раз говорил я тебе, чертенок…

Но чертенок указывал учителю грязным пальцем на постороннего в зале.

Быстро обернувшись назад, Полюш нос к носу столкнулся с Тантеном.

— Что вам нужно? Кого вы ищете? — спросил он довольно смущенно.

— Успокойтесь и продолжайте занятия. Мне нужен ваш хозяин. Я — один из его друзей. Мне надо ему кое-что передать по делу…

Полюш облегченно вздохнул.

— Присядьте, сударь, — обратился он к Тантену, придвигая ему единственный стул. — Хозяин скоро будет.

Но Тантен решительно отказался от стула и сказал, что он с удовольствием послушает урок стоя.

— О, — живо отозвался учитель, — урок уже закончен! Теперь старая Бютор даст перекусить моим пострелятам…

И, обернувшись к своей оборванной армии, закричал:

— Кладите инструменты и марш завтракать!

Дети кинулись к лестнице. Они надеялись, что занятый беседой учитель забудет о наказанных.

Но тот крикнул во все горло:

— Тетушка Бютор! Мореля не кормить! Ревулье — только полпорции!

Отдав эти приказания, он с чувством выполненного долга повернулся лицом к гостю.

— Я на сегодня свободен, — объявил он. — Беда с этими иностранцами! Приходится наказывать. А их с некоторого времени стали приводить все чаще. Хозяин считает, что они обходятся дешевле.

Хорош, что лицо Тантена наполовину было скрыто очками, иначе было бы заметно, как он был изумлен.

Эта отрасль "промышленности", построенная на страданиях детей, была для него новостью.

— Представляю, как вам тяжело, — обратился он к учителю.

— Одному Богу известно, — пожаловался учитель. — Патрон требует, чтобы я обучал их без нот, с голоса, как чижиков!

Тантен слушал со все возраставшим любопытством.

— Представьте! Приводят к вам оцепеневшего от страха, голодного ребенка, который в жизни не видел инструмента, а патрон требует, чтобы через две недели он уже что-то пиликал! Вот и приходится прибегать к помощи этого, — указал учитель на хлыст.

Тантен задумался. За свою жизнь он немало перевидал всякого, но то, что он увидел здесь, ему явно не нравилось.

— Вы думаете, я не понимаю, что здесь делается, — продолжал учитель, — да, все я понимаю! Но что мне оставалось? В Париже нет ни одного театра, где бы не лежали мои оперы, а я умирал с голоду! Да еще моя наружность… А он платит мне ежедневно пять франков да еще два су за каждого ученика…

Тут он вдруг замолчал, прислушался и испуганно произнес:

— Идет! Я знаю его шаги. Если вам надо с ним переговорить, так спуститесь вниз. Он сюда не поднимается, боится лестницы…

22

Достаточно было взглянуть на Перпиньяна один раз, чтобы испытывать крайнее отвращение. Маленького роста, толстый, с лицом красно-синего цвета, с отвисшей нижней губой, с вульгарной физиономией и наглым, циничным взглядом.

Узнав Тантена, которого он не раз видел с Маскаро, Перпиньян пришел в смятение.

— Дьяволы! И как только они разнюхали, — пронеслось у него в голове.

Вслух же он сказал:

— Я в восторге, дорогой Тантен, что вижу вас у себя! Чем могу быть полезен? Не просто так же вы забрались сюда!

— О, не беспокойтесь, сущие пустяки…

— Нет-нет, я очень уважаю и даже люблю господина Маскаро! Я был бы счастлив…

Снизу слышались чьи-то рыдания.

— Черт возьми! — заорал Перпиньян, — в чем дело?

— Я оставил двоих без завтрака, — отозвался Полюш.

— Что! Да как вы посмели?

— Но вы же сами…

— Сейчас же накормите детей!

С этими словами хозяин взял Тантена за руку и увлек в небольшую комнату, которая служила конторой "фабрики бродячих артистов".

В конторе стоял стол и три стула. Белая полка с канцелярскими принадлежностями была единственным украшением.

Гость и хозяин уселись на стулья, и каждый стал размышлять, с чего бы начать.

— Как вы меня разыскали? — начал Перпиньян.

— О, совершенно случайно, — беспечно ответил Тантен. — я столько бегаю по городу, что вполне естественно, если время от времени и набредаю на что-нибудь интересное. К примеру, я даже узнал, совершенно случайно, конечно, что вы приняли меры предосторожности, чтобы ваше заведение не могло вас скомпрометировать.

— Вы о чем?

— Ну, хотя бы о том, что ваше предприятие зарегистрировано на имя мужа вашей экономки. В случае неприятностей вы исчезнете, растаете как дым, а добродушный Бютор будет отчитываться перед полицией. Знаете, как идея — это может быть и неплохо, но вот на практике…

Подумав, он добавил:

— Когда я говорю о "практике", то имею в виду, что до тех пор, пока у вас нет умного врага — вы в безопасности.

Бывший повар был достаточно умен, чтобы понять, куда гнул Тантен.

— Тысяча чертей! — выругался он про себя. — они что-то пронюхали.

Вслух он сказал совсем другое.

— Ко мне все это не имеет никакого отношения. Моя совесть чиста. Сами понимаете, я с удовольствием имел бы другое дело, но средства мои ограничены. А в городе квартиры неудобны и дороги…

— Настолько неудобны, — подхватил Тантен, — что вполне могло бы статься, что кто-нибудь из соседей мог услышать, как вы обращаетесь с детьми…

Перпиньян сделал вид, что не понял.

— Опять же журналисты. Пронюхав о моих занятиях, они бы не дали мне покоя. Можно подумать, что у меня такие уж барыши…

— Ну, барыши у вас порядочные, — заметил Тантен.

— Разумеется, мне хватает на жизнь, но посчитайте, какие расходы!

— Скажите на милость!

Тон посетителя, наконец, вывел хозяина из себя.

— Черт возьми, — заорал он, — если вы считаете, что это так выгодно, так почему вы с Маскаро не займетесь? Сразу узнаете, чего стоит добыть этих пострелят! Нужно ехать в Италию! Сманить! Рискуя, контрабандой вывезти сюда! Половина их в дороге заболеет! А теперь можете посмотреть на того чертенка на кухне, который изволит болеть, вместо того, чтобы приносить те самые барыши!

Перпиньян остановился, чтобы перевести дух. Он уже пожалел о своей горячности, понял, что хватил через край.

— Ну, и сколько же у вас таких? — невозмутимо продолжал спрашивать Тантен.

— От сорока до пятидесяти.

— Гм, неплохо, вы играете по-крупному. Если считать, что каждый из них должен в день принести три франка, получается совсем неплохо!

— Вы всерьез считаете, что они каждый день мне столько приносят?

— Даже и не сомневаюсь. А если кто из них не сможет выплакать нужную сумму, то у вас есть способ объяснить ему, что он должен сделать завтра…

— Что вы хотите этим сказать? — забеспокоился бывший повар.

— Ровным счетом ничего обидного для вас. Я хотел вас только спросить, читаете ли вы иногда "Судебный Вестник"? Если нет — то напрасно. Он очень нехорошо относится к таким, как вы. Например, недавно один хозяин таких же, как у вас, учеников получил пять лет тюрьмы за жестокое обращение с ними. Только за жестокое обращение… — старик захихикал.

Перпиньян из пунцового стал белым. Руки у него затряслись.

— Чтоб меня поразила молния, если я понимаю, о чем речь! — крикнул он.

Но испугать Тантена было трудно. Не повышая голоса, он продолжал с прежним хладнокровием.

— Не понимаете? Сейчас я вам объясню. Например, вы остались недовольны кем-нибудь из своих маленьких невольников и в наказание заперли его в подвал, а сами отправились спать. Ночью в подвале лопнула труба. Вы приходите утром, чтобы выпустить маленького невольника, а вместо него вынимаете трупик, ребенок утонул…

Перпиньян едва держался на ногах.

— Дальше, — задыхаясь, произнес он, — дальше…

— А дальше возникает вопрос… что делать с несчастным? Ну, не полицию же звать! Копай дыру, затолкай туда труп, много ли ему надо места? А за то, что никто не слышит и не видит, можно поручиться.

Перпиньян ничего не ответил. Шатаясь, он дошел до двери, запер ее и остановился перед Тантеном.

— Поистине вы слишком много знаете, сударь, — произнес он. Вид его был страшен. Но Тантен был спокоен и весел.

— Это еще что, — продолжал он, — за это вам могут дать пять лет каторги, но я знаю нечто получше! Мне известно ваше путешествие в окрестности Нанси! Что вы скажете об этом?

Тот рванулся и зарычал, как зверь, которого ранили.

— Скажете ли вы, наконец, что вам от меня нужно?!

— Небольшой услуги! Самой маленькой услуги…

— В самом деле? Но если она так мала, так что заставляет вас говорить мне такие вещи?

Вместо ответа старик пожал плечами.

— Ну, что же, в таком случае я тоже найду, что вам сказать…

— Не стесняйтесь, пожалуйста, — сказал Тантен.

— Для того, чтобы говорить мне в лицо подобные вещи, сударь, вы должны были быть вдвое моложе, ясно?

Что-то блестящее, острое сверкнуло в его руке.

Но Тантен неуловимым кошачьим прыжком оказался рядом и схватил Перпиньяна за горло. Тот посинел. Одним рывком Тантен свалил его на пол. Потом достал из кармана ремень и туго стянул толстяка.

— Неужели ты считал, что я не знаю, с кем имею дело? — обратился Тантен к лежащему. — Дурак, ты думал, со мной так легко справиться даже с помощью ножа? Да посмотри, если бы я хотел, тебя бы уже не было!

С этими словами Тантен достал из кармана револьвер, сунул его под нос толстяку и снова спрятал.

— Неужели ты мог подумать, что я пойду к тебе в вертеп, не предупредив никого из наших? Да если бы со мною что-то случилось, Маскаро поднял бы на ноги всю полицию вместе с прокуратурой. Ты Богу за меня молиться должен, болван! И не вздумай сопротивляться воле Маскаро. У него и так достаточно улик против тебя. Надеюсь, ты это понимаешь?

— Твой Маскаро — дьявол! А с дьяволом, видимо, бороться бесполезно…

— Я всегда знал, что ты дурак. Но не думал, что настолько. Ведь я пришел к тебе с предложением довольно выгодного дела. И если ты успокоился, мы можем поговорить с тобой по-приятельски.

— Хороши приятели, выдавите из меня все, что сможете, и бросите…

— Хватит чушь пороть! Давай-ка я тебя развяжу. Вот так… А теперь начнем разговор сначала. Первое — ты уже несколько дней следишь за Каролиной Шимель…

— Кто? Я?!

— Ты, ты. Не сам, конечно. Один из твоих бродяг, под именем Амброзио, хотя сам дьявол не дал бы ему такое имя. Ну, да мне известно и настоящее…

— Ну, а если и так?

— Будем говорить, что он прескверно исполняет свои обязанности. Он пьет по-черному. Два дня назад наши люди напоили его и все узнали, пусть скажет спасибо, что еще и доставили его сюда.

— А, так это были ваши? Значит, и за Каролиной тоже ваши следят?

— Какой ты догадливый!

— Гм, ну, кто мог знать… Сам понимаешь, своя шкура мне дороже… — он явно тянул время.

— Ладно, ладно. Ты мне не ответил: зачем тебе нужна Каролина?

— По правде говоря, мне не хотелось бы говорить об этом. Девиз моего агентства "Скромность и глубокая тайна".

Тантен дернулся на стуле.

— Послушай! Ты, видимо, решил, что я пришел поиграть с тобой в карты?

— Нет…

— В таком случае, чего же ты мне говоришь глупости? Я ведь знаю даже, от кого ты получил это поручение.

— Ты уверен?

— Как в самом себе! Клиент был от адвоката Катена.

Перпиньян был разбит наголову. Он пришел в ужас.

— И после этого ты станешь меня убеждать, что ваш Маскаро не сам Сатана?

Тантен поправил очки.

— Если бы мы знали все, ты не был бы сейчас нужен. Ты должен объяснить, каковы отношения между клиентом и Катеном. В этом и заключается твоя услуга нам.

— Да ради Бога, — вскричал обрадованный Перпиньян. Он ожидал чего-то похуже. — Три недели тому назад ко мне пришел адвокат Катен и спросил, смогу ли я разыскать одно лицо, следы которого давно потеряны. Я, конечно, ответил, что да, ибо в том и состоит моя специальность. "В таком случае, — говорит мне он, — будьте завтра к десяти часам дома, к вам придет человек, который сообщит все остальное".

И, действительно, на другое утро приходит старик, бедно одетый, в ветхой шинели и поношенном платье. Но только тут такая неувязка, у старика под этой бедной одеждой — великолепное белоснежное белье, превосходная обувь и маленькие аристократические руки с очень ухоженными ногтями. Я предложил ему кресло, так как меня не интересовало, зачем ему нужна была эта комедия с переодеванием. И предложил изложить суть дела.

— "Милостивый государь, — начал он, — двадцать четыре года тому назад, по независящим от меня обстоятельствам, я сдал в воспитательный дом ребенка от женщины, которую страстно любил. Ее уже нет в живых. Я стар. Мне хотелось бы отыскать этого ребенка. Тому, кто его отыщет, я предлагаю половину своего состояния, а я богат. Не можете ли вы мне сказать, насколько это выполнимо?"

— Конечно, я стал заверять старика, что невыполнимых задач не бывает, но он перебил меня…

— "Катен говорил мне о ваших способностях. Но дело в том, что в тринадцать лет он сбежал из воспитательного дома и больше о нем ничего не известно. Я даже не знаю — жив ли он".

— Неразрешимых задач действительно нет, — засмеялся Тантен.

Перпиньян подозрительно посмотрел на него. Ему пришла в голову мысль, что то же задание получил и Маскаро. И что тот уверен в успехе…

— Я не могу соперничать с Маскаро, — добавил толстяк, — но кроме сведений, которые вы получите из воспитательного дома, я бы мог добавить еще кое-что. Старик обещал мне это.

— И вы получили эти сведения?

— Нет. Мне даже показалось, что старик пришел больше за советом, чем с предложением передать это дело в мои руки…

Дело в том, что когда мы закончили разговор, он попросил дать ему ответ через Катена. Потом вручил мне пятьсот франков, сказав, что не хочет даром отнимать время.

Больше мне действительно ничего не известно об отношениях этого старика с Катеном.

Тантен видел, что на этот раз Перпиньян не врет.

— И вас не заинтересовало, кто был ваш таинственный посетитель?

— Я шел за ним до самого дома. Это был сам герцог Шандос.

— Ну, это не является для меня тайной, — улыбнулся Тантен. — А вот какая связь тут с Каролиной Шимель, вы мне так и не сказали.

Перпиньян насмешливо улыбнулся.

— Неужели? Когда я столкнулся с этим делом, то, разумеется, занялся прислугой. Но оказалось, что самые старые слуги работают в замке не больше пятнадцати лет. А дело-то было двадцать четыре года тому назад! Я случайно услышал в одном из винных погребков о служанке, которая работала у герцога двадцать пять лет тому назад и до сих пор получает от него пенсию. Ею и оказалась Каролина Шимель.

— Очень недурно. Но что же вы думали от нее узнать?

— Ну… Я считал, что пенсию дают за какую-нибудь услугу. Возможно, ей были известны какие-нибудь подробности рождения этого "сына любви".

— Предположение, не имеющее под собой никакого основания, — заметил Тантен.

— Весьма вероятно, потому что герцога я у себя больше не видел.

— Но Катен у вас был…

— Даже три раза.

— И сообщил вам номер дома, куда был доставлен малютка?

— В том-то и дело, что нет! Когда я, в последний его визит, сказал, что попусту теряю время, то он сознался мне, что, видимо, вообще напрасно ввязался в это дело.

Тантен превосходно понял, чья это была работа, но внешне он сделал вид, что разделяет досаду и удивление Перпиньяна.

— Видите ли… Вероятнее всего, что герцог одумался. Он ведь не хуже нас с вами знает судьбу большинства из этих детей. Кто может поручиться, что наследник короны Шандосов не кончает своего образования в одной из тюрем?!

Перпиньян понимал, что Тантен недалек от истины. Он прекрасно знал, до чего может довести ребенка отчаяние и одиночество.

— А досадно, — продолжал он, — что дело сорвалось! Я уже и план действий выработал. Я подумал, что обойду все крупные и мелкие города,, все приюты, и буду рассказывать об особых приметах мальчугана. И, естественно, что кто-нибудь вспомнит его…

Тантен рассмеялся. Такая идея была довольно забавна. Правда, она отдавала египетскими пирамидами, но иногда могла оказаться действенной.

— Недурно придумано, — заметил он.

— Наконец-то вы признали, что я не дурак! Мне вообще-то пришла в голову еще одна неплохая идея. Если я не найду настоящего сына герцога, то вполне можно подсунуть ему чужого. Надо только обставить дело похитрее и потуманнее.

Тантен даже подскочил на стуле.

— Мне кажется, это будет чересчур уж смело! — проговорил он.

Перпиньян, заметив, какое впечатление произвело на Тантена его признание, решил, что Тантен в восторге от его ума.

— Да, вы правы, дело довольно рискованное, — продолжал он, — и я решил забросить его.

— Поди, испугались?

— Я! Я испугался?! Вот это забавно!

— В таком случае, почему же вы его оставили?

— Почему? Ха! Рад бы в рай, да грехи не пускают. Значит, есть тому причины!

— До сих пор я их не замечал.

— Есть, Тантен, есть! Дело в том, что у ребенка есть особая примета, по которой его можно узнать из тысяч. Но приметы этой герцог мне не сказал.

Узнав все, что его интересовало, дядюшка Тантен собрался уходить.

— Мне весьма жаль, дорогой Перпиньян, что я нарушил ваше уединение. Я ошибся. Мы с вами охотимся не на одного зверя. А потому — удачи вам…

Скажу вам откровенно: вряд ли вы найдете ребенка таким способом, но если вы поведете себя с герцогом правильно, то часть его кредитных билетов станет вашими. До свидания. Прошу простить…

— Есть особые приметы, — бурчал он себе под нос. — А я и не подозревал об этом. И Катен промолчал. Каков разбойник!

23

К любому новому человеку, появлявшемуся на небосклоне Маскаро, он сейчас же приставлял, на всякий случай, соглядатая. Не избежал этого и Андре.

Едва он расстался с Модестой, как один из шпионов уже шел за ним по пятам.

Шпионом был приятель Бомаршефа, Кандель. Весьма надежный малый. Он получил задание следить за Андре так, чтобы тот ни в коем случае не обнаружил слежку. Правда, эта предосторожность была пока излишней.

Андре так был погружен в мысли о Сабине, так радовался, что ей наконец-то лучше, что не видел и не слышал ничего вокруг себя. Никогда еще его надежды не казались столь осуществимыми, как сейчас. У него появились друзья: барон Брюле и виконтесса Буа-д' Ардон!

Он ни минуты не сомневался в благожелательности и благородстве барона.

Теперь, когда жизнь улыбнулась ему, он решил работать с удвоенной энергией, чтобы наверстать упущенное.

Ему надо было систематизировать рисунки лепных работ, которые он взялся сделать для великолепного нового дворца старика Ганделю. Он взялся за оформительские работы во всем здании от верха до низа.

Поднявшись на другой день рано утром и взглянув лишь одним глазом на портрет Сабины, он засел за свои картоны. К десяти часам он должен был отнести их заказчику, отцу известного нам Гастона Ганделю.

Закончив работу, Андре вышел из дому.

Знаменитый подрядчик (отец пустоголового и жалкого Гастона Ганделю) жил на роскошной улице Шоссе-д' Антен, неподалеку от прелестного здания театра Парижской комедии, выстроенного им же.

Когда Андре вошел в переднюю респектабельного дома, навстречу ему вышел прилично одетый слуга и, извинившись, спросил:

— Не могли бы вы избрать другое время для посещения? Дело в том, что он в таком состоянии, что… За все пять лет, которые я прослужил в этом доме, я впервые такое вижу! Он переломал в кабинете половину мебели. И все это началось после ухода его адвоката, Катена!

— Ко мне это не относится, — улыбнулся Андре, — прошу вас — доложите.

Слуга нерешительно отправился к господину, а Андре остался в приемной.

Из кабинета доносились крики и проклятия, голос был далеко еще не старческий…

— А, это вы?… Берите кресло, если еще осталось целое, и садитесь! Вы мне нравитесь, — серьезно продолжал старик, — у вас хорошая голова, доброе сердце и вы никогда не скучаете на работе. И самое главное, вы всего добились сами!

— Это не совсем так. Ваш друг и мой покровитель, господин Лантье, был первым, кого я встретил в Париже и кто сделал мне так много добра…

— Может быть. Лантье хороший человек. Но, если бы в вас ничего не было заложено, то и доброе семя не принесло бы никаких плодов.

Андре не мог понять, что стряслось с этим весьма достойным человеком.

— Ведь вот вышел же из вас такой прекрасный человек, что, клянусь, если бы у меня была дочь, я не желал бы лучшего зятя! Но, что поделаешь, — с горечью продолжал он, — у меня нет дочери. И мне не на кого рассчитывать, кроме самого себя…

Андре все еще ничего не мог понять.

Старику Ганделю никто не давал больше пятидесяти лет, хотя на самом деле ему было уже около семидесяти. Высокий, мощный, с массивными, крепкими руками… Казалось, что он тоскует по блузе мастерового, которую он носил в молодости. Этому человеку было чем гордиться. Он составил свое трехмиллионное состояние, ничем и никак не замарав себя.

— Да, — продолжал он, — не на кого! А между тем, ведь у меня есть сын.

Лицо его исказилось.

— Вы знаете моего сына?

Вот теперь Андре все понял. Он вспомнил обед у Розы, обезьяньи ухватки Ганделю-младшего, и искренне пожалел старика.

— Да… я имел честь раза два быть в его обществе… Месье Гастон…

Старик вздрогнул.

— Ради Бога, неужели вы думаете, что я мог дать своему сыну такое имя?! Я окрестил его Пьером! В честь его деда, простого землекопа. Но этот болван стыдится носить это имя честного человека. Ему, видите ли, надо что-то типа конфеты! "Гастон" — звучит, как банка из под помады! Если бы только это! Он заказал себе визитные карточки. Он теперь — маркиз де Ганделю. Маркиз!!! Сын того самого Ганделю, у которого мозоли на спине еще не сошли от ящиков с кирпичами и известкой! Хорош "де"!…

— Ну, это еще не преступление, — заметил Андре, желая утешить старика, — молодые люди любят подчас щегольнуть…

Но старый Ганделю считал, что такие вещи задевают его честь.

— Получается, что он стыдится своего отца! Меня, который обожает его. Ведь я ни разу, с самого детства, не сказал ему "нет". Ему милее общество плутов и пропащих женщин, которые его обирают и над ним же смеются! Идиот! Он ведь не понимает, что вся эта сволочь поклоняется не ему, а моему карману! А он считает, что его достоинствам! Скажите на милость: каким таким достоинствам?!

Андре чувствовал себя очень неловко.

— Человеку нет еще двадцати лет, а на кого он похож? Истаскан, лыс, ни на что не годится. Стоять прямо не может! Если бы я не знал его мать (бедная покойница!), я бы усомнился: мое ли это дитя?!

И чего ему нужно? Полторы тысячи франков он получает от меня ежемесячно "на сигары". И при этом каждому встречному-поперечному толкует, что его отец-скряга и жмот, у которого каждый грош надо вырывать!

Вдруг старик замолчал и прислушался. Лицо его нервно подергивалось.

Андре тоже прислушался. Но тут дверь отворилась, и на пороге возник пестрый, надушенный и напомаженный юный Ганделю, по обыкновению очень довольный собой.

Старик вздрогнул и пошатнулся.

Но юный шалопай, ничего не замечая и даже не сняв шляпы, развязно произнес:

— Здравствуй, папа, как ты сегодня чувствуешь себя?

Несчастный отец задрожал сильнее.

— Прочь от меня, — закричал он, — не подходи ко мне!

Тот остановился, повернулся на каблуках и развязно заявил:

— А, вы опять в дурном настроении…

Подрядчик схватил трость и взмахнул ею.

Андре бросился между ними. Но старик уже овладел собой. Отбросив трость в угол, он холодно произнес:

— Не пугайтесь, я еще не сошел с ума.

Гастон явно струсил, но, пытаясь сохранить достоинство, заявил:

— Что все это значит? Хочу вам заметить, что я вовсе не желаю этих театральных сцен. Здесь не водевиль…

Он не успел окончить. Андре сжал его руку и прошептал ему в самое ухо:

— Молчите! Ни слова больше!

Но идиоту-сыну такой совет пришелся не по нраву.

— Чего он вечно придирается ко мне? Хорошо вам говорить "молчите". Он же не молчит!

— Не молчу, потому что должен я когда-нибудь облегчить душу, — с горечью произнес старик. — Послушайте, Андре, вы поймете мои страдания. Этот несчастный, который был моей гордостью, моим счастьем, способен держать пари на мою смерть!

— Ну, это уж слишком, — вскричал шалопай, стараясь казаться возмущенным. — Это черт знает что такое!

Отец презрительно обернулся.

— Может, вы скажете, что это неправда? На прошлой неделе вы объявили, что с минуты на минуту я должен умереть, и под это пари старались занять сто тысяч франков! Жалкое существо! Имей хотя бы твердость выслушать перечень своих пороков и преступлений!

— Однако, папа…

— Молчи! Катен — мой друг, и он не станет мне врать. Он только что был здесь. Жаль только, что я слишком поздно все это узнал!

Затем он повернулся к Андре и продолжил свою мучительную исповедь.

— На прошлой неделе я довольно серьезно заболел. Насколько серьезно, что решил составить завещание. Послал за адвокатом. Этой мой старый друг — Катен. А этот бандит ни на минуту, как и подобает хорошему сыну, не отходил от меня. Я про себя радовался… Значит, он меня любит! Если я умру, будет кому меня оплакать! Хорошо иметь сына!

Увы! Я жестоко ошибался. Я только сегодня узнал, что ему нужна моя смерть, а не жизнь! Смерть, которая передаст в его руки мое состояние. Он ведь обещал своим кредиторам огромные проценты, если я проживу дольше! Если я выздоровею, он обещал уплатить не сто, а двести тысяч франков!

Подрядчик остановился. Он задыхался от тяжести собственных слов…

— Он подыскал даже врача, который засвидетельствовал его кредиторам мое тяжелое состояние, иначе ему не хотели верить.

Бедный старик тяжело опустился в кресло.

Андре подошел к нему.

"Боже, — подумал он, — человек действительно может вынести все…"

В то же время он подумал, что когда этот гордый старик придет в себя, вряд ли он простит себе, а заодно и ему, то, что он сейчас рассказал.

Андре ошибался. Старик Ганделю считал, что перед человеком, которого он уважает, можно открыться.

— И что же, — продолжал тот. — На зло всем: доктору, кредиторам, даже родному сыну, Бог поднял меня! Сделка не удалась! Мой сынок не получил обещанных ста тысяч франков!

Закончив, оскорбленный, убитый горем, отец зарыдал.

— И что тебе стоило, — обратился он к сыну, — накапать мне вместо двух, трех капель, десять. Это ведь яд. Тогда я бы мог не узнать то, что я теперь знаю. А при помощи мошенника-врача ты бы ускользнул от правосудия!

Андре слушал старика, не сводя глаз с Ганделю-младшего. Но совершенно напрасно он надеялся обнаружить хотя бы следы раскаяния! Нет, Гастон казался раздосадованным, но отнюдь не печальным и раскаявшимся.

— И, главное, ради чего все это делалось, — не унимался старик, — ради кого разваливается состояние, которое я наживал всю жизнь? Ради развратной девки, его любовницы, которой он присвоил титул "маркизы де Шантемиль". Маркиз Гастон, маркиза де Шантемиль! До стойная пара!

На этот раз "маркиз" подскочил, как ужаленный.

— Ну, этого я не потерплю, чтобы моя Зора…

Отец нервно рассмеялся.

— Скажи, пожалуйста! Ну, так обожди, пока тебе исполнится двадцать один год! А до тех пор я прикажу всех твоих маркиз и виконтесс посадить в тюрьму, чтобы они не связывались с несовершеннолетним!

— Что? Нет, вы не сделаете этого! Папа, вы не сделаете…

— Непременно сделаю. Спасибо, Катен объяснил мне все мои права. Вы — несовершеннолетний идиот, а ваша Зора — ловкая интриганка. Суд снизойдет к просьбе отца. А закон для таких особ ясен и неумолим. Я сам его только что читал.

— Но, папа! Ради Бога!…

— И не проси! Я долго терпел, но теперь вижу, надо положить конец этому безумству. Это уже не шалости, а преступление. Жалоба прокурору написана и сегодня же Катен подаст ее. Так что еще до наступления ночи ваша маркиза или виконтесса получит по заслугам!

Последний удар оказался не по силам самозванному маркизу. Он побелел и разревелся, как ребенок.

— Но, Зора — в тюрьме! Зора — под арестом! — всхлипывал он, захлебываясь слезами.

— Вот именно. Сначала в полиции вместе с карманниками и пьяными воришками, а потом в Сен-Лазаре!

Это оказалось слишком для жалкого потомка. Он закричал, забился на полу, выкрикивая:

— Вы злоупотребляете своими родительскими правами! Так знайте, мы явимся в полицию, я с друзьями, назло вам и вашему Катену, и освищем вас обоих. Я сяду рядом с ней на скамью подсудимых. Накуплю ей бриллиантов, а когда дождусь совершеннолетия, все равно женюсь на ней. Что, взяли? Все журналы будут писать об этом! Мне это будет очень приятно!

Отец медленно поднимался со своего места.

В эту минуту Андре схватил юного негодяя за шиворот и вытолкал за дверь.

— Зачем вы это сделали? — строго спросил старик. — Теперь он побежит к этой… предупредит ее, и она ускользнет от рук правосудия. Этого не должно случиться.

— Не надо, успокойтесь, — говорил Андре, пытаясь его удержать.

Но старик оттолкнул его и, шатаясь, вышел из кабинета.

— Быть беде, — подумал Андре, ожидая развязки.

Минут через десять старый Ганделю вернулся. Он стал спокойнее, но лицо его оставалось грустным.

— Я запер его, а ключ отдал надежному слуге. К ней он теперь не попадет. Но мне от этого не легче. Ох, совсем не легче…

— Надо проследить, чтобы он что-нибудь не сделал с собой, — обеспокоился Андре.

Старик пожал плечами, губы его скривила жалкая улыбка.

— Это он-то? — презрительно спросил он, — скорее от его пальто можно ждать решительного поступка, чем от него! Разве он мужчина? Посмотрите на него. Валяется на постели и льет слезы, Пора давно мне одуматься и, вместо того, чтобы потакать ему, взять его в жесткие руки. Завтра же соберу семейный совет и объявлю, чтобы никто не давал ему ни сантима! Пусть подумает над тем, что деньги в его возрасте пора зарабатывать. А его девку непременно посажу. Пусть хоть все журналы разом поднимают скандал!

— Может быть, вы все-таки найдете другое средство… — заметил Андре.

— Нет, другого средства быть не может. Надо научиться переносить скандалы и мнимые бесчестия, чтобы не прийти к настоящим. Не известно, с кем он связался, сам бы он до махинации с кредиторами не додумался бы.

Любящий отец пытался найти оправдания своему непутевому сыну.

— Пора, однако, заняться делом. Прошу вас, забудьте те неприятные минуты, которые я невольно заставил вас пережить. Идемте на стройку…

Выходя, он оглянулся вокруг.

— М-да, печальная картина. Все разбито вдребезги. А какая хорошая была мебель… Сколько труда в нее вложено. Видите, как нехорошо поддаваться своим эмоциям.

Он обернулся и крепко пожал Андре руку.

— Бог наградит вас. Сегодня вы спасли жизнь моему сыну, а следовательно и мне. Таких услуг я не забываю. Теперь займемся делом, которое нас ожидает. Но по дороге зайдем куда-нибудь перекусить…

Андре с удовольствием принял предложение. Он гордился уважением этого простого, но глубоко честного человека.

Прийдя на стройку, они застали там более дюжины молодых художников и скульпторов, но, против обыкновения, подрядчик не уделил им внимания. Все его мысли были на улице Шоссе-д' Антен, возле сына.

Минут через пятнадцать он подошел к Андре.

— Я, пожалуй, вернусь к себе, — проговорил он устало, — о деле поговорим завтра…

И быстро ушел…

Художники и рабочие переглянулись.

24

Андре переоделся в рабочую одежду.

Только он принялся за работу, как к нему подбежал один из учеников и сказал, что какой-то хорошо одетый господин непременно хочет его видеть.

Андре с досадой оторвался от работы и сбежал вниз. Но вся его досада исчезла, как только он увидел барона Брюле-Фаверлея.

— О, вас я всегда рад видеть, — воскликнул он, — извините, не могу подать руки, весь в алебастре.

Вдруг он заметил, что барон чем-то расстроен.

— Что случилось? — спросил он, бледнея. — Сабине плохо?

Гонтран опустил голову.

— Если у вас есть время, то поехали ко мне. Здоровье мадемуазель Мюсидан поправилось, но… но, час от часу не легче…

— Господи! Что там опять произошло? — произнес потрясенный художник, — обождите, я сейчас переоденусь…

— Да бросьте…

— Но я же в блузе и весь испачкан!

— Да какое это имеет значение?

— Для вас имеет. Встретится кто-то из вашего круга, пойдут ненужные разговоры…

— Да пусть болтают, что хотят, поехали скорее, — сказал тот и, схватив художника за рукав, потянул его за собой.

— Что же, все-таки, случилось? — нетерпеливо спросил Андре.

— Да потерпите же, сказать об этом я могу только дома, у себя в кабинете!

Добравшись до дома, они тут же заперлись в кабинете, и барон заговорил:

— Сегодня утром я случайно оказался в районе улицы Матиньон. Вдруг вижу — Модеста. Вся в слезах, она кинулась ко мне и сказала, что с двенадцати часов дожидается вас, а вы все не идете.

— Я действительно опоздал, но это произошло помимо моей воли. Так что же случилось?

— Вот вам письмо от Сабины.

Андре судорожно сорвал печать и стал читать вслух:

"Бесценный друг мой!

Я никогда не перестану вас любить. Но обстоятельства таковы, что мы никогда больше не увидимся с Вами. Это письмо будет последним.

То, что побуждает меня к этому, настолько важно, что я не могу противиться, не потеряв уважения к своему имени.

В скором времени Вы, вероятно, услышите о моем замужестве. Не надо проклинать меня, лучше пожалейте… И помните, что как бы ни было велико Ваше отчаяние, оно все равно не сравнится с моим.

Бог поможет перенести нам наше горе. Постарайтесь забыть меня. Я же до того несчастна, что не могу искать даже смерти.

Позвольте мне, в последний раз, назвать Вас своим единственным, самым близким и дорогим другом, и — простимся навсегда!…

Душой навеки ваша, Сабина".

— Только не предавайтесь отчаянию, — испуганно проговорил барон, — нужно держаться…

Но Андре не дал ему договорить:

— Я не собираюсь отчаиваться, — сухо проговорил он, — я мог рыдать, когда она умирала. Но я мужчина и, если надо бороться за свою любовь, так я буду бороться.

Что это за брак, на который она обрекает себя, как на заклание? Опять какая-то гнусность. Сабина не такова, чтобы испугаться угроз семьи. Она не раз говорила мне, что если они начнут злоупотреблять своей властью, так она открыто уйдет ко мне. И не будет мучиться от угрызений совести. И я верю ей…

Нельзя сказать, что рассуждения Андре не нашли отклика у Брюле-Фаверлея. Что-то подобное складывалось и у него в сознании…

— Давайте вспомним все, что предшествовало болезни Сабины, — продолжал художник. — Болезнь возникла ни с того, ни с сего. Вы оставили ее после своего объяснения здоровой и счастливой. Затем приезжает какой-то барон Кленшан. С вашей точки зрения — сумасшедший. Но, тем не менее, именно после его визита она поднимается к себе наверх, падает в обморок и уже не поднимается. По рассказам Модесты, сам барон уезжает далеко не в лучшем состоянии. Во время болезни Сабины граф и графиня, не отличающиеся родительскими чувствами, ни на минуту не отходят от Сабины, обмениваясь между собой странными взглядами, причем, не разговаривая между собой.

После болезни, едва придя в себя, Сабина пишет мне это письмо. Пишет, что "не может искать даже смерти". Не ясно ли из всего этого, что она становится жертвой какой-то грязной игры. Ее ведь так легко обмануть!

— В одном вы безусловно правы, — серьезно заметил барон, — мне всегда казалось, что в семье Мюсиданов есть какая-то семейная драма. Если Сабина, с ее ранимой душой, случайно наткнулась на нее, то, конечно, такое открытие могло потрясти ее до глубины души.

— Вот как? Вам действительно давно это казалось? — быстро спросил Андре.

— Да.

— Значит мои догадки верны! Тайна существует. И ее надо раскрыть.

Вдруг лицо его приняло озабоченное выражение.

— Скажите, барон! Только прямо и откровенно, пожалуйста. Вам не приходила в голову мысль, что Сабина не любит меня?

— Да как вам такое могло прийти в голову? — возмущенно ответил барон.

— Ну, в таком случае, еще не все пропало! Я спасу мою Сабину! Давайте еще раз все взвесим…

Он взял стул и сел напротив барона.

— Первое. Видимо, еще до вашего отказа, граф сам готовил вам нечто подобное. Иначе почему бы ему не попробовать удержать вас? Ведь вы довольно завидный жених. Верно я говорю?

Барон с улыбкой отвечал:

— В принципе, да.

— Разве приказ не принимать вас не был отдан еще до вашего письма?

— По словам Модесты, действительно так.

— Значит этот гнусный брак совершается не только против воли Сабины, но и против воли ее родителей! В силу той самой тайны, наличия которой не отрицаете и вы!

Теперь ответьте мне: какими же качествами должен обладать этот человек, чтобы жениться не только против воли девушки, но и ее родителей. Да ведь только полнейший негодяй может пойти на такое!

Собственно говоря, что-то подобное крутилось в голове и у барона, просто он еще не мог так четко сформулировать свои ощущения.

— Вполне логично. — заметил он. — но все-таки, что же нам предпринять?

— Пока ничего, — ответил Андре. — Во всяком случае, до тех пор, пока мы не узнаем имени этого подлеца. Вначале я было подумал, что надо найти его и убить, как собаку. Но потом решил, что этого делать нельзя.

— Еще бы, — заметил барон, — после этого ваш брак с Сабиной просто стал бы невозможен.

— Сабина просит меня забыть ее. Я постараюсь этого не делать. Я выслежу мерзавца и выведу его на чистую воду. Надеюсь, что вы поможете мне в этом. После всего, что вы для меня сделали…

Барон был взволнован. Его жизнь, до того бесцветная и одинокая, наполнялась поистине рыцарским содержанием. Помогать бывшему сопернику, защищать счастье той, что была дороже всего на свете… Это ли не достойное дело для дворянина!

— Я ваш, — ответил он. — понадобятся деньги — у меня их достаточно. Понадобится жизнь, я и ее отдам с удовольствием, лишь бы Сабина была счастлива!

В дверь кто-то резко постучал. И звонкий женский голос заставил их улыбнуться:

— Гонтран! Вы что, с ума там посходили, что ли? Почему вы не открываете мне?

Барон бросился к дверям.

И через минуту виконтесса Буа-д'Ардон, усталая и расстроенная, упала на диван.

— Что случилось, Клотильда? — спросил барон.

— Гонтран, вы можете меня спасти?

— Если это в моих силах…

— Мне просто необходимо прямо сейчас двадцать тысяч франков!

Барон облегченно вздохнул и улыбнулся.

— Перестаньте плакать, сейчас пошлю человека, через полчаса они будут у вас.

Подойдя к столу, он набросал несколько слов на карточке и послал слугу, приказав ему обернуться как можно скорее.

Виконтесса тут же успокоилась и вытерла глаза.

— Кроме денег, Гонтран, мне необходим еще ваш совет.

Полагая, что молодой женщине может быть неудобно говорить при нем, Андре встал, намереваясь выйти из комнаты.

— Нет, нет, останьтесь, прошу вас, — сказала виконтесса. — Со мной случилась очень странная история. Сегодня утром ко мне зашел маркиз Круазеноа!

— Брат того Краузеноа, который лет двадцать тому назад так таинственно исчез?

— Вот именно!

— Он что, входит в число ваших друзей?

— Да мы с ним едва знакомы, мы и виделись раза два-три в обществе! Он приехал просто так, привез рекомендацию от маркизы де Арланж. Я думаю, вы ее знаете?

— Конечно, бабушка прелестной графини Комарен.

— Привез он мне от нее письмо, где она просит оказать ему услугу. У нее разыгрался ревматизм, поэтому она сама приехать не может, и вот посылает его. Он очень остроумен, мы смеялись… И вдруг вбегает Ван-Клопен, весь красный, со сверкающими глазами.

— Ван-Клопен? Кто это?

— Мой портной! И можете представить, с чем он ко мне явился?!

— Я предполагаю, что ему нужны были деньги.

— Да! Но я никогда не задерживала его платежи. К тому же он устроил мне скандал при постороннем человеке!

— Действительно непостижимо.

— Я приказала ему убираться вон, а этот негодяй стал кричать, что сейчас отправится к моему мужу.

Брюле знал, что муж виконтессы, обожавший свою жену и отпускавший огромные суммы на ее туалеты, терпеть не мог, когда она делала долги.

— Действительно, огромная угроза для вас, — полушутливо произнес барон.

— Я попросила его об отсрочке, но он взял стул, уселся напротив меня и заявил, что не.уйдет, покуда не получит свои деньги!

Гонтран невольно сжал кулаки.

— А как вел себя Круазеноа? — вдруг спросил он.

— Сначала он молчал, но потом вскочил, выхватил из кармана бумажник, бросил его прямо в лицо этому негодяю и крикнул:

— Убирайся вон, жалкая тварь!

— И тот ушел?

— Да, но не сразу. Он заявил: "Получите квитанцию, сударь". Но внизу он вывел слова: "Получил от маркиза Круазеноа по счёту, представленному мною виконтессе Буа-д' Ардон столько-то!"

— Плохо, — заключил барон, — представляю, как смело после этого он просил вашего содействия по своему делу!

— А вот и нет! После ухода портного он тоже засобирался, и я никак не могла понять, зачем же он приходил? Пока, наконец, он не решился.

— Так в чем же дело?

— Он умолял представить его семье Мюсиданов, так как он без памяти влюблен в Сабину!

Андре и Гонтран вздрогнули одновременно.

— Это он! — воскликнули они.

— Он? Что вы хотите этим сказать?

— Только то, моя дорогая, что ваш приятель, — негодяй, злоупотребляющий не только вашим доверием, но и старухи де Арланж.

— Возможно, но все-таки… Я думаю…

— Клотильда, выслушайте нас внимательно!

Гонтран старательно и быстро обрисовал положение, в котором, по мнению его и Андре, находится Сабина. А в конце прочел ее письмо к Андре.

Виконтесса молча слушала, покачивая своей хорошенькой головкой.

— Мне кажется, что вы правы в своих предположениях. Да, по всей видимости, этот Круазеноа знает что-то о семействе Мюсинов. Но, с другой стороны, он же даже не знаком с ними. Он просил меня отрекомендовать его Октаву. Как же он может грозить ему?

— Черт возьми! — воскликнул барон. — Действительно…

— Погодите! — закричал Андре, — да разве вы не видите связи между сценой, произошедшей у виконтессы, и этим сватовством. Ведь не думаете же вы, что ваш портной дурак? Он же должен понимать, что вряд ли вы еще когда-нибудь будете его клиенткой! Значит, объективно говоря, ему выгодно совсем другое!

— Да я целое состояние угрохала на заказы ему!

— Следовательно…

— Ничего не "следовательно", — возразил Гонтран. — Он вообще нахал редкостный. Недавно он вызвал в суд маркизу Раверзай.

— Очень может быть. Но, обратите внимание, что он устроил скандал в присутствии постороннего человека. Значит, скорее всего, они сговорились заранее.

Немного подумав, Андре опять обратился к барону.

— Что вообще представляет из себя этот Круазеноа? Он богат? Как вы считаете, может у него быть при себе двадцать тысяч франков? Ведь такая сумма даже у вас с собой не всегда бывает.

Брюле задумался.

— Как вам сказать… Я знаю, что он принадлежит к одной из древних дворянских фамилий. Имел брата, который пропал при довольно загадочных обстоятельствах. Богат ли он? Вряд ли. И хотя он должен получить довольно крупное наследство, но сумма долгов значительно превышает его. Действительно сумму в двадцать тысяч франков ему довольно трудно было бы наскрести.

— Вот видите! Погодите…

Андре повернулся к виконтессе.

— Постарайтесь вспомнить, что сказал Ван-Клопен, когда тот бросил ему бумажник. Неужели он не отреагировал на это!

— Удивительно, но он ничего ему не сказал, — заметила виконтесса.

— А теперь скажите мне, — продолжал Андре, — считал он деньги или просто положил бумажник в карман?

— Действительно! Он же ничего из него не доставал!

Андре дрожал, как в лихорадке.

— Ну, не странно ли это! Ведь в бумажнике у него могли оказаться, помимо денег, какие-то бумаги, письма… Да и сам бумажник, разве он не нужен ему больше? Наконец, почему незнакомый ему человек сам пишет маркизу расписку, упоминая его фамилию? Вы что, представляли его?! А сама расписка! Она у вас?

При этом вопросе виконтесса побелела.

Глубоко потрясенный, барон прервал его.

— Все ясно. Это заговор. — Он с жалостью посмотрел на свою кузину.

Клотильда рыдала.

— Я все время чувствовала, что со мной должно случиться что-то ужасное. Что же теперь делать? — повторяла она, заламывая руки.

— О, Господи! Теперь ясно, что этой распиской они хотят обязать вас помочь Круазеноа в его сватовстве. Ведь ваша честь в их руках, — хмуро проговорил Брюле-Фаверлей…

— Боже мой! Какой стыд, какой позор…

— Круазеноа свободно может похвастаться в каком-нибудь клубе друзьям этой распиской!

— Гонтран, дорогой! Но неужели за мою честь никто не вступится?

— Нет, Клотильда! Все только посмеются. Начнут говорить о том, что вам, видимо, не хватает денег мужа и вы разоряете Круазеноа. Представьте себе, что будет, если эти сплетни дойдут до вашего мужа!

Отчаянию виконтессы не было предела.

— Я не перенесу этого! Вы не знаете моего мужа! Он так уверен во мне, что считает, что сплетни и клевета — это все о других. Меня они коснуться не могут… А тут такое доказательство!…

Молчание барона и Андре было ей ответом.

— Проклятые тряпки! Ведь я до сих пор могла считать себя самой счастливой женщиной в мире! Никогда в жизни больше не буду влезать в долги!

Впрочем, виконтесса не в первый раз давала себе подобные обещания.

— Но, что же мне делать? Придумайте же что-нибудь, Гонтран! Ведь если вы не найдете способа выручить меня, я пропала! Не смогли бы вы потребовать от этого гнусного Круазеноа эту расписку?

Барон подумал с минуту.

— В принципе, конечно, могу. Но вряд ли он согласится ее отдать. А, к тому же, сразу поймет, что его замыслы раскрыты. Нет, это не годится…

— Неужели же я всю оставшуюся жизнь должна жить в страхе?

— Скажите, виконтесса, — прервал ее Андре, — что вы ему ответили по поводу его предложения мадемуазель Мюсидан?

— Ничего. Я ведь помнила о вас!

— Ну, так и не переживайте заранее. Пока он рассчитывает на ваше содействие, он не посмеет нанести вам вред. Познакомьте его с семейством Мюсиданов, будьте с ним полюбезнее, побольше его хвалите…

— Но что будете делать вы?!

— С помощью барона я разоблачу этого негодяя.

В кабинет вошел слуга, посланный за деньгами.

После его ухода барон подал деньги кузине.

— Вот вам деньги, Клотильда. Пошлите их сегодня же с самой милой запиской этому подлецу.

Тут в разговор вмешался Андре.

— Мне кажется, что есть возможность эту расписку вырвать из его рук, — заметил он, — тогда положение виконтессы будет гарантировано.

— Но, как же…

— У вас есть камеристка, которой вы абсолютно доверяете?

— Я могу ручаться за свою Жозефину!

— Значит так… Скажите ей, чтобы сначала она отдала письмо, а потом, достав из другого конверта деньги, пусть сделает вид, что испугалась такого количества, и не отдает их маркизу без расписки о том, что он получил всю сумму полностью.

— О, Жозефина сможет проделать все это! — воскликнула повеселевшая виконтесса. Итак, можете полностью на меня рассчитывать! Уж я буду знать все, что он будет делать и говорить в доме Мюсиданов! Вы узнаете, господин маркиз, что значит грозить мне! Вы еще и моего портного взяли себе в помощники! Кому же можно доверять на этом свете? Кто теперь станет одевать меня? Ведь мне некому поручить свои туалеты. Но с ним все покончено! Ой, у нас сегодня обедают приятели, — вдруг вспомнила она, — прощайте, друзья мои! Большое спасибо, Гонтран! До встречи!

И она выскочила из кабинета.

— Таковы почти все светские женщины, — вздохнул барон. — Она еще из лучших. И хотя у нее и нет мозгов, но зато есть сердце. У других нет и этого.

Но Андре был слишком погружен в свои размышления, чтобы прислушиваться к философским сентенциям своего друга.

— Теперь Круазеноа в наших руках, — размышлял он вслух. — Я думаю, что графа Мюсидана он держит в руках чем-нибудь вроде того, что они проделали с бедной виконтессой. Одним словом, теперь понятно, что за ним стоят личности, профессия которых — воровать чужие тайны. Но пока мы живы, я клянусь, что граф Мюсидан не будет плясать под их дудку!

25

Можно ли представить себе все отчаяние эпикурейца и сибарита, увидевшего, что весь привычный порядок его жизненного комфорта нарушен?

Именно в таком положении оказался досточтимый доктор Ортебиз, когда Тантен, по приказу Маскаро, поселил к нему Поля.

Всегда любезный и обходительный, Ортебиз бледнел при одной мысли, что ему придется с кем бы то ни было делить свое жилье.

И вообще, что он будет делать с этим младенцем? Чем теперь займет свой досуг? Водить того обедать и следить за ним вместо няньки? Ортебиз был жестоко раздосадован. Но, тем не менее, мысль о непослушании Маскаро даже не приходила ему в голову.

В принципе он понимал, что оставлять Поля одного сейчас не следует: необходимо провести четкую черту между его прошлым и будущим. Надо постоянно поддерживать в нем состояние к экзальтации, дразнить его самолюбие, разжигать бушующие в нем страсти. Помимо этого надо было понемногу раскрыть ему главный план и, по возможности, подготовить к его восприятию волю, рассудок, совесть, наконец… Надо было лишить его возможности одуматься и предпринять какие-нибудь решительные шаги.

В соответствии со всем этим Поль встретил в его квартире самый радушный прием, а в самом докторе — веселого и любезного собеседника. В качестве друга-наставника тот проповедовал ему определенную философию, которая сводилась к одному принципу: жизнь дана, чтобы ею наслаждаться.

Таким образом, они провели вместе пять дней, не расставаясь ни на минуту. Завтракали в лучших ресторанах, прогуливались в Булонском лесу, обедать ходили в клуб, где доктор был одним из самых почетных членов…

Что касается вечеров, то их они неизменно проводили у Мартена-Ригала. Доктор играл с банкиром в карты, а Поль с Флавией шушукались где-нибудь по углам или проводили целый вечер у рояля.

Но ничего вечного на земле нет. На пятый день пришел Тантен, взял вещи молодого человека и предложил ему следовать за ним.

— Для вас подготовлен прелестный уголок, — заметил он Полю, — конечно, там нет такой роскоши, но уверяю вас, все устроено совсем недурно!

— Где же это?

Старик лукаво улыбнулся.

— В двух шагах от Мартена-Ригала.

Поль был в восторге.

Квартира состояла из трех комнат. Все указывало на то, что владелец ее отнюдь не беден. И в то же время создавалось впечатление, что тут уже давно живут.

Эта особенность сразу бросилась в глаза Полю.

— Мы, видимо, зашли в чужую квартиру, сударь, здесь же явно кто-то живет! Смотрите, на рояле открытые ноты. В камине еще дымится пепел…

— Естественно. Ведь вы уже целый год живете здесь. И я удивлен, как это вы собственных вещей не узнаете?

Поль только рот открыл.

Что скрывалось за всем этим, добродушная мистификация старика, любившего подшутить, или действительно — тайна?

— Что за странные шутки? — подозрительно спросил он.

— Я не шучу, — строго ответил старик, — и сейчас же докажу вам это.

Подошел к лестнице и, перегнувшись через перила, крикнул:

— Тетушка Бригитта! Будьте добры, поднимитесь к нам!

Повернувшись к Полю, он произнес:

— Сейчас увидим вашу привратницу.

Немного погодя к ним поднялась толстая, неуклюжая женщина со злым, некрасивым лицом и носом, похожим на флюгер.

— Здравствуйте, матушка! — приветствовал ее Тантен. — Я позвал вас, чтобы вы напомнили молодому человеку, кто он и что он…

— Вы шутите, господин Тантен! Как это я могу не знать своего жильца! Это же месье Поль! У него нет фамилии, так как он не знает своих родителей. Родом он из местечка Риен-Овек. Он артист и дает уроки музыки, переписывает ноты, сочиняет… Я думаю, что он, судя по тому, как он живет, зарабатывает франков триста, четыреста в месяц. Живет тихо и скромно, ни дать, ни взять — красная девица. Если бы моя дочь была похожа на него благонравием и трудолюбием, я была бы счастливейшей из матерей!

Закончив эту тираду, привратница вытащила из кармана табакерку, повертела ее в руках и с наслаждением наполнила табаком свой флюгер.

Тантен с восторгом слушал ее речь, потом задал ей еще вопрос:

— И давно вы знакомы с месье Полем?

— Да он у меня уже пятнадцать месяцев живет, я же и в комнатах у него убираю.

— А где он жил раньше?

— Он переехал сюда с той стороны реки, с улицы Жако. Я бывала у него на старой квартире. Там все очень жалеют о таком чудесном жильце, но ему необходимо было перебраться поближе к библиотеке на улице Ришелье…

Тантен движением руки остановил ее.

— Довольно, тетушка Бригитта! Можете идти.

Поль слушал этот рассказ о себе, не веря ушам.

Тантен встал и запер дверь на ключ.

Взглянув на остолбеневшего Поля, он расхохотался.

— Каково впечатление, милейший? — произнес он, едва выговаривая слова от смеха. — Что вы на это скажете?

Поль собрался с силами. Первое испытание было не таким уж и неприятным.

— Ничего, сударь, она отлично выучила свой урок.

Старик презрительно улыбнулся и с сожалением посмотрел на своего ученика.

— И это все, что вы поняли? Очень жаль! Значит, мне еще долго придется возиться с вами!

Поль покраснел. Была задета его самая чувствительная струна.

— Извините, — отвечал он с достоинством. — Я отлично понял, что это лишь вступление. Опера, как я понимаю, еще впереди.

Тантен повеселел.

— Отлично сказано! Вот именно, только вступление! И, поверьте мне, у вас совершенно восхитительная роль в этом спектакле! И, несомненно, вас ожидает грандиозный успех, если только хватит таланта хорошо ее сыграть!

— Так почему бы вам сразу не сказать мне всего!

— О, нетерпеливая юность! И Париж не за один день строился. Доверься нам полностью. Поверь, ты не останешься в накладе. Обдумай хорошенько сегодняшний урок. Следующая репетиция будет, когда ты хорошо войдешь в свою роль.

Запомни хорошенько все, что говорила эта женщина. Это должно стать для тебя святой и непреложной истиной. Когда ты все хорошо усвоишь, я расскажу тебе остальное. Все великие самозванцы для начала знали не более, чем ты.

При слове "самозванцы" вся кровь бросилась Полю в лицо. Но Тантен знал, что делал.

— Я могу, — продолжал Тантен, — рассказать еще кое-что в назидание. Один из моих приятелей неплохо знал лже-Людовика XVII. Так вот он рассказывал мне такую историю о нем.

Будучи сыном башмачника из Амьена, он так вошел в свою роль, что когда ему устроили очную ставку с его бывшей любовницей, которую он страстно любил, то он ее не узнал.

— Что за сказка? — прервал его Поль.

— Это не сказка. Он действительно ее не узнал! И ты должен так же вжиться в свою роль. Нечего улыбаться. Ты должен достичь совершенства в своей игре!

Поль Виолен, нежный сынок горожанки из Пуатье и наивный любовник красавицы-Розы, должен изчезнуть. Он умер на чердаке отеля "Перу". И в случае надобности его владелица мадам Лупиас это подтвердит. Вы должны сбросить с себя прошлое, как старые перчатки. Весь ваш успех зависит именно от этого. Вы должны вырвать из прошлого даже память обо всем, что когда-либо происходило с вами! Чтобы, если вас кто-то когда-то на улице окликнет по имени, вы даже инстинктивно не обернулись!

Как ни хорошо готовил себя Поль к восприятию новой жизни, но, все-таки, он растерялся.

— Так кто же я теперь? — невнятно пробормотал он.

— Да ведь вам только что все объяснили! Вы росли в воспитательном доме и никогда не знали своих родителей. Вот уже пятнадцать месяцев живете здесь. А до того жили на улице Жако. Там вас тоже не только знают, но даже известно, откуда вы переехали.

— Таким образом, вы проведете меня через все мое прошлое?

— Ну, конечно, вплоть до вашего рождения! Возможно, если вы будете себя умно вести и если розыск подтвердится, вы скоро узнаете своего отца.

— О, месье Тантен!

— Да, да. Лишь бы только вашему отцу не пришло в голову тоже узнать вас…

Лицо Поля принимало все более озабоченный вид.

— Но как же мне говорить о своей прошлой жизни? Ведь и Мартен-Ригал, и Флавия…

— О, вот мы и поняли друг друга! Смею заявить, что у вас будет достаточно подробных документов и записей о вашем прошлом! Так что, помимо того, что вы сами ознакомитесь с ними весьма подробно, вы сможете ознакомить всех любопытных со всеми подробностями всех своих двадцати трех лет!

— Значит, мой двойник, тот кого мне суждено играть, тоже был музыкант?

От этой наивности Тантен пришел в ярость.

— Черт возьми! Разве я сказал, что вы должны кого-то подменять? Какой еще двойник? Вы что, не слышали, что вам говорили?

— Слышал, но…

— Так о чем вы толкуете? Вы — артист. Вы одиноки, и вам самому приходится пробиваться в жизни. В ожидании того, что ваши оперы примут в театр, даете уроки музыки…

— А если спросят — кому?

Вместо ответа все еще сердитый Тантен направился к камину, взял с него три визитных карточки и произнес:

— Вот имена и адреса ваших учеников. Каждый из них платит вам по сто франков в месяц за два урока в неделю. Двое из них вам могут напомнить все, что нужно, если вы о них позабудете. Вдова Гродорж может даже на суде подтвердить, что своим музыкальным образованием обязана вам. Завтра вы отправитесь ко всем троим, в указанное на визитках время, и будете приняты, как давнишний их учитель. Смотрите только, не промахнитесь сами!

— Постараюсь.

— Еще одно. Когда у вас будет время между уроками, займитесь списыванием нот со старинных манускриптов. Это значительно увеличит ваш заработок. У меня есть несколько знакомых любителей, которые хорошо заплатят за подобную работу. Например, тот же маркиз Круазеноа и другие…

Разговор был окончен. И Тантен начал показывать квартиру и посвящать его в мелочи.

— Вот в этом ящике, — сказал он, останавливаясь возле красивого, но далеко не нового бюро, — лежит несколько банковских облигаций города Орлеан и тысяча франков наличными. Это ваш запас. На жизнь вы будете себе зарабатывать занятиями, которые я вам обеспечу и в дальнейшем.

На языке у Поля крутились сотни вопросов, но Тантен уже отворил дверь.

— Завтра мы с доктором заглянем, — произнес он, нахлобучивая шляпу. Затем еще раз оглядел своего ученика, перекрестил его с шутовской гримасой и торжественно изрек:

— Ты еще будешь у меня герцогом!

Между тем привратница караулила его у дверей своей квартиры. Тантен быстро спускался с лестницы, когда эта дама кинулась к нему с той скоростью, с которой позволяла ей это сделать ее комплекция.

— Вы довольны мной, Тантен? — спросила она, изо всех сил стараясь смягчить свой фельдфебельский голос.

— Тс-с… Вы что, с ума сошли, голосите на всю лестницу, — зашипел на нее Тантен.

— Мне так хотелось угодить вам, — бормотала она, — спасите нас со стариком!

— Пока что патрон вами доволен. Но ведь вы сами знаете, что вся прислуга в доме вас ненавидит. И я не представляю, куда вас можно было бы спрятать в случае нужды.

— Не пугайте бедную старуху. Что мы им с мужем такого сделали, чтобы нас так ненавидеть?

— Теперь понятно, вы не в том положении, чтобы делать что-то плохое другим, но ведь было и другое время. И не все забыли его. Статьи уголовного кодекса очень прямо говорят, что следует за ваши добродетели. Если бы еще не эта случайность… Надо же вам было наткнуться на нянек, которые ясно видели и ключи и пачки у вас в руках…

— Ради Бога, говорите тише, — вся дрожа, умоляла старуха.

— То-то, тише… Дотянула до того, что полиция напала на след, а потом: "Спасите…"

— О, если ваш патрон захочет…

— Разумеется, если захочет… Может быть, что тогда вы и не попадете на каторгу. Только вы ведь должны понимать, что такие услуги не за так делаются. В свою очередь вы должны повиноваться ему беспрекословно.

— Но вы же не сомневаетесь, что мы все: я, муж, дочь, готовы за вас в огонь и воду…

— Ну, это, положим, не требуется. А вот что касается переселения сюда Поля, то ни одна живая душа знать этого не должна.

— Да я скорее вырву себе язык, — с жаром воскликнула старуха. — Ну, если это так, то я смело могу сказать, что в тот день, когда дела этого молодого человека будут устроены, я вам отдам одну бумагу, обнародовав которую, вы выйдете из этого дела чище снега и смело заявите, что были оклеветаны.

Таким образом была заключена еще одна сделка, от участия в которой тетушка Бригитта никак не могла отказаться.

— Дай Бог успеха этому мальчику, — искренне проговорила она.

— О, вам не придется ждать этого долго, — заявил Тантен. — Кроме меня, доктора и патрона никого к нему не пускать. Всем говорить, что его нет дома. В особенности следить, чтобы к нему не попал посетитель с улицы Монторгель. И если кто-либо оттуда явится, сразу дать знать нам.

— Кто бы ни пришел, вы об этом сразу же узнаете.

— Еще одно, примечайте, когда он будет уходить и приходить. Не заводите с ним разговоров, но старайтесь делать для него все, что нужно и следите за всем, что он будет делать и говорить.

После ухода Тантена Поль почти без сил свалился в кресло.

До сих пор он только стороной слышал о людях, принявших другое имя, но в душе они все-таки оставались сами собой. Ему же предстояло полностью раствориться в другой личности. Стать другим человеком. Поль Виолен должен был перестать существовать. Эта мысль сводила его с ума. Он дрожал, как в лихородке.

А между тем сделка была совершена. Возврата к прошлому не было. Ему сулят громкое имя, богатство, обладание Флавией. Но все это будет для него отравлено вечной ложью. И потом, разве не может все это когда-нибудь открыться? Вдруг кто-то из его бывших друзей узнает его на улице и крикнет: "Поль Виолен не умер, вот он!"

Хватит ли у него силы воли, улыбнувшись, сказать: "Вы обознались, я вас не знаю…"

Ах, если бы у него хватило смелости! Он бы бежал без оглядки на край света и от этого богатства, и от титула, и даже от прекрасной Флавии на самый жалкий чердак в самые отвратительные трущобы.

Но Поль был трусом. Ужасы, о которых он размышлял, могли еще и не произойти, а то, что Маскаро и компания ничего не спустят ему безнаказанно, было очевидно.

В таком состоянии он лег спать. Долго не мог уснуть. Потом засыпал, вздрагивал, просыпался. Ему чудилось во сне, что какой-то человек спрашивает его имя, а он не может ему ответить. Так продолжалось до самого утра.

Наконец, подошло время первого его урока у вдовы Гродорж, а позже надо было отправляться и к другим, и он несколько приободрился.

Он не сомневался, что за ним следят, и еще раз подивился могуществу и хитрости этой организации.

На углу улицы Жаклет Ортебиз и Тантен с удовольствием наблюдали Поля, спешащего на урок со счастливой улыбкой на лице.

— Привыкает, — отметил Тантен, — а ведь еще вчера я сомневался в нем.

— Этот пойдет далеко! — подтвердил доктор.

Но как ни утешительны были результаты наблюдений, Тантен не поленился и сходил к Бригитте узнать, чем занимался их протеже.

Вернулся он успокоенный и довольный.

— Кажется, все идет благополучно. — сообщил он Ортебизу, — вы в контору?

— Пожалуй, мне нужен Маскаро.

— Можете не утруждать себя, его сегодня там не будет. Давайте лучше поднимемся опять к нашему мальчику и подождем его вместе. Послушайте, что я сегодня ему преподнесу…

— Пожалуй, я так и сделаю, — ответил Ортебиз.

Поднявшись в квартиру, доктор был в восторге.

— Черт возьми, старина, каким бы незаменимым режиссером ты мог стать, — восторженно заявил он, оглядевшись.

Но Тантен сидел мрачнее тучи.

— Что с тобой, ты чем-то недоволен?

Тантен глядел на огонь в камине.

— Пока все идет так, как надо, но у меня такое чувство, что что-то может нам помешать.

— Почему? Что тебя тревожит? Перпиньян?

— Да нет! Перпиньян дурак, он послушен. Вообще дело Шандоса идет хорошо. А вот с женитьбой Круазеноа как бы не вышло осложнений…

— Да в чем дело?

— Его Величество Случай. Мы все игрушки в его руках. Ну. скажи на милость, можно ли было предположить, что одна из самых богатых и знатных невест Франции, красавица, вдруг смогла плюнуть на всю мишуру своего круга и оказаться способной на настоящую любовь! Как ты считаешь, это можно было предусмотреть?

Доктор скривил рот в улыбке, ясно показывающей, что ничего такого просто не может быть.

— Вот видишь! А между тем Сабина Мюсидан влюблена по уши в простолюдина, да еще с чертовской энергией и сильным характером.

— В артиста, художника и, конечно, без денег и связей? — весело спросил врач.

Тантен строго взглянул на него.

— Не совсем так. Барон Брюле-Фаверлей, тот самый, кому мы помешали жениться на Сабине, его закадычный друг! Честно говоря, я не совсем понимаю, как они могли подружиться; вероятно, тут не обошлось без самой Сабины, но это факт. А мы задумали женить на ней Круазеноа…

— Но этого не может быть!

— Я тоже так считал. Но вчера вечером они сидели у Брюле и весь вечер толковали, как вырвать Сабину из рук маркиза.

— Так ты считаешь, что каким-то образом они узнали о сватовстве маркиза?

Старик только рукой махнул.

— Не могу же я поспеть всюду. Маскаро разработал превосходный план для Ван-Клопена и Круазеноа. Но они же идиоты. Они сыграли, как марионетки. Они, видимо, воображали, что так легко обмануть женщину. На что глупа виконтесса, но и она сразу сообразила, что это балаган. И тут же полетела к кузену. Ну, а он далеко не дурак. Да, надо сознаться, опростоволосились мы. Делать нечего, надо уметь проигрывать.

Ортебиз до того расстроился, что начал упрекать Тантена.

— Ну, зачем ты мне все это так расписываешь? Скажи, что дело погибло, да и все!

Тантен улыбнулся. Жалкий вид эпикурейца доставил ему удовольствие.

— Кто сказал, что погибло? Да, положение незавидное, но надо доиграть до конца.

— Ты считаешь, что еще можно и выиграть?

— Конечно!

— Ты не боишься, что это будет погоня за призраком?

— Интересно, что ваша светлость может нам предложить?

— Если дело проиграно, бросить его да и все. Что же делать, если кусок оказался не по зубам. Споем ему вечную память и станем искать что-нибудь другое.

Тантен наблюдал за ним с прежней улыбкой.

— Так-таки и спеть? Ловко придумано. Да ты хоть подумал, что маркиз Круазеноа, который знает все это дело, ни за что в жизни от него не откажется? Ну-ка объяви ему, что все провалилось и он опять нищий, что он тебе скажет? Глаза у него уже разгорелись, добычу он уже видел…

— Он побоится предать нас!

— Чего ему бояться, он же ничем особо не рискует!

— Но зачем тогда ты ему открывал так много?

— А как ты предполагал вести это дело, ничего ему не говоря? Да что с тобой говорить! Ты даже не понимаешь, что дела Шандоса и Сабины связаны между собой. Или мы их выиграем, или я сложу свою голову на их развалинах!

— Значит, ты, все-таки, будешь сражаться?

— Обязательно!

Ортебиз заходил по комнате. Золотой медальон снова завертелся между пальцев, улыбка скривила его губы.

— Ну, что ж, — начал он медленно, — у меня хватит сил покончить с собой, не ожидая позора. И конечно, я до конца буду с вами.

Это явно не понравилось Тантену.

— Слушай, — раздраженно заявил он, — когда наступит время, можешь глотать свой яд даже вместе с медальоном, но пока оставь его в покое, не рисуйся! Сядь, — добавил он тихо. — Видишь ли, все наше дело тормозит один Андре. Если бы ты мог, как врач… взять на себя…

Вся кровь бросилась в лицо Ортебизу, лицо его передернулось.

— Ты соображаешь, что говоришь? Ты хочешь…

Старик рассмеялся.

— Да ведь это единственный выход! Что, по-твоему, легче: убить или быть убитым?

— А если это откроется?

— Ты в своем уме? При чем тут мы? Скорее уж барон Брюле, которому смерть Андре возвращает любимую женщину.

— Нет, нет! Это уж слишком!

— Ну, это, конечно, крайняя мера. Я постаряюсь найти другое средство…

Тут он прервался, потому что в комнату вошел Поль с письмом в руке.

Увидев их, он радостно воскликнул:

— Как хорошо, что вы тут!

Тантена раздражал этот молодчик, который накануне только что не рыдал от горя, а сейчас скачет и смеется.

— Как ваши дела? — любезно спросил доктор.

— О, пока мне не на что жаловаться. Я только с урока от мадам Гродорж. Какая милая, любезная женщина!

Поль даже не давал себе труда задуматься, зачем его познакомили с этой любезной и милой женщиной.

— Если бы вы мне этого и не сообщили, я бы прочитал это по вашему лицу, — пошутил Ортебиз.

— Да нет, это пустяки. Для радости у меня есть другие причины.

— Может, вы нам откроете, какие именно? — спросил Тантен.

— Держу пари, — засмеялся доктор, — у него уже появились любовные истории!

— Вот! Это письмо от Флавии. Я могу не сомневаться в ее чувствах ко мне! Теперь я не сомневаюсь, она будет моею!

Тантену этот телячий восторг не понравился.

— Вы счастливы? — сквозь зубы спросил он.

— Еще бы! Конечно! Я ведь даже ничего не делал для этого. Вчера она вздумала капризничать со мной, а я взял и ушел раньше времени!

Поль бессовестно врал. Он сам переживал оттого, что Флавия надула губки.

— Видите! Как я правильно сделал! — продолжал он трещать с великолепной наглостью. — Вот и доказательства! Бедная девочка! Послушайте, что она пишет мне…

Поль кокетливо откинул назад свои прекрасные белокурые волосы, принял позу, казавшуюся ему особенно изящной, и принялся читать:

"Друг мой!

Я горько раскаиваюсь в том, что вчера была так нелюбезна с вами. Я не спала всю ночь. Но, Поль, я страдаю больше, чем вы!

Некто, любящий меня, твердит мне, что девушка, которая хочет быть любимой, не должна проявлять собственных чувств. Разве это справедливо?

Это было бы для меня слишком печально, потому что я никогда не сумею скрыть своих чувств. Доказательством этому служит то, что я сейчас вам сообщу.

Мой отец — один из добрейших и благороднейших людей. Он беспредельно любит меня. Так что, если с вашей стороны явится с предложением наш уважаемый доктор и я буду просить его о том же, он не устоит и благословит нас".

— И это письмо не тронуло вас? — сухо спросил Тантен.

— Помилуйте! У нее миллион приданого!

— Господи! — вскричал Тантен, — если бы он хоть действительно так считал, как представляет нам! Но ведь это все одно фанфаронство!

— Успокойся, — заметил Ортебиз, — он всего лишь ученик.

Но Тантен не мог успокоиться. Он подошел к Полю и, заглянув ему в глаза, произнес:

— Мне жаль ее. Ты никогда не оценишь, чем ты обязан этой девушке, этой нежной, любящей душе…

Эти слова, а главное тон, которым они были сказаны, смутили Поля. Он никак не мог понять, почему люди, которые сами толкнули его на низшую ступень падения, теперь его же за это презирают. Он хотел высказать им это. Но Тантен уже пришел в себя и вернулся к своему обычному шутливому тону.

— Мое дело сделано, — заявил он, — я пришел, чтобы поддержать вас, но вижу, что вы в этом не нуждаетесь.

— Он делает невероятные успехи, — добавил доктор.

— Настолько невероятные, что пришло время спрашивать с него не как с ученика, а как с коллеги, — подтвердил Тантен. — Послушайте, Поль. Сегодня вечером Маскаро будет говорить с Каролиной Шимель, от которой надеется узнать кое-что интересное для вас. Завтра в два будьте в конторе.

Полю хотелось еще поболтать с ними, но Тантен сухо простился с ним и ушел, увлекая за собой доктора.

— Пошли скорее, — прошептал он Ортебизу, — а то боюсь, я не выдержу и отделаю этого кривляку. О, Флавия, Флавия, сколько ты еще прольешь слез из-за своего сегодняшнего безумия!

Еще долго после ухода своих гостей Поль не мог объяснить себе перемену в их обращении с ним. Настроение его было испорчено.

— Черт их разберет, — подумал он, — они смеются над моими надеждами, моей верой в них…

В бессильной злобе он заскрежетал зубами.

Но доктору и Тантену было не до него. Они думали об Андре.

— Пока я не узнаю все о нем, виконтессе и бароне, надо запретить Круазеноа показывать свой нос у Сабины, — сказал Тантен. — Я приставил к каждому из них по глазу и уху, так что, думаю, скоро я буду знать все, и мы еще поборемся…

За разговором незаметно они дошли до бульвара. Тантен остановился и вынул из кармана часы.

— Однако, как время летит! Уже четыре часа. К сожалению, мы должны расстаться. У меня больше нет ни минуты. И не трусь, я сумею отстоять тебя!

— Вечером увидимся?

— Не знаю, вряд ли. Сейчас надо поесть, а вечером у меня свидание с Тото-Шупеном и Каролиной Шимель. Готов голову заложить, что тайна Шандоса в руках у этой девки. Безусловно, она будет упираться, но я знаю ликер, который может развязать язык кому угодно, а выпить она любит!

26

Видимо, Тантен действительно спешил. Вопреки своей привычке ходить пешком, он нанял фиакр, пообещав кучеру целый франк сверху, если тот поторопится.

На углу улиц Бланш и Дуэ они остановились. Приказав кучеру ждать себя, старик быстро направился к дому, в котором молодой Ганделю устроил гнездышко для своей Розы, или Зоры де Шантемиль.

Он прошел мимо привратницы, не осведомившись ни о номере квартиры, ни об этаже. Вообще было заметно, что он тут не впервые.

Он позвонил. Дверь долго не открывали. Это насторожило его. Наконец, послышались чьи-то ленивые и нетвердые шаги, и дверь отворилась. На пороге стояла женщина с багровым лицом и в чепчике, сдвинутом набекрень.

Это была известная уже нам Мария, кухарка Зоры, которая на второй день службы у своей госпожи была у Маскаро с докладом. Узнав посетителя, она обрадовалась.

— О, дядюшка Тантен! — закричала она. — Вы очень кстати, у нас пируют!

— Чего это вы раскричались? Госпожа услышит.

— Что? Ха-ха-ха! Будьте уверены, что не услышит. Она сейчас в таком месте, откуда не очень хорошо слышно…

— Где же это?

Тантен был удивлен.

— Да уж есть такое местечко, куда прячут драгоценные вещи, вроде нашей дамочки, — хохотала Мария, — знаете, чтобы не очень портились…

— Не может быть!

— Уверяю вас. Да что вы стоите в передней? Идите в зал, выпейте, закусите, у меня там гости…

Она схватила его за руку и потащила в роскошную столовую Зоры. За резным столом сидели "гости".

Окинув взглядом комнату и гостей, Тантен убедился, что один их вид внушает опасения за свои карманы.

Общество состояло из четырех женщин, трех из которых он знал по службе в конторе, и двух мужчин с подозрительными физиономиями.

— Как видите, — продолжала Мария, — мы и без госпожи недурно проводим время! Все это было очень смешно! Иду я вчера накрывать на стол, как вдруг заходят двое незнакомых господ и просят доложить о себе госпоже. Как вы думаете, зачем они пришли? Вот именно, арестовать мою госпожу! Сколько тут было крику! Но, разумеется, все это было напрасно. Взяли мою голубушку под руки и снесли в наемный фиакр, который ожидал ее у подъезда. И за что мне такое счастье? С четвертой хозяйкой один и тот же казус!

Тантен, узнав все, что требовалось, попрощался с хозяйкой пира, грозившего затянуться до последней бутылки, оставшейся от хозяйства недолговечной виконтессы де Шантемиль.

Он приказал везти себя на Елисейские Поля.

— Тут, слава Богу, все в порядке, — рассуждал неутомимый старик. — Посмотрим, что в других местах…

Остановив фиакр неподалеку от построек Ганделю-старшего, он встретился с маленьким смуглым мальчишкой.

— Что нового, Кандель? — негромко спросил он.

— Пока еще ничего, господин Тантен, но я стараюсь…

Не переведя дух, Тантен кинулся к камердинеру барона Брюле и служанке мадам Буа-д' Ардон. Переговорив с ними, он вернулся на улицу Сент-Оноре к винному заведению Канона, где застал Флористана…

Флористан был почтителен и вежлив с Маскаро, считая его важным барином, но груб и надменен с Тантеном, вечно ходившим в лохмотьях.

Чтобы еще больше подчеркнуть свое превосходство, он потребовал подать Тантену обед за его счет. Что касается новостей, то ничего нового по поводу Сабины сказать он не мог.

Уже пробило восемь, когда Тантен, наконец, вошел в кофейню Гранд-Тур.

Это заведение было одним из тех Эльдорадо, в котором находят себе приют все отбросы нашей цивилизации. Все, что развращено до мозга костей, подчас голодно и скрывается от закона, — все ежедневно стекалось сюда, где цены были дешевы, а жизнь подчас еще дешевле.

Днем это кафе было похоже на все остальные, но когда в городе зажигались фонари, в нем наглухо закрывались окна. В одном зале — канкан, в другом — карты. Драки, ссоры, ругань, облака табачного дыма и застоявшийся запах алкоголя…

Но Тантен на замечал всего этого. Гораздо неприятнее ему было то, что, войдя в зал, он не заметил в нем ни Тото, ни Каролины.

— Черт побери! Неужели я даром спешил, — проворчал он, еще раз внимательно оглядывая зал.

Однако через минуту он услышал голос Тото, спорящего с кем-то. Тантен стал двигаться на голос.

Прежний, грязный и оборванный, Тото исчез! Вместо него сидел за столом пестрый, как какаду, щеголь. Наряд его был точной копией туалета молодого Ганделю. Тантен тут же догадался, куда пошли сто франков, выданные ему Бомаршефом.

Старик уже хотел подойти и надрать ему уши, но сначала решил послушать, о чем так горячо толкует он своим собеседникам.

Тото не говорил, а вещал:

— Что не говорите, а для тех дел, которые я веду, необходимо быть прилично одетым…

Слушатели покатились со смеху.

— И чего глотки дерете? — продолжал он несколько обиженно. — Скажите, что делает любого господином? Деньги! А у меня их может быть сколько угодно!

Тантен вздрогнул. Он понял, что Тото мертвецки пьян, и неизвестно, что он говорил до того своим собутыльникам. К тому же он заметил, что товарищи его были далеко не в том состоянии, что Тото, и явно старались разговорить.

— Ну так как ты можешь заработать? — спросил один из них.

— Есть такой способ, называется — шантаж. И могу заверить, что я умею им пользоваться!

Трезвые собеседники переглянулись между собой.

— Конечно, это тоже ремесло. Но состояния им не сколотишь… Ведь для этого пришлось бы держать агентов, которые работали бы на тебя…

— Как знать? Конечно, нам с тобой пока еще не держать, рановато. Но есть люди, которые могут держать. И живут! Ох, как живут!…

Тантен вскочил. Руки его сами собой сжимались в кулаки. Еще немного, и этот пьяный идиот назовет имена!

А тот, упиваясь вниманием слушателей, продолжал разглагольствовать.

— Нам пока до этого далеко. Мы пока довольствуемся малым. Пример! Вот едет в фиакре дамочка. Честная. Но она почему-то под густой вуалью. Ага! Узнать номер фиакра — чепуха. Куда ездила, тоже узнать несложно. Ну, а потом — семейное положение! Конечно, если — девица, считай зря бегал. А если замужем? Отправляешься к ней и все выкладываешь. Объясняешь, что и кучера фиакра можно привлечь свидетелем на суде… Вот и все! Да она с себя все снимет и тебе отдаст, лишь бы никто не узнал о ее "честных" похождениях!

— А как ты отличишь порядочную женщину от любой другой?

— Ну, это не сложно! Одно себе не могу простить: давно на себя надо было работать, а не на хозяина. А то получается, что хозяин мясо ест, а я, как собака, кости глодаю! Ну да теперь я взялся за ум! Одет я прилично. Так что могу и сам на себя работать!

— Но кто же твой хозяин?

Тото-Шупен откинулся на спинку стула. Тантен просто замер на месте.

— О, второго такого нет во всем Париже! Под его дудку пляшет не один миллионер. Так что, если начать рассказывать о его деятельности…

Внезапно он замолчал. Лицо его перекосилось от ужаса. Он мгновенно протрезвел.

Дядюшка Тантен, тихо и незаметно обойдя стол, внезапно вырос у него прямо перед глазами.

Результат не замедлил сказаться. Тото поперхнулся и закашлялся. Он страшно испугался, хотя Тантен выглядел милым дядюшкой.

— А, вот ты где, плутишка этакий, — нежно произнес он, — а я целых полчаса ищу его по залу, совсем слепой стал… Ба-а! Да ты словно молодой принц! Тото, ты ли это? Откуда у тебя столько вкуса?!

Но Тото не мог произнести ни слова. Он лихорадочно соображал, слышал ли Тантен его слова.

"Если этот старый дьявол слышал меня, так я пропал! Надо выкручиваться!"

— А я вас ждал, ждал, да в честь вас немного и перебрал…

— На здоровье! Значит, тебе было весело?

— Конечно… Надеюсь, вы окажете мне честь, выпьете со мной рюмочку-другую?

Тото дерзил от страха и для того, чтобы поддержать остатки своего самолюбия перед друзьями. В душе он был убежден, что Тантен откажется, но у старика был свой расчет. Вежливо поблагодарив его, старик заметил:

— Я сам только из-за стола.

— Тем более, — уже гораздо смелее настаивал Тото. И, гордо указав на батарею пустых бутылок, стоящих перед ним, добавил:

— Это все выпил я с друзьями!

Товарищи его поклонились дядюшке Тантену. В ответ он тоже приподнял свое подобие шляпы. Он понял, что То-то просто бравирует тем, что у него такая компания.

К счастью, заиграл оркестр, и оба молодца поспешно исчезли.

— Славные ребята, — произнес Тото, который и не думал стыдиться такого знакомства.

— Плохо, Тото, плохо, — заговорил Тантен родительским тоном. — Откуда ты берешь такие знакомства? Уверяю, что они не доведут тебя до добра…

Тото окончательно успокоился.

"Если бы эта старая бестия не доверяла мне больше, — думал он, — то, конечно, не стала бы мне грозить".

Несчастный Шупен, как жестоко ты ошибся! Его участь была решена…

"Этот головорез слишком умен, от него необходимо отделаться. Он становится просто опасен…" — решил Тантен.

Между тем веселый и успокоенный Тото предложил идти за Каролиной Шимель.

— Ты уверен, что она здесь? Я сколько ни глядел, так и не увидел ее.

— Вы просто не знаете, где искать! Она дуется в свой пикет в другом зале. Пойдемте, я покажу, где она!

— Обожди, — остановил его старик. — Ты ей все объяснил, как мы договорились?

— Слово в слово! Пятый день только ею и занимаюсь. С пяти часов дуюсь с ней в карты, разумеется, проигрывая, и все время говорю, что у меня есть дядя! Ему за пятьдесят! Он без ума от вас! Влюбился с первого взгляда!

— Совсем неплохо, Тото. Ну, и как она отреагировала?

— Сначала начала допытываться, а не на ее ли деньги вы рассчитываете, но я догадался сказать, что у вас лично до сорока тысяч дохода.

— И ты назвал меня?

— Как мы и договорились! По правде сказать, сначала я побаивался, думал — упрется, не поверит… Но едва я произнес ваше имя, как она воскликнула, что давно знает вас, что вы ей давно нравитесь. Что о лучшем муже она и думать не хочет…

Тантен с решительным видом встал с места и произнес:

— Ну, идем скорее!

Тото не ошибся. Каролина сидела в игорном зале за карточным столом.

Увидав Тантена, она бросила карты и поспешила ему навстречу,

Тантен просто превзошел самого себя. Он был так любезен и весел, что Тото пришел в восторг и благоговейно глядел на своего учителя.

Грог и пунш довершили остальное. Под конец вечера Тото не верил своим глазам. Каролина и Тантен кружились в вальсе! Оттуда они направились в ресторан — поужинать и выпить за их будущий союз.

На другой день, в районе Монмартра дворники обнаружили женщину в бессознательном состоянии. Из сострадания они отправили ее в ближайшее отделение полиции.

Очнувшись к вечеру, она назвалась Каролиной Шимель и сказала, что вчера вечером она отправилась со своим женихом ужинать в один из ресторанов, но что было потом — не помнит…

"Дело мастера боится". Эта пословица, как нельзя лучше, подходила для Маскаро и всего его заведения. Восемь дней он не занимается ничем, кроме своего главного дела. Даже в конторе из-за этого наблюдается явный застой. Бомаршеф, хотя и был человеком довольно приятным, однако энергичным его назвать никак нельзя было.

Но было бы по крайней мере странно, если бы Маскаро стал заниматься чем-нибудь другим, когда цель была так близка. Что значило для него сейчас это агентство, если через несколько дней он оборвет все нити со своим прошлым?

На другой день после блестящей экспедиции Тантена в "Гранд-Тюрк", Маскаро, протирая припухшие глаза, стоял у камина, прихлебывая какой-то травяной отвар.

Для него наступал момент, который был решающим для всей его последующей жизни. С минуты на минуту должны были прибыть Катен, Ортебиз и Поль.

Первым появился доктор. Еще от дверей он заорал:

— Получил твою записку и, как видишь, я уже здесь! Только сейчас от Мюсиданов…

— Ну, и как там?

— Грустно, друг мой. Сабина и раньше никогда не была веселой особой, теперь — бледнее мрамора.

— Ну, а с графиней виделся?

— Да, я посочувствовал ей и даже сказал, что этот горький опыт послужит ей уроком. В ответ она улыбнулась мне так, что у меня внутри все похолодело. Но она сказала мне, что Сабина выйдет за Круазеноа, согласие графа несомненно и что в покорности своей дочери она не сомневается.

— Гм. Так оно и должно было быть. Круазеноа я уже сегодня видел. Если он будет послушен, то мы опередим Андре и Брюле. Маркиз станет мужем Сабины раньше, чем они успеют опомниться. Ну, а когда брак будет заключен, то они станут не опасны. Что касается директорства Круазеноа, так я думаю, что этого делать не стоит. Пока… На сегодня довольно и дела Шандоса…

В кабинет тихо вошел Поль. Маскаро встретил его в высшей степени любезно.

— Позвольте поздравить вас со столь блистательной победой в семействе нашего общего друга Мартен-Ригала! Не говоря уже о дочери, вы расположили к себе и отца!

— Вряд ли это так… Мы слишком мало виделись для этого. Вчера, когда я пришел к ним, он поспешил уйти…

— Это мне известно. Он шел обедать к одному из своих приятелей, который был почти женихом Флавии. Вчера он формально отказался от ее руки в вашу пользу. Так что, если вам угодно, доктор Ортебиз сегодня же может поехать к старику просить для вас руки его дочери. И будьте уверены, ему не откажут.

Поля кинуло в жар. Миллионы казались рядом…

— Тише, — прервал их Ортебиз, — кажется, это Катен!

Доктор не ошибся. Через несколько секунд показался адвокат. Он улыбался, но если бы кто-нибудь мог заглянуть в его душу, то содрогнулся бы: столько было там ярой ненависти.

Маскаро резко обернулся и пошел ему навстречу с таким угрожающим видом, что тот невольно отшатнулся.

— Что с вами? Что значит ваше волнение?

— А ты не знаешь?! — спросил Маскаро. — Ты до сих пор только и думаешь, как бы продать нас всех! Ты действительно считаешь меня дураком?

— Но образумься же!

— Нет уж! Ты разгадан. Ты что, не знал, что герцог Шандос может узнать ребенка, которого он разыскивает? Что у него есть приметы, известные только ему!

— Я… Я… забыл об этом!

Маскаро так посмотрел на своего бывшего друга, что тот опустил глаза.

— Слушай, — продолжал Маскаро, подступая к нему все ближе, — ты хочешь, чтобы я сказал тебе, кто ты, после всего, что ты натворил? Подлец и предатель! Даже каторжники верны данному слову. А как поступил ты с нами?

— А зачем было втягивать меня в дело, в котором я не хотел участвовать?

Маскаро подошел вплотную.

— Моли Бога, что ты мне еще нужен! Не хотел помочь по-доброму, будешь делать то, что я тебе скажу! И учти: твоя репутация, жизнь, свобода, одним словом, все — зависит от нашего успеха. Выиграем — ты спасен. Нет — берегись! Нам хорошо известно, где спрятан труп убитого тобой ребенка. К счастью, он достаточно хорошо сохранился. И слушай меня хорошенько! Все улики против тебя находятся в надежном месте и в надежных руках. Ты ведь знаешь, о ком я говорю! Так что малейшее ослушание с твоей стороны — и ты на скамье подсудимых!

Несколько минут все молчали.

— И молись, — продолжал Маскаро, — чтобы я, Ортебиз и Поль вышли из этой истории целыми и невредимыми. В том случае, если с любым из нас что-нибудь случится, донос к прокурору Республики уйдет немедленно.

Катен молчал.

Лицо его исказила бессильная злоба. Но теперь его никто не боялся.

Он походил на умного, сильного зверя в клетке. Он думал, что всю жизнь он пользовался чужими ошибками. Составил себе на них репутацию, имя, состояние… И в конце так глупо попался на собственную удочку!

Маскаро овладел собой.

— И учти, мне известно о деле герцога Шандоса гораздо больше, чем ты думаешь. Ты ведь знаешь только то, что он сам захотел тебе открыть. А я занимался этим делом целых два года!

Кстати, хочу объяснить, как я напал на это дело. Люди имеют обыкновение писать письма. Я уверен, что если бы наше общество было неграмотно, то половины промахов большинству людей удалось бы избежать. Так вот, я стал скупать старую переписку. И на досуге читал эти бумаги. Так я набрел на материалы этого дела.

С этими совами он полез в бюро и достал ветхий лоскуток бумаги. Он поднес его Полю и Ортебизу.

— Полюбуйтесь!

На этом обрывке слабой, дрожащей рукой было выведено: "Ьсетьлажс я аннивен, етйадто енм огешан акнебер".

Внизу стояло только одно слово, написанное твердым крупным почерком: "Никогда".

— Что делать? — спросил я себя. — Есть два ряда мелких букв, совершенно непонятных. Я подумал: а что, если я перепишу их наоборот? И посмотрите, что у меня вышло: "Сжальтесь, я невинна, отдайте мне нашего ребенка".

Все переглянулись.

— Я стал гадать, — продолжал Маскарр, — как выяснить авторов этой записки. Для начала я навел справки, где куплены эти бумаги? В какой части Парижа, на какой улице и так далее… Через несколько дней мне донесли, что эта партия куплена близ Вандомской площади, но номера дома мы так и не смогли узнать.

Я потерял покой. И вот, в очередной раз просматривая бумаги, я обнаружил на уголке едва заметные глазу следы герба. Я отправился к специалистам, и они определили, что это герб герцогов Шандос. Через полгода я знал, что письмо было написано самой герцогиней. Знал, когда она это писала и при каких обстоятельствах. И только одного я не знал до вчерашнего вечера…

— Значит, Каролина Шимель наконец заговорила? — воскликнул Ортебиз.

— Да, ее подвела страсть к вину. Она выболтала тайну, которую хранила двадцать три года.

Маскаро достал толстую тетрадь.

— В этой тетради содержится вся суть нашего дела. Прочитав ее, вы поймете, что связывает герцога и герцогиню де Шандос и Диану Совенбург, ныне графиню Мюсидан.

Он передал тетрадь Полю.

— Садитесь и читайте. А мы будем слушать. Читайте внимательно. Тут история старейших фамилий Франции. И учитесь осторожности. Ибо в жизни нет такой мелочи, которая не могла бы погубить кого угодно.

Дрожащей рукой Поль открыл тетрадь и не без волнения приступил к чтению.

На заглавном листе было написано:

 ТАЙНА ГЕРЦОГОВ ШАНДОСОВ.