Почти всю ночь не прекращался огонь зениток, стоявших вокруг завода и заводского поселка. Трещали зенитные пулеметы, ревели сирены, гудели теплоходы. Дома дрожали и качались. Но работа на заводе не прекращалась. Нет, станки не работали. Завод был остановлен, его демонтировали, отбирая самое важное и ценное оборудование.

Я еще не сказал, чем кончилось тогда наше собрание. После тревоги мы снова возвратились в цех, и замполит сказал нам, что желание наших ребят отстаивать город само по себе похвально. Но сейчас всего важнее сохранить оборудование и на новом месте быстро наладить производство оружия. Этим, и только этим, мы можем помочь нашей армии. А тот, кто не понимает этого, не только не помогает, но даже мешает нашим воинам. Потому что надо было срочно, без паники, спокойно упаковать все, что мы можем увезти с собой. Иначе будет поздно. Шишов говорил тихо, не повышая голоса. Но в этот раз никто не спорил с ним. Все поняли, что надо выполнять приказ.

Всю ночь шла работа. И вот опустели цеха. Стоят оголенные, чужие… Это очень горько. Но все понимают: иначе поступить было нельзя.

В порту нас ожидал пароход «Туркестан». Одна за другой подъезжали машины с оборудованием. Рабочие снимали станки, по трапу перетаскивали на пароход. К пяти часам утра, когда багряные тучи, как грибы, поднялись над морем и солнце разукрасило водяную гладь, стало тихо. И в этой тишине отчетливо и громко прозвучал прощальный гудок нашего «Туркестана». Кажется, все, кто ехал на этом пароходе, собрались на палубе и смотрели на медленно удаляющиеся берега. Наверное, у всех было на уме одно: надолго ли мы покидаем родные края и когда снова вернемся домой? А солнце поднималось все выше. Начинался тихий теплый день. И казалось, что пароход идет навстречу солнцу.

Прощай, город! Прощай, наш завод! Прощай, училище! Нет, не прощай — до свиданья! Мы еще вернемся! Ждите нас! Мы непременно вернемся!

Места нам достались в спасательных шлюпках, которые располагались по бокам парохода в два ряда. Мы этому были рады. Днем, когда августовское солнце станет печь во всю силу, здесь будет прохладней, чем на раскаленной палубе. Не успели мы разместиться, как с левого борта послышались звуки гармошки и песня про Катюшу. Потом мы узнали, что пели раненые. Песню подхватили наши и ребята и девчата. Низкие и высокие голоса слились в единый хор.

Так с этой песней наш «Туркестан», в сопровождении двух катеров, плыл навстречу огненному шару солнца, которое разгоралось все сильней. И вскоре нам уже казалось, что на нас движется раскаленный сплав металла. Мне еще ни разу не приходилось плыть на пароходе. И в море я так далеко никогда не заходил. Вообще я только и плавал на лодке, когда мы сдавали зачеты по военному делу. Но тогда совсем рядом был берег. А теперь повсюду, куда ни глянь, — и сзади, и впереди, и по сторонам парохода — море, одно только синее море. Да еще — чайки. Они косятся над палубой, садятся на воду и снова взлетают.

Наши места в спасательных шлюпках самые уютные. Правда, забираться сюда нелегко. Шлюпки закреплены высоко над палубой, и приходится по-обезьяньи карабкаться наверх. Но мы приноровились. Даже девочки забираются быстро и ловко. Я еще ничего не сказал о девочках. Во время посадки на пароход была страшная толчея и суматоха. Получилось так, что группы перемешались и занимали места как попало. Коля один из первых взобрался в нашу шлюпку. За ним — я. А потом Коля окликнул двух девушек, которые жались к борту парохода, не зная, куда приткнуться. Одна из девушек подняла голову, и я узнал ее. Это была Валя. Коля махнул рукой, подзывая девушек. Они подошли поближе со своими вещами. Коля, перевесившись через борт шлюпки, сначала принял узлы, которые ему подали девчата, а потом помог взобраться и им. Они были очень довольны.

— А здесь прямо отдельная каюта, — сказала Валя. — Правда, Салимат?

Валину подружку Салимат я тоже помнил, хотя и ни разу с ней не разговаривал. Они были очень непохожи друг на друга. Валя светловолосая, такая же, как и Зина, с синими глазами, а Салимат — черноглазая и черноволосая, с толстыми, туго заплетенными косами.

— Да, замечательно. Никто не толкается. Уютно, — согласилась Салимат. — Здесь только вы?

— Еще Гамид, — сказал Коля. — Вон он идет.

— Надо бы Зину найти, — сказала Валя. — Я смотрела, нигде ее не видно.

— Найдется твоя Зина, — успокаивал Валю Коля. — Все сели, никто не остался. Значит, и Зина здесь. Вот разместимся и пойдем поищем ее.

Гамид ловко, как обезьяна, поднялся в шлюпку. Увидев девушек, он нисколько не рассердился, даже обрадовался:

— Места всем хватит. Устраивайтесь поудобней. Лучше, пожалуй, вон там, на корме.

Они с Колей принялись помогать девушкам раскладывать вещи. Валя кричала: «Осторожней, там банки». Салимат тоже что-то говорила веселым голосом. Коля и Гамид смеялись. А я был недоволен, что Коля позвал девушек в нашу шлюпку. Без девчонок лучше. Ну в самом деле, зачем они нужны? Не успели разложить вещи и разместиться, как сразу же начали:

— Ах и ты здесь, Мамед! — Это Валя ласковым голосом. Будто не она говорила про меня Зине, что я злой.

Я, конечно, молчу, ничего не отвечаю. Да и что отвечать? Ну конечно, я здесь. Где же я еще могу быть? Я раньше их сюда забрался.

А она продолжает радостным голосом, будто встретила в незнакомом городе на базаре земляка:

— Вот и хорошо, что ты вместе с нами. Веселей будет. Смотри, Салимат, какой у нас Мамед хороший. Еще совсем недавно был маленький мальчик. Голова стриженая — только уши торчат. А сейчас вон как вымахал! И чуб отрастил. Настоящий жених. Только он почему-то очень сердитый.

— Мамед, дорогой, почему ты сердитый? — Это Салимат помогает подружке меня дразнить. — Смотри, если всегда будешь такой хмурый, все невесты разбегутся. Может, тебя какая-нибудь девушка обидела? Так ты не стесняйся, скажи. Мы тебя никому в обиду не дадим. Ну, не хмурься, дорогой, не хмурься… — Салимат делает вид, что хочет погладить меня по голове.

Я испуганно отшатываюсь от нее, а все громко смеются — и Валя, и сама Салимат, и Коля с Гамидом. Я вскакиваю и спускаюсь вниз на палубу. До чего же вредные девчонки! «Все они такие, — думаю я с обидой. — Сами влезли в нашу шлюпку, а говорят: «И ты здесь вместе с нами». Как бы хорошо было без них! А теперь придется мучиться всю дорогу. Интересно, долго ли нам придется плыть на этом пароходе?»

Пароход наш забит людьми и грузами. Левый борт занимают раненые, правый принадлежит нам и нашим мастерам с семьями. На корме свален всякий скарб: мешки, ящики, тюки, корзины, бочки. На палубе такая теснота — не пройдешь. Ну просто некуда поставить ногу. Кругом стоит неумолкающий шум и гам. Совсем рядом жалобно плачет маленький ребенок, захлебываясь в крике. В другом конце поют какую-то грустную песню. А как раз под нашей шлюпкой, приткнувшись в уголке у борта, кто-то громко храпит. Звонко смеются чему-то девушки в цветастых платьях, которые сидят тесным кружком на палубе, поджав под себя ноги. И всему этому монотонно подпевают моторы. Их глухой непрерывный гул слышен везде. Кажется, они тянут из последних сил наш груженный доверху пароход.

Не успел я пройти несколько шагов, как на меня обрушился гневный женский голос:

— Ах, чтоб ты споткнулся! Не видишь разве, одежду топчешь!

И тут же ему вторит хриплый мужской бас:

— Ослеп ты, что ли, — наступаешь на спящего человека.

Да, видно, по палубе не нагуляешься. Я вернулся к нашей шлюпке. Ничего не поделаешь, надо забираться и сидеть на месте. Я решил, что не буду обращать внимание на девчонок. Пусть себе говорят, что хотят. Главное, это не подавать виду, что их насмешки меня трогают. Тогда они поскорее отстанут. И что это такое, что они надо мной смеются? Ни над Колей, ни над Леней, ни над Гамидом, а только надо мной. Я хотел взобраться в нашу шлюпку, но это было теперь не так-то просто. Пароход то поднимало вверх, то опускало вниз, так что казалось, он становится на цыпочки, а потом сразу же падает на колени.

У меня закружилась голова. Кто-то тронул меня за руку. Я поднял голову. Это была Салимат.

— Какой ты бледный, Мамед, — сказала она. В этот раз голос у нее был добрый. Не было в нем ни насмешки, ни желания поддразнить меня. — Ничего, скоро пройдет, — продолжала Салимат. — Это тебя укачало с непривычки. Вот и Валю тоже укачало. Я помогла ей спуститься вниз. Может быть, ей легче будет.

Я заметил, что многие люди на палубе стали очень бледными, стояли, перевесившись через борт. А Салимат успокаивала меня:

— Это морская болезнь. Не страшно. Перестанет качать, и все пройдет. Так что не горюй, держи выше голову, жених.

Снова она назвала меня женихом, но на этот раз я не обиделся. Я понял, что она не хочет сказать мне ничего дурного.

Утомленный качкой и духотой, я не помнил, как заснул. А когда проснулся, то никак не мог сообразить, где я нахожусь. Рядом со мной щекой к щеке спала светловолосая девушка, подложив под голову какой-то тюк. Она уткнулась в него носом, как в подушку. Наши плечи были покрыты коричневой кофтой. Я испуганно вскочил. И тотчас же послышался голос Салимат:

— Ну что, выспался, братишка? Теперь уже не кружится голова, не укачивает? Ну вот и хорошо. Я же говорила вчера, что все пройдет.

— А это чье? — спросил я, поднимая отброшенную кофту.

— Это я вас укрыла — тебя и Валю. Вечером прохладно стало, а вы крепко уснули, не слышали ничего. Ну, как ты сегодня, братишка? — снова спросила Салимат. Теперь она уже не называла меня женихом. — У меня дома младший брат остался, так он на тебя похож, — продолжала она говорить, а сама раскладывала на газете хлеб, куски селедки, сахар. — Вы с Валей и не ужинали вчера. Ну ничего, сейчас поедите как следует.

Сегодня море было совсем другое — тихое, спокойное. И люди немного успокоились. Привыкли, обжили новые места, перезнакомились. Сидят разговаривают, закусывают, будто нет никакой войны, а едут на прогулку или в гости. Нет, война все время напоминает о себе. Вот далеко в небе показались самолеты, и сразу все всполошились. Матери крепче прижимают к себе детей. Раненые жалеют, что у них нет с собой оружия. Все напряженно вглядываются в даль и облегченно вздыхают: «Наши! Бомбили фашистов, а теперь возвращаются». И так каждый раз — и днем и вечером. Люди с опаской посматривают на небо. Луну и ту ругают, зачем ярко светит, лучше бы совсем не выходила.

Девушки в белых халатах ходят по пароходу, спрашивают нет ли больных, раздают лекарства. Пресную воду выдают только для питья. А для умывания на палубе стоят ведра с морской водой.

Я умылся и, стараясь осторожно ступать между сидящими людьми, возвращался к нашей шлюпке. Вдруг меня откуда-то сверху позвали:

— Мамед, эй, Мамед! Иди сюда!

Я посмотрел наверх. Это кричала Зина. Я посмотрел и отвернулся. Но не потому, что не хотел подойти к Зине. Рядом с Зиной я увидел Леню. С той ночи, когда он пришел в изолятор, я его больше не видел. Вернее, видеть-то видел, на собрании в цехе, когда он выступал, и потом на погрузке, но не подходил к нему и не разговаривал.

Так получилось, что о письме из дому и о смерти Али я не сказал никому из своих друзей. Ни Коле, ни Гамиду, ни Захару Ивановичу. Тогда я просто не мог говорить про это, потом началась подготовка к эвакуации, срочная работа, беспрерывно продолжавшаяся двое суток. И даже теперь, когда все как будто устроились — мы плыли на пароходе и разместились рядом в одной из шлюпок, укрепленных на палубе, — я ничего не сказал ребятам. Во-первых, вместе с нами все время находились девочки Валя и Салимат. А при них мне не хотелось говорить. Валя, как я догадывался, знала про письмо, но виду не показывала, что ей известно о моем горе. И я был ей благодарен за это. Почему-то мне казалось, что, если я не буду верить, что Али погиб, и в самом деле окажется, что произошла ошибка и он жив. Во всяком случае, я старался не думать о нем, как о мертвом. А Леня… Когда Зина меня окликнула, он тоже замахал руками, показывая, чтобы я поднялся к ним в шлюпку. Сам Леня по-дружески звал меня к себе! Сколько раз я мечтал об этом. Сколько раз рисовал себе такую картину: Леня Крутиков, самый сильный парень в нашем училище, Леня, который запросто рвет ремни руками, вдруг говорит: «А ты хороший человек, Мамед. Раньше я не знал, что ты такой молодец. Хоть и маленький, а смелый. Давай с тобой дружить. Раньше я дружил с Исой и не понимал, какой он на самом деле. А теперь я и видеть его не хочу. Зачем нам Иса? Мы и без него прекрасно обойдемся. Правда?» — «Ну конечно, правда, — сказал бы я Лене. — Я и сам не могу терпеть Ису. И хорошо, что ты наконец понял, что он за человек. Самый плохой человек. Не нужен он нам. Лучше мы сами будем дружить: я, и ты, и Коля, и даже Гамид, хоть он и любит поддразнить и посмеяться. Но он не зло смеется. Просто он веселый». Вот что сказал бы я Лене. И забыл бы, что он когда-то обижал меня, грозился избить. Никому бы я этого не сказал. На всю жизнь позабыл бы про это. И помнил бы только о том, что Леня спас меня, когда я тонул. Я и сам удивлялся, почему мне так хочется, чтобы Леня подружился со мной. Иногда я начинал вспоминать все обиды и решал больше не думать о Лене. Но стоило мне увидеть его, как я снова все забывал и думал только о том, что хорошо бы нам подружиться. Вот и теперь я в нерешительности остановился. А Леня перевесился из шлюпки и закричал:

— Ну что ты стоишь? Давай руку!

Этого еще не хватало, чтобы Леня помогал мне влезать в шлюпку, будто я девчонка. Я подумал об этом, но Леня протянул мне руку, и я ухватился за нее. Леня втащил меня наверх в шлюпку. Первое, что я увидел, — это похожее на сушеную дыню лицо Исы. Так сердито он хмурился и кривился, глядя на меня. А еще я увидел Валю. Она сидела рядом с Зиной и подвинулась, давая мне место рядом с собой. Я опустился на скамейку между нею и Зиной. Отыскалась-таки Зина. Это, наверное, вчера, когда я заснул, Коля с Гамидом, как и собирались, пошли ее искать. Они решили устроить такой рейд — «операция Зина», как шутя говорил Гамид. Обойти по порядку весь пароход. Мне, по правде говоря, тоже хотелось, чтобы Зина ехала с нами, но я, конечно, никому об этом не сказал.

— Нашли тебя, значит? — спросил я Зину.

— Почему это меня нашли? Это мы вас нашли, — возразила Зина. — Леня нашел. Он и место здесь для Вали занял, но они с Салимат уже там с вами устроились и не захотели перебираться. Ничего, будем друг к другу в гости ходить. Еще лучше.

На чемодане посреди шлюпки была расстелена газета. На ней лежал нарезанный кусками хлеб, селедка, стояла большая банка вишневого компота.

— Сейчас завтракать будем, — сказала Валя. — Салимат и Коля пошли получать продукты, а Гамид — за кипятком. Они тоже сюда придут.

Это они хорошо придумали — собраться всем вместе. Конечно же, вместе веселее. Зина и Валя разрывали газету на ровные листки — каждому вместо тарелки. Леня, как радушный хозяин, раскладывал всем хлеб и селедку и считал:

— Одна, две, три… Гамиду, Коле, Салимат, Лене… Зина, еще одной тарелки не хватает.

— Сейчас оторву, будет тебе тарелка, — смеялась Зина.

Она смеялась и тараторила не умолкая. Зато Валя сидела смущенная и притихшая. Исподтишка поглядывала то на Леню, то на меня. Наверное, ей было неприятно, что я тогда видел их ссору с Леней. Но Леня, казалось, не замечал этого. Он деловито разложил еду, а потом поднял банку компота, встряхнул ее и посмотрел сквозь нее на солнце. Даже мне было видно, как переливались густым цветом в банке ягоды.

— Красота! — сказал Леня довольным голосом.

— Видишь, какая у меня сестра заботливая, — вставила Зина. — Это она сварила. Сахару, жаль, мало было у нас, а то бы мы еще больше наварили и компота и варенья. Ягоды в этом году дешевые… Ну, а ты, Мамед, любишь компот? — повернулась Зина ко мне.

Я видел, что она посмеивается надо мной, и не знал, что ответить. Сказать «нет» — невежливо. Сказать «люблю» — тоже не очень хорошо. Подумают, что я напрашиваюсь на угощение. Я помолчал, а потом ответил:

— Смотря какой компот.

— Ах ты, привереда! — накинулась на меня Зина. — Смотри, а то ничего не получишь!

— Не слушай ее, Мамед, — сказала Валя. — Она у нас болтушка.

Валя не смеялась надо мной, а заступалась. И голос у нее был ласковый. «Наверное, она теперь не считает, что я злой, — подумал я, — а раньше считала. Потому что думала, что я нарочно задираюсь с Леней. А может, ей Иса про меня наговаривал, как наговаривал Лене».

Я поднял голову и увидел хмурое лицо Исы. Наверное, ему было неприятно, что я пришел и все меня так хорошо встретили. Может быть, он все еще боялся, что я нажалуюсь на него? Ведь до него, наверное, дошли разговоры наших ребят и Рогатина. И он понимал, что, если все станет известно, ему не поздоровится. Он не знал, что я скрыл все от ребят.

Но тут Леня повернулся, посмотрел на меня и на Ису и сказал:

— Вы, кажется, незнакомы? Смотрите друг на друга как чужие. Прошу знакомиться. Это — Мамед, капитан соседнего корабля, а это — наш боцман Иса.

Не знаю, почему Леня назвал меня капитаном соседнего корабля, наверное, потому, что мое место находилось на другой шлюпке. Но все равно мне было приятно. Зато Исе это не понравилось. Он проворчал:

— Обойдется и без знакомства, — и отвернулся.

— Ну, ну! — прикрикнул на него Леня. — Мамед — наш гость и друг, а с гостями надо быть вежливым. Нечего крутить носом. Протяни Мамеду руку.

Иса, не поднимая глаз, протянул мне руку. Я пожал ее, хотя мне тоже, по правде говоря, не очень хотелось этого. Не успели мы с Исой пожать друг другу руки, как снизу послышался веселый голос Гамида:

— Эй, там, на катере, спустить трап!

— Чего тебе, — перевесился вниз Леня. — Чаю принес?

— Принес, принес, только у меня там кое-что получше, чем чай. — Он поднял вверх котелок и осторожно передал его Лене.

Леня повел носом и понюхал воздух.

— Да тут и в самом деле не чай. Ай да Гамид! И где только ты раздобыл? Вот это я понимаю. А ты ходил, даже кипятка не достал, — упрекнул Леня Ису.

— Не было кипятка. Где же я его возьму? — огрызнулся Иса.

Но его не слушали. И Зина и Валя наклонились над котелком.

— Сок виноградный, — удивленно проговорила Валя.

— Я знаю, где его взял Гамид, — сказала Зина. — Там, в конце парохода, на корме, ребята из совхоза едут. У них с собой целая бочка виноградного сока. Они всех соседей угощали.

Вскоре пришли Коля и Салимат. Принесли хлеба — паек на сегодняшний день — и колбасы. У запасливой Вали оказались с собой помидоры. В шлюпке стало тесно, но все наконец разместились. Леня разлил по кружкам сок.

— У нас дома тоже делают виноградный сок, — вздохнула Салимат. — Дома… — повторила она грустно.

— Ну ладно, ребята, — бодрым голосом сказал Леня, — чего носы повесили! Скоро приедем, снова будем работать. Не маленькие. А то заладили: «Дома, дома»…

— Да, тебе хорошо говорить, а у меня дома мама осталась, — перебил Леню Иса. Он хотел сказать что-то еще, но голос его задрожал, а на глазах были слезы. Иса — он, казалось мне, никогда никого не любил, а только думал, как бы подстроить человеку какую-нибудь каверзу. И вдруг на глазах слезы… Как он сказал: «…а у меня дома мама!» Значит, он думает о ней, переживает!

Я посмотрел на Ису, будто видел его впервые. Большая голова на тонкой шее, бледное лицо, торчащие уши, словно Иса все время к чему-нибудь прислушивается. Таким я его всегда видел. А вот глаза Исы разглядел впервые. У него были большие печальные глаза.

Наверное, не только меня удивил Иса. Валя и Зина хоть и ничего не сказали, но видно было, что их тоже это затронуло. Валя положила свою руку на плечо Зины, обняла ее. Я знал, что отец у них на фронте, а мама умерла. Мне захотелось сказать Исе что-нибудь хорошее. Кто-кто, а я понимал его. У меня дома тоже осталась мама. Как ей тяжело сейчас! Отец на фронте, я уезжаю в дальние края, а Али погиб… Али… Он стоял перед моими глазами. Я не мог представить себе его мертвым. А вспоминал таким, каким видел его, когда он с другими ребятами уходил из аула в армию. Он старался держаться веселей. Шутил со мной и с братишкой Ахмедом. Спокойно разговаривал с отцом, обсуждая какие-то дела. С мамой он почти не говорил. Наверное, ему трудно было с ней быть веселым. Только перед тем, как идти на площадь, он крепко обнял маму. И я вдруг заметил, какой он большой и высокий рядом с мамой. А теперь мама одна с Ахмедом. Наверное, она уже давно встала, подоила корову, приготовила еду для Ахмеда и ушла на ферму. Идет по узенькой крутой тропинке и думает, думает об отце — как он там, на фронте, обо мне… А еще я представляю себе моего младшего братишку Ахмеда. Наскоро позавтракав, он выбегает из дому со старой школьной сумкой в руках, которая когда-то принадлежала мне. Идет по аулу, окликая своих приятелей. Над горами поднялось солнце. Там, у нас в ауле, оно вовсе не похоже на здешнее, раскаленное и слепящее глаза. Со снежных вершин тянет прохладой. Даже летним днем дышится легко и вольно. Зеленеют яркие горные луга, и голубоватый туман ползет по лощинам.

Большой, до отказа набитый людьми пароход везет нас все дальше и дальше от родных мест, но я верю: мы еще вернемся, непременно вернемся. Я приеду в наш аул. Это будет рано утром, так мне это представляется, тихо пройдем мы по еще спящим улицам. Я говорю «пройдем», потому что приеду я не один — я непременно позову к нам в гости и Колю, и Гамида, и Зину с Валей, и Салимат, и Леню, и даже Ису, большеголового Ису с круглыми печальными глазами. Мы приедем в наш аул, подойдем к дому, я тихонько постучу, и мама, решив, что это спозаранку забежала зачем-нибудь соседка, закричит: «Кто там? Это вы, тетушка Аминат? Заходите, я уже не сплю». Она откроет двери и увидит нас. Как она обрадуется и закричит на весь дом: «Ахмед! Ахмед! Вставай поскорей! У нас гости, самые дорогие гости!» А потом будут приходить соседи, и мама будет знакомить их с гостями. А потом соседи будут рассказывать другим соседям на улице: «У Мамедовых радость. Сын приехал с друзьями».

«Неужели этот большой, высокий юноша в красивой форме и есть их Мамед?»

«Конечно, Мамед. Был маленький, а стал большой».

«Да он стал очень похож на Али! Скоро и отец вернется. Он писал, что фашистам приходит конец и воины скоро возвратятся домой».

Я так живо все представил себе, что мне показалось, будто я и в самом деле побывал дома. Другие ребята уже притихли. Наверное, каждый вспомнил о родном доме, о своих близких. Шлюпку медленно покачивало. Внизу, под палубой, мерно стучала машина. Пароход уносил нас все дальше и дальше по безбрежному морю. Чайки куда-то исчезли. Наверное, они не залетали так далеко от берегов.