Фактор Z

Гайдук Олег

Текшин Антон

Князев Милослав

Орлова Серафима Юрьевна

Ка Дина

Лукашевич Денис

Дондин Григорий

Козлов Дмитрий

Степанов Женя

Липин Филипп

Фомичёв Сергей

Настоящая Елена

LN

Долбилов Евгений

Тихомиров Максим

Берта

Kinuli

Корба Нел

Минин Станислав

Попова Валерия

Бондаренко Илья

Власов Максим

Ивакин Владимир

Соколова Ирина

D.S.

Осинина Мария

Бриз Горхур

Черепанов Максим

Вавикин Виталий

Демидова Элона

Орнадская Наталья

Морозова Фотина

Юсупов Александр

Как быть, если на свободу вырвался смертоносный вирус, превращая всех в зомби?

Что делать, если зомбиапокалипсис угрожает всей цивилизации?

Нужно ли противостоять наступающему хаосу, или лучше присоединиться к огромной армии немертвых?

Как поступишь ты?..

В сборнике представлены рассказы написанные в разных жанрах, но объединенные одной темой — Зомби.

 

Олег Гайдук

ПРЕПАРАТ ЛИХНИЦКОГО

— Ваня!

В голове отчетливо стрельнуло. Вспышка боли озарила помутневшее сознание, и я пошевелился. Мышцы предательски заныли, ноги отказались слушаться.

— Ванек!

Знакомый голос влился в уши и заставил шевельнуться снова. Веки распахнулись.

Темнота. Давящая, зыбучая. Черное небо с серебрящимися бусинками звезд. Скрипучий вой сигнализации где-то поблизости. Лениво-беспорядочное шарканье подошв.

Живот… Как же болит живот! Как будто меня выпотрошили живьем!

Раздался топот приближающихся ног.

Я кое-как поднялся — низ живота опять скрутило адской болью. Я хотел было одернуть конец майки, как предо мной вдруг зашипело. Резко, угрожающе.

Он стоял в двух метрах от меня — зловонный, мерзкий, разлагающийся. Кожа на лице натянута, словно резиновая пленка. На месте, где был рот, виднелась плотно стиснутая челюсть с почерневшими от времени зубами. Щеки окрашены в кровавый цвет, глаза бездумные и в то же время агрессивные, подернутые пеленой. Конечности едва шевелятся, но ясно, что у этой твари полно сил.

— Ах ты ж заррраза!

Страх, парализующий, как яд, вернул способность говорить.

Рот существа вдруг распахнулся, из него безвольной гусеницей вывалился фиолетовый язык. Запахло мертвечиной. Я отпрянул и поспешно огляделся.

Пустынная на первый взгляд улица была заполнена этими тварями. Шатающимися, бродящими туда-сюда, мычащими, как скот. Хотя в каком-то смысле они им и были.

После Пандемии город опустел, и выживших остались единицы. Мертвяки шарахались на улицах, в метро, на крышах зданий, в супермаркетах — везде, куда бы я ни сунулся. Вон один зомбак топчется на пороге круглосуточного магазина, другой — с оторванной рукой и размозженным черепом — ползет к стене многоэтажки. Чуть левее от меня девчушка лет семи в зеленом летнем платьице со сморщенной от злости мордой чавкает, жуя оторванную руку.

Из водоворота гадких впечатлений меня вырвал гулкий выстрел.

Череп твари лопнул, словно шар с водой. Безжизненное туловище покачнулось и упало, распластавшись в каше своих внутренностей. Хлюпнуло. Мне на лицо брызнула кровь, я покачнулся и упал, ударившись спиной. Вновь попытался встать, как тут же меня подхватили чьи-то руки.

— Ваня! Ванечка… Вставай, родной, вставай…

Это был Куля, мой давнишний друг. Который, кстати, очень вовремя!

Я поднялся, отряхнулся от кусочков плоти, сплюнул горькую слюну.

Куля стоял передо мной, держа в руках заряженный ТТ. Долговязый, белобрысый, он выглядел как после потасовки. Во взъерошенных, словно солома, волосах застряли комья грязи. На веснушчатых щеках темнели серые разводы, а зеленая рубашка на плече была разорвана — да так, что обтрепанный лоскут спадал до самого локтя.

— Ты где взял ствол? — спросил я.

— Какая, на фиг, разница? Я все улицы оббегал, пока тебя искал! Думал, что сдохну, блин! А ты хоть бы «спасибо» мне сказал!

— Спасибо… Ты нашел людей?

— Да щас! Ни одного живого в четырех кварталах! Походу, в городе остались только мы, братуха.

Я ощутил, как мелко затряслись колени.

— А ты какого черта здесь завис? — спросил Куля. — Оружие нашел?

— Какой там… Тут такое было! Сперва толпа народа, паника… Потом меня как вырубило. Причем, людей было полно, а сейчас все будто вымерли, — я наткнулся на кислую ухмылку Кули — видимо, он счел мои слова за шутку.

Я и Куля два часа назад сбежали из сиротского приюта, чтобы отыскать военный пост. Поговаривали, что оттуда выживших переправляют в зону безопасности, и нам нужно было именно туда.

Перед отправкой мы решили осмотреться. Я рванул в ближайшую ментовку, чтобы отыскать оружие, а Куля взялся прочесать окрестности — найти побольше выживших. Чем больше нам удастся их найти, тем больше шансов, что мы доберемся до поста живыми.

Но сейчас, похоже, наши планы рухнули.

Куля «положил» еще одного трупака, и мы рванули по извилистой дороге. Двое зомбаков шаткой походкой поплелись за нами.

Я нашел глазами старый перевернутый фургон и шмыгнул за него. Прижался к ржавому покрытию и попытался отдышаться. Рядом примостился Куля, красный, запыхавшийся и злой.

— Походу, нам трындец, — печально констатировал я.

— Сдурел? Отсюда до поста рукой подать. Сейчас же подрываем задницы и двигаем туда!

— У меня что-то с животом! Не знаю… надо посмотреть!

— Нет времени! Идем!

Пришлось мне замолчать и подчиниться. Мы опять рванули через улицу, стараясь двигаться дворами и не «светиться» на открытой местности.

Все было как в тумане. Я хромал и спотыкался. Рези в животе становились ощутимее, меня бросало в стороны, я кое-как держался, но с трудом.

Куля держался молодцом. Он завалил еще трех зомбаков, маячивших у нас за спинами. Стрелял он метко — попадал с первого раза даже на бегу. Интересно, что мы будем делать, когда кончатся патроны?

Мы пересекли еще один квартал, но зомбаков вокруг только прибавилось. Вывод напрашивался лишь один: нужно искать укрытие. И чем скорее, тем лучше.

Взгляд зацепился за ветхое здание, затерявшееся между городских высоток. В небо вздымались темно-золотые купола, а на концах поблескивали тонкие железные кресты. Церковь окружала низкая ограда с треугольными концами. Входные двери были приоткрыты и покачивались от порывов ветра — словно зазывали внутрь.

Я всмотрелся.

В помещение скользнула шустрая черная тень. Двери захлопнулись с тяжелым бумом.

Я дернул Кулю за руку.

— Пошли туда.

Он проследил за моим взглядом и презрительно скривился.

— В церковь? Помолиться хочешь перед смертью?

— Там кто-то есть. Я видел.

— Тухлый вариант, братуха. И вообще… я атеист.

— И что? Там в любом случае безопаснее, чем здесь. Пошли.

И мы, пыхтя, потопали к церкви. Куля подошел к двойным дверям и стал нещадно молотить по ним ногами. Тишину сотряс тяжелый грохот.

— Эй! Открой!

Ответа не последовало. Только протестующе скрипнули петли.

— Твою мать! Открой! Мы знаем, что ты там!

Тут меня окончательно скрутило. Боль вспыхнула такая резкая и жгучая, что я согнулся.

— Куля, блин…

— Да что там у тебя?!

В этот момент я поднял майку. На животе, в двух сантиметрах от пупка, виднелись свежие следы от человеческих зубов. Болезненные, рваные. Рана обильно кровоточила, майка и шорты покрылись темно — алыми пятнами.

— Вот черт…

Я поднял голову.

На меня смотрело дуло пистолета.

— Тебя укусили! — выпалил Куля дрожащими губами.

Пистолет в руках у друга сухо щелкнул. Палец лег на спусковой крючок. Куля не спрашивал, он утверждал. И был всерьез настроен прострелить мне черепушку.

— Стой! — я вскинул руки и с мольбой уставился на друга.

Тот отпрянул от меня, словно от черта. Щеки замело бледно-меловой краской.

— Братуха, я не верю… Как?! Ты станешь зомбаком!

Я и сам не мог прийти в себя от ужаса. Боль в животе уже не ощущалась. Ее занял страх — безвыходный, опустошающий. Когда меня успели укусить? Я ни черта не помню! Сколько времени пройдет, прежде чем у меня начнут отваливаться конечности и мне захочется человеческой плоти?

— Зомби, зомби, зомби… — повторял друг, словно мантру.

— Пристрели меня уже! Чего ты ждешь?!

Двери позади со скрипом распахнулись. Шею обдало колючим ветром.

Мы обернулись.

В проеме крупной тенью вырисовывался грузный силуэт в черном балахоне. До груди топорщилась растрепанная борода, лицо горело розовато-красным, словно его обладатель только что отбегал марафон. Глаза смотрели пристально и с нескрываемой враждой.

Но это было не самое страшное. В руках у батюшки была двустволка и смотрела в нашу сторону.

— Живые? — тихо спросил он.

— Слепой? Конечно же, живые! — огрызнулся Куля. — Опусти ружье!

— Простите, — начал я. — Мы просто…

— Чего надо? — оборвал меня священник.

Я изумленно вылупился на святошу.

Странно. Батюшку я представлял себе открытым, добрым и отзывчивым. А этот был какой-то агрессивный, явно не настроенный на разговор.

— А ты какого фига в него целишься? — священник подозрительно прищурился и посмотрел на Кулю.

— Да это, мы повздорили слегка, — начал выкручиваться тот. — Конфликт разруливали.

— И как? Разрулили?

Мы энергично закивали. Батюшка секунду помолчал и воровато огляделся.

— Заходите. Только быстро.

На душе приятно потеплело.

Мы шмыгнули в церковь, закрыв за собой двери.

Обставлена она была весьма убого: два стола без скатертей, стены обвешаны иконами с ликами святых, посередине возвышается огромный крест с изображением Христа. Со всех сторон развешаны лампады со свечами, в воздухе висит приторно-резкий запах благовоний.

Мы с Кулей переглянулись. Друг покосился на священника, в глазах мелькнула искорка испуга. Я, признаться честно, тоже стал побаиваться нового знакомого. Уж лучше бы мы в эту церковь не совались.

Какое-то время батюшка сверлил нас напряженным взглядом, а потом спросил:

— Это Он послал вас?

— Кто? — не понял Куля.

— Отец наш, — батюшка вскинул морщинистый лоб к потолку. — Боженька.

— Нет, вы не так поняли, — сказал я. — Нам просто нужен временный приют, мы заблудились.

— Ничего подобного! — взорвался вдруг священник, и его щеки снова вспыхнули. — Либо вы сейчас же говорите, зачем пришли, либо выметаетесь отсюда!

Куля глянул на меня с холодным осуждением и обратился к батюшке.

— Да, да, вы правы. Это Он послал нас. С очень важной миссией!

Глаза священника вдруг загорелись, а лицо заметно вытянулось, словно у жирафа. Двустволка тут же опустилась. Святоша отошел к стене, поставил ружье в угол и, не говоря ни слова, скрылся в другой комнате.

Я подошел к другу и шепнул на ухо:

— Куля, это грех…

— Ты что, не видишь, что он чокнутый?!

— Все равно…

— Замолкни! Говорить буду я.

Батюшка меж тем вернулся, сел за стол и пригласил нас тоже. Вынул из кармана пухлый сверток, развернул. На стол упали пять кусочков хлеба, три вареных яйца, завернутая в тряпку соль. Не деликатесы, но на ужин хватит.

Мы принялись есть. А заодно и познакомились с духовником.

Звали его отец Кирилл. Он обосновался в церкви с самого начала Пандемии. Прихожане и другие батюшки сбежали, а он остался и провел в заточении несколько недель. Наверное, поэтому и начал потихонечку съезжать с катушек.

— Кушайте, — сказал отец Кирилл. — На завтра вам понадобятся силы.

— А что будет завтра? — Куля оторвался от еды и вопросительно взглянул на батюшку.

— Как что? Будем избавлять город от нечисти. Он же за этим вас прислал?

Я перестал жевать — еда застряла в горле труднопроходимым комом.

В помещении повисла тягостная тишина.

— Ну да, — беспомощно развел руками Куля. — Именно так.

Попали мы. Причем, конкретно. Как теперь выкручиваться? Он же и убить нас может, если мы откажемся!

— А вы не думали уйти из церкви? — осторожно спросил я. — За городом военные переправляют выживших в безопасную зону. Мы могли бы отправиться туда втроем.

Куля кашлянул и оцарапал меня резким взглядом. Сжавшиеся докрасна сухие губы чуть заметно шевельнулись.

— Нет. Исключено, — отрезал батюшка. — Он избрал меня, чтобы спасти этот проклятый город. Я не могу нарушить Его волю.

— Но из оружия у нас одно ружье и пистолет, в котором скоро кончатся патроны, — возразил Куля. — Как мы этим сможем защититься?

— С нами Господь. О большем и мечтать не надо.

Куля скрежетнул зубами, попытался спрятать раздражение, которое, как пес на привязи, рвалось наружу. Получилось плохо.

— А если мы погибнем? — снова спросил я. — Только вдумайтесь, насколько это может быть опасно!

— Значит, на то воля Божья.

Металлическое нотки в голосе священника дали понять, что это даже не обсуждается.

Мы с Кулей тяжело вздохнули. Похоже, он был прав: отец Кирилл и правда сумасшедший. Тогда, пожалуй, лучше с ним не спорить. Не хватало, чтобы он нас выгнал к зомбакам из-за того, что мы отказываемся воплощать его бредовые идеи.

Пока мы ели, отец Кирилл достал из-под стола радиоприемник, начал нажимать на кнопки. Прибор явно доживал последние деньки. После нескольких попыток он с натугой ожил, из динамиков полился вялый, еле слышный голос:

— «…вирус охватил весь город… по последним данным, больше миллиона человек заражены…»

— И это барахло еще работает? — присвистнул Куля.

— Т-с-с! — шикнул отец Кирилл и приложил палец к губам.

— «…на связи Борис Кригер, вирусолог из Москвы… вакцина от вируса на последней стадии разработки… скоро мне удастся вылечить всех зараженных…»

Я напрягся, вслушиваясь малоразличимые обрывки слов.

— «…хочу сказать про медицинский центр „Форкс“ в зоне безопасности… все, все, все, кто заражен… ищите Кригера… Бориса Кригера…»

Связь прервалась, и голос утонул в шипящем омуте.

Отец Кирилл тихонько усмехнулся, а у Кули вспыхнул огонек в глазах. Друг наклонился ко мне и шепнул почти неслышно:

— Отойдем?

Я кивнул, и мы поднялись.

— Вы куда? — заволновался батюшка, вскочив со стула.

— Потрындеть. Мы ненадолго.

Отец Кирилл не стал препятствовать. Лишь проводил нас хмурым взглядом, что-то пробурчав под нос.

— Ты это слышал?!

— Что?

На самом деле я не сразу понял, что он хочет мне сказать.

Мы закрылись в тесной кладовой, чтобы отец Кирилл нас не услышал. Куля подождал, пока глухое шарканье подошв за дверью стихнет, а потом воскликнул:

— Вакцина! У тебя есть шанс спастись! Ты что, не слушал радио?

— А-а-а… так ты повелся на эту лабуду?

— А почему бы нет, братуха? Может, это твой последний шанс.

— Фигня все это, — отмахнулся я. — Если бы вирус могли лечить, уже давно бы было что-нибудь известно.

— А если этот Кригер не соврал и вакцина от вируса и правда существует? Неужели ты вот так вот сдашься?

Я пожал плечами. Куля прав: не попытаться в моей ситуации было бы глупо. Но что, если за городом нас ничего не ждет и вся эта вакцина — надувательство?

— Кстати, как ты? Рана больше не болит? Никаких изменений внутри не ощущаешь?

Я покачал головой и тут же наткнулся на встревоженный взгляд друга.

Куля явно спрашивал не только потому, что беспокоился обо мне. С каждым часом в глубине его души, как пухлый слизень, нарастало напряжение. Он знал, что рано или поздно я стану зомбаком, и тогда на нашей дружбе придется поставить жирный крест.

— Рано радуешься, — поспешил расстроить меня Куля. — Это вирус стал рассасываться в организме. Скоро начнется лихорадка. А потом… Потом эта зараза вмиг тебя сожрет, и мне придется вышибить тебе мозги.

Он замолчал, после чего затараторил сбивчиво и торопливо:

— Надо уходить. Если покинем город до того, как ты склеишь ласты, есть все шансы, что отыщем этот чертов медицинский центр!

— Не успеем…

— Если поторопимся, успеем! — повторил с нажимом Куля. — А пока надо избавиться от этого религиозного фанатика, пока он окончательно мозги нам не промыл…

Раздался лязг и приглушенный грохот. Дверь в кладовую дернули изо всех сил, потом еще. Напористее, тяжелее. На четвертый раз она не выдержала — сорвалась с петель и рухнула с надсадным грохотом, взвивая пыль.

В проеме показался отец Кирилл с ружьем, направленным на нас. Хватка была уверенная, твердая, глаза сияли нездоровым блеском.

— Выходите, — приказал священник, и холодный, как осколок льдины, ствол уперся мне в живот.

— Постойте…

— Быстро!!! Повторять не буду!

Мы подняли руки и покорно вышли из кладовой. Отец Кирилл отошел слегка назад, продолжая держать нас на прицеле. Священник медлил, делал неуклюжие движения, и сразу было видно, что стрелок он никудышный.

— Слушай, придурашный, — начал Куля. — Отпусти нас по-хорошему. У нас и так проблем по горло, а тут еще ты со своими проповедями.

— Замолчи! — жилка на щеке священника чуть дернулась. — Ни звука!

— А разве батюшкам не запрещено держать оружие? — удивился я.

— Ты прав, — ответил тот невозмутимо, поворачиваясь ко мне. — Убийство — страшный грех. Но к вам, предателям Господним, это не относится.

— Да ты хоть понимаешь, что несешь?! — воскликнул Куля. — У нас тут город погибает. А ты, вместо того чтобы помочь, еще сильнее портишь положение!

Глаза священника забегали. Он растерялся, явно озадаченный таким ответом, но потом сильнее стиснул рукоять двустволки и шагнул навстречу Куле.

— Я бы не советовал стрелять, — он состроил серьезную мину и кивнул на дверь, ведущую на улицу. — Эти твари остро реагируют на звук. Если услышат, ломанут сюда толпой. Тебе оно надо?

Священник потупился, но ружья не опустил. Похоже, ему все было до лампочки. Он выглядел настолько озабоченным и одержимым, что мне сделалось не по себе. Глаза застелены туманной пеленой, губы дрожат, а зубы клацают, как у голодной псины.

— Ладно. Раз ты по-хорошему не понимаешь…

Куля метнулся в сторону столов, стоящих у стены. Священник дернулся, ружье в его руках взметнулось и направилось на ускользающего Кулю. Тот отпрыгнул влево, откатился в угол — и на удивление легко ушел от выстрела. Дробовая осыпь пронеслась мимо него и проломила стол, проделав в нем крупную трещину.

Я подскочил к священнику, вцепился в ствол и дернул сцепленные руки вверх. Ружье взметнулось к потолку вместе с дрожащими руками батюшки. Раздался новый выстрел. В пальцы тяжело ударила отдача.

Выдернув ружье из рук священника, я оттолкнул его что было сил. Отец Кирилл протяжно взвыл и шлепнулся на пол. Оружие осталось у меня.

В этот момент вернулся Куля — грязный и всклокоченный. Левый глаз слегка подергивался, поперек щеки расчерчивалась свежая царапина.

— Грешники! — вопил отец Кирилл. — Продали душу сатане! Вы все в аду сгорите, нехристи!

В его глазах плясала бесовщина. Батюшку трясло, как в лихорадке, но сопротивляться больше он не смел. Просто лежал и молотил руками по полу, словно рассерженный ребенок, не получивший желаемую игрушку.

Со стороны двери раздался грохот. Мощный и раскатистый. Сперва удары были одиночными, некрепкими, потом долбить стали сильнее и без остановки.

Мы с Кулей бегло переглянулись. Было заметно, как друг стремительно меняется в лице: краска отхлынула от пухлых щек, глаза залило ужасом.

— Вот черт! Сказал же идиоту не стрелять!!

Удары в дверь усилились. Грохот напоминал стук множества рук, как будто там их было не две и даже не двадцать две. Сомнений в том, что с улицы ломились зомбаки, не оставалось.

Отец Кирилл вскочил и заметался в ужасе по комнате, о нас совсем забыв.

Я начал лихорадочно осматриваться, ища пути отступления.

Вход был один единственный — центральный, но за ним топтались зомбаки.

Передо мной нарисовался Куля, перепуганный, взъерошенный:

— Окна! Поищи, чем можно доски выломать!

Я коротко кивнул и начал поиски. На безумного святошу никто внимания уже не обращал.

Через несколько секунд случилось то, отчего все наши планы рухнули. В животе у меня будто расплескали кислоту, а к горлу подкатила тошнота. Очертания огромной комнаты поплыли, ноги подкосились, пол метнулся на меня.

Удар. Перед глазами взвилась пыль, щеку скрутило резкой болью. Ружье скользнуло из онемевших пальцев, откатилось в сторону.

— Ванек!

Резвый топот. Крик. Тяжелая рука, ложащаяся на плечо. Побледневшая физиономия и звонкий, прорывающийся в сознание, как пленку, крик.

— Что с тобой?! Говорить можешь?

В ответ — слабый кивок. Я сам пока не понимал, что могу, а что нет.

— Уже началось, да? Ты превращаешься?

— Откуда я, блин, знаю?! Просто мне хреново!

Куля подхватил меня под руки, потащил к столу и усадил на стул. Гаркнул что-то угрожающее батюшке, отчего тот взвизгнул и зажался в угол.

Началась возня. Потом в руках у Кули непонятно откуда появилась кирка, и он стал поспешно выдирать ей заколоченные в одно из окон доски.

Видимость была паршивая — все заслоняла пелена белесого тумана.

Слышалось, как острие, звеня, вгрызается между прибитых досок и с натужным скрипом выдирает их, как стоматолог зубы. Куля пыхтел, кирка со свистом рассекала воздух, в помещении гремела ругань запыхавшегося друга.

— Потерпи, братуха! Уже скоро…

Последняя доска слетела, и глазам открылось широченное окно с начисто выбитым стеклом. На улице раскинулась глухая ночь. С холодной усмешкой на нас уставились блестящие, как бисер, звезды.

Лязгнула отброшенная кирка, Куля кинулся ко мне.

Трясущиеся после взмахов руки подняли меня за плечи и взвалили на плечо. Комната перевернулась, пол поехал — и меня поволокли к окну. Шаг, второй, рывок — и я уже стоял в проеме и покачивался, точно пьяный. Позади вытягивался Куля, собираясь прыгнуть следом. В правой руке было ружье, отобранное у священника.

— А как же батюшка? — спросил я хрипло.

— Да он один в сто раз опаснее, чем вся орава мертвяков! Прыгай давай!

Замок, повешенный на дверь, слетел, тихонько звякнув. Двери распахнулись.

В церковь повалили сразу несколько десятков человеческих фигур. Шатающиеся, в оборванных одеждах, агрессивные и неуклюжие. Движения их были шаткими и неуверенными, зато скорость зомби стали развивать немалую.

Двадцать голов с голодными глазами и оскаленными мордами рванули к батюшке, и комната взорвалась истеричным воплем. Вскоре его погасило хищное рычание. Брызнула кровь, раздался хряск разрываемой плоти и жадное чавканье.

Это дало нам фору в несколько секунд.

Я прыгнул, выставляя руки, и в ладони врезалась сырая, словно слизь, земля, Запахло зеленью. Погрязнув в черной влажной жиже, я с трудом поднялся, покачнулся.

Не знаю, как, но я нашел в себе остатки сил и побежал. Кулю ждать мне не пришлось — я знал, что он бежит за мной и даже слышал торопливый стук шагов и частое дыхание, напоминающее о его присутствии.

За спиной хлопнуло два гулких выстрела.

— Ваня!

Истошный крик ударил по ушам — по голове как будто треснули чем-то тяжелым. Я едва не рухнул. Куля подбежал и подхватил меня за руки. Сам он побледнел, как полотно, рот распахнулся в немом крике.

— Почему мы остановились? — слабым голосом осведомился я.

И лишь когда я огляделся, понял, почему.

Со всех сторон широкой проступью к нам приближались зомбаки. Из окна церкви высыпало тридцать мертвых тел — и все, будто заговоренные, шагали к нам. Сзади, от рядов жилых домов и магазинов, надвигалась целая толпа, не меньше полусотни сморщенных кровавых морд. Впереди покойники выстраивались в плотный ряд, перекрывая нам дорогу. Не было даже малейшего пространства, чтобы проскочить.

— Куля…

Сердце больно сжалось.

Зомбаки были повсюду. Слышалось утробное рычание и шорох приближающихся ног.

Стена из трупов, промелькнуло в голове. Иначе и не скажешь.

Ощущение недомогания усилилось. Мир вокруг поплыл, держаться на ногах с каждой минутой было все сложнее.

— Беги, — сказал я Куле. — Иначе их станет еще больше!

— Чокнулся? Я без тебя и с места не сдвинусь!

— Беги, сказал! Мне все равно уже трындец. А так хоть сам спасешься.

— Да заткнись ты!

Мертвяки все прибывали. Складывалось впечатление, будто они собрались здесь со всего города — и кроме нас им было некого сожрать.

Куля поравнялся со мной, вскинул ружье.

В глазах его я прочитал два чувства: страх и обреченность.

Взрыкнуло. Мощно, агрессивно. Появилось ощущение, словно поблизости на полной мощности работал двигатель. К шуму добавился протяжный скрип колес.

Куля резко опустил ружье, прислушался. Я огляделся.

Впереди, за рядом движущихся зомбаков, раздался зычный хруст. Потом, проламывая «стену» трупов, на дорогу выскочил уазик. На переднем стекле автомобиля разбегалась паутина трещин, а коричнево-зеленый корпус сделался темно-бордовым от кровавых пятен и прилипших внутренностей.

УАЗ подмял несколько ходячих трупов и, подпрыгивая, пролетел через шумящую толпу покойников. Раздался хруст костей и треск расплющиваемой плоти. Громко заскрипели тормоза — машина остановилась прямо перед нами.

Открылась дверь. Из салона высунулась голова с коротким ёжиком волос, густыми линиями бакенбард и маленькими, еле обозначенными усиками.

Незнакомец полоснул по нам коротким взглядом, прокричал:

— Садитесь!

В тот момент мне словно по ногам ударили. Я упал, свернувшись в три погибели, и кое-как пополз к машине. Куля мигом подбежал, поднял меня и запихнул в салон. Потом запрыгнул сам, захлопнув дверь перед лицом бегущего к машине зомбака.

— Петрович, жми! — проорал над ухом «ёжик».

Мотор тотчас взревел, машина устремилась сквозь толпу шатающихся силуэтов. Зомбаки упорно наступали на уазик, но уже через секунду их тела оказывались под колесами. Со всех сторон брызгала кровь, взвивались внутренности, волосы, ошметки плоти.

Через минуту мы прорвались сквозь толпу. Машина выскочила на дорогу, стремительно набирая скорость.

Я осмотрел салон, заметил, что в машине, кроме «ёжика», находится кто-то еще.

Низкорослый старичок с короткой стрижкой, лет шестидесяти, в клетчатой рубашке и со вздувшимися шишками артрита на руках. Дедуля, именуемый Петровичем, крутил баранку и не отрывался от дороги.

— Что это с ним? — я поймал на себе настороженный взгляд «ёжика», и по спине рассыпались мурашки. Неужели догадался?

— Консервами просроченными траванулся, — тут же соврал Куля. — Его уже так час воротит. Если заблюет салон, не обижайтесь.

— А его случайно не кусали?

— Издеваешься? — наигранно усмехнулся Куля. — Как будто я настолько идиот, чтобы позволить будущему зомбаку забраться к вам в машину!

Незнакомец посмотрел на меня пристально еще секунды три, кивнул. Похоже, что поверил. Потому что если нет, меня либо прикончат, либо вышвырнут отсюда к черту.

Мы с Кулей поспешили представиться — на этом началось знакомство.

— Алик, — «ёжик» протянул костлявую ладонь сначала Куле, потом мне. — Приятно.

— Взаимно, — Куля натянул дружелюбную улыбку. — Мы уж думали, что в городе остались только зомби.

— Так и есть. Вы первые, кого мы встретили, — ответил Алик. — Надеюсь, не последние.

— А вы откуда едете? — спросил я, подвигаясь к окну.

— Из южной части города. Мы с Петровичем были в салоне, когда началась вся эта заваруха. Еле ноги унесли.

— В каком салоне? — не понял Куля.

— Красоты, конечно, — пояснил Алик. — Парикмахер я. А Петрович — мой клиент.

— Серьезно? — сначала Куля выглядел растерянным, потом его лицо скривилось, словно он понюхал керосина. — Так ты из этих, что ли… заднеприводных?

— Нормальный я! — Алик подпрыгнул на сиденье, покраснев от злости. — Просто люблю свою работу. И вообще… я в армии служил!

— Да ну?

— Баранки гну! В ВДВ, между прочим.

Алик вытянул левую руку боковой стороной ладони. На коже синим цветом было накарябано: «За ВДВ». Куля кивнул и примиряюще поднял ладони. Похоже, доказательство в виде тату его устроило.

— А направляетесь куда? — поинтересовался я.

— Как все — подальше от этого проклятого города. И вы, я думаю, не исключение.

Только я хотел обрадоваться, что ребята довезут нас до военного поста и мы успеем отыскать загадочного Кригера, меня опять скрутило. Глотку оцарапал резкий кашель, изо рта обильной пеной выплеснулась липкая слюна.

Я приложил ладонь ко лбу — горячему, как раскаленный камень. Пальцы стали влажными от пота.

Лихорадка. Как Куля и предсказывал. А что потом? Смерть? Или сначала я почувствую неутолимый голод? Как вообще происходит это обращение?

— Совсем хреново, да? — донесся до меня тревожный голос Кули.

— Доедем до военного поста, а там, наверное, будет больница или госпиталь, — попытался успокоить меня Алик. — Ты главное, терпи. Скоро приедем.

— Мужики!!

Мы трое подскочили, словно от удара плетью.

Старик, не говоря ни слова, сбавил скорость.

Превозмогая боль в висках, я поднял голову и посмотрел в окно.

Ряды домов вокруг заметно поредели. Вдалеке, скрываясь под густым покровом ночи, выпячивались кроны леса. Ровная асфальтовая лента сменилась рыхлой и ухабистой дорогой, сплошь посыпанной щебенкой. Зомбаков в округе не было ни одного. Зато нашелся кое-кто другой.

На тротуаре стоял человек. Высокий, крепкого телосложения, одетый в кожаную куртку, с гладко выбритой башкой. В том, что он живой, сомнений не было.

Незнакомец сквозь прищур смотрел на подъезжающий автомобиль, переминаясь с ноги на ногу. Взгляд его был ясным и каким-то настороженным. Как будто факт, что в пустынном городе к нему подъехала машина, его ничуть не обрадовал.

Тут позади него нарисовались еще двое. Оба — копия того, что появился на дороге первым. Отличались парни лишь прическами: у первого была густая шевелюра, у второго — дрэды, что не очень гармонировало с крепкими могучими плечами и холодным, словно камень, взором.

Тихо заскрипели тормоза. Замолк урчащий двигатель.

Когда уазик тормознул напротив лысого, стало заметно, что он держит руки за спиной. И как-то странно смотрит в нашу сторону. Оценивающе — словно подсчитывает, сколько нас в машине.

Я напрягся и перехватил встревоженный взгляд Кули.

— Опаньки! — оживился Алик. — Еще попутчики.

Сердце тревожно сжалось.

Что-то мне в этих попутчиках не нравилось.

Их лица. Хмурые, совсем не дружелюбные.

И почему один из них все время держит руки за спиной?

Алик положил ладонь на ручку двери, и я тут же его одернул.

— Алик…

— Подожди ты! — отмахнулся тот.

— Может, не надо?

Дверь со стуком распахнулась.

Алик высунул голову наружу, и стал слышен его бодрый дружелюбный голос:

— Ну здорово, мужики! А вы чего здесь де…

В руках у незнакомца, как из воздуха, возникла деревянная дубинка и со свистом рубанула воздух.

Хрястнуло. Алик взвыл, хватаясь за губу, — и чья-то крепкая рука схватила его за грудки и вышвырнула из машины. В ту же секунду к нему кинулись другие двое. Послышалась возня и стук подошв, словно ногами колотили что-то крупное, живое. Тишина взорвалась истеричным воплем.

Петрович в панике заерзал на сиденье. Наклонился, начал шарить под ногами, а когда поднялся, у него в руках сверкнула сталь заряженного АКМ. Перекинув автомат через плечо, старик выскочил из машины и рванул к толпе короткими, но быстрыми шажками.

Щелкнул передернутый затвор. Затарахтела очередь.

Сразу две фигуры в черном повалились на асфальт. Переднее стекло уазика забрызгало кровавыми пятнами. Лысый с дубинкой отскочил от обездвиженного Алика и вытаращился на старика. Физиономию залила мертвенная бледность.

Тут произошло невероятное. Со всех сторон, как муравьи, к Петровичу посыпали фигуры в черном. Люди окружили его в тесное кольцо, в воздух взметнулись арматурины, дубинки и лопаты. Звякнуло. Послышался надсадный стон. Петрович рухнул, и над его телом вмиг столпились восемь темных силуэтов в куртках и плащах.

Я припал к окну, наблюдая за происходящим. Куля вскинул двустволку и уже направил ее в сторону двери, как вдруг она со скрипом распахнулась.

— Не дури, пацан. Себе же хуже сделаешь.

Перед нами стоял лысый — тот, что появился на дороге первым. Рот растянулся в дьявольском оскале — стало видно, что у парня не хватает парочки зубов. Автомат, отобранный у Петровича, смотрел мне прямо в грудь и словно намекал, что противиться не стоит.

Помедлив, Куля положил ружье на заднее сиденье и покорно вышел из машины. Я последовал за ним.

Как только ноги опустились на асфальт, меня качнуло. А потом как будто чья-то крепкая рука толкнула в сторону — и я упал. В ушах натужно дзинькнуло, в затылке вспыхнула острая боль. Небо над головой как будто треснуло по швам, скопление блестящих звезд рассыпалось, а после вновь собралась в цельную молочно-серую россыпь.

Плохо.

Очень плохо.

Изо рта обильной пеной брызнула слюна, запачкав верх футболки.

Сделав над собой усилие, я поднял голову и осмотрелся.

В метре от меня, чуть наклонившись, замер Куля. Взгляд, напуганный и вороватый, приковался к лысому. Похоже, Куля собирался подойти, помочь мне встать, но лысый продолжать держать его на мушке, не давая шевельнуться.

Люди, заметив меня корчащегося, с восторгом загалдели. Послышались смешки и перешептывания. В глазах у каждого словно созрел вопрос: какого лешего эти щенки здесь делают и почему они до сих пор живы?

Один из мужиков, горбатый, низкорослый, с рыжей бородой, подошел к лежащему ничком Петровичу, небрежно пнул безжизненное тело.

— Вот жучара старый! Двоих наших положил!

— Плевать, — отмахнулся лысый. — Зато оружие нашли какое-никакое.

Неподалеку от Петровича распластался Алик. Глаза застилала кровавая пленка, рубашка на груди была разорвана, а из нее кровавым острием торчала трость с обломанным концом.

— Что это с твоим приятелем? — обратился лысый к Куле.

— Хреново ему малость.

— Вижу, что хреново. В чем причина?

— Тошнота. Недомогание.

— Да ладно?! Может, ты еще диагноз точный мне поставишь? Поконкретнее! Его кусали?

— Нет.

— А почему тогда его так крутит?

— Отравился, видимо…

— Чего?! А ну-ка отойди!

Зашуршали спешные шаги, запахло потом. Колючие, словно наждачка, пальцы впились мне в живот, схватились за конец влажной от пота майки и одернули.

Секунды три стояла тишина.

— Фига себе! У нас тут подрастающий зомбак! — воскликнул лысый.

Толпа тревожно загудела. На озлобленных чумазых лица промелькнул испуг. Восемь человек с опаской покосились на меня, над головами поднялись одна лопата и две остро заточенные палки.

Было видно, что ребята только и ждут, чтобы размазать меня по асфальту, но без приказа главного никто и пальцем пошевелить не мог.

— Почему ты до сих по его не грохнул? — лысый выпрямился, изумленно посмотрел на Кулю.

— Он мой друг. Единственный.

— А ничего, что этот друг без пяти минут монстр?

Куля замолчал, потупив взор. И так и не нашелся, что ответить.

А ведь лысый прав. С минуты на минуту я перестану быть собой. Так может, Куле правда стоит меня грохнуть? Для своей же безопасности.

— Бугор, что с ними делать? — спросил рыжебородый, пнувший мертвого Петровича.

Лысый, именуемый Бугром, вперил в меня тяжелый взгляд. Добрых две минуты он не мог решиться, пока кто-то из толпы не выкрикнул:

— Да пристрели ты их! Чего зря возишься?

— Убивать мальцов не вижу смысла, — отозвался Бугор. — Нам нужна только машина.

Куля оживился:

— В чем проблема? Забирайте.

— Правда? Разрешаешь? — Бугор громко прыснул, губы искривила гадкая усмешка. — Я то уж боялся, что ты будешь против!

Свита дружно загалдела. Ладонь лысого взлетела вверх — толпа мгновенно стихла. Лица их скривились, словно каждый получил пощечину.

Повисло напряженное молчание. Бугор как будто размышлял: убить нас или нет? И чаша весов определенно склонялось к первому.

Через минуту он повернулся к толпе и сказал твердо:

— Все в машину. Мы уходим.

— Но… — пробасил кто-то из толпы.

— В машину, я сказал! Это приказ!

Люди опустили головы, на лица наползло разочарование.

Когда вся банда погрузилась в уазик, на улице остался один Бугор. Все это время он внимательно смотрел на Кулю, и в глазах его я разглядел сочувствие.

— Может, передумаешь? Хочешь, я сам его убью? — предложил лысый.

— Не надо. Я знаю, как его спасти.

— И как же? — Бугор издал тихий смешок и покачал головой. — Единственное, что ты можешь сделать, это пустить ему пулю в лоб. Поверь, для него это будет лучшее спасение.

Он залез в уазик, и через минуту тачка покатилась по шоссе, оставив нас одних в безлюдном городе.

Куля поднял меня на ноги и отряхнул. Я кое-как держался, но с каждой секундой приходило понимание, что это ненадолго. Мир вокруг подрагивал, рябил, словно помехи на экране телевизора. Веснушчатая морда Кули расплывалась, превращаясь в белый, с огненными крапинками блин.

— Кто это были? — слабо спросил я.

— Мародеры местные. Ты никогда о них не слышал?

— Нет. А кто они?

— Да сволочи проклятые, вот кто! — Куля осмотрел меня, потрогал лоб и осторожно отпустил, позволив мне стоять самостоятельно. — Во время катастроф грабят дома, потом вывозят все, что удалось стащить. Вообще они людей не трогают, но если встанешь на пути, башку свернут в два счета. Как сегодня Алику с Петровичем.

Он замолчал и кинул взгляд на мертвые тела, которые лежали в метрах десяти от нас. Асфальт вокруг Петровича и Алика окрасился в кроваво-черный.

Целая минута протянулась в траурном молчании. Потом я тихо произнес:

— Я думал, самые опасные здесь — зомби.

— Хрена с два, — покачал головой Куля. — Как показывает практика, бояться нужно именно людей. В который раз в этом убеждаюсь.

— Почему?

Куля посмотрел на меня так, как будто я был маленьким ребенком, задающим глупые вопросы.

— Понимаешь, зомбаки хоть и опасные, но в целом предсказуемые и тупые, — брови друга сдвинулись, а лоб прорезала морщинка. — С человеком все сложнее. Это самая продуманная и расчетливая тварь. Она сперва в доверие к тебе вотрется, вычислит все твои слабости и лишь потом ударит так, что мало не покажется.

Куля потоптался, чиркнул кончиком подошвы по асфальту.

— Или как эти, например! — он зыркнул в сторону дороги, по которой только что на угнанном уазике слиняли мародеры. — Обчистят и оставят без машины и оружия! Уроды!

Куля выматерился сквозь зубы и махнул рукой.

— Но если так и будет продолжаться, — начал я, — мы все вымрем раньше, чем нас уничтожит вирус.

— Именно! А почему? Да потому что чтобы побороть заразу, надо побороть сперва в себе животные инстинкты. И научиться помогать друг другу, а не палки в колеса вставлять. А у нас даже во время эпидемии все думают, как бы урвать себе кусок побольше и свалить, сказав, мол, я не при делах, и это меня не касается!

Куля встряхнулся, напряжение с лица словно рукой смахнули.

— Поэтому, братуха, мне и хочется сбежать из города. Второй встречи с местными мы точно не переживем.

Я поднял голову и посмотрел наверх.

Дорога убегала вдаль и упиралась в кромку леса, начинавшегося на окраине. Пучки мохнатой зелени и ряд щетинистых стволов пересекало металлическое ограждение — по высоте как двухэтажный дом.

За стальными черными решетками мелькали человеческие силуэты. Люди выстраивались в плотный ряд, в руках у каждого виднелись автоматы и винтовки. В темноте угадывалась пятнистая камуфляжная форма и прозрачные пластиковые маски, закрывающие пол-лица.

От военного поста нас разделяло метров двести.

— Ладно. Мы почти дошли, — сказал Куля. — Идти-то сможешь?

Я сделал шаг вперед, но тут же чуть не рухнул — подо мной возникли сцепленные руки Кули.

Он тяжело вздохнул:

— Понятно. Ладно, подожди…

В следующий миг я ощутил, как те же руки обхватили меня за живот и приподняли. Полоса асфальта под ногами резко отдалилась. Я уперся солнечным сплетением в плечо лучшего друга. Куля покачнулся и поплелся прямиком к военному посту.

Добрых пять минут прошло в молчании. Куля пыхтел, тащить меня наверх было все тяжелее, но он продолжал идти, стискивая зубы. Через несколько минут ходьбы вся его шея взмокла, по щекам густыми нитями струился пот.

Когда до ограждения оставалось метров двадцать, движущаяся асфальтовая лента подо мной остановилась. Куля поставил меня на ноги.

— Теперь послушай… Нам придется притвориться, будто ты здоров. Ни в коем случае нельзя, чтоб они поняли, что ты укушен! Понял?

Я кивнул.

— И дальше топать будешь сам. Только постарайся сделать это так, как будто с тобой все нормально.

— Хорошо.

— Пообещай, что очень постараешься!

— Да обещаю, обещаю!

Куля кивнул, и мы продолжили идти.

С трудом переставлял ноги, я потопал к ограждению. Меня бросало в стороны, тянуло вниз, к земле. Во рту скопилась липкая зловонная слюна, я то и дело сплевывал. Куля специально сбавил шаг, чтобы я мог за ним успеть. Через минуту с горем пополам мы добрели до места назначения.

Дойдя до ограждения, наткнулись на большой проход почти с мой рост.

Проем перегородил рослый мужик лет сорока пяти, одетый по-военному, с автоматом и в круглых очках. Под носом разбегались пышные усы, слегка закрученные, словно у гусара. На плечах поблескивали лычки.

Двоих подростков он заметил сразу. В глазах под стеклами очков мелькнуло напряжение. К «гусару» подошли двое других солдат. Лица молодые, светлые, беззлобные. Все трое с подозрением уставились на нас.

— Ну и дела! А вы откуда здесь нарисовались? — оживленно выпалил военный. — Вторые сутки здесь стою — и хоть бы кто прошел! А тут сразу двое, да еще и малолетки.

— Везучие малолетки, — подчеркнул Куля и поднял указательный палец. — Нам бы в зону безопасности попасть.

— Ну, это вы пришли по адресу. А документы у вас есть?

— Дядь, ну какие документы? — возмутился Куля. — Мы всю ночь от мертвяков ходячих бегали, а вы от нас какие-то бумажки требуете. Нам бы пожрать чего-нибудь и выспаться. Еще я бы от девочек не отказался.

Куля выпалил это с такой серьезной миной, что я сам едва сдержал смешок.

Секунды две стояла тишина. По губам военного скользнула легкая улыбка. Двое, что стояли за его спиной, тихонько прыснули.

А Куля молодец. Умеет зубы заговаривать. Минуты не прошло, а этот напыщенный «гусар» уже лыбится во все тридцать два. У меня бы так не получилось.

— Рановато тебе еще о бабах думать, мелкий, — хмыкнул он. — Ладно, пропущу я вас. Только придется вам раздеться.

— Это еще на фига? — удивился Куля.

— Я должен убедиться, что вас не кусали зомби.

С минуту мы стояли, точно оглушенные.

Куля украдкой на меня поглядывал, и ничего хорошего в его глазах я не увидел. Только страх — беспомощный и непреодолимый. Страх перед грядущим.

Ну конечно же! Какой дурак пропустит в безопасную зону тех, кто вернулся из логова зараженных?! Я заранее был обречен! Заранее идти сюда было бессмысленно! Единственный выход для меня — вернуться в город и покорно ждать, когда вирус возьмет свое и я превращусь в ходячего покойника.

— Чего стоите? — проворчал «гусар». — Шмотки сами снимете или помочь?

— А это… обязательно? — промямлил Куля.

— А ты как думал, мелкий? Мы с вами не в игры тут играем. В приказе четко сказано: зараженных не впускать. На то она и зона безопасности.

— А что вы делаете с зараженными? — осторожно спросил я.

— Как что? Отстреливаем, чтобы обезопасить остальных. Давайте, блин, уже быстрее! Думаете, мне в кайф на вас голых пялиться?

Мы с Кулей вновь переглянулись. Друг пожал плечами, мол, а что я сделаю? Придется раздеваться.

Куля стянул рубашку, начал стаптывать на землю джинсы. Оставшись в одних трусах, прикрыл рукой дряблый живот и с недовольством глянул на военного. «Гусар» скользнул по нему беглым взглядом и кивнул. Потом воззрился на меня.

— А ты чего, особенный? Давай живее!

По спине холодной моросью рассыпались мурашки.

Трясущиеся пальцы взялись за конец футболки, начали приподнимать, как вдруг со стороны «гусара» донеслось шипение. Отчетливое, шелестящее.

Военный выматерился сквозь зубы, правая рука скользнула к поясу. Через секунду у него в ладони появилась рация, которую он приложил к уху.

— Павленко на связи!

Шипение и треск взорвал рассерженный басистый голос:

— Срочно в южный сектор! Нужно подкрепление! Возьми с собой человек пятнадцать. Хотя нет… Давай-ка лучше двадцать!

«Гусар» аж подскочил на месте, щеки побледнели.

— Но товарищ майор, мы здесь осматриваем новичков. А по приказу…

— В задницу себе засунь этот приказ! Бросай все к черту и бегом ко мне! У нас тут больше сотни мертвяков! Если прорвутся через укрепление, нам всем хана! Ты понял, мля?!

— Так точно!!!

На последней фразе его голос дрогнул, сам он сделался белее снега.

Краем уха стало слышно, как злорадно захихикал Куля.

Военный зыркнул в нашу сторону, помялся и махнул рукой:

— Фиг с вами, проходите. А вы, — он обернулся к остальным и зацепил взглядом еще десятка полтора солдат. — За мной!

За несколько секунд толпа заметно поредела. Группа солдат послушно кинулась за главным, и через секунду их не стало видно за пушистой россыпью кустарников. Поблизости остались только пять скучающих солдат, но они даже не смотрели в нашу сторону.

Сердце радостно затрепетало. Неужели пронесло?!

Куля что-то пробурчал под нос и начал одеваться.

Через минуту мы уже стояли за воротами. Впереди пыльно-зеленой полосой стлалась широкая тропа, поросшая густой растительностью. Тропинка убегала по прямой, теряясь в клочковатых зарослях.

Не помня себя от радости, я резвым шагом кинулся вперед. И тут же пожалел об этом. Мир вокруг перевернулся, завертелся, и земля метнулась мне навстречу. Грохнуло. Тихонько хлюпнула раскисшая земля, затылок обожгла тупая боль.

— Ванек!!

Я попытался встать, но все конечности как будто атрофировались. Руки слабо шевельнулись в слизкой грязной каше и застыли без движения. В глазах стоял туман — густой и непроглядный. Слышалось лишь, как колотится в груди взбесившееся сердце.

Туман рассеялся, перед глазами появилась раскрасневшаяся морда Кули.

— Братуха, потерпи… Щас подниму.

— Не надо! Уходи!

— Офонарел? — Кулю перекосило. — Ты что такое говоришь?!

— Мы нашли этот чертов пост, теперь самое время сделать ноги! Только без меня… Я все равно уже мертвец!

— А ну заткнись! Я отнесу тебя в этот чертов медицинский центр, даже если придется спину надорвать. Ты главное, держись! И ерунды не говори.

Ко мне потянулась пухлая рука, пальцы вцепились кисть и резко дернули. На несколько секунд я оторвался от земли, потом вспотевшая рука скользнула по запястью, и раскисшая земля опять ударила мне в спину. Раздался всплеск, взметнулись комья грязи, заплескав мне все лицо.

— Твою мать!!

От крика Кули в голове протяжно тренькнуло и отозвалось в висках резкой болью.

А потом повисла тишина. Успокаивающая, легкая.

В один момент мне сделалось так хорошо, спокойно, будто я готов был проваливаться в дрему. Может, люди так и умирают? Быстро, безо всякой боли, словно в сладком сне?

— Куля… Знаешь, что намного хуже смерти?

Физиономия друга вытянулась, глаза приобрели форму бильярдных шаров.

— Что?

— Бессмысленная смерть. Вот ты живешь, к примеру, учишься, растешь, работаешь, стареешь… А потом однажды тебя настигает смерть, и ты в последнюю секунду понимаешь, что никакой пользы миру не принес. Даже потомства не оставил. Какой смысл?

Куля потупился, на лице отпечаталось непонимание. В другой раз он бы засмеялся или перевел все в шутку, но сейчас мои слова его явно озадачили.

— На философию пробило? Очень вовремя! Ты можешь шевельнуться?

Я пропустил его вопрос мимо ушей.

— Еще скажи, что я неправ. Хреново, что умру вот так… без смысла.

— Братуха, соберись! — Куля раздраженно дернул головой, отчего волосы на затылке вздыбились и растрепались. — Мы почти у цели! Даже думать забудь о смерти. Я еще планирую нажраться у тебя на свадьбе!

Я издал нервный смешок, почувствовал, как губы расползаются в улыбке.

Слева зашуршали заросли, послышались неторопливые шаги. Я скосил глаза — левее от меня остановились чьи-то ноги в кирзовых ботинках.

Белобрысая голова Кули повернулась влево.

Секундой позже я услышал молодой сочувствующий голос:

— Что это с ним?

— А ты не видишь? Помирает, блин. Как тебя зовут?

— Леша, — к Куле потянулась тощая рука в перчатке.

— Слушай, Леша, — тот махнул рукой, проигнорировав рукопожатие. — Ты не знаешь, где у вас тут медицинский центр «Форкс»? Если такой, конечно, существует.

Ответом послужило томное молчание, заглушаемое шелестом листвы.

— Это в десяти минут ходьбы отсюда. В самом центре зоны безопасности.

— А может, ты еще и с Кригером знаком? — без особой надежды поинтересовался Куля.

На этот раз невидимый собеседник быстро среагировал:

— Кто ж его не знает! На него сейчас все выжившие молятся. Приехал, мол, талантливый ученый из Москвы и говорит, что знает, как победить вирус.

Куля от радости чуть не подпрыгнул, а в глазах всплеснулось ликование. Потом он вмиг посерьезнел, внимательно взглянув на парня.

— Отвести нас к нему сможешь?

Следующие несколько минут я помнил как в тумане.

Над ухом спешно топотало, и меня трясло, как поролоновую куклу. Волосы топорщились от ветра, по щекам колючими пощечинами били проносящиеся мимо ветки. Куля, тащивший меня на себе, с трудом дышал, но все же продолжал идти без остановки. Рядом слышалось пыхтение спешащего парня, что показывал дорогу.

Вскоре зазвенели чьи-то голоса. Похоже, рядом появились люди.

А потом весь мир как будто бы застыл.

Куля, несущий меня на плече, остановился. Рубашка стала влажная и липкая от пота. Слышалось, как тяжело вздымается грудь друга и колотится взбесившееся сердце.

Тонко скрипнула открывшаяся дверь.

В глаза ударил яркий свет.

Я приоткрыл глаза. Вгляделся.

Комната. Просторная, большая, светлая. Вокруг — голые стены, в центре белого, как мрамор, потолка сияет, расплываясь, яркое пятно.

Раздался топот. Секундой позже к нему добавились густые голоса: мужские, женские. Кто-то кричал, кто-то носился, как ужаленный, но было ясно: вся это возня сейчас из-за меня.

Через минуту чьи-то руки обхватили меня за лодыжки и легонько потянули на себя. Сзади кто-то взял меня за руки — и я ощутил, как отрываюсь от плеча лучшего друга. Спину обдало прохладой.

В тот же миг в спину уперлось что-то твердое и жесткое, похожее на больничную кушетку. Руки, словно плети, спали на пол. Пальцы обожгла холодная поверхность кафеля.

— Японский бог… А его точно таким никто не видел?!

— Нет, — знакомый голос Кули. — Только один солдат.

— Да ты совсем больной, пацан?! Если военные узнают, кого ты сюда притащил, они нас обоих к стенке поставят!

Шорох. Лязг упавшего железа. Крепкий мат.

Рядом что-то быстро прошуршало. Тишину взорвал скрипучий неприятный голос:

— В операционную его!

— А если… — робкий женский голосок.

— Быстро, я сказал! Не знаю, что из этого получится, но я попробую!

Снова чьи-то руки взяли меня за ноги и за руки. Кушетка оторвалась от спины, и мир пришел в движение.

Лязгнули створки металлических дверей, и меня вышвырнуло из сознания.

Куля добрых пять минут смотрел на Кригера и понимал, что представлял его совсем другим. По крайней мере, думал, что профессору должно быть минимум лет пятьдесят.

А этот выглядел моложе сорока.

Сутулый, остролицый, с русыми приглаженными волосами, аккуратно выбритой бородкой и тяжелым, как у змея, взглядом. Единственное, что делало его похожим на врача, — белый халат, да и тот походил на неудачно подобранную деталь гардероба. Какой он, к черту, профессор?

Куля с Кригером стояли в светлой комнате, похожей на просторную гостиную. Она была заставлена стеклянными шкафами, полными пробирок и шприцов.

Кригер размахивал руками и бродил туда-сюда, словно о чем-то скрупулезно думал. На модельно-безупречном лице отпечатался страх вперемешку с яростью. И страха было явно больше.

— Даже слышать не хочу, как вы сюда попали! И куда только охрана смотрит? Зараженного приперли в медицинский центр!

— Но как? — опешил Куля. — Вы же профессор, врач. Единственный, кто может нам помочь!

Кригер замер, точно вкопанный. Лицо стало бумажно-белым.

— Врач, но не волшебник. Или ты думаешь, что я умею мертвых воскрешать?

— Но у вас же есть вакцина!

Кригер рассмеялся дребезжащим мерзким смехом.

— Идиот? Не существует никакой вакцины! И вряд ли она будет создана в ближайшие лет десять! Все это вранье!

— Но как? По радио я слышал…

— Мало ли что ты там слышал! — огрызнулся «профессор». — Мне приказали так сказать, чтобы народ немного успокоить. Мол, пускай эти бараны верят, что добрый дядя их спасет, лишь бы панику не разводили. А на самом деле ни я, ни кто другой еще не создал никакой вакцины.

На Кулю наползло оцепенение. В горле встал твердый комок, возникло ощущение, словно его ударили в кадык.

— Т-то есть как?

— Мордой об косяк, дружок. Вы зря сюда пришли.

— Но как тогда вы будете его лечить?

— Это я у тебя хотел спросить! — Кригер развел руками. — Ты сам себе устроил геморрой, сам и выкручивайся.

Куля окончательно опешил. И этот человек вселил в него надежду? Этот бессердечный циник?! Неужели он вот так позволит Ване умереть?!

— Но он тогда не выживет…

— Это было ясно с самого начала. После укуса зомбака никто не выживает, — четко, словно заклинание, процитировал Кригер. — Никогда.

— Зачем тогда вы приказали отнести его в операционную?

— Чтоб ты не видел, как мучительно и долго твой приятель склеивает ласты. Когда, говоришь, его укусили?

Куля сник и опустился на кушетку, на которой только что был Ваня. Слезы градом покатились по щекам. Какое-то время он не отвечал, потом, поймав на себе пристальный взгляд Кригера, ответил, словно вспомнил о его существовании:

— Часа четыре-пять назад.

— Чего? — глаза «профессора» округлились. — Ты ничего не перепутал?

Куля покачал головой.

— Приятель, это невозможно. Обращение длится полчаса, максимум час. Поверь, я постоянно с этим сталкиваюсь. Никогда еще не было дольше. Может, его просто не кусали?

— Сам я этого не видел, но… Бывают же, наверное, исключения?

— Японский бог! — Кригер всплеснул руками. — Какие исключения?! У него явное заражение. Если он сейчас там не откинулся, это большое чудо.

Кригер развернулся и потопал к металлическим дверям, за которые унесли Ваню. Куля подскочил с кушетки.

— Вы куда?

— Возьму анализ крови, — бросил тот, не оборачиваясь. — Меня смущает, что твоего друга укусили так давно, а он еще живой. Такого просто не бывает.

— Вы ему поможете?

— Ты просишь невозможного. Я просто проведу обследование, а там посмотрим. Никуда не уходи.

Двери распахнулись и захлопнулись со звонким лязгом.

Куля опустился на кушетку, уронив голову на грудь.

Комната оформилась перед глазами, как внезапно всплывшая картинка на экране монитора. Четкая и ослепительная.

Лампа покачивается над головой, как маятник, и будто бы гипнотизирует. Подо мной — больничная кровать. Руки лежат, словно прикованные к ней, по телу разливается приятное тепло. Веки слипаются и хочется уже захлопнуть их, но какая-то часть сознания не хочет, чтобы я снова «отключался».

В воздухе витает запах химии и больничных препаратов. Над ухом шаркают шаги, доносятся глухие голоса. Кто-то ходит рядом — человека три-четыре.

Я ловлю себя на мысли, что совсем их не боюсь. Не знаю, может, мне вкололи что-то, но на душе удивительно спокойно. Напрашивается только один вопрос: где Куля?

Последнее, что помню, — как он тащил меня в медицинский центр. И что? Он его нашел? Или военные все-таки поняли, что я укушен, и перехватили Кулю до того, как он дошел?

В кисть вонзается игла, и на секунду руку обжигает боль. Шприц наполовину заполняется бордово-черной кровью, и игла выскакивает из запястья.

Боль. И легкое покалывание в кончиках пальцев.

Надо мной склоняется чье-то лицо. Впервые его вижу.

Мужчина средних лет с маленькой бородкой и прилизанными волосами смотрит на меня непонимающе и хмурится — лоб покрывается морщинками, губы изгибаются кончиками вниз.

Мимо проплывает девичья фигура в белом халате, волосы заплетены в косу до самой поясницы. В руках звенит поднос с какими-то пробирками и медицинскими приборами.

Губы бородатого шевелятся:

— Наташ, скажи, что у меня галлюцинации. — недоумевающий скрипучий голос. — Какого лешего он до сих пор живой?

— Борис Иванович, пульс очень слабый, — механический женский голос. — На лицо все признаки заражения, но он не обращается. Не знаю, почему, но с этим парнем что-то не так.

Бородатое лицо отходит в сторону и пропадает из поля зрения.

Что со мной не так? И где я? Кто все эти люди?

Прежде чем догадка прыгает в сознание, мир начинает угасать. Чернота сгущается и пожирает свет, что льется из горящей лампы.

Тьма.

Густая, беспросветная.

Я в ней тону, как муха в клейких массах. Барахтаюсь, беспомощно размахивая руками, а потом меня засасывает еще глубже.

Вот так, согнувшись на кушетке, Куля просидел сорок минут. Очнулся лишь, когда услышал оглушительный хлопок двери. Мальчишка вскинул голову, поморщился и огляделся.

Кригер вышел мрачный и сосредоточенный. Лицо его заметно почернело и за это время будто бы состарилось на десять лет. Глаза заплыли, щеки похудели, лоб покрылся сеточкой морщин.

— Тебя как зовут? — оборонил «профессор» сухо.

— Куля.

— Что за имя идиотское такое? — Кригер недовольно дернул подбородком. — Родители так пошутили?

— Сирота я, — сказал тот, ни капли не обидевшись. — А вообще меня Никитой звать. Кулемин Никита. Куля — это прозвище. С детства приелось.

— А его? — он кинул взгляд в сторону двери, за которой находился Ваня. — Твоего друга?

— Ваня… Иван Лихницкий.

— Уже лучше, — кивнул Кригер. — А лет ему было сколько?

— Семнадцать, как и мне. А почему вы спрашиваете?

Куля попытался перехватить напряженный взгляд «профессора», но тот ловко отвел его в сторону. Потом прошелся в середину комнаты и сел за стол.

— Умер твой Ваня. Пять минут назад.

Куле словно кипятком в лицо плеснули. Он подпрыгнул на кушетке, выпрямился и едва не рухнул. Сердце от натужного удара чуть не прорвало грудную клетку и заколотилось, точно заведенное.

— Да успокойся ты! Присядь.

— Не верю я! Вы лжете!!

— А с чего бы это вдруг? — брови «профессора» взметнулись вверх. — Сядь, говорю! Не все так просто.

Куля глубоко вздохнул, но так и не заставил себя сесть.

Кригер впервые посмотрел ему в глаза — и в них отчетливо просматривалось сожаление. Похоже, не такой уж он и циник. Есть в нем что-то человеческое.

Куля стиснул зубы и смахнул нахлынувшие слезы.

— Есть и хорошая новость, Никита.

— Какая? — Куля встрепенулся, но в груди колоть не перестало. — Какая может быть хорошая новость, если Ваня мертв?!

— В его крови я обнаружил удивительный фермент, который помогал ему бороться с вирусом. Не знаю, как, но это вещество за несколько часов уничтожило заразу и не дало ей рассосаться в организме.

Куля косо глянул на «профессора». Все это звучало не столько абсурдно, сколько малоутешительно.

— А отчего тогда он умер?

— Банально, но у твоего приятеля остановилось сердце, — Кригер опустил глаза. — Видно, организм переносил тяжелую нагрузку и в конце концов не выдержал. Даже дефибриллятор не помог.

Куля почувствовал, что цепенеет. По щеке скользнула жаркая слеза и капнула на воротник рубашки.

Постояв в молчании минуту, он опустился на кушетку и поджал колени.

— А что это за фермент такой, вы разузнали?

Кригер покачал головой.

— Если бы. Твой друг был уникальным случаем. В моей врачебной практике это впервые.

Куля только отмахнулся:

— Уникален, бла-бла-бла… а толку-то? Какая, на фиг, разница, если Вани больше нет? Какой толк от этого фермента?!

Куля не заметил, как сорвался. Внутри все закипало от обиды, боли и отчаяния. Зачем они сюда так долго шли, терпели чокнутого батюшку и отбивались от ублюдков-мародеров? Чтобы все старания пошли коту под хвост?!

— Перед смертью я взял у Вани двадцать миллилитров крови, — сказал Кригер. — Значит, образец фермента у меня. Из него получится изготовить вакцину, которая могла бы излечивать зараженных.

На миг Куля подумал, что ослышался. Он посмотрел на Кригера сквозь пелену, застлавшую глаза, поморщился и вскинул голову.

— Вы шутите?

— Нисколько, — тот посерьезнел. — Если фермент «ужился» в организме Вани да еще и уничтожил вирус, он подействует и на других укушенных, если вводить его искусственно.

— И зомбаки смогут обратно превращаться в людей?

— Не факт, но тех, которых только укусили, можно будет вылечить, — уверенно сказал «профессор». — Если правильно подобрать компоненты, через месяц-другой я смогу разработать формулу идеальной вакцины.

Куля с недоверием воззрился на «профессора».

— С чего вы взяли, что она будет работать?

— Будет еще как, поверь моему опыту! — на губах Кригера расцвела самодовольная улыбка. — Хочу назвать эту вакцину препарат Лихницкого. В честь твоего приятеля. Ты же не против?

Куля покачал головой. Он до сих пор не мог поверить в то, что все, что говорит профессор, правда. Получается, они не зря проделали такой тяжелый путь? Не зря Ваня так долго мучился, не зря Куля привел его к «профессору», не зря оттягивал его мучительную неминуемую смерть!

— Не напрасно, — еле слышно шепнул Куля.

— Что? — Кригер вскинул брови и взглянул на мальчика.

— Он умер не напрасно. Перед смертью Ваня что-то говорил о смысле жизни. Что не хочет умереть бессмысленно… А теперь, выходит, смысл есть. Еще какой!

— Вот именно! — Кригер всплеснул руками и сложил локти на стол. — Представляешь, сколько зараженных можно будет вылечить? Эта вакцина станет мировым открытием!

Куля тяжело вздохнул. Казалось, нужно было радоваться, но мысль о создании вакцины не укладывалась в голове. До сих пор это казалось чем-то нереальным, неосуществимым. А теперь профессор в шаге от успеха, остается только поработать над ферментом и с умом его использовать.

— Препарат Лихницкого, — Куля попробовал слово на вкус. — А что? Звучит.

— А я тебе о чем? — кивнул Кригер. — Вот увидишь, эта вакцина спасет миллионы жизней. Осталось только запустить ее в производство, чем сейчас я, кстати, и займусь.

Кригер встал из-за стола и, не прощаясь, вышел в операционную.

Апрель-Май 2013 г.

 

Антон Текшин

У НЕМЕЗИДЫ СЕГОДНЯ ВЫХОДНОЙ

За день крыша ангара нагрелась, словно противень в духовке. Мы лежали на ней уже второй час и вот-вот собирались покрыться золотистой корочкой. — Ты изувер, — тихо прошептал Калина, качая головой. — Лучше уселись бы на погрузочном кране, в тенёчке…

— И в случае чего прыгали оттуда вниз головой, — возразил я. — Там подъёмная лестница простреливается со всех сторон, а внизу, вдобавок, ещё и бетонный пустырь.

— Да-да, пути отхода — наше всё, — проворчал парень. — Но ещё полчаса и разгрузка приплавится намертво, будешь отдирать меня вместе с куском крыши.

— Не беспокойся, столько не просидим. Труби нашим, чтоб немедленно закруглялись.

— Ты что-то почувствовал? — встрепенулся Калина, вытаскивая рацию.

Я неопределённо покачал головой и снова начал просматривать внутренний двор через оптику. Грузовые контейнеры, ящики, бочки… В этом лабиринте легко заблудиться и стать чьим-нибудь обедом, но ради хранящихся здесь, по сегодняшним меркам, богатств можно было и рискнуть.

Наблюдение принесло плоды — между двумя дальними контейнерами мелькнула неясная тень.

— Движение на десять часов, — тут же среагировал Калина.

— Вижу.

В воздухе медленно разливалось звенящее напряжение, ещё не опасность, но первый звоночек, бьющийся в подсознании. До общего перезвона лучше не доводить.

Тем временем из-за груды гниющих поддонов показались две фигуры, осторожно водящие стволами автоматов по сторонам. Оружие, как и полагается, с глушителем, дорогая экипировка, за плечами внушительные рюкзаки.

— Коллеги? — предположил Калина.

— Вызови-ка их по общему каналу, — прошептал я. — Тут наверняка целая группа, просто мы не видим.

Напряжение повысило тональность. Не выйди на нас живые люди, мы уже сматывали отсюда удочки, но я должен был хотя бы попытаться их предупредить. В поле зрения попала ещё одна вооружённая пара метрах в тридцати от первой.

— Есть, — Калина протянул мне рацию.

— Приём, — прохрипели на другом конце. — Кто говорит?

— Тихий, — представился я. — Фуражиры из Солнечного.

— А, соседи, — даже несмотря на помехи я различил в голосе нотки облегчения. — Мы из Северной. Группа Ганина.

— Слушай, Ганин, — без предисловий начал я. — На точку мы претензий не имеем, тут на всех хватит. Только сейчас здесь находиться опасно. Мы отходим и вам советуем.

— Совет принял, Тихий, — вполне серьёзно отозвался голос. — Удачи вам.

— Спасибо, конец связи.

Я отключил рацию и стал собираться, пристроив арбалет за спину.

— Не уйдут, — уверенно заключил Калина.

— Это их выбор.

Мы тихонько поползли назад. Напряжение накатывало всё сильнее, заставляя покрываться гусиной кожей. Я даже смог определить примерное направление источника — где-то в соседних ангарах, совсем рядом с группой Ганина. Такая точность была для меня в диковинку, обычно фонило намного слабее.

— Быстрей!

Позади нас, из внутреннего двора, раздались частые хлопки — фуражиры из Серверной действительно предпочли бой отступлению. Скрываться больше не было смысла, счёт теперь пошёл на секунды. Я поднялся на ноги и рванул вперёд. За мной, гулко топая по металлическому настилу, поспешил Калина.

Края крыши мы достигли одновременно с первым взрывом. Из дворика донёсся короткий вопль, который утонул в раскатах очередей. Судя по звукам, били из пулемёта. Я мысленно пожелал Ганину удачи и прыгнул вниз.

Падать, к счастью, было невысоко. Вплотную к ангару примыкала шеренга высоких гаражей, где хранили погрузочную технику и тяжёлый транспорт. На крышу одного из них мы и приземлились — Калина с мягким перекатом бывалого паркурщика, а я с грацией сброшенного мешка. Как говорится, рожденный предчувствовать летать не может.

За гаражами послышался глухой рокот — наши готовились драпать на всех парах. Калина вырвался вперёд, перепрыгивая с крыши на крышу как заправский сайгак, и едва не столкнулся с упырём, вскарабкавшимся по водосточной трубе.

От неминуемой гибели парня спасла потрясающая ловкость — не сбавляя темпа, он поднырнул под левую лапу твари и оказался у неё за спиной. Свистнула шашка и обезглавленное тело медленно завалилось навзничь.

Из-за козырька показался ещё один, судорожно цепляющийся когтями за шифер. Я вскинул арбалет и послал тяжелый болт в переносицу шустрого мертвяка. Упырь утробно всхлипнул и грузно шлёпнулся на асфальт.

— Ходу!

На крыши позади нас вскарабкалось еще несколько тварей, но мы уже достигли пожарной лестницы. Внизу знакомо защёлкала СВУ — Злата сбивала самых ретивых, бросившихся следом за нами.

Спустились за несколько секунд, причём Калина и тут не удержался, съехав «по-пожарному» не касаясь ступеней. Я нырнул в кабину головного ЗИЛа с широким отвалом, и машина тут же тронулась с места. Арбалет в сторону, а в руки «сто третий» Калашников — против зомби он самое то.

— Что за стрельба на той стороне? — невозмутимо спросил Ануш, выворачивая широкий руль.

— Группа из Северной, — пояснил я. — Похоже, накрылись ребята.

— Упокой Господь и всё такое, — тихо вздохнул водитель, украдкой покосившись на меня.

— На дорогу смотри.

Вторым номером за нами двинулась «шишига» с нашитыми бортами, в ней как раз устроился бесстрашный паркурщик с дедовской шашкой. Замыкал колонну бронированный УАЗ с пулемётом на вертлюге — там ехала группа прикрытия.

Дорога впереди стремительно заполнялась мертвяками различной степени сохранности — от неуклюжих зомби, едва волочащих ноги, до юрких упырей, которые практически потеряли человеческий облик, превратившись в кровожадных мутантов.

— Что-то быстро они подтянулись, — заметил Ануш.

Он был прав, обычно проходили десятки минут, прежде чем привлечённые звуками твари собирались в таких количествах. Но и такой густой волны ужаса, словно подгоняющей толпу мертвецов, я прежде не ощущал.

— Это Злата, приём, — зашипела рация под сводом кабины. — Сзади нас нагоняют, ходу прибавьте.

— Впереди целая толпа, держитесь рядом, — предупредил я ребят. — Смотрите, чтобы вас не отсекли.

— Не беспокойся, Тихий, мы не потеряемся, — хмыкнула она.

Я вздохнул. Дисциплина в моём отряде была строгая, но от излишнего своблудия некоторых бойцов так и не удалось избавить. С другой стороны все они — бывшие гражданские, ещё совсем недавно жившие нормальной человеческой жизнью. Вот, например Злата — спортсменка и надежда молодёжной сборной по биатлону, теперь спит исключительно в обнимку с СВУ, иначе её всю ночь мучают кошмары.

Толпа зомби становилась ближе с каждой секундой.

— Ох, и запарюсь же я машину отмывать, — посетовал водитель и воткнул повышенную передачу.

* * *

До Солнечного добрались уже под вечер, вымотанные и уставшие. Город был просто запружен мертвецами, и если бы не Ануш, досконально знавший все переулки и подворотни, нас много раз могли попросту смять. Бывшему таксисту пришлось вести колонну заковыристым маршрутом, избегая широких дорог и открытых пространств. Получилась занятная такая экскурсия.

Родной город медленно приходил в упадок. Когда жил в нём, как-то не задумывался, сколько сил стоило поддерживать такую махину в чистоте и порядке. Прошло всего лишь полгода, а он уже превратился в бледную тень прошлого — с выбитыми стеклами и захламлёнными улицами, которые начали потихоньку зарастать травой.

Блокпост на въезде в Солнечный проехали с большим трудом. Сначала машины, к облегчению Ануша, долго поливали из шлангов, смывая останки неупокоенных, а потом построили всех на досмотр. Солдат на посту заметно прибавилось, из чего можно было смело делать вывод, что к нам опять прилетело горячо любимое начальство.

— Петрович, не перегибай, — предупредил я старшего смены, когда тот предложил всем раздеться для осмотра. — Понимаю, у тебя порыв служебного энтузиазма, но среди нас заражённых нет.

— У меня приказ.

— А мне положить на него, в стриптизёры мы не нанимались. Я сам проверяю людей, и не хочу, чтобы они тут унижались перед твоим взводом.

Петрович был старый вояка, но заслуженной пенсией насладится так и не успел. Раз такого опытного человека поставили на блокпост, значит, руководство предполагало большие неприятности.

— Ладно, проезжай, — вздохнул он. — А то ещё развернёшься, Господь твоя воля, и объясняй потом Бате, что случилось.

Я поморщился, но промолчал. Упоминание «господа» выводило меня из себя, но с этим приходилось мириться — людям необходимо во что-то верить, иначе у них попросту опускаются руки.

А на счёт того, что я могу повернуть в любой момент, Петрович был абсолютно прав. В округе ещё немало мест, где скапливались выжившие, и везде опытные мародёры пользовались неизменным спросом. Взять хотя бы войсковую часть на Северном шоссе, там как раз сейчас группа пропала…

Массивные ворота распахнулись, и нас пустили внутрь. До того, как всё случилось, Солнечный был элитным посёлком, где жили исключительно солидные люди, предпочитавшие покой и тишину — вот поэтому дворцы и опоясывала внушительная стена, прерывавшаяся только укреплённым КПП.

Тут мы отбивались от первой и самой тяжёлой волны зомби, когда на троих была всего одна единица оружия, и приходилось сражаться чуть ли не врукопашную. Спустя полгода посёлок обзавёлся внушительным рвом и двумя смотровыми вышками, где как раз заканчивали устанавливать тяжёлые пулемёты. Можно сказать, что жизнь стала налаживаться, но нас было много, слишком много — три сотни боеспособных бойцов плюс около шестисот гражданских. И до эвакуации на новое место жительства всех нужно кормить.

Возле главного склада, под который выделили один из коттеджей, нас нетерпеливо поджидал Рафик с командой грузчиков.

— Сколько привезли? — тут же поинтересовался он, едва мы покинули машины.

— Не беспокойся, Рафаил, — я похлопал его по плечу. — Мы как всегда под завязку.

— Отлично! Слушай, Тихий, там тебя Батя звал, как приедешь…

— Что ж, пойду, раз зовёт. Калина, проследи за погрузкой! Остальным отдыхать.

Рафик всплеснул руками:

— Да что же ты, не доверяешь что ли…

— Нет, — честно ответил я и пошёл по аллее вглубь посёлка.

К слову, Рафаил — единственный из обитателей Солнечного, который смог пережить эти страшные полгода. Большинство из его соседей-приятелей скоропостижно заразились ещё в первую неделю, но сам он был заядлым охотником и сумел отстоять своё право на жизнь.

На вертолётной площадке обнаружились стразу две винтокрылые машины, охранявшиеся несколькими бойцами. Наши неодобрительно качали головой, видя такие предосторожности, но обходили площадку стороной.

Я тоже не стал искушать охранников и повернул в сторону насосной станции, установленной прямо над артезианской скважиной. Заодно напьюсь и приведу себя в порядок перед встречей с начальством.

Возле скважины у нас образовался стихийный рынок, где предприимчивые гражданские начали торговать зеленью и овощами, выращенными на декоративных лужайках. Со временем ассортимент здесь значительно вырос, в основном, благодаря усилиям мародёрских групп, а вот товарообмен остался исключительно натуральным. Калина как-то предложил ввести местные деньги, в виде крышечек из-под кока-колы, но его всем посёлком подняли на смех.

Возле палаток как всегда крутилась мелкая детвора. Я вытряс из разгрузки горсть мятных леденцов, которые немного подтаяли на раскалённой крыше, и сразу же оказался окружённым гомонящей толпой. Малолетние вымогатели вытрясли всё, что я смог прихватить им на этот раз, и только потом соизволили пропустить к скважине.

— Вы им нравитесь, — заметил женский голос за моей спиной. — Хоть от вас за версту несёт смертью.

— Им нравятся леденцы и прочие сласти, которые я регулярно привожу с собой, — возразил я и открыл кран.

Вода была холодной и вкусной. Я залпом выпил целую кружку, но со второй торопиться не стал, позволяя организму неспешно насытиться влагой.

— Нам надо поговорить.

Вот же упрямая!

— Мне нечего вам сказать. Люди, которые разговаоивают на разных языках, никогда не достигнут взаимопонимания.

Я повернулся, и отметил, что обычно спокойная Мария встревожена, хоть и старается держать себя в руках. Такие сильные эмоции улавливаются лучше всего, странно, что я не почувствовал этого раньше. Впрочем, толпа счастливых ребятишек своей звонкой радостью может заглушить кого угодно.

— Вы тоже это ощутили? — с надеждой спросила девушка. — Сегодня, около полудня…

— Да, — подтвердил я. — В этот раз особенно жутко. Сейчас весь город, как кипящий котёл.

— Это Он подаёт нам знак, — зачастила Мария, вцепившись в мою руку. — Не отворачивайтесь от Него!

Я насколько мог мягко освободился и покачал головой:

— Свой крест я выбросил в унитаз и спустил воду. Что бы ни творилось сейчас в городе, не стоит искать в этом какой-то сакральный смысл.

Мария понуро попустила повязанную платком голову.

— Вы не понимаете…

Я развернулся и пошёл прочь. Хорошая она девушка, а в том, что в православие ударилась после всего этого ужаса, ничего странного нет. Потерять маленького ребёнка с мужем всегда легче, если это всего лишь испытание, ниспосланное Им… Тьфу!

Другое дело, что её способности куда выше моих, но для мародёрского дела она, увы, не годилась — не могла руку на зомби поднять.

Предчувствие. Сколько людей оно спасало? Большинство слепо шагают навстречу смерти в полной уверенности, что ничего не случится, и намного меньше тех, кто иногда способен ощутить опасность, подстерегающую за углом. А таких, как мы с Марией, вообще считанные единицы.

У меня этот дар от прадеда. В далёкую Великую Отечественную он угодил в штрафбат и смог выжить только благодаря небыкновенному чутью на опасность. Отец рассказывал, как однажды прадед развернул продовольственную колонну, поехав в обход просто потому, что почувствовал — вперёд нельзя. Как оказалось потом — на ту дорогу высадились немецкие десантники, которые успели покрошить немало грузовиков, прежде чем скрыться в лесу.

С этими мыслями я подошёл к нашему импровизированному штабу, который располагался в бывшем здании службы безопасности посёлка. На входе, помимо наших бойцов, стояли еще четверо, с штурмовыми винтовками наперевес. Меня вежливо попросили оставить оружие и амуницию снаружи и только потом пропустили внутрь.

В узком коридорчике отчаянно пахло выпечкой и свежезаваренным чаем. Я кивнул одноногому сержанту Володько, который разбирал бумаги в приёмной, и постучал в дверь бывшего начальника охраны. Старую табличку давно уже сняли, заменив трафаретной надписью «Кирилов А. С.», а ниже кто-то приписал, вроде как для пояснения, крупными буквами — БАТЯ.

— Войдите!

За дверью запах усилился, но в воздухе я почувствовал сильную нотку раздражения, похоже, до меня тут шёл оживлённый спор. Андрей — теперешний хозяин кабинета, нервно барабанил пальцами по деревянной столешнице, а дорогие гости с интересом уставились на меня.

Их оказалось двое. Немолодой, но ещё крепкий полковник и сухощавый мужчина с короткой бородкой и длинными каштановыми волосами. Ну, прям мессия в полевой форме без знаков различия.

— Здравствуйте, — я сел на свободный стул и уточнил. — Вызывали?

Андрей хмуро кивнул, не сводя тяжелого взгляда с полковника. Тот, нисколько не смущаясь, продолжал меня рассматривать, будто автомобиль в салоне выбирал.

— Меня зовут Николай, — между тем представился длинноволосый. — А вы…

— Тихий.

— А нормальное имя у тебя есть? — поинтересовался полковник.

— Уже нет.

Военный раздражённо фыркнул, но промолчал.

— Послушай, — подал, наконец, голос Андрей. — У нас серьёзные проблемы, но если ты откажешься, то…

— Да ладно тебе, — махнул рукой я. — Нужен проводник в город?

— А ты соображаешь, — отметил полковник. — Это очень хорошо.

— Надеюсь не прямо сейчас, ведь город напоминает растревоженный улей, — напомнил я.

— Сожалею, но выдвигаться нужно как можно скорее, — грустно улыбнулся Николай.

Ну как всегда, у таких людей всё должно быть уже «вчера».

— А почему нельзя подождать, когда всё утихнет?

— Потому что дальше будет только хуже.

* * *

— Как вы знаете, первые инфицированные появились в нескольких небольших городах по всему миру, — Николай переключился на новый слайд. — Денвер, Уишань, Новокубанск, Манила, Тьерра-Колорадо…

— Если бы зараза пошла с одного места, её смогли бы остановить, — добавил полковник. — Но потом волна заболеваний прокатилась и по мегаполисам.

— Это известно всем, — кивнул я. — Наверное, не осталось такого идиота, который уверен, что эпидемия началась случайно.

Старую карту посёлка на стене сменило развернутое полотно проектора. Перед глазами мелькали разные города, но происходило в них всегда одно и то же — мёртвые инфицировали живых, пополняя свои ряды. Реки крови, ужас и безысходность в глазах людей…

Гости оставались невозмутимыми, а вот нам с Андреем поплохело от навалившихся воспоминаний. Мы в это время ни в каких бункерах не отсиживались, а были на улицах, пытаясь хоть кому-то помочь. С тех пор наш лидер, тогда ещё служивший в МЧС, стал полностью седым. До сих пор, зарывая глаза, я вижу его, несущегося с двумя перепуганными детьми на руках впереди толпы перемазанных кровью зомби. Водитель автобуса всё-таки дождался опаздывающих, косясь на пистолет в моих дрожащих руках, а новообращенные мертвяки рассержено зашипели, когда добыча ускользнула прямо из-под их носа.

— Вы слушаете?

Я тряхнул головой, отгоняя призраков прошлого.

— Всё в порядке, можете продолжать.

— В настоящий момент система слежения NORAD функционирует лишь частично, но даже ограниченных ресурсов хватило, чтобы собрать некоторые интересные данные.

На полотне высветился снимок со спутника. Ряды улиц, кварталы, тёмная лента реки…

— Это Денвер за час до регистрации первого инфицированного.

— И что не так?

— Вот это голубое пятнышко, в левом нижнем углу.

В искомом месте действительно обнаружилась размытая клякса небесно-голубого цвета.

— Это двухместный вертолёт, — пояснил Николай. — А самое интересное, что по показаниям радара на момент съёмки никаких летательных аппаратов в этом секторе не было.

— То есть объект был виден только визуально?

— Да, и через некоторое время он просто исчез.

Замелькали другие снимки, разного качества, но везде присутствовал голубой силуэт, а на последнем его сфотографировали и с земли на фоне какого-то небоскрёба.

— Аномалию заметили не сразу, а потом стало уже не до этого. Сейчас, когда крупные объединения выживших людей более или менее наладили связь между собой, стал возможен обмен информацией, и оказалось, что вертолёты фиксировали не только в Америке.

— И опять только визуально?

— Да, однажды один из них чуть не столкнулся с заходящим на посадку самолётом в аэропорту Сиднея, но ни диспетчер, ни пилот не засекли его на приборах, пока не увидели своими глазами.

— А через некоторое время в городе массово появились инфицированные, — предположил Андрей.

— Верно, — кивнул Николай. — Связь между этими событиями подтверждена многократно.

— И теперь за вертолётиками идёт охота? — спросил я.

— Да, но пока что безрезультатно. Несколько месяцев не поступало никаких сообщений о них, но недавно в Гоновере военные объявили, что засекли похожий аппарат в центре города.

— В таких местах обычно максимальное скопление мертвяков. Что там могло кому-то понадобиться?

— Пока неизвестно. Бундесверовцы послали три группы спецназа на разведку, но ни одна из них не вернулась. А сутки спустя…

— Со стороны города хлынули зомби, словно дерьмо из забитой канализации, — скривился полковник. — Больше никто на связь оттуда не выходил.

— Некоторые группы выживших замолкали и раньше, — продолжил Николай. — Теперь мы знаем, в чем причина. До этого людям было проще выживать, отдалившись от городов. Вирус, поражающий человеческий организм, оставляет некоторые участки мозга нетронутыми, поэтому инфицированные безотчётно стараются держаться населённых пунктов, где они когда-то жили. К сожалению, это всё, что ученым удалось выяснить — до сих пор механизм распространения болезни можно наблюдать лишь косвенно. Некоторые вообще заявляют, что это не вирус…

— Да хоть кара Господня, — пожал плечами полковник. — Но первопричина всех бед в этой голубой винтокрылой херне.

— Которая объявилась и в нашем городе, — закончил я.

Николай кивнул и вывел последний спутниковый снимок. Вертолёт беспечно летел над мёртвыми улицами, по которым я бегал ещё ребёнком.

— Когда выдвигаемся?

— На рассвете, — ответил полковник. — Эвакуация Северной уже началась, вы на очереди. Дома, конечно, достроить не успели, но хоть периметр серьёзно укрепили, да и далеко полигон располагался от города…

— Людей у нас мало, так что будем рады, если с вами пойдёт ещё кто-нибудь, — вставил Николай.

— Я возьму двоих. Сколько пойдёт с вашей стороны?

— Тоже трое, — он улыбнулся. — Включая меня.

— Вы хоть стрелять-то умеете?

— Немного, но это, как раз, и не принципиально, потому что огнестрельное оружие мы с собой не возьмём.

* * *

— И ты ему веришь?

— По крайней мере, он считает, что говорит правду, — я пожал плечами. — Эксперты такого уровня, работавшие на серьёзную государственную контору, ошибаются крайне редко.

Калина недоверчиво фыркнул.

— Если есть вариант надрать задницу козлам, которые это всё заварили… — Злата сжала кулаки. — О, я в деле, без вопросов.

Мы сидели в крохотном домике для прислуги, который облюбовала наша группа. Остальные отдыхали, уставшие после тяжёлого рейда, их я будить не стал, сразу решив, кто именно со мной пойдёт.

— Эти неуловимые вертолёты… — Калина сделал неопределённый жест. — Как такое вообще возможно?

— Вот и узнаем, когда его возьмём.

— А почему именно мы двое? — спросила Злата.

Ответ напрашивался сам собой, но произнести это вслух было тяжело.

— Вы слишком много потеряли… И пойдёте до конца.

— Логично, — кивнул Калина. — Короче, я подписываюсь. Шашку-то можно будет с собой взять?

— Шашку — да, огнестрел — нет.

— Пойду тогда, Риту почищу, а то ж никто из этих олухов не догадается, — Злата вздохнула и вышла из комнаты.

Ритой звали её винтовку. Я никогда не уточнял, чьё это имя — среди выживших считается плохим тоном спрашивать о погибших. Стреляла девушка прекрасно, а на то, что её частенько видели разговаривающей со снайперкой, все дружно закрывали глаза.

Мы с Калиной понимающе переглянулись и пошли к вертолёту. Для заброса группы выделили тот, что поменьше, с полным боекомплектом на подвеске.

— Он отстреляется в противоположной части города, привлекая туда внимание инфицированных, — пояснил Николай. — Идти придётся пешком, так что это хоть немного облегчит нам дорогу.

— А просто подлететь и расфигачить не вариант? ¬ — поинтересовался Калина, с интересом рассматривая боевую машину.

— Приборы выйдут из строя, и он упадёт, — уверенно заявил эксперт. — То же самое происходит с любыми другими аппаратами. Однажды попытались бить ракетами, но они взрывались на подлёте. Современное оружие, увы, оказалось бессильно…

— Вот поэтому мы и идём, как будто музей ограбили?

Замечание было недалеко от истины. Молчаливые спецы Николая, коротко представившиеся Сергеем и Вадимом, вооружились настоящими мечами и булавами. Калина с дедовской шашкой был как нельзя кстати, я же выбрал себе небольшой клинок вдобавок к привычному арбалету. Доспехи, правда, были современные — удобные комбезы повышенной защиты. Нам достались такие же, и последние минуты перед стартом мы подгоняли их под себя.

Чуть позже подошла Злата и переоделась у всех на виду, ничуть не стесняясь. Все на площадке, включая эксперта, разом уставились на её красивую, тренированную фигуру, и только спецы продолжали проверять экипировку.

До этого я на вертолётах ещё не летал, но резкий взлёт не вызвал никаких неприятных ощущений, только уши на пару мгновений заложило. Злата заняла место возле меня и молча протянула свернутый белый платочек. Уже по одному его виду можно было догадаться, чей он, но ещё раньше я почувствовал тепло, исходящее от свёртка. Мария.

Я отрицательно покачал головой. Злата нахмурилась и положила платочек обратно в разгрузку. Тем временем Николай активировал гарнитуру, которую нам выдали перед стартом, и весело поинтересовался:

— Ну, как полёт?

— Нормально, — ответил Калина, по лицу которого было видно, что его начало укачивать. — Но мне было бы спокойнее лететь в обнимку с пулемётом.

— Увы, — развёл руками эксперт. — Я своими глазами видел, что случилось с группой в Ярославле — они погибли в забаррикадированном здании и над телами не успели поработать инфицированные. У всех одновременно рванул боекомплект, а трансивер, который установили в соседней комнате, выглядел как оплывшая свеча.

— Очень вдохновляет, — заметила Злата. — И вы решили, что с холодным оружием у нас больше шансов?

— По крайней мере, взрываться будет нечему.

Солнце медленно всходило над мёртвым городом. С такой высоты казалось, что всё в порядке, стоит приземлиться — и ты будешь окружен людьми, спешащими на работу или возвращающимися с ночной смены домой.

Каждое утро я шёл по этим улицам пешком, позволяя обгонять себя стайкам гомонящих школьников, вдыхал свежий воздух и наслаждался любимой музыкой в наушниках. Только сейчас понял, как мне этого всего не хватает…

— Садимся, — предупредил пилот, и вертолёт резко пошёл вниз.

Засосало под ложечкой, будто на аттракционе, но уже через несколько секунд мы приземлились на плоской крыше торгового комплекса. Дверь плавно скользнула вбок, и пришлось покидать безопасное нутро боевой машины. Гарнитура и вся прочая электроника осталась на борту.

— Как на дракона идём, — выразил общее мнение Калина. — А нас потом вообще найдут?

— Пилот опытный, — пожал плечами Николай. — Подберут всех, не волнуйтесь.

Вот тут я и уловил нотку, которой боялся больше всего. Что ж, настало время поговорить по душам…

— Раз уж мы пошли все вместе на такой риск, давайте без официоза, — предложил я. — И вдобавок, нужно прояснить несколько моментов.

— Каких это? — удивился эксперт.

— Из какого ты объединения выживших, Коля?

— Тебя сейчас меньше всего должно волновать такие нюансы.

— Меня волнует то, почему такого специалиста послали на убой, как простого разведчика?

— Я сам вызвался.

— На убой?! — переспросила Злата.

— Вертолёт не вернется. Коля, ты не знал, что я хорошо чувствую человеческие эмоции?

— Ещё и эмпатия, любопытно, — эксперт задумчиво огладил бородку. — Мне сказали, что у тебя нюх на опасность, но такой уровень…

— Уровень чего?

Спецы заметно напряглись, но Николай успокаивающе протянул руки ладонями вперёд.

— Давайте не ссориться, ребята. Про вертолёт ты немного неправильно понял — я просто не верю, что он сможет вернуться. Кто бы ни находился сейчас в центре города, шума он не любит. Вряд ли пилот успеет израсходовать хотя бы половину боезапаса.

— Всё лучше и лучше, — проворчала Злата. — Значит, выбираться будем на своих двоих?

— Именно.

— Хорошо, здесь всё понятно, — кивнул я. — А что за самоотверженность? Надоело заниматься умственным трудом?

— Иначе командование не санкционировало бы последнюю попытку. Я своим поступком показал, что на сто процентов уверен в правильности моих выводов. Они не ожидали такого и дали добро, хоть и нехотя.

— Последняя попытка?

— Умеешь ты вычленять нужное, — усмехнулся Николай. — Больше группы для захвата объекта посылать никто не будет. Если бы мы сейчас тут не стояли, в город уже прилетела баллистическая ракета.

— Их же сбивают на подлёте? — напомнил Калина.

— Эта будет с ядерным зарядом. Ей и не обязательно попасть в цель.

— И сколько у нас времени?

— Восемь часов. Если до этого мы не разведём на какой-нибудь крыше сигнальный костёр, здесь будет очень большая воронка, поверьте мне.

* * *

Последний и самый громкий взрыв заставил жалобно задребезжать чудом уцелевшую витрину соседнего магазина. — Накрылась птичка, — констатировала Злата.

Мы шли переулками, прячась в тени домов. Чем ближе к центру, тем явственней я ощущал звенящую тревогу, но мертвяков попадалось на удивление мало, а редкие стычки с одиночками не представляли серьёзной угрозы. По словам Николая, зомби на данный момент концентрировались в пригороде, чтобы хлынуть оттуда неудержимой волной.

— Как мы вообще отыщем вертолёт или пилота за такое короткое время? — спросила Злата. — Это будет посложнее, чем иголку в стоге сена нашарить.

— Он сам нас найдет, — уверенно заявил эксперт. — Среди той бойни в Ярославле были обнаружены чужие отпечатки мужской обуви. Кто-то был там, когда всё это случилось, проверил, нет ли выживших, и ушёл.

— Тогда чего мы прёмся навстречу, не легче ли занять оборону?

— А кто даст гарантию, что он в этом случае нападёт? — ответил я за Николая. — Сделает свои дела и улетит восвояси.

— То есть мы ещё и наживка, — вздохнул Калина. — Чувствую, что хороших новостей лучше сегодня не ждать.

Очередной переулок привёл нас к широкому проспекту. Дальше шли высотки, постепенно вытеснявшие промышленные сооружения, которые когда-то кормили наш город.

— Пойдём внутренними дворами мимо церкви и выйдем к бывшему зданию администрации, — прикинул я. — За ней плотная застройка, среди которой стоит самая высокая свечка в округе. С неё можно оглядеться и решить, куда двигаться дальше.

— Неплохо, — оценил Николай. — Тебя нам просто Бог послал.

Хоть я и почувствовал, что последняя фраза произнесена специально, скрыть свои эмоции до конца все же не смог.

— У тебя какие-то проблемы с верой?

— Как и у всех.

Развивать тему эксперт не стал. Дворы, между тем, привели к почерневшему остову церкви. Купол обвалился внутрь, а обгоревшие стропила придела торчали, будто рёбра обглоданного скелета.

Родители часто водили сюда всю семью и неудивительно, что именно здесь они тогда искали защиту…

— Мне тоже одно время казалось, что Бог отвернулся от нас, — вздохнул Николай. — Твоя работа?

Я кивнул.

— А зачем?

— Там были все, кого я любил.

Если бы они остались дома… Забаррикадировались и ждали помощи, как сделали их соседи. До сих пор эти милые люди боятся попасться мне на глаза в посёлке, как будто в случившемся есть их вина.

К церкви я прорвался лишь день спустя, когда было уже слишком поздно. Бог не защитил своих почитателей, и мёртвые осквернили его святилище. Мне осталось только сжечь здание, вместе со всеми, кто, переродившись, перестал быть моей семьёй.

— Соболезную.

Группа молча прошла мимо пожарища. Потянулись безликие здания хрущёвской застройки, которые в последнее время начали сносить, планируя построить на их месте огромный торгово-развлекательный комплекс. До самой администрации было подозрительно тихо, даже одиночные зомби перестали попадаться, и тут позади нас резко возникла волна злобного напряжения, как накануне в складских ангарах.

— Толпа идёт!

Мы рванули через брошенную стройплощадку, которую хотели обогнуть по периметру. Впереди показался недостроенный магазин, окружённый широким кольцом парковочной зоны. Звуки погони быстро приближались, становясь всё громче. Ощущение опасности стало нестерпимым, будто кто-то живьем сдирал кожу, и я отчетливо понял — на пустырь нам высовываться нельзя.

— Вбок! Через траншею!

О том, что к магазину неплохо было бы подвести коммуникации, строители традиционно вспомнили уже после укладки асфальта. Поэтому его разбили отбойниками и выкопали технический канал, по пояс взрослому человеку. Через эту импровизированную траншею мы и побежали, оскальзываясь на пластиковых трубах, устилавших дно.

Едва группа преодолела половину расстояния, как позади прогрохотал взрыв. Все инстинктивно пригнулись, и я ощутил, как над головой со свистом пролетел кусок дорожного покрытия. Если бы мы пересекли парковку поверху, то добивать мертвякам наверняка было некого. Нас целенаправленно загоняли, будто дичь на охоте.

Второй взрыв чуть не накрыл всех уже у самого магазина. Перед этим я успел оглянуться и увидеть, что нагонявшие нас зомби достигли края стройплощадки. Их оказалось не больше двух десятков — угроза существенная, особенно на открытой местности, но внутри здания у нас был шанс. Если бы не этот чёртов обстрел…

Зданию до отделочных работ было ещё далеко. Повсюду стояли поддоны со стройматериалом, которые могли дать неплохую защиту.

— Занять оборону!

Спецы уже выпустили пару болтов в набегавших упырей и остальные последовали их примеру. Я примостился за сваленными в кучу мешками цемента, выбрал цель и, насколько смог, плавно спустил курок. Зомби поймал стрелку лицом, пробежал ещё пару шагов по инерции и рухнул замертво. Его примеру последовали ещё несколько подстреленных сородичей, вызвав кучу-малу из копошащихся тел.

Арбалет — вещь долгая при перезарядке, но мы выиграли несколько секунд для второго залпа, а там можно и врукопашную, с теми, кто добежит.

Но невидимый противник не хотел давать шанса выбраться из западни живыми. Не успел я прицелиться во второй раз, как через широкий витринный проём влетел огненный сгусток, оглушительно взорвавшийся внутри магазина.

Меня спасли мешки, безропотно принявшие весь жар и ударную волну на себя. Воздух наполнился цементной пылью, полностью перекрыв обзор, и мертвяки без проблем проникли в здание.

То, что творилось потом, люди обычно видят в кошмарах, просыпаясь в холодном поту. Ничего нельзя было разобрать на расстоянии вытянутой руки, и со всех сторон напирали зомби. Я крутился волчком — рубил, колол, уворачивался от зубов и когтей, полностью положившись на своё чутьё.

Через какое-то время прогремел ещё один взрыв, но я предчувствовал его, укрывшись за широкой колонной, а вот погнавшегося за мной упыря взрывная волна бросила на торчавшую арматуру, на которой он и повис, проткнутый, словно бабочка в альбоме натуралиста.

Больше на меня никто не нападал. Крепко сжимая меч в руке, я стал медленно обходить место побоища и почти сразу же наткнулся на Злату. Девушке тоже досталось от взрыва — осколки пробили тело в нескольких местах, а ноги были вывернуты под неестественным углом. Судя по окровавленному следу, она проползла пару метров, пока силы не оставили её. Любой другой давно бы уже отключился, но выносливая Злата пока ещё была в сознании.

— Возьми… Я обещала…

В руке девушка сжимала побуревший от крови платок Марии.

— Злата, как же так… — я опустился перед ней на колени.

Одного взгляда хватило, чтобы понять — всё кончено. Будь даже за стеной готовая к приёму операционная, с бригадой лучших врачей, — слишком поздно. Смерть уже оставила печать на лице девушки, но в гаснущих глазах не было страха.

— Она позаботится… О Рите…

— Это просто винтовка, как ты не поймёшь, — простонал я. — Зачем я втянул тебя, идиот…

Злата не ответила, остекленевшим взглядом уставившись куда-то под потолок. Я дрожащей рукой закрыл ей глаза и вынул из сжатых пальцев платок. В свертке оказался серебряный крестик на простой черной верёвочке. Пару секунд я боролся с искушением отшвырнуть его куда подальше, но взглянув на девушку, неожиданно для себя самого — надел.

Нужно было продолжать поиски, — вдруг кто-то ещё смог пережить этот кошмар. Осторожно ступая по строительному хламу, я пошёл дальше. Спецы нашлись практически сразу, окружённые порубленными в куски упырями. Ни пульса, ни дыхания — оба мертвы.

Откуда-то слева раздалось сдавленное хихикание. Помещение понемногу заволакивало дымом, и пришлось идти практически на ощупь. Часть недостроенного второго этажа уже обрушилась вниз, остальное трещало, грозя развалиться в любую минуту. Преодолев завалы, я обнаружил Калину, прислонившегося спиной к одной из колон.

— Волшебника не видно, Тихий? — хихикнул он.

— Кого?!

— Ну, этого… Как в песне, ей Богу…

Я присел рядом. С ушей у парня кровь вроде не текла, а вот левая нога выглядела так, будто ей хотели пообедать.

— Покусали меня, — проследил он мой взгляд. — Через час буду бродить, завывая, и мечтать о свежей человечинке…

Тут возразить было нечего. Царапины от когтей, хоть и с большим трудом, но заживали, а вот укусы были смертельны. Именно слюна являлась источником заразы, выкосившей большую часть человечества.

— Николая видел?

— Не-а, — помотал головой парень, с трудом поднимаясь. — Похоже, мы одни остались. И волшебник.

— Калиниченко, у тебя сотрясение, какой ещё волшебник?!

— С голубого вертолёта! Ты видел, чем он в нас запульнул? Это ж чистый фаербол…

— Не мели ерунды, нужно выбираться отсюда поскорее.

— Тебе, Тихий, выбираться, а я уже умер. Но есть отличная идея — помнишь, что рассказывал Николай?

— Он пришёл тогда убедиться, нет ли выживших, — вспомнил я.

— Вот и побуду приманкой, напоследок, — хихикнул Калина. — Или отсекай мне голову прямо тут. Шашку только сохрани. И прощай.

Сильно хромая, он побрёл прочь. Я взял семейную реликвию, оставив меч у колонны, и прислушался к внутренним ощущениям. Поблизости опасности не чувствовалось, но где-то на границе восприятия условилось нечто, пульсирующее тревогой. Кто-то там сейчас явно размышлял, стоит ли входить в здание.

Волшебник. Разве такое возможно? Я припомнил огненный сгусток — на термобарический заряд он не походил, Тогда что? Не фаербол же, в самом деле…

— Эй ты, Саурон хренов! — громко послышалось впереди. — Иди сюда, разберёмся по-мужски!

Я осторожно крался за ним, прикрываясь завалами. Здание трещало, дым становился всё гуще, но последнее мне было только на руку. Лишь бы противник повёлся на приманку.

— Ах, вот ты какой, — расхохотался Калина где-то впереди. — Совсем не похож…

Сверкнула тусклая вспышка, будто от электрического разряда, и парень замолк. От ярости свело скулы, и только огромным усилием воли я не бросился вперёд. Нет уж, пусть сам подойдёт.

Захрустел мелкий мусор под подошвами врага. Судя по звукам, он обходил завал, за которым я прятался, по широкой дуге. Проклятье! Будь у меня арбалет — всадил болт, не выдавая себя, а так придётся волей-неволей раскрыться.

Шаги слышались всё отчетливей, кто бы это ни был, он явно не скрывался. А вот с внутренним взором творилось что-то неладное, не ощущал я никого в той стороне. И как быть?

Всё плохое в моей жизни происходило, когда я шел наперекор своим предчувствиям. Что ж, пришло время исправлять свои ошибки. Звуки приближались с каждым мгновением, но я даже не шелохнулся.

Оказалось, противник тоже использовал приманку. Шаги шелестели на пустом месте, я убедился в этом, когда они пересекли освещённое огнём место. А вот позади кралась неясная тень, подолгу выжидая в укрытии. Я пропустил её мимо себя и двинулся следом, постепенно сокращая дистанцию. Фигура замерла возле Златы, видимо, осматривая тело. Приблизившись, я разглядел, что неведомым противником оказался длинноволосый парень в джинсах, сжимавший какой-то предмет в руке. Он всё-таки почувствовал меня, обернулся, но было уже поздно — я оказался на расстоянии удара. Шашка, как и катана, позволяет бить без замаха в ограниченном пространстве, и увернуться от неё практически невозможно. Вот только ударить я не успел — магазин устал стоять на дрожащих колоннах и сложился внутрь себя. По голове ударило чем-то тяжёлым, и перед глазами вспыхнула темнота…

* * *

Сознание пришло рывком, будто вынырнул из глубины на поверхность. Голова, против ожидания, почти не болела, будто и не приземлялся на неё солидный кусок развалившегося магазина. А вот руки саднили — кто-то привязал их капроновой верёвкой к спинке кушетки, на которой я лежал. Помещение оказалось вполне знакомым — последний этаж ремонтно-машиностроительного завода, довелось побывать тут пару раз. Эти огромные витражи-окна из советского стеклянного кирпича ни с чем не спутаешь, таких у нас в городе больше не осталось. Здесь, если не изменяла память, располагались мелкие мастерские и обмоточный цех. Лампы под крышей горели ровным светом, значит, запущен генератор в подвале, вот только зачем?

— А ты молодец — быстро восстановился!

К кушетке, на которой я лежал, подошел давешний парень. Длинные волосы цвета спелой пшеницы собраны в хвост, разношенные кеды на ногах и застиранная майка на худом торсе. И это тот человек, за которым охотятся все оставшиеся военные в мире?

— У тебя куча вопросов, а времени мало, — он взглянул на часы. — Сразу скажу, что вытащил тебя не просто так, но об этом позже. Давай начнём с простого — как тебя зовут?

От комбеза и разгрузки не осталось и следа — парень явно не поленился тщательно меня обыскать, даже обувь зачем-то снял. Видимо, насмотрелся голливудских боевиков про ножи за голенищем и спрятанные кобуры, и решил перестраховаться. Уже по тому, как он связал мои руки, было видно, что передо мной дилетант, твёрдо уверенный, что чем больше витков сделано вокруг запястья, тем сложнее будет освободиться. Узлы были простейшие, разве что сверху бантика не хватало. Ноги тоже оказались примотаны к низкой металлической спинке, но это не беда, при наличии свободных рук, а пока пришлось поддержать разговор:

— Тихий.

— Интересное имя. А меня — Шон Брэди, приятно познакомиться.

Парень улыбнулся. Говорил он, кстати, безо всякого акцента, на чистейшем русском. Потомок эмигрантов?

— И чего ты забыл в нашем маленьком городке?

— Хочу исправить то, что натворил.

— Так все эти восставшие мертвецы — твоя работа?

— Отчасти — да. Но поверь, я не хотел, чтобы получилось именно так…

— То есть смерть нескольких миллиардов людей не входила в твои планы?

— Все совершают ошибки, — вздохнул Шон. — Я хотел совсем не этого, поверь мне. Взгляни-ка сюда.

В руке длинноволосый держал небольшой шар, на поверхности которого причудливо сновали разноцветные пятнышки, чем-то напоминая мыльную плёнку.

— Чувствуешь?

Предмет пульсировал, словно человеческое сердце, излучая тепло и спокойствие. Я кивнул.

— И что это?

— Понятие не имею, — хмыкнул Шон. — Я обнаружил эту штуку на раскопках в Карпатах. Наша археологическая группа нашла ни много ни мало — Ноев Ковчег, точнее, то, что от него осталось. Сначала нас просто подняли на смех, а потом… Понаехало столько представителей спецслужб, сколько ты себе даже представить не в состоянии. Группу продержали взаперти около полугода, потом отпустили, взяв подписку о неразглашении. Кстати, я её сейчас нарушил, забавно…

— И как ты смог сохранить этот шар?

— Тут самое интересное, — принялся объяснять длинноволосый. — Едва я взял в руки этот артефакт, как почувствовал силу, которая до этого дремала во мне. Это трудно объяснить, но с помощью него талантливый человек может творить настоящие чудеса!

— Колба с манной, — усмехнулся я. — А ты, стало быть, чародей.

— Да, — кивнул Шон. — С точки зрения современной науки это чистое волшебство. То же самое подумали бы про мобильник, попади он в средние века. Артефакт помогает раскрыть внутренние силы людей, но далеко не у всех. Лишь избранные обладают даром, который и в обычной жизни выделяет их из серой массы. Ты ведь такой — чувствуешь опасность, настроение людей… Я тоже с этого начинал.

— И почему же ты не почувствовал меня в магазине?

— Силы не безграничны, а на вашу группу, прости, их ушло неожиданно много. Благодаря тебе, кстати. Думаешь, мне есть дело до этих разведчиков, которые вслепую пытаются найти меня? Убить их — совсем не проблема, как муху прихлопнуть. Я не развлекаюсь охотой, но приходится бить не в полную силу, чтобы выяснить, чего они стоят…

— Ты отбираешь помощников, что ли? После того, что натворил?!

— Всё, что произошло, задумывалось совсем не так… Я был ослеплен могуществом, не умел ещё толком управлять энергетическими полями Земли… Потеря близких в глупой автокатастрофе стала последней каплей. И я решил сделать так, чтобы люди перестали умирать.

Я замолчал, переваривая сказанное. Верно подмечено, что благими намерениями вымощена дорога в преисподнюю, но то, что я услышал, было верхом идиотизма. Хуже свихнувшегося социопата, наделённого огромной мощью, может быть только искренний благодетель.

— И как твои полёты по городам исправят положение?

— Многие из населенных пунктов стоят не просто так, на пересечении энергетических полей. Я провожу здесь… Некоторое манипуляции, так сказать, чтобы заклятье охватило всю планету. В таких вещах куча ограничений и поправок, нельзя просто взять и сделать то, что хочешь. Ну, например, чтобы успешно телепортироваться, нужно подняться на высоту около ста футов от поверхности земли.

— А чтобы метнуть огненный шар?

— Хитёр, — покачал головой Шон. — Нужно две минуты застыть в одной позе, аккумулируя энергию. Но не обольщайся, если попытаешься сделать глупость, у меня в запасе есть вот это.

Он щелкнул пальцами, из которых вырвалась яркая искра, проделавшая маленькую дырочку в крыше.

— Интересно. Именно этой штукой ты убил парня из моей группы?

— Я просто оборонялся. Вы же со мной не чай пить шли, с мечами и арбалетами! А мне позарез нужно закончить все приготовления. Мёртвые, наконец, упокоятся, а живые вздохнут спокойно. Поверь, если этого не сделать — человечество обречено. Зомби будут продолжать мутировать, питаясь человеческим белком, и, рано или поздно, сметут остатки выживших.

— Пока что-то этого не наблюдаю. Незаражённых людей осталось мало, основная масса упырей отъелась в первые дни эпидемии. А обычные зомби существенной угрозы не представляют — слишком медлительны и неповоротливы. Только твои прилёты заставляют всю эту разношёрстную толпу покидать города.

— Боюсь, скоро такое начнётся везде и без моей помощи. Времени осталось мало, в одиночку я могу и не справится. Пожалуйста, забудь о своих потерях и подумай о тех, кто ещё жив на этот момент — без нашей помощи у них нет шансов. Пусть Немезида сегодня отдохнёт, доверься голосу разума.

— Разум подсказывает, что этой штукой вряд ли можно сделать что-то хорошее, — я покачал головой. — Кто знает, может, старина Ной просто хотел полить свой огород волшебным дождичком с неба. А получилось так, что нет ни одного народа на Земле, в мифологии которого не присутствовал бы великий потоп.

— Ты слишком категоричен, — вздохнул Шон. — Подумай над этим, а я пока делами займусь.

Едва он закрыл за собой скрипучую дверь, как я принялся за путы. Свяжи парень запястья специальными узлами, шансов практически не было, а эти ослабли после нескольких минут работы. Руки, обильно смазанные кровью из ссадин, отлично скользили по бечёвке — ещё один минус капрона.

Чтобы отвлечься от боли, я обдумывал услышанное. Про артефакт и магию верилось слабо, хоть я и чувствовал исходящие от шара потоки энергии, а вот в остальное не верилось совсем. Катастрофа разразилась не за один день, и Шон должен был увидеть плоды своих трудов, колеся из города в город. Начнись эпидемия лишь в нескольких небольших населённых пунктах, её бы остановили, в этом полковник прав. Отсюда вывод — парень целенаправленно заражал как можно больше людей, а значит, и сейчас ни черта не стремится всё исправить.

Он хочет закончить начатое.

Освободившись, я принялся обыскивать цех в поисках оружия. Нашлось немало полезных инструментов, подходящих для умерщвления спятивших волшебников. Пока прикидывал, что выбрать из этого разнообразия, наткнулся взглядом на импровизированную деревянную мишень на стене, в которой торчал самодельный нож. В принципе, ничего удивительного, когда вокруг тебя куча станков и металла, как ещё развлечься трудягам в свободное время? Балансировка, конечно, отставала от заводских моделей, но на короткое расстояние его можно было метнуть без потери в точности.

А что дальше? Бегать по цехам, в надежде, что первым почуешь врага… Но против меня будет сильный, отдохнувший убийца, чуйка у которого наверняка выше. Такого можно взять только неожиданной атакой.

А третьей попытки никто мне не даст.

Я улёгся обратно и глубоко вздохнул, пытаясь успокоить ритм сердца. Пусть Шон проводит свои манипуляции, потратит силы и войдёт сюда, не ощущая опасности, а там посмотрим. Лишь бы Солнечный успели эвакуировать…

Длинноволосый вернулся через полчаса, вытирая взмокший лоб. Никакой ненависти я к нему не испытывал, только сожаление. Мне было действительно жаль этого парня, запутавшегося в собственном всесилии.

— Ну, что ж, — вздохнул он. — Раз ты так решил…

И тут я понял, что не могу пошевелить даже пальцем. Хотел резко вскочить, но оказался вдавленным в кушетку неведомой силой, ещё до того как Шон переступил порог.

— Неплохо, ты оказался сообразительнее остальных.

— Мне это часто говорят.

— Очень жаль, что мы не нашли общего языка, столько времени впустую…

— Зачем ты…

Договорить я не успел. На грудь будто навалилась бетонная плита, стало трудно дышать, и в голове гулко застучала кровь. Чувство опасности хранило безмятежное молчание, будто я в посёлке консервы на рынке выбираю, а не задыхаюсь от нехватки воздуха. Неужели конец?

Шон стоял рядом, и участливо наблюдал, как я сопротивляюсь давлению на организм. Как же, не наслаждается он убийствами…

В дверном проёме мелькнул чей-то силуэт, который я едва рассмотрел за красной пеленой, застилающей глаза. Шон развернулся за долю мгновения до того, как арбалетный болт должен был пробить ему затылок, и шарахнул в сторону двери ветвистой молнией.

Плита пропала, будто и не было. Я приподнялся и метнул зажатый в руке нож, вложив в этот бросок все оставшиеся силы. Чародей, уловив движение, успел вскинуть руку, и в меня попала давешняя искорка, пронзив грудь раскаленным прутом боли. Мышцы свела судорога, как от удара током, а перед глазами заплясали разноцветные круги.

Спустя три мучительных вздоха я понял, что жив, — мёртвым наверняка не бывает так больно. Кое-как сполз с кровати прямо на пол, почему-то организму показалось, что именно там ему станет немного легче. Грудь болела нестерпимо, но сознание понемногу прояснялось. Первая рациональная мысль была о том, что я всё-таки попал, раз никаких других попыток меня убить Шон не предпринял. Но почему я ещё живой?

Пришлось посмотреть вниз. Вопреки ощущениям, обожженной дырки, размером с кулак не обнаружилось — крестик, подаренный Марией, даже не расплавился, а просто испарился, оставив на коже глубокий ожог распятия. Интересно, какова была вероятность, что эта чёртова искра попадёт именно в него…

А вот волшебнику повезло меньше. Нож вошёл в грудь в области сердца — Злата, обучавшая меня метанию, была бы довольна. Липкая лужа под худым телом разрасталась с каждой секундой, и никаких признаков жизни Шон не подавал.

Из-за дверей послышался сдавленный стон моего спасителя. Его костюм из материала, похожего на фольгу, обуглился от сильного разряда, видимо приняв на себя основной удар молнии. Попади в меня такая, и никакой крестик бы не спас. Рядом валялась конструкция, напоминавшая корону, с витками разноцветной проволоки по периметру. Занятная штука, если учесть, что ни я, ни Шон не почувствовали незваного гостя.

— Коля, ты мне так и не ответил, из какого ты объединения?

— Это не важно… — через силу улыбнулся эксперт. — Когда у Немезиды выходной, мы работаем на подмене…

— Я могу тебе чем-то помочь?

— Разберись с даром Пандоры…

— Интересно, как?

Но Николай уже потерял сознание. Будь у меня аптечка — плюнул бы на всё и попытался помочь, а так…

Шар закатился под ближайший верстак, откуда его пришлось доставать с помощью совка. Теперь, когда он оказался у меня в руках, я смог рассмотреть его поближе. Цветные пятнышки хаотично перемешивались на поверхности, притягивая взгляд не хуже спирали гипнотизёра. Артефакт оказался довольно увесистым и холодным на ощупь, будто горный хрусталь.

По руке побежало приятное тепло, обожженная грудь почти перестала болеть, тело наполнялось силой и… мощью. Казалось, что по плечу любая задача, нужно только захотеть…

Одним усилием воли я расширил границы чувствительности, накрыв ею весь город. Я был вездесущ и незрим, это чувство опьяняло сильней любого алкоголя. Пустые улицы, парки, аллеи… Ещё одно усилие, и я вижу осаждённый посёлок, окруженный беснующимся морем мёртвой плоти. Эвакуация не закончилась, вертолёты должны вот-вот подойти. Андрей, как всегда, оказался на передовой, припав к раскалённому пулемёту, поливает свинцом наступающих зомби и тихо матерится сквозь зубы. Возле него, как ни странно, Рафик с «Сайгой», прикрывает от особо ретивых упырей, вскарабкавшихся на высокую стену. В нескольких местах мертвяки уже прорвались, их пытаются сдержать огнём с борта ЗИЛа, который мечется по Солнечному, будто эритроцит в зараженной крови…

Мария единственная, кто не принимает участие в обороне — она тихо сидит в своей комнате и молится. За Калину, Злату, Николая… За меня.

«Спаси, Господи, люди Твоя, и благослови достояние Твое, победы на сопротивныя даруя, и Твое сохраняя Крестом Твоим…» — голос девушки прозвучал в голове так, будто она стояла за спиной.

Резкая боль в груди грубо возвратила с небес на грешную землю. Я обнаружил себя сидящим на четвереньках, обхватив проклятый шар обеими руками. Тело ломило так, будто разгружал железнодорожные вагоны всю ночь, а наутро пробежал пару десятков километров. Эта штука, похоже, питалась исключительно силами оператора.

— Нет, Шарик, хватит людям мозги морочить.

Я тяжело поднялся и завернул артефакт в первую попавшуюся тряпицу. Ударить по нему молотком? Вряд ли создатели сделали его настолько хрупким, но поблизости, к счастью, находилась машина, которой глубоко чихать на крепость материала. От слабости подгибались колени, но идти было недалеко — всего-навсего на первый этаж.

— Знаешь, Шарик, а ведь здесь работал мой дядя, до того, как ты попал в руки бедняге Шону. Дядя всегда старался помочь людям… Его укусила инфицированная женщина, мы тогда ещё не понимали, насколько это серьёзно…

В излучении шара появились тревожные нотки. Может, он и не был разумным, но инстинкт самосохранения у него явно присутствовал. Я добрёл до лестницы, и, крепко держась за поручень, начал спускаться вниз.

На первом этаже гулял ветер, пробираясь через разбитые окна. Всё вроде было на месте, только кран-балку кто-то сбросил с полозьев вниз, придавив несколько зомби. Мерзко воняло тухлятиной.

— Я всё не понимал, как Он мог допустить такое — гибель стольких людей. А оказалось, мы сами во всём виноваты, как всегда… И ты, Шарик, тоже виноват.

Распределительный щит оказался прямо под лестницей. На то, чтобы пустить напряжение на нужную линию станков, ушло пара минут, но я чувствовал — нужно спешить.

— А вот и наша красавица, — поведал я артефакту, приблизившись к нужному агрегату. — Электро-гидравлический пресс-молот, гордость завода. Ты не смотри, что машине третий десяток, мощности у неё через край.

Со стороны улицы начал нарастать раздражённый клёкот-шипение. Я торопливо забросил шар в приёмник, закрыл заслонку и запустил цикл. Машинный зал наполнился басовитым рокотом, заглушая все остальные звуки, а массивная верхняя плита медленно поползал вверх.

— Прощай, Шарик.

Через широкие оконные проёмы в цех принялись влезать первые упыри. Их медлительные собратья толпились возле ворот, пытаясь протиснуться в щель между створками. Между тем, пол под ногами завибрировал от мощи, которая сейчас должна была обрушиться на проклятый артефакт.

Остановить этот оживший осколок прошлой эпохи было очень сложно. Кабель, питающий пресс, шёл через толщу бетона, а чтобы повредить механизм, нужно вскрыть металлический защитный кожух. А это особенно трудно, когда оператор станка — против. Я подхватил с пола кусок арматуры поувесистей и, впервые за полгода, прошептал:

— Отче наш, иже еси на небесах…

* * *

Пулемёт бессильно лязгнул и замолк. Андрей ругнулся, сжав обожженную ладонь в кулак:

— Коробку, я пустой!

— Больше нет, — констатировал позади сержант Володько и протянул автомат.

— Трындец, — Рафик лихорадочно сменил магазин. — У меня тоже последний.

— Крайний, — поправил Петрович и срезал упыря короткой очередью.

— Где же эти чёртовы вертушки… Неужели не прилетят? Говорил я, нужно было колонну снарядить…

— Смотрите!

Над городом медленно разгоралось ослепительно-белое зарево.

— Вспышка справа! — заорал Андрей, спрятавшись за мешками с песком.

Только там он сообразил, насколько глупо поступает. Раз боеголовка рванула в черте города, то ударная волна дойдет сюда через несколько секунд, тогда и бетонный бункер не поможет. Рядом плюхнулся Рафаил, с перекошенным от ужаса лицом.

— К-как же так, они ведь обещали…

«Что делать, если рядом с вами рванула ядерная бомба?» — неожиданно всплыло в голове.

«Повернуться туда и посмотреть напоследок, когда ещё такое увидишь!»

Лидер посёлка усмехнулся, и устало прикрыл глаза. Сияние нарастало с каждой секундой, проникая даже сквозь плотно сомкнутые веки. Андрей хотел прикрыть лицо ладонью и с удивлением увидел кости запястья, окруженные тёмной каймой плоти, прямо как на рентгеновском снимке. Сбоку стонал Петрович, выглядевший сейчас как пособие для студентов-медиков.

— Вот и всё, — вздохнул Андрей и удивился, насколько чётко прозвучал его голос.

Сияние, между тем, резко пошло на убыль, и веки вновь стали непрозрачными. Дышалось по-прежнему легко, а он, по идее, уже должен был выплёвывать собственные лёгкие. Андрей подождал немного и открыл слезящиеся глаза. Цветные зайчики проморгались не сразу, но зрение всё-таки частично вернулось, чего в принципе не могло быть при таком мощном излучении. Первым делом мужчина взглянул в сторону города, ожидая найти на его месте вспухающий ядерный гриб, но увидел лишь чистое вечернее небо.

— Я уже умер? — робко поинтересовался Рафаил, поднимая голову.

— Не надейся, — отмахнулся от него Андрей, заворожено смотря на защитную стену посёлка.

Несколько мертвяков успели преодолеть её, воспользовавшись замешательством защитников посёлка, и теперь лежали бесформенными кучами костей и стремительно гниющей плоти. Потянуло мерзким запахом разложения.

— Батя, это вышка, — прохрипела рация. — За периметром тихо. Что это твориться с упырями?

— А хрен его знает, — честно ответил Андрей. — Похоже, нам всем дали второй шанс.

Он улыбнулся и размашисто перекрестился.

— Спасибо тебе… Тихий.

 

Милослав Князев

ЧУЖАЯ МОГИЛА

Вообще-то мелкие пакости — не мой профиль. Не то чтобы я имел что-либо против. Вовсе нет. Но, во-первых, никто не станет нанимать специалиста моего класса ради мелочей. Знаете, какой у меня минимальный тариф? Вот именно. А во-вторых, репутация — тоже капитал. Причём немалый. Поэтому если бы кто и предложил, никаких скидок на основании того, что задание плёвое и работы всего на несколько дней, максимум неделю. Нет и ещё раз нет. Наоборот, дополнительная наценка за риск испортить репутацию и никак иначе.

Однако никто ничего подобного мне никогда не предлагал, и я над такими вопросами не задумывался даже чисто теоретически. Вплоть до того злополучного дня. Уж лучше бы я тогда отказался. Нет, не так! Уж лучше бы я на тот момент уже имел заказ, потому что кто же откажется от непыльной недельной работёнки, за которую можно получить как минимум полугодовую оплату?

Но обо всём по порядку. И для начала позвольте представиться. В определённых, причём весьма узких кругах я довольно широко известен как У-У 28. Почему У-У? Это как в том фильме:

— А почему Ы?

— Чтобы никто не догадался.

Может, кто-нибудь хочет узнать, что означает 28? Попробуйте угадать. Если получится, то десятипроцентная скидка на мои услуги вам обеспечена. В чём именно заключаются эти самые услуги? Я специалист широкого профиля по решению самых разных проблем в виртуальных мирах. Да-да, вы не ослышались, именно там.

Немалая часть человечества туда уже переселилась почти полностью, выходя из капсул в реальный мир, исключительно чтобы поесть и изредка помыться. Тащат туда деньги, привычные предметы и вообще всё, что дорого. И, естественно, там появляются проблемы, а раз есть спрос, то будет и предложение. То есть люди, которые готовы их решать за приличное вознаграждение.

Хотите взять штурмом неприступный замок конкурирующего клана или гильдии? Вам к такому, как я. Задание из ряда самых обычных. Регистрирую нового персонажа, прокачиваю его до нужного уровня, вступаю в клан, заслуживаю доверие и примерно через полгода… Нет, конечно, не захватываю замок в одиночку, но вы можете начинать штурм. Отключение защиты в самый неподходящий момент могу гарантировать. Вам слава и замок, мне деньги. Всё по-честному. И если проигравший догадается, каким образом его захватили, буду считать задание проваленным. Заказчику, естественно, об этом не скажу, ему без разницы, но сам буду знать.

Еще примеры моей работы? Слышали о пропавших рубинах короля гномов из Кирпичных гор Алиэра? Нет? И не услышите. Заказчик точно не станет распространяться, да и коротышка с бородой в косичках тоже. Не исключена ситуация при которой гномий король пока даже и не подозревает, что стал значительно беднее.

Ну, о скандале на несостоявшейся свадьбе принцессы Великого Урзольского леса Зирмилиэль прекрасной и простого лучника из далёкой рощи без названия Ласвираля, надеюсь, вы слышали? Настоящая любовь, которой не смогли стать помехой ни сопротивление родителей невесты, ни низкородность жениха. А я смог. Только никто не знает настоящей причины. Тоже любовь и тоже неравная. Один окончательно свихнувшийся игрок влюбился в эльфийскую принцессу НРС и сделал мне заказ. Саму девушку (ага, на тысячу лет старше) он не получил, но и конкуренту не досталась.

А знаете, которым из своих дел я по-настоящему горжусь? Герцог Аржумский после несправедливых обвинений и изгнания захотел передать своему королю весточку. Всего лишь записку и голову фаворита. Нет, убивал не я, моё дело только скрытно доставить. Ничего особенного, прокачал всего за три месяца вора с очень специфическим набором навыков и пронёс посылку во дворец. Чего тут особенного? А вас когда-нибудь нанимала непись? Я говорю не о получении квеста, а именно о найме специалиста из реального мира для решения проблем, возникших у НПСов в мире виртуальном. То-то же.

Но это всё в прошлом, сейчас в моём кабинете сидела деловая женщина неопределённого возраста и излагала суть простого задания. Кабинет, кстати, тоже предмет моей гордости. Стены выложены из камня и завешены гобеленами, полки до самого потолка со старинными книгами и свитками, солидный дубовый стол и два кожаных кресла. Ничего особенного, обычная стилизация под мир меча и магии, в каких я чаще всего работаю. Но это если не считать, что мы находимся в моём собственном виртуальном мире. Дорогое удовольствие, даже если размером с кабинет, но положение обязывает.

Кстати, раз мир мой, то я мог тут многое контролировать. Например, видеть реальную внешность клиентов. Правда, в данном случае скрытой возможностью пользоваться не пришлось, женщина не стала возиться с генерацией персонажа и осталась собой. Я, кстати, тоже. Почти. Вроде бы и похож, но, случайно увидев на улице, опознать сумеет лишь близкий мне человек. Только у меня нет близких. Ни в одном из миров.

— Так вы берётесь, господин УУ-28? — закончила клиентка.

— Обычно я такого рода акциями не занимаюсь, — уклончиво ответил ей. — Не совсем мой профиль.

— Мне вас рекомендовали как специалиста, способного выполнить ЛЮБОЕ задание.

— Надеюсь, рекомендовавшие не забыли сказать, что я очень дорогой специалист?

— Да. Но работы меньше чем на неделю, и я думаю…

— Нет.

— Что нет? — удивилась она.

— Пересмотр цен может быть только в большую сторону. К тому же срочность это как минимум плюс десять процентов, а угроза репутации не меньше пятидесяти. Согласитесь, что в мелких пакостях нет ничего героического и славы, то есть деловой репутации они не прибавляют.

— Мы согласны оплатить ваши услуги по существующему тарифу, но…

Ага, только что говорила о себе в единственном лице, а теперь уже «мы». Торговались с ней долго. Мой мир, и только мне решать, как тут идёт время по сравнению с реалом. Десять процентов за срочность уступил, а остальное нет.

Задание действительно было смешное. Сорвать рейд конкурирующего клана в локацию архилича. Причём замедлить прокачку лича конкурентов и помешать ему приобрести редкие трофеи — задача второстепенная. Главное — поставить их в как можно более глупое и унизительное положение.

День ушёл на изучение правил и особенностей игры, в мире которой будут происходить события. На самом деле сутки прошли в реале, в моём кабинете куда больше, но это мелочи. Очень скоро я придумал нестандартное решение задачи.

Приветствуем вас в мире Крона…

С планированием было закончено, и я регистрировал нового персонажа. Вообще-то можно было купить уже прокачанного, правила позволяли. Правда, дорого, но по сравнению с уже полученным авансом — мелочь. Нет ничего проще. Купил эльфа сотого уровня, встретил рейд-группу на полпути и обстреливай из лука с недосягаемого расстояния. Понятно, что там тоже не новички и убить таким способом никого не получится, но сам рейд сорву гарантированно. Не в первый день, так во второй или третий повернут домой как миленькие. И будут выглядеть довольно глупо.

Понятно, что уже скоро организуют всё по новой и возьмут охрану от таких, как я, но это уже не мои проблемы. Задание выполнено. Клиента, кстати, такой вариант более чем устраивал (она мне его и предложила). Однако это не мой метод.

Поэтому теперь регистрировал нового персонажа. В Кроне, как и в некоторых других играх, была одна интересная возможность. Кроме всего прочего можно было играть и за какого-нибудь НПСа. Кто захочет быть стоящим целыми днями на воротах стражником? Как ни странно, хоть и редко, но желающие находятся. И, соответственно, есть услуга. Понятно, что у такого перса чуть больше свободы, он даже иногда в самоволки бегать может, но опять же редко и далеко не везде.

Я выбрал вовсе не стражника.

Имя — Хрыы.

Раса — человек.

Класс — зомби.

Подчинение — Архилич локации 3841.

Остальные характеристики меня не очень-то и интересовали. Как и всплывавшие во время регистрации окна с предупреждениями. Нет, для меня это не игра, а работа, поэтому всегда очень внимательно вчитываюсь в текст правил и характеристик, отыскивая там скрытые возможности и подводные камни. Например, очень внимательно перечитал пункт всплывшего предупреждения, по которому игрок, выбравший персонажем НПС до десятого уровня, обязуется проводить онлайн не менее двадцати часов, до тридцатого не менее девятнадцати, до пятидесятого…

Что там дальше, меня совершенно не интересовало, как и любые дополнительные возможности и обязанности выше двадцатки, ведь я абсолютно уверен, что у моего одноразового персонажа не будет шансов набрать даже десятку.

Регистрация закончена.

Поздравляем с началом игры.

Время, потраченное на регистрацию, в обязательные минимальные двадцать часов не зачитывается.

Я только усмехнулся, потому что вообще не собирался вылезать из капсулы всю неделю, которая понадобится на выполнение задания. А потом мне стало не смешно. Почему темно, и где я? Тут же выскочила табличка интерфейса, услужливо ответившая, что простой зомби-игрок появляется в игре уже выбравшимся из могилы до пояса, а НПС в своём родном гробу.

У создателей игры извращённое чувство юмора. Издеваться над обычными игроками нельзя, те деньги приносят, а вот над теми, кто выбрал персонажем непись, сами боги велели. Хотели трудностей? Вот и получайте.

Из могилы я выбрался только через сутки, да и то исключительно потому, что гроб оказался совсем трухлявым. С опаской осмотрел себя, как бы не развалиться, ведь такой деревянный костюм по статусу положен скорее скелету, чем зомби. Но нет, всё в порядке, совсем свежий живой мертвец. Причина, скорей всего, в том, что гробовщик по обыкновению отправил на своё изделие некачественные доски. Да и издеваться над игроком нельзя до бесконечности. За вылезание из могилы с разламыванием гроба и долгим копанием получил по три очка на силу и выносливость, а также второй уровень. В этом смысле всё честно.

Вдруг обнаружил, что я куда-то иду. Коряво, неуклюже, не разбирая дороги… Архилич звал поднятого зомби, и тот не мог ослушаться. Вообще-то мог. Один раз вообще без каких-либо последствий. Привилегия неписи-игрока. Ещё мог выполнять приказы творчески, например, не переть напролом точно в ту сторону, где находится хозяин, вместо этого выбирать более проходимые места и огибать препятствия заранее, а не натыкаясь на них.

Так и шёл, наблюдая, как щедро сыпятся очки на характеристику скорость. Для зомби второго уровня походка явно нетипичная, за что и платят. Таким образом добрался до каких-то развалин, посреди которых расположился мой господин архилич двухсотого уровня. Получил приказ остановиться и сообщение от системы с поздравлением со следующим уровнем за быстрый приход.

Следующие сутки просто простоял на месте. Увлекательнейшее занятие. Не понимаю тех игроков, которые отыгрывают непись не по необходимости, как я, а ради развлечения. Зачем? Чтобы вот так стоять и ничего не делать? Так этим и в реальном мире в каждом втором офисе заняться можно.

Внимание! Вы получили новое задание.

Архилич приказывает вам атаковать ближайшую деревню.

И это всё? А где подробности? Как я найду деревню, даже если она ближайшая?

Оказалось, подробности не нужны. И вообще ничего не нужно. Достаточно того, что хозяин знает, где цель, самому зомби это не обязательно. Пока я размышлял, моё тело пошло куда надо. Что интересно, даже без прямого контроля с моей стороны обходя препятствия и выдерживая нормальную скорость. Набранные мною умения успели закрепиться.

Что самое главное, в нужном направлении двинулся не я один. Очень хорошо, а то у одинокого ожившего мертвеца третьего уровня нет никаких шансов против даже самой занюханной деревеньки. Опять очнуться в гробу и ещё сутки выкапываться на поверхность у меня не было никакого желания. Перехватил управление своим телом и замедлил ход. Нет, нарушать приказ и тем более дезертировать я не собирался, но и в первый ряд лезть не было причин. Классик обещал, что вся слава и прочие плюшки достаются честно прозябавшим в середине, вот и послушаемся умного совета.

Мою правоту подтвердило системное сообщение, поздравившее меня с новым умением. Я теперь стратег первого уровня. И правильно! Ведь, как говорил другой классик, у живого труса все преимущества перед мёртвым героем. Как ни парадоксально, но даже в том, что касается боевой славы. Ведь это он, оставшись в живых, расскажет, как всё было на самом деле. Второго уровня стратега у меня не появилось. Жаль, но его дают за дело, а не за знание нужных цитат.

Толпа зомби и ходячих скелетов приближалась к небольшой деревушке. Та была окружена скорее забором из не слишком толстых брёвен, чем серьёзным частоколом. Но в любом случае за ним нас уже ждали. Очень быстро понял, что обороняющиеся состоят из такой же неписи, как и атакующие. И на фига это надо? Или зададим вопрос по-другому. Если не найдётся идиота, додумавшегося отыгрывать НПС, атака всё равно будет или нет? Концерт для одного зрителя или обязательное действие, происходящее в любом случае? Однако нападение на деревню — самый простой способ обзавестись оружием, а следовательно, мне только на руку.

Поле боя осталось за нами. Вокруг валялись мёртвые, бродили немёртвые и не было ни одного живого. Правда, от общего числа зомби, принимавших участие в нападении, на ногах стояло меньше трети, а скелетов едва одна десятая. Пиррова победа в чистом виде. Я так думал до тех пор, пока не явился хозяин и не поднял почти всех наших (недосчитались только несколько слишком уж покрошенных скелетов) и вообще всех деревенских.

Для меня бой имел целый ряд результатов. Во-первых, поднялся на два уровня. Четвёртый за первое убийство живого, а пятый чуть позже, когда архилич за выдающиеся заслуги в бою назначил меня десятником. Правы были классики, не рвись в бой и станешь начальником. Во-вторых, обзавёлся оружием. И неважно, что это изделие деревенского кузнеца с самыми минимальными характеристиками, для моих целей и такого хватит, тем более что тут всё равно не добыть ничего другого. Его даже прятать не придётся. Пускай никто из виденных мною зомби не пользовался оружием, но у некоторых на поясах болталось, значит, и мой кинжал будет к месту. Ну и в-третьих, приобрёл довольно специфический опыт. Когда мой зомби бросился на уже умирающего кузнеца, я отстранился от управления, позволяя персонажу действовать на автопилоте. Однако разгрызания черепа с целью добраться до мозгов не последовало. Стоило живому перейти в разряд мёртвых, как зомби мгновенно потерял к нему интерес.

Смерть — это не только ценный мех. Кроме очередного уровня, подросли все мои характеристики до максимума. Кузнец был самым сильным человеком в деревне, и, убив его, я получил больше остальных. А то, что на самом деле нанёс всего один добивающий удар — дело десятое. Такова механика игры. За то же самое хозяин и назначил меня десятником. Правда, тут вопрос спорный, то ли не заметил, что я схитрил, то ли, наоборот, заметил и оценил, то ли ему вообще всё равно.

В любом случае, став самым мелким начальником, я план даже перевыполнил, и теперь оставалось ждать прихода рейд-группы клана «Железных черепов». Лишь бы лич не надумал опять выдать какое-нибудь глупое задание, не входящее в мои планы. Ведь придётся выполнять, привилегия один раз не подчиниться мне ещё очень пригодится.

Рейд группы высокоуровневых игроков в локацию архилича не оказался неожиданностью для хозяина. Враг был обнаружен ещё на подходах к локации, подсчитан и классифицирован. Дальше началось странное. Лич стянул к своим развалинам некоторое количество сил, расставил на пути следования вторгшихся пришельцев несколько засад, но тем и ограничился. Ведь даже последнему нубу ясно, что враг пройдёт всю локацию уровень за уровнем, пока не доберётся до босса, у которого уже не останется сил. Да я бы на его месте…

Естественно, пятиуровневый зомби не полез с советами к двухсотуровневому архиличу. И не только потому, что рылом не вышел. Мой собственный план строился на том, что непись будет себя вести, как и положено неписи. Локация существует для того, чтобы игроки с достаточно прокачанными персонажами смогли её пройти и получить бонусы, а не наоборот.

Ждать пришлось ещё четыре с половиной часа. Мне, простоявшему на одном месте уже несколько суток, не страшно, настоящим НПСам тем более. Прорвавший последнюю линию обороны враг начал с магического удара по площадям. Мне сразу снесло половину жизни, и я свалился почти под ноги своему повелителю. Ловушка, считай, захлопнулась.

Лежал, изредка подёргивая ногами, и наблюдал за сражением. Того, что кто-то из нападающих добьёт «раненого», не опасался. От зомби пятого уровня с наполовину снесёнными хитами игрокам уровней сто плюс ни прибыли, ни опасности.

Главой рейда был лич сто двадцатого уровня. Моя цель. Тёмный паладин сто три — это у них танк. Дальше разведка, маг, воин и… Стоп! А она тут откуда? Почему шестеро, и вообще, что делает такая хорошая прекрасная светлая эльфийка в такой плохой компании?

Имя — Лириэль.

Раса — светлая эльфийка.

Класс — рейнджер.

Уровень — 158.

Проанализировав ситуацию, пришёл к выводу, что девочка тут по мою душу. Контрразведка у «Железных черепов» поставлена на высшем уровне. Узнали о готовящейся акции и приняли адекватные меры противодействия. То есть наняли своего специалиста. Хорош бы я был, послушав совета заказчика и купив прокачанного персонажа. Что бы я ей сделал, имея эльфа сотого уровня? Всё бы свелось к снайперской дуэли с шансами не в мою пользу. Полный провал операции!

Никогда не любил простых решений, и это в очередной раз меня спасло. Пускай теперь красавица ищет свою мишень. Готовилась встретить эльфа сто плюс? А как тебе зомби пять минус? Не отказал себе в удовольствии и продемонстрировал сведёнными в судороге пальцами мертвеца неприличный жест. Но только на одно неуловимое мгновение.

Бой был долгим и жарким. В самый кульминационный момент с нашей стороны на ногах остался стоять только босс. Вражеская рейд-группа тоже была основательно потрёпана, даже эльфийке досталось. И вот два лича стоят напротив друг друга. У обоих жизнь просела почти до нуля. Мой выход!

Внимание! Вы нанесли критический удар.

Заказ выполнен!

Цель задания смотрела на кинжал в моей руке, и в его взгляде смешались неверие и обида. Ещё бы, подготовится к трудному рейду, пройти его от начала до конца и в самый последний момент, когда группа выложила словно на блюдечке босса локации для твоего последнего удара, лишиться всего. И если бы я убил его самого, было бы не так обидно. Зомби всего лишь орудие в руках архилича и не более того. Но нет, я нанёс удар в спину собственному хозяину. То есть игрок пятого уровня вырвал победу у рейд-группы сто плюс. В такое глупое положение, наверное, ещё никто не попадал. И пусть меня сейчас прибьют, ситуацию это не изменит.

Внимание! Вы бросили вызов хозяину локации и выиграли бой.

Вы становитесь новым хозяином локации.

Последнее мне крайне не понравилось. Сейчас они прибьют низкоуровневого зомби и одержат победу. Или нет, подождут возрождения своего лича и дадут убить меня ему, тогда цель рейда будет выполнена, а тот босс или другой, не так важно. Однако додумать я не успел, сообщения в интерфейсе сыпались, как из пулемёта. Всё оказалось не так плохо. Боссом локации может быть только архилич уровня двести плюс. Так что мне поменяли класс и прибавили уровень побеждённого к моему.

Теперь группе лишившейся командира и с просевшими далеко в красную зону характеристиками, меня не убить при всём желании. А я их могу и даже очень. Совсем неважно, что две сотни уровней я получил без всякого реального опыта. Больше десяти лет, которые я провёл в разных играх — тоже опыт.

Быстро разобрался в возможностях своего нового персонажа и одним заклинанием уложил всю группу. А потом ещё одним поднял. Понятно, что убитого игрока можно превратить в зомби на очень короткий срок. Редко где больше чем на час. Но и этого хватит. Я внимательно читал правила игры. Для большинства классов такое проходит без каких-либо последствий, а некроманты и личи надолго получают ограничения в поднятии мертвецов. Профессиональный риск, так сказать. То есть ещё один щелчок по носу клану «Железные черепа». Нужно будет потребовать у заказчика премию, тем более что условия договора предусматривают.

Рассмотрел выпавшие у врагов предметы, решил их собрать. Совсем не важно, что я зарегистрировал одноразового персонажа, прежде чем стереть, могу распродать явно дорогие вещи. И тут мне пришла в голову совершенно сумасшедшая идея. Это, конечно же, невозможно, иначе личи и некроманты превратились бы в самые популярные классы. Убил другого игрока, сразу поднял и заставил получившегося зомби совершенно добровольно отдать тебе вещи и деньги.

Но непись на такое способна, хотя и крайне редко так поступает. Например, убитого при бегстве вора поднимает штатный дворцовый некромант и заставляет отдать украденное. А ведь я сейчас не только игрок, но и НПС, так почему бы не попробовать? Результат меня крайне удивил. Удалось заставить снять все доспехи и одежду до последней нитки (а эльфийка совсем ничего, даже в виде свежеподнятого зомби), высыпать всё из инвентарных сумок и перевести на мой счёт со своих всё до последнего медяка.

Не знаю, это дырка в программе или заранее предусмотренная возможность для того, кто решил отыгрывать непись и прокачал её до двухсотого уровня. Если честно, мне не интересно. В любом случае над этим рейдом ещё долго будет смеяться весь Крон. Премию, и немаленькую, я точно заслужил.

Приказал своим новым зомби отправляться домой и подал команду выхода из игры.

Внимание! Согласно пункту правил 200.29.4 вы не можете покинуть игру.

Это ещё что за хрень! Спорить было не с кем, а самый простой способ узнать — прочесть указанный пункт правил. Чем я сразу и занялся. Пункт входил в отдельную группу правил под общим названием «Чужая могила». То есть одну из тех, которые я пропустил, по той простой причине, что они регламентировали случаи, если отыгрываемый мною НПС достигнет уровней выше сотого.

Пункт 200.29.4: Если персонаж займёт важный пост, игрок обязуется провести в игре на постоянной основе столько лет, сколько у него уровней, или более.

У меня очень хорошая капсула. Одна из лучших, что можно купить за деньги. Можно провести онлайн год вообще без каких-либо последствий для здоровья. Ещё как минимум столько же уже с последствиями, но всё ещё без риска для жизни. А если больше, то чужая могила рано или поздно станет моей в самом буквальном смысле.

 

Серафима Орлова

ОСЕННИЙ ПЕРЕСЧЁТ

Наступило первое октября, да ещё и воскресенье, поэтому папа наконец-то взял Котьку на охоту, как давно обещал. Ну, как сказать, на охоту — просто посадил в газельку с бакалеей, которую надо было доставить за сколько-то километров по тракту. Летом Котьке как раз исполнилось двенадцать, уже можно было сидеть на переднем сиденье. Котька вообще-то ничего не имел против того, чтобы поехать в кузове с конфетами, но, с другой стороны, там ничего не было видно, а хотелось всё-таки посмотреть на выползней.

— Может, никто и не попадётся, — сказал отец, проверяя ружьё. — Сезон только начался.

— Давай в город скатаемся, — мечтательно сказал Котька. — Там они чаще…

— В городе на них спецотряды охотятся, нам туда не сунуться, — осадил отец. — А здесь мы имеем право своими силами справляться. Дороги известно какие: пока бригаду будешь дожидаться, всех сожрут.

— Костенька! — Бабушка появилась из ванны с мокрыми руками: бельё стирала. — Ты там из машины не выходи. Внутри сиди, пока папа разбираться будет.

— Бабушка, да я их не боюсь! — горячо заговорил Котька. — У нас один к школьному забору подошёл, в прошлом году. Мы его камнями закидывали, пока охранник не пальнул.

— Всё равно. Это, думаешь, шутки? Сзади подкрадётся, тихонький, ты и опомниться не успеешь…

— А я его вот так: кийаа! С разворота! И н-на, н-на! — Котька продемонстрировал удары на стенке.

— Обои не ляпай там! — крикнул отец уже с лестничной площадки. — Пошли, я ждать не буду!

— Пока, ба! — Котька торопливо чмокнул бабушку в сморщенную щёку, увернулся от мыльных объятий и выскочил вслед за отцом наружу.

Газелька ждала внизу, уже выведенная из гаража, загруженная под завязку. Котька и папа залезли внутрь, зафырчал мотор, охранник открыл ворота, и облупленные двухэтажные домики посёлка очень скоро остались позади. День был солнечный, Котька с удовольствием глазел на бурые осенние поля и золотистые рощи, над которыми плыла лёгкая дымка осенних облаков. Глазел Котька не праздно, а с целью: если первый увидит выползня, закричит. Может, папа выйдет пострелять, а может, пальнёт прямо из окна. Хотелось бы, конечно, чтобы выползень подобрался поближе, да и стрелять будет удобнее.

Мимо проплыла церквушка, недавно отстроенная, свет играл на позолоченном куполе. Котька вспомнил кое-что и повернулся к отцу:

— Пап, нас недавно с классом в церковь водили.

— Ага? — отозвался отец, не отвлекаясь от дороги.

— В собор рядом со школой, на праздники. Так вот, там батюшка сказал, что выползни — это вроде ко второму пришествию.

— Ну-ну, — неопределённо сказал отец.

— А я вот думаю, если выползень в церковь залезет, что батюшка делать будет? Побежит? Будет молиться?

— Я думаю, стрельнет, — сказал отец и выкинул окурок на дорогу.

— Почему?

— Потому что батюшка — мужик. А говорят, знаешь, на Бога надейся, а сам не плошай.

Котька усомнился, что батюшка будет стрелять — да и откуда в церкви ружьё? Потом представил, как батюшка без ружья, методами боевых искусств побеждает выползня — кийааа! — и потихоньку засмеялся.

— Что ты там? — услышал смешок отец.

— Да ничего, — сказал Котька. — Смотри, смотри, пап, там дядька голосует. Подберём?

— А чё он хромает так? — отец остановил машину и сощурился. — Не нравится мне… Стой! Ах, сволочи! Видно, сшибли ночью, да побоялись отвезти…

Говоря это, он встал на сиденье и высунулся из люка на крыше. Голосующий дед приближался, волоча по земле клетчатую сумку. Рука при появлении машины не опустилась, так и торчала неестественно, под прямым углом к телу. Шея была свёрнута, глаза закатились, клетчатая стариковская рубашка и дачные брюки измазаны пылью. В остальном выползень был совсем свеженький и даже похож на нормального.

— Куда ты, дед, так торопился через трассу, — бормотал отец, прицеливаясь. — Видать, в ларёк решил добежать, тут пара кэмэ до Люблинского… А тебя какая-то сволочь раскатала… Щас, дед, крепись, всё это скоро закончится…

— Пап, а он точно выползень? — не выдержал Котька. — У нас так один знакомый пристрелил чувака с церебральным параличом…

— Ты мне под руку не говори! — рявкнул отец и почти сразу пальнул. Выползень упал как подкошенный. Отец сделал контрольный, с шумом спустился из люка обратно на сиденье, открыл дверь и выскочил наружу. Пара десятков шагов по пыльной трассе — и вот он уже возле выползня, тычет его оружейным стволом в плечо.

— Иди сюда, Котька! — кричит.

Котька с опаской выпрыгнул из газельки. Подошёл поближе. Выползень распластался, безопасный, неподвижный, и… скучный.

— Щас службу уборки вызову, скажу им координаты, — отец, нажав на приклад, повернул голову деда набок, чтобы Котька увидел след выстрела. — Вот, приглядись, видишь? Не кровь — гнильё одно. Зомби сто процентов, а ты сомневался. Да не трогай руками, зараза!..

— Тебя не накажут за опоздание? — спросил Котька, кивнув в сторону газели с конфетами.

— Да я не буду службу ждать, позвоним и поедем, — отмахнулся отец. — Аллё, деушка?.. На сорок восьмой субчик нарисовался. Да, уже дохлый. Координаты…

Котька вернулся к машине по обочине, пиная песок и мелкие камешки. Носки кроссовок сразу запылились. Было противно, смутно хотелось геройства.

Больше они выползней, к великому Котькиному сожалению, не встретили, хотя сделали ещё два поставочных рейда и вернулись домой только часам к трём. На весь двор несло вкусным запахом пирожков, Котька был уверен, что бабушка напекла, так и понёсся через три ступеньки по подъездной лестнице. Он стучал что есть сил, но бабушка не открыла. Голодный отец, которому тоже не терпелось, отодвинул его в сторону, отпер дверь. Запах печёного тут же заполонил ноздри, вместе с ним появился дым и чад.

— Ба, горит уже! Ты что, не смотришь?.. — отец шагнул в коридор и осёкся. Бабушка лежала в той же позе, в какой, наверное, упала на пол, когда полезла доставать с верёвки высохшее бельё. Рядом валялись наволочки и скамеечка, на которую она обычно вставала, чтоб достать до верёвок.

— Твою мать, пожар будет, — отец побледнел, быстро отступил назад, вытеснил Котьку на лестничную площадку. — Быстро во двор! Позови дядь Пашу, он в гараже ковыряется!.. Быстро, блин, что стоишь!..

Котька, едва опомнившись, побежал, и прыгал уж через четыре ступеньки, едва ногу не подвернул. Дядя Паша с полуслова понял, в чём дело, понёсся за ним, даже не вытерев толком замасленные руки.

Два сильных взрослых мужика с опаской приблизились к лежавшей на полу бабушке, набросились на неё и скрутили ей руки за спиной. Котька наблюдал за этим, стоя на лестничной клетке, обмирая от ужаса. Наконец они надёжно связали бабушку и потушили на кухне сковородку. Кажется, прошла целая вечность.

— Ну, тёщенька любимая, ну ты даёшь, — отец присел на табурет, дрожащими руками опять достал сигарету.

— Миша, курить-то когда, — осадил его дядя Паша, — надо или разделывать, или везти быстрее в морг.

— Я что тебе — мясник, родного человека разделывать? — рыкнул отец. — Повезу сейчас в газельке. Наверное, полчаса ещё есть на погрузку. А там бригада сама разберётся. Им не впервой. Тем более, со связанной легче. Ой, бабуля, ой, бабуля… — он закусил губу. Тут Котька тоже не выдержал и заревел.

— Поехали, Костян, со мной, — отец притиснул его к себе так, что стало трудно дышать. — Хоть с бабушкой попрощаешься.

— Надо маме позвонить, — выдавил сквозь рыдания Котька.

— Вечером, ей только этих дел в командировке не хватало! Всё, пошли, — отец взял себя в руки, резко поднялся с табуретки. Вдвоём отец и дядя Паша споро вытащили бабушку во двор и погрузили в кузов.

— Пап, а она точно… — вертясь рядом, не выдержал Котька.

— Да точно, точно! Виском ударилась, так уж точнее некуда. Ой, бабуля, бабуля… Нет бы летом! Сделали бы всё по-человечески, с процессией, с цветами…

— Марь Санна вообще помирать не собиралась в ближайшие двадцать лет, — встрял дядя Паша.

— Это точно, — махнул рукой отец. — Могла ещё пожить… Зимой было бы семьдесят два… Всё, Костян, поехали! Там ещё освидетельствовать смерть, пол-вечера займёт. Кстати, и очередь будет.

— Почему очередь? — Котька залез на сиденье, но уже без утреннего энтузиазма.

— Потому что первое октября, потому что теперь не подождёшь три дня — всё срочно делать надо! Цыплят по осени считают, слыхал?! — отец завёл мотор. — И до снега так будет. Один раз тепло было, снег не выпадал до декабря, так они до декабря и шастали, пока вирусняк по теплу гулял…

— Я слышал, раньше так не было, — угрюмо сказал Котька.

— Когда — раньше? Когда, двадцать лет назад не было? Так и СПИДа не было тоже, потом вывели в пробирке пидарасы какие-то. И эту заразу тоже кто-то на людях стал тестировать, я уверен.

— И всё разом двадцать лет назад появилось…

— Не всё. Где-то и раньше появилось. Но двадцать лет назад я, как ты, шкетом был, и на улице спокойно гулял, не боялся, что меня какой-нибудь выползень схватит…

Отец замолчал, мрачно уставился на дорогу. Яркий осенний день клонился к вечеру, они как раз проезжали через рощу, и рыжие солнечные зайчики ложились на дорогу, под колёса. В таком освещении любой выползень издали покажется ангелом.

— Останавливаться не будем, если что, да? — сказал зачем-то Котька.

— Специально — нет. Если под колёса полезет, раскатаю, и всё, — нехотя ответил отец.

Зря Котька сказал про «останавливаться» — сглазил. Только они выехали из рощи, как мотор заглох. В утробе машины что-то скрежетало, заводиться она отказывалась.

— Твою мать! Твою мать! — отец перестал сдерживаться, покрыл потоком брани машину, выползней и все неудачи, которые на них свалились сегодня. Выскочил, пнул колесо. Котька выбрался из машины вслед за ним.

— Эвакуатор ждать… Даже воды не взяли, — сплюнул отец.

Котька прислонился спиной к горячему металлическому кузову и затих. Потом повернул голову, прижался ухом.

— Пап, там шебуршится, — сказал он тихо. Отец не слушал его. Напряжённо уставившись в блестящую точку на горизонте, закричал:

— Машина едет!.. Может, возьмут на буксир… Эй, мужики! Мужики! — он выскочил на разделительную полосу, размахивая руками. Машина быстро приближалась, это была серебристая «Лада». Люк на крыше распахнулся, оттуда, как чёртик из табакерки, высунулся человек.

— Папа!! — закричал не своим голосом Котька. Отец успел спрятаться за машину. Бахнул выстрел, пуля звонко щёлкнула по кузову.

— Долбо…! Чё, не видно, что я не зомби! Идиоты сраные!

Теперь они на всякий случай прятались за кузовом от проезжающих мимо.

— Пап, давай на ветровом стекле напишем чем-нибудь: «Мы не зомби», — предложил Котька.

— Думаешь, они читать будут! Они только повеселиться хотят! Развлечение нашли! — гневную тираду прервал страшный удар, потрясший газель. Котька подумал, что по ним выпалили из гранатомёта, но потом понял, что бьют изнутри кузова.

— Бабуля… — прошептал отец, помертвев. Ещё один страшный удар. Как раз по той стенке, к которой они прислонились. Котька отпрыгнул, как ужаленный. Ему показалось, что стенка вспучилась.

— Она не пробьёт, не бойся, — попытался успокоить отец, да видно было, что у самого поджилки трясутся. Котька мгновенно вспомнил все кошмарные истории, связанные с выползнями: и про их гигантскую силу, и про неубиваемые части тела, которые даже после выстрела в голову продолжали жить: ползающие руки, грызущие челюсти… Всё это враки, конечно… наверное…

Ещё удар. Чем она колотит? Встала, разбежалась и головой в стенку? Так она череп себе размозжит. «Оно и к лучшему». Удар. Удар. Котька закусил губу, как папа, пытаясь не зареветь опять. Отец взревел:

— Да заводись ты, сволочь!! — вскочил опять в кабину. Газель зафырчала и неожиданно поехала. Котька еле успел вскарабкаться. Отец выжал сумасшедшую скорость, нервы его были на пределе, хотелось быстрее закончить это всё. Газель виляла как сумасшедшая, потому что удары не прекращались. Постепенно они стали более целенаправленными, переместились ближе к кабине, туда, где пряталось что-то живое.

— Щас повернём, и уже недалеко до Люблинского… Потерпи, бабуся, потерпи, бабуся… — бормотал отец, и слёзы текли по его лицу.

— Баб, а пирожки были с картошкой или с капустой? Я не посмотрел! — неожиданно крикнул Котька.

Он ждал очередного удара, но его не последовало.

— Вкусные, наверное, были пирожки, — заикаясь, торопливо заговорил Котька. На повышенных тонах, голос звучал почти визгливо, чтобы в кузове было слышно. — Я очень любил, когда ты делала пирожки со щавелем. Сладкие. Жалко, щавель не круглый год есть… Мы обязательно посадим щавель. Я сам научусь делать пирожки. Мама не любит стряпать…

— Говори, говори, — взмолился отец, когда у Котьки перехватило дыхание.

— Я говорю! Говорю! Бабуля, мы тебя очень любим! — Котька зажмурился, заставил себя продолжить. — И раньше любили, и сейчас любим! Мы тебя увозим не потому, что не любим тебя! Мы как раз очень любим! Мы хотим, чтобы ты не мучилась! Это всё вирус! Это не ты хочешь нас съесть! — он громко высморкался и завыл, держа платок у лица. Все мысли, все слова вылетели из головы. Удары возобновились. Кажется, теперь они были ещё злее.

— Па-а-па-а-а!! — провыл Котька. — Я не могу-у-у! Давай её выпустим!!

— Как мы её выпустим, на хер!! — заорал отец.

— Откроем кузов и по газам!! Вильнём пару раз, она вытряхнется!!

— Да ни хера!!!

— Я не могу-у-у та-а-ак! Я не могу-у-у та-а-ак!!

— Не ори! Задолбал!! — отец сжал руль до белых костяшек. Котька притих и только стонал в платок. Некоторое время отец вёл машину молча, потом зашипел, ударил по тормозам:

— Да провались ты! — распахнул дверцу и исчез. «Снимает блокировку с дверей», — понял Котька. Отец, запыхавшись, вернулся в кабину, он, видно, очень боялся, что бабушка выскочит и погонится за ним.

— Держись теперь, сам всё придумал! — и заложил крутой вираж, выскочил на пустую встречку, потом едва не съехал на обочину, крутнул ещё, ещё… Шорох по стенкам кузова, что-то брякнулось об дорогу.

— Выпала!! — завопил Котька, увидев в зеркало заднего вида фигуру бабушки. Она поднималась, вставала на подгибающиеся ноги.

— Всё… всё… пусть другая какая-нибудь сволочь стреляет! Пусть другая! Пусть только попробуют сказать, что я не мужик! — отец развернул газель, она промчалась мимо бабушки и устремилась по тракту обратно в посёлок.

Котька не отрываясь смотрел назад. Бабушка в сбившейся набок косынке стояла неподвижно и растерянно. Если бы не обрывки верёвки на руках и ногах, если бы не размозжённые костяшки…

— Это должно быть просто! Надо к этому проще… Необходимость! Как курицу убивают! Надо! — бормотал отец. — В следующий раз я сразу голову отпилю…

Котька наконец повернулся к нему, губа жалко задрожала:

— Не надо следующих…

— И ты меня послушай! Сразу голову отпиливай! Я старший в семье, я, может, первый умру, и? Сорок лет, инфаркт! Ты мужчина в семье! Один останешься! Голову отпиливай, понял?!

— Папа, а если ты… — Котька опять вспомнил школьные страшилки. — Бывает, челюсти живут после того, как голову отпилят… вот я отпилю, а ко мне твои зубы ночью приползут…

— Какие, вставные, что ли?

Они уставились друг на друга, а потом начали дико, неостановимо хохотать. И хохотали, икая и всхлипывая, всю обратную дорогу, до самых ворот.

 

Дина Ка

СТАРИКИ ТУТ НЕ ЖИВУТ

Все мое детство было омрачено смертями, они мелькали, как флаги на майских праздниках. Их было так много, что я перестал огорчаться после пятой или шестой. Кажется, это была смерть тети Эллы. Помню, мне совсем не было грустно от сборища людей в черном. Я заметил, что многие смеялись и обсуждали свои новости. И это не потому, что тетя Элла была плохим человеком или не была никому дорога, нет. Здесь было что оплакать, например, её молодость или душевную доброту.

Кладбище протянулось на многие километры и не было неприятным и чужим. Оно было нашей детской площадкой для игр, нашей библиотекой, состоявшей из каменных книг, по которым мы учились читать, считать, вычисляя годы жизни по датам рождения и смерти, и понимать символику различных религий.

За неделю до моего шестнадцатилетия пришел доктор Петров и сообщил родителям:

— У вашего Юры вирус смерти. Ему осталась неделя.

Отец вздохнул и спросил доктора:

— Может, стоит перепроверить анализы?

Доктор заявил, что и так дел хватает, а тут факт очевидный.

— Это вирус смерти, — добавил доктор, пожав плечами.

Вирус, появившийся в конце двадцатого века, не приносил ни боли, ни каких бы то ни было неудобств, от него просто умирали. А врачи могли сделать только одно: найти вирус и сказать, сколько человек еще проживет.

Мама заперлась в спальне и не выходила до вечера. А когда вышла, вся опухшая и красная от слез, сказала:

— Так не должно быть.

— А разве так было не всегда? — удивился я.

Отец улыбнулся.

— В нашем детстве, — сказал он, — в магазинах, у касс были очереди, а на дорогах автомобильные пробки. И за все свое детство я был только однажды на похоронах, когда умерла моя бабушка в девяностолетнем возрасте, — он вздохнул. Отец часто вздыхал, словно жить ему было ужасно тяжело.

— Скучно же вы жили, — хмыкнул я. — На той неделе отец Нины устроил шикарный праздник, у них умерла собака. Позвали меня и дядю Мишу, дворника.

— Дворника? — переспросил отец.

— Ну да, человека, который подметает улицы.

— Но отец Нины мэр нашего поселка, — отец говорил так, словно хотел поймать меня на лжи.

— Своих друзей он уже похоронил, — ответил я.

— Так не должно быть, — повторил как эхо отец.

— Смерть это хорошо, — попытался утешить я старика, — смерть сплочает. Так говорит наш священник.

— Через неделю, — выдохнула мама и села в кресло, — уже через неделю.

Мы молчали. Я смотрел в окно, думая, как расскажу новость Нине и что она на это скажет? Почему-то ужасно важно было знать, какие слова она произнесет.

— Почему мы смирились? — спросила в никуда мама.

— Ну… — протянул отец и развел руками, — ты же слышала доктора.

— Забавно, — зло сказала мама, — ты то же самое сказал, когда умерла Люся. Ты слишком быстро опустил руки, хотя тогда, тот доктор, Кротов, помнишь, пообещал таблетки, которые могли остановить…

— Эти таблетки были запрещены. Что я мог сделать? — глаза отца затуманились от невольных слез.

— Но может сейчас что-то изменилось? В Москве наверняка…

— Мы бы знали!

Напряжение между родителями было сильнее, чем между грозовыми тучами.

— А кто это — Люся? — быстрей спросил я, чтобы отвлечь их.

— Твоя сестра, — резко сказала мама. — Она умерла, когда тебе было четыре.

— У меня была сестра? — удивился я. — Людмила Шапкина? Хм, не, не встречал такого надгробия.

— Людмила Агапова, — тихо сказала мама, косясь на отца.

— 2001–2007 годы, — вспомнил я, — «Слишком любим, чтобы когда-нибудь забыть». Так себе слоган. Вот у Силана Жертомича куда круче: «Смерть это только начало».

— Тебе надо меньше бывать на кладбище, — сказала мама.

— Ну да, скоро поселюсь там навсегда, — попытался пошутить я.

Мама разрыдалась. На это было грустно смотреть, и я вышел из комнаты. Может, и правда, глупо мириться. Даже если за тобой идет смерть, может, стоит попробовать сбежать от неё? Ну если и не сбежать, то потянуть время хотя бы.

Я вышел на улицу, уселся на тротуарном бордюре и вытянул ноги. «Кто первый покажется из-за поворота, в таком возрасте я и умру» — решил я. Врачам я никогда не верил, слишком у них хитрые лица, а вот судьбе доверял.

Ждать пришлось долго, и я даже забыл, что что-то загадал. И тут вдруг из-за угла вышел старик. Давно в нашем городе не видел я стариков. Этот был хоть куда, лет шестидесяти, с белой бородой в поллица, в криво заломленном кепи и с тростью. Он прошел мимо и подмигнул мне. «Жизнь хороша, — лукаво сказал его взгляд, — и за это стоит побороться».

И тут мне вспомнились слова матери о докторе Кротове и о таблетках, которые могли остановить вирус смерти. Почему, когда она произнесла его имя, она кивнула наверх, в сторону отцовского кабинета? Наверняка там лежит какая-нибудь бумажка от этого доктора.

Я пробрался в кабинет, благо родители разошлись по своим углам, и стал рыться в коробке с документами. На самом дне я нашел пожелтевший, потрепанный картонный квадратик, что-то типа визитки, напечатанной на домашнем принтере. Имя, фамилия, телефон и московский адрес. Да, ехать придется далеко. Хотя я еще не решил, нужно ли мне это. И чтобы отвлечься от мыслей об этом докторе и его лекарстве, я отправился к Нине.

Мы сидели на веранде и смотрели на желтую сухую траву, умирающую под осенним солнцем. В моей голове эхом повторялись слова Нины: «И ты туда же, и ты туда же». Я искал в них отголосок её чувств ко мне и никак не мог понять, что за ними скрывается.

Нина вертела в руках визитку доктора, и так немало истрепанную временем.

— И что ты думаешь об этом? — спросил я.

— О чем?

— Ну как же, — я был зол, что она была невнимательна к моим словам. — Что я поеду в Москву, к этому доктору. Я уже продумал план. Сегодня ночью возьму вещи и отправлюсь на станцию. Сяду на товарняк и доеду до Москвы.

— Ты не найдешь там доктора.

— По-твоему я тупой?

— Этой визитке уже много лет.

— Найду его новый адрес.

— Его новый адрес, уже шесть лет как, местное болото, — сказала Нина и наконец-то повернула ко мне голову.

— Что? О чем ты говоришь?

— Ох, это отвратительная история. Я не хочу её вспоминать, — она с болью посмотрела на меня, будто я её мучил своими вопросами. — Но так как ты почти труп, так и быть, расскажу.

Она разорвала визитку и кинула в траву.

— В 2013 году, летом, стояла жуткая жара. Помнишь, на речку нас не пускали, так как стену вокруг города еще не построили. Зомби лезли в город, как тараканы, и полиция еле успевала их отстреливать.

— Я тогда пытался выпросить винтовку у отца, — припомнил я. — Но он сказал в ответ, чтобы я не лазил где попало.

— И тут маме сообщили, что она заражена. Тогда еще не могли заранее опознать вирус. Сказали накануне. Отец сходил с ума, и тут ему подвернулся доктор Виктор Кротов. Доктор был проездом и остановился в нашем поселке на несколько дней, думаю, чтобы поторговать пилюлями. Хотя в газетах и писали, что таблетки, что продают подпольные вирусологи, опасны, никому не было до этого дела, людям хотелось жить, любой ценой, пусть даже превращаясь в зомби, но жить. И отец купил их. На следующий день мать, вместо того чтобы умереть, вернулась домой. Мы должны были ликовать, но отчего-то на душе было тяжко. Она вроде была такой же, но в то же время стала чуточку другой, чужой, и это пугало.

— Ты тогда с раннего утра до ночи не возвращалась домой, — вдруг вспомнил я, — обедала и ужинала у нас.

— А через неделю мама изменилась, — Нина зябко запахнула кофту. Хотя закатные лучи окутывали теплом, она не чувствовала их, все больше проваливаясь в прошлое. — У нас был домашний кот и она, кхм, — Нина нервно хохотнула, — ну, погналась за ним. Кот дал деру, но тут из комнаты, к несчастью, вышла я. Мать, не останавливаясь, развернулась и кинулась на меня. Я еле успела захлопнуть дверь. Мать стала биться в дверь моей спальни, и тут раздался выстрел.

— Черт, — прошептал я.

— Вот именно, — Нина выругалась покрепче.

— И что потом?

— Отец взял свои и мои вещи и поджег коридор второго этажа, где лежало её тело. Мы сели в машину и поехали в дом бабушки, в этот дом.

— Так вот почему тот дом горел, — сказал я, вспоминая наполовину сгоревший дом, черную крышу которого было видно с кладбища. — А что случилось с доктором Кротовым?

— Как-то ночью я подслушала разговор отца и начальника полиции. Из их слов и по тому, что делал отец, я поняла, что произошло. Отец нашел доктора Кротова, который уже этим вечером собирался уезжать в Москву, доктор попытался бежать, но отец стрелял в него — ранил в правую ногу, а потом убил. Начальник полиции, хороший друг отца, помог ему избавиться от тела, скинув докторишку в болото.

— Ух ты, а я и не знал, что твой отец на такое способен.

Я немного помолчал, а потом, поборов неловкость, спросил:

— А в вашем старом доме могли остаться эти таблетки?

— Ты что, так и не понял, что я тебе рассказала? Хочешь быть как она? Хочешь стать зомби?

Она, злясь, встала со скамьи и зашагала в сад, я догнал её и, схватив за руку, остановил:

— Я другой, и я останусь человеком!

— Не обманывай себя.

— Дай мне хотя бы шанс, — мне не требовалось её разрешения, но я хотел, чтобы она одобрила мои действия. Мне хотелось, чтобы хоть кто-то был на моей стороне.

— Мы уехали, взяв только свои вещи, — сказала Нина. — И если туда не наведывались чужие, все осталось на своих местах.

Почерневшие от огня половицы подозрительно скрипели под ногами. На второй этаж подниматься было опасно, лестница сильно пострадала от пожара, она стала призрачной черной тенью без перил. Как только мы вошли в дом, Нина поджала губы и нахмурилась. Но я её с собой не тащил, она сама вызвалась, сказала, что раз уж она разбудила призраков прошлого, пора ей столкнуться с ними.

Она сказала мне, что таблетки, скорее всего, находятся на кухне. Пока Нина бродила по грязным комнатам, я пошел туда.

На кухне был отвратительный запах, на столах был мышиный помет. Когда же я стал открывать шкафчики, увидел и самих хвостатых. Мыши и крысы подъели не только оставленную еду, но и коробки из-под продуктов, и даже мыло. Крышки у стеклянных банок с консервами отлетели, и тухлые овощи и варенье, растекшееся по шкафам, хотя и засохли, но продолжали вонять.

Наконец в одном из ящичков я нашел пузырек, где лежали бледно-желтые таблетки, на ярлыке еле виднелась надпись, сделанная ручкой: «V.М.1» и подпись — д-р Кротов. Открыв крышку, я понюхал пузырек, легкий запах лекарства, ничего больше.

— Нашел? — в кухню вошла Нина. — Тогда идем скорее отсюда.

— А что там у тебя?

Она нехотя вытащила из-за пазухи маленького плюшевого мишку и тут же обратно спрятала его.

— Ни слова, — строго сказала она мне.

— Как и ты, — я хлопнул по карману, где звякнули таблетки.

Оставшиеся пять дней прошли слишком быстро. Дни заканчивались быстрей, чем успевали начаться. Может, потому, что была осень и солнца становилось все меньше.

Мы гуляли с Ниной все эти дни, то возле речки, то прогуливались по кладбищу, навещая знакомые старые надгробия, и все это время таблетки были со мной и жгли сквозь карман мою ногу.

А в пятницу родители устроили прощальную вечеринку, позвав каких-то незнакомых людей, пару оставшихся родственников и Нину с отцом. Как я ни сопротивлялся этому празднику, но мама настояла на своем. Видите ли, ей очень понравилось, что Харизовы устроили такой праздник своему Павлику на прошлой неделе.

— Теперь это модно, — поставила она точку в нашем «споре».

И вот я сижу на диване с бокалом шипучки и слушаю, как отец Нины рассказывает всем про ограду. Что надо её чинить, что вчера он насчитал двадцать плешей в ней и даже успел пристрелить одного зомби.

— Хочу в воскресенье устроить общегородское собрание, — вид у отца Нины был, как всегда, мрачный и спокойный. — Думаю, стоит подумать о том, чтобы все перебрались в центр. Так нам будет легче себя защищать.

Все давно уже забыли про меня и по какому поводу здесь собрались, и скучковались возле мэра.

— Придется нам опять доставать оружие, — сказал он.

Мне было скучно слушать эти разговоры, и я, оставив бокал на столе, ушел в другую комнату. Всюду было пусто, мэр собрал возле себя всех гостей, только с кухни доносился тихий бубнеж. Возле окна сидели отец и тот самый старик с седой бородой. Кепки на нем не было, но трость стояла, прислоненная к столу.

— … я уже все приготовил, — продолжал тихо говорить старик, — заменил экран, проверил бобины с пленкой. Оказалось, что все фильмы целы. Так что завтра открываюсь, — улыбка старика сияла сквозь бороду.

— Представляешь, Юрка, — кинул на меня веселый взгляд отец, — теперь по субботам у нас будут опять показывать кино, — отец вдруг нахмурился и тяжело вздохнул, — черт, ты же завтра… ну…

— Я могу сегодня устроить пробный запуск, — сказал дед. — Идем, — он уже встал и схватился за палку.

— Я только Нину позову, — воскликнул я и кинулся в гостиную.

По дороге к кинотеатру Алексей Степанович Полухин рассказывал нам про Москву и про то, как замучили его там зомби — власти не могли ничего с ними сделать, так как следить за огромным городом с его бесконечно длинными улицами, где в каждой подворотне сидел зомби, было просто невозможно.

— Все бегут из больших городов. А у меня, слава богу, было куда податься, здесь жили мои внуки.

— Почему вы такой старый, а еще живой? — вдруг спросила Нина.

— Хм, может потому, что пью много сладкого лимонаду? — засмеялся старик.

Кинотеатр был старым одноэтажным зданием с толстыми колоннами, он находился в центре поселка. Окна его были всегда заколоченными, а на двери висел замок. Теперь за освобожденными окнами белели шторы, но замок был все тот же.

Дед, склонившись над ним, долго кряхтел, подпинывал дверь и чертыхался.

— Какой красивый медальон, — сказала Нина, указывая на цепочку, что свесилась из выреза клетчатой рубашки деда.

Дед выпрямился, взял медальон, на серебряной крышке которого я успел заметить витую букву «К» и, хмурясь, опять спрятал его за пазуху.

— От внука остался, — буркнул он и наконец-то отпер дверь.

В кинотеатре стоял затхлый сырой запах, но всюду сияла чистота. Было видно, что все готово для открытия, даже шторы хоть и были проедены молью, но были тщательно выстираны и выглажены. Старик, оставив нас в зале, отправился в кинопроекционную комнатку. Спустя минут пять портьеры разъехались и на белом экране запрыгали черные пятна. Кино было странным, совсем чужим: как и говорил отец, всюду было много людей, и они бестолково толпились на улицах, их было невообразимо много, словно муравьев в муравейнике.

За сюжетом фильма я не следил, я стал думать, что дело близится к ночи и вот-вот наступит суббота, день моей смерти. А я все еще решал, пить мне эти чертовы таблетки или нет.

Я очнулся от своих мыслей, когда почувствовал, что на мою ладонь легла ладонь Нины. Я перевернул кисть, и наши пальцы переплелись. Теперь до конца кино мои мысли не покидали пределов настоящего часа и мне стало не важно, что случится со мной завтра.

В небе сияли звезды, и мы неспешно возвращались домой. Вдруг что-то стукнуло меня изнутри, дыхание на миг перехватило, и я пошатнулся.

— Что с тобой?

— Н-ничего, — соврал я, но сердце принялось выделывать кульбиты, оно то бешено стучало, то замолкало совсем, будто исчезая из грудной клетки. Я сунул руку в карман и к своему ужасу не обнаружил там заветного пузырька. — Черт, я же в других брюках.

Я поспешил к своему дому, Нина рванула за мной.

— Постой, Юра. Пусть будет как будет. Зачем тебе эти таблетки? Чтобы превратиться в зомби?

Легкие мои разрывал огонь, я остановился, чтобы отдышаться и чтобы сил хватило ответить Нине.

— Мне нужны хотя бы три дня. Я обещаю тебе, что через три дня я сам покончу с жизнью, если, конечно, начну превращаться.

— Зачем тебе эти несчастные три дня?

Я молчал, признаться было трудно даже самому себе, не то что произнести вслух. Я зашагал к дому, меня пробирал холодный пот, и как я не хватал ртом воздух, он никак не мог пробраться в легкие, как будто кто-то сжал мне горло.

— Ты не скажешь? — продолжала приставать Нина.

— Из-за тебя, — пробубнил я.

— Что? — то ли не услышала, то ли не поняла Нина.

— Чтобы быть с тобой! — крикнул я и прибавил шагу, Нина, наоборот, отстала.

В эти дни у меня постоянно вертелась мысль: «Хотелось бы мне так отчаянно жить, если бы я не любил?» А может это отговорка, не было бы любви, была бы недописанная картина или неисполненная мечта. Причины жить всегда найдутся. Может, потому-то и развелось столько зомби?

Дом был уже рядом. Окна были темные. Видимо, гости давно разошлись. Я зашел в дом и пробрался в свою спальню.

В старых джинсах нашел таблетки, руки тряслись, а перед глазами плыли круги. Сердце стукнуло в ребра так, что стало невыносимо больно. Я задохнулся и, понимая, что следующий удар будет последний, вытряхнул таблетки на ладонь, но промахнулся. Таблетки покатились по полу. Пытаясь их поймать, я уронил пузырек, и тот, глухо стукнув об пол, укатился под кровать.

Сил не было даже чтобы выругаться. Каждый клочок тела наполнился болью, я рухнул на колени, белые пятна таблеток смещались то влево, то вправо, я наугад шлепнул по пятну, соскреб две и кинул в рот. Теперь можно было и умереть или по крайней мере стать живым мертвецом.

Растянувшись на полу, я слушал последние удары сердца, и вдруг оно ухнуло куда-то в пропасть, нервный ток пробежал по моим конечностям и наступила удивительная тишина. Никогда я не был в такой поразительной тишине, даже когда прятался в чулане, накрывшись с головой одеялом. Это была ужасающе мертвая тишина, исходившая из меня самого. А потом на меня навалилась дикая усталость и я, перебравшись в кровать, закрыл глаза и уснул.

Я проснулся оттого, что надо мной шептались голоса.

— Я забыл, в каком костюме он хотел, чтобы его похоронили? — спросил отец.

— В джинсах, — тихо сказала мама.

Я открыл глаза, и мать взвизгнула.

— Ты не умер? — воскликнула она.

— Я просто спал.

— Но доктор сказал…

— Наверное, он ошибся дня на два-три, — ответил я, садясь.

— Так это же хорошо, — растерянно сказал отец.

Мать вроде бы тоже была с ним согласна, но, когда она уходила из комнаты, тихо прошептала отцу:

— Второй раз я не переживу.

Наскоро позавтракав, я побежал к Нине. На пороге её дома меня встретил её отец:

— Разве ты сегодня не должен был…

Вместо слова умереть он просто кхыкнул.

— Доктор ошибся на день, — сказал я, проклиная прощальную вечеринку, из-за которой теперь я всему городу должен объяснять, почему не умер.

— Н-да? — мэр на меня подозрительно покосился, — что-то ты бледноват.

— А Нина дома?

Мэр отступил от двери, пропуская меня в дом и продолжая подозрительно глядеть на меня. Я видел, как рука его потянулась к поясу, но на полпути остановилась. Я знал, что он носит револьвер и теперь вдруг понял, что мне надо быть чертовски осторожным, чтобы не выдать себя. Но я был такой же, как всегда, и потому не видел причины, чтобы волноваться.

Нина поначалу тоже пыталась во мне разглядеть какого-то монстра, но потом забыла о моем новом состоянии и мы провели весь день в обычной беззаботной ерунде. Вечером Нина ушла на официальное открытие кинотеатра. Там собрался почти весь город, и поэтому я туда не пошел: не хотел всем объяснять, почему я еще живой.

Я сидел недалеко на скамейке и ждал Нину. Но из кинотеатра она вышла с отцом и какими-то парнем и женщиной. Я вспомнил этого веснушчатого парня, мы с ним часто дрались в детстве, это был Митька, он жил на другом конце города, а эта женщина, что, ссутулясь, шагала рядом, была его тетка, воспитывавшая его.

Они медленно шли и говорили о фильме, о завтрашнем собрании. Я быстрей спрятался в тени кустов и с болью подумал, что Нина уже подыскала мне замену. Неужели она забыла, как в детстве этот Митька иногда поджидал нас за углом, чтобы кинуть в нас чем-нибудь или крикнуть обидные слова? Я отстал от них, когда они пошли по пустоши, ярко освещенной фонарями.

— Ну и ладно, — прошептал я и поплелся к себе домой.

На следующий день Нина с каким-то упоением рассказывала о Мите, что ему семнадцать, а он устроился работать в полицейский участок. Было уже невыносимо слушать, какой он смелый и как дежурит по ночам у ограды вместе с другими добровольцами.

— Что с тобой? — вдруг спросила она меня.

— Ничего, а что?

— Вид у тебя какой-то чужой и… — она замялась, но все же сказала, — злой. Прошло уже два дня, так?

— При чем тут два дня? Намекаешь, что я уже не человек? — вспылил я. — Как будто сама поступаешь человечно. Давай, продолжай веселиться со своим жердяем.

Нина закусила губу, щеки её слегка покраснели. Я же, переполняясь ненавистью к Нине и за это еще больше злясь на себя, развернулся и утопал домой.

Но дома меня поджидал отец. Он остановил меня, не дав улизнуть в свою комнату.

— Постой, я хотел у тебя кое-что спросить, — сказал он.

Я зашел в зал и, скрестив руки на груди, уставился на отца. Все эти ноты неловкости в его голосе говорили, что предстоял не очень-то приятный разговор.

— Юра, — вздохнул тяжело отец, — мы знаем, что ты выпил таблетки.

— Да где бы я их взял? — слишком энергично возмутился я.

— Ты умер позавчера, да? — совсем трагично произнес он. — Да не надо, не отпирайся. Я же вижу, какой ты стал. Такой же, как один мой сослуживец, Кузнецов. Когда он умер, он принял таблетку и стал постепенно превращаться в зомби. Его ловили всем городом. Сначала жена его прятала от соседей и родственников в сарае. Она стала таскать ему живых кур и кроликов. А потом пропала и сама.

— Да причем тут эти байки, — в дверях возникла мать. — На вид ты такой же, как всегда. Просто я нашла пузырек таблеток от доктора Кротова, под твоей кроватью.

Я затравленно дернулся, понимая, что меня разоблачили, но мать сделала ко мне шаг и крепко обняла за плечи.

— Ты правильно поступил, — прошептала она и поцеловала меня в макушку.

Но вид отца говорил о другом, он сомневался и как-то настороженно и внимательно смотрел на меня, словно я опасный сумасшедший и из спокойного состояния могу неожиданно перейти в буйное и напасть на них.

Поэтому я нисколько не удивился, когда случайно увидел, как отец достал из чулана двустволку и, пряча её под махровым халатом, отнес в свою комнату. Когда же я лег спать, то услышал, что в двери родительской спальни щелкнул замок.

На следующий день с утра зарядил дождь. Идти куда-то мне совершенно не хотелось. Все мысли вертелись вокруг Нины, особенно меня мучила одна: пошла ли она гулять сегодня с Митей. Но после обеда в дверь постучали, и вошла Нина. Под мышкой она держала коробку со скраблом. Она вопросительно посмотрела на меня.

— Идеальное занятие для дождливого дня, — улыбнулся я. И не нужно было просить друг у друга прощения, улыбки сделали все за нас.

Посреди игры мать крикнула, чтобы я вынес мусор.

— Рыбьи потроха ждать не любят, — добавила она.

Я нехотя подчинился и, накинув плащ, выскочил на улицу. Делов-то было добежать несколько метров до угла и кинуть мешок в бак.

На обратном пути что-то заставило меня остановиться у нашей калитки. Я повел носом, и то ли почуял, то ли понял, что за высоким кустом ивы стоит человек. Куст был как раз напротив зального окна. Я подумал было про зомби, но запах был человеческий. Даже несмотря на скрадывавший запахи мелкий моросящий дождь я мог сказать, что там был мужчина. Мое вдруг странно обострившееся обоняние испугало меня самого.

— Эй, — крикнул я, — кто там?

Тень отделилась от куста, и я увидел отца Нины.

— Дядя Коля? — я невольно попятился. «Черт побери, неужели он здесь, чтобы следить за мной?»

— Еще жив? — сказал он. Правая рука его пряталась в кармане куртки, где по очертаниям можно было угадать находящийся там револьвер.

Дверь скрипнула, и на крыльце появился отец. Я вздрогнул, мэр дернул головой.

— Николай Романович, — слегка удивленно сказала отец. — Что вы там мокнете? Заходите скорее.

— Я мимо проходил, увидел вашего сына, и решил спросить, как его здоровье, — мэр поднялся на крыльцо.

Я увидел, что отец нахмурился от его слов, но потом он заставил себя улыбнуться и сказал:

— Как раз и ваша дочь у нас в гостях. Сейчас поставим чайник и будем пить чай с малиновым вареньем.

За столом, накрытым белой вязаной скатертью, к моему удивлению вдруг воцарилось веселье. Каждый перебивал другого, подтрунивал или рассказывал какую-нибудь забавную историю. А я вдруг к ужасу своему заметил, что мне нужно чуть больше времени, чтобы понять шутку. Как будто мозг сначала считал до трех, а потом уже доводил до меня информацию. Да и веселье словно обтекало меня, не задевая моих нервов. Я подумал, что все это непременно заметят, и постарался смеяться вместе с остальными. Нина кинула на меня какой-то странный взгляд, и я понял, что актер из меня некудышный. И потом вместо нарочитого хохота просто улыбался.

Дядя Коля и Нина ушли, мать убирала со стола. Отец то ли мне, то ли матери стал говорить о мэре, какой он замечательный человек и что их поселок стал меняться к лучшему. Я слушал его в полуха, размышляя, застрелил бы меня мэр на улице, если бы отец не вышел. Наверняка он знает, что я уже давно мертв, и это его злит, тем более, мы с Ниной все время вместе.

— А теперь у нас еще и кинотеатр, — продолжал говорить отец, — как будто старые времена вернулись. Я вижу, что Полухин не из-за денег возродил кинотеатр, он хороший человек, и хочет, чтобы люди были веселей. Он придумал в фойе продавать лимонад. Теперь нигде такого не сыщешь.

— А ты говоришь, дело не в деньгах, — подала голос мама.

— Именно что нет! Лимонад стоит копейки, почти даром. Полухин явно от него в пролете. Он старается ради людей. Постой! Я же забыл, что Полухин для Юры передал бутылку этого лимонада, она в холодильнике, сбоку.

Я лишь пару раз в детстве пил лимонад и теперь с удовольствием принялся пить этот холодный терпкий напиток.

— А ты видел его внуков? — спросил я.

— Нет. Полухин говорит, что ему не повезло. Когда он приехал, только что умер Кирилл. Младшая же внучка, Елена, умерла два года назад.

Я вспомнил их надгробия: Кирилл умер в прошлом месяце, и Елена, как правильно сказал отец, два года назад. Потом я припомнил и их отца и мать, Алену Полухину и Григория Алексеевича Полухина, умерших пять и три года назад.

И тут в памяти всплыли неясные очертания покосившегося деревянного креста. Ни фотографии, ни вычурностей, только имя и дата. Алексей Степанович Полухин. Неужели память меня подводила? А может быть, это однофамилец? Но отчество сына указывало, что нет.

Я помнил почти все надгробия западного кладбища, возле которого находился старый дом Нины, а вот кладбище на восточной стороне города я знал не очень. Я мучился до следующего утра предположениями, и как только рассвело, отправился в другую часть города.

Я нашел этот старый, прогнивший крест. Имя и дата говорили, что Алексей Степанович Полухин умер пятнадцать лет назад. Но кто тогда тот дед, что заправлял сейчас кинотеатром?

Я думал о псевдоП

олухине весь следующий день. Я хотел рассказать о нем Нине, но её не было дома. Я три раза забегал к ней, но на двери их дома по-прежнему висел замок. Куда она могла уйти? К кому?

Стараясь не думать о Нине, я вернулся мыслями к Полухину. Чтобы узнать о нем правду, нужно было пробраться к нему домой. Я знал, что он живет в подсобных комнатах кинотеатра. Оставалось только дождаться, чтобы он оттуда ушел. Сегодня как раз была среда. Дед будет в кинопроектной, и у меня будет достаточно времени, чтобы разнюхать все о нем. Оставалось придумать, как пробраться в здание.

Я шел по вечерним улицам и вдруг меня кто-то окликнул. Я повернул голову и увидел доктора Петрова. Он, в белом халате, стоял возле дверей больницы и курил. Он поманил меня к себе и я, видя за стеклянной дверью мывшую пол уборщицу, подошел к нему.

— Я, кажется, что-то напутал с твоими анализами, — сказал он, швыряя окурок в урну.

— Н-да? — неопределенно сказал я, начиная нервничать.

— Идем, я возьму кровь на анализ.

Я стал панически думать: бежать ли мне от него со всех ног, пойти с ним, или отвертеться, мол я опаздываю в кино, мне некогда и вообще я заскочу как-нибудь попозже.

— Ты что боишься шприцов? — улыбнулся он. — Идем, же.

Он взял меня за локоть.

— Я сейчас спешу, — я попытался вывернуться, но мужик этот держал меня мертвой хваткой.

— Это обязательная процедура, — сквозь зубы проговорил доктор, таща меня внутрь больницы. — Пять минут и ты свободен.

Уборщица уже утопала куда-то со своей шваброй. Коридор был пуст и тонул в полутьме и только в вестибюле тихо жужжали люминесцентные лампы. Чтобы вырваться, я стукнул доктора по руке, но в ту же секунду кто-то схватил меня за другое плечо. Я скосил глаза и увидел мэра.

— Докажешь, что ты человек, и беги куда хочешь, — сказал мэр, еще больней сжимая мое плечо.

— Холодная кожа, синие ногти, мутные зрачки, — сказал доктор. — И без анализов видно, что это зомби.

Над моим ухом щелкнул затвор револьвера.

— Мэр, убивающий людей без доказательств? Только полагаясь на слова доктора-недоучки? — хмыкнул я.

— Паршивец, — доктор дернул меня за руку, потащив вперед. — Сделаю ему забор крови, а потом избавитесь от него.

Мэр пошел за нами.

Доктор, открывая дверь, расслабил хватку, повернулся, чтобы пропустить меня вперед, и тут я, лягнув его под колено, кинулся со всех ног к выходу. Мэр, растопырив руки на всю ширину коридора, хотел меня схватить, но я нырнул под его левую руку и побежал еще быстрей.

— Стой! — крикнул мэр, и тут же раздался выстрел.

Меня словно толкнули в плечо, но боли я не почувствовал. Я выбежал на улицу. За мной следом топотали мэр и доктор. Полутемная улица была пуста, а я несся по ней, соображая, куда мне свернуть. Вслед мне раздался еще выстрел, я вильнул, пытаясь увернуться от пули. Хотел было свернуть вправо, но тут вдруг увидел вышедшего из кинотеатра человека.

— Помогите! — крикнул я и кинулся к нему.

Это оказался Митя. Он выхватил пистолет и наставил его на меня. Как работник полиции он тоже носил оружие. Я, растерявшись, притормозил, но Митя махнул мне рукой, чтобы я ушел с его пути. Я метнулся вправо.

— Держи его! — крикнул мэр.

— Опустите оружие! — в ответ крикнул ему Митя, шагая мэру навстречу.

Мэр и доктор, не доходя до нас несколько метров, остановились.

— Простите, Николай Романович, но я вынужден вас задержать, — сказал Митя, осторожно подходя к мэру. — Вы ранили Юру.

Позади нас с шумом открылись двери, и из кинотеатра, разговаривая, вышло человек восемь или десять. Но в ту же секунду разговоры смолкли, и люди замерли на месте. Я увидел среди них и Нину.

— Кого ты защищаешь? — махнул револьвером в мою сторону мэр. — Это ведь зомби! Сейчас он притворяется человеком, чтобы завтра напасть на вас и, разорвав на мелкие кусочки, съесть.

Митя, держа под прицелом мэра, скосил на меня глаза, брови его нахмурились.

— Я не собираюсь никого есть, — возмутился я. — И даже если сердце перестало биться, я все еще я.

— Бомба с замедленным механизмом, вот кто ты, — крикнул мэр. Он взвел курок и направил на меня револьвер.

— Опустите оружие, — скомандовал Митя. Я видел, что он разрывается, между тем, чтобы схватить мэра и тем, чтобы подчиниться ему. Митя вдруг стал на этой площади главным представителем закона, и его вспотевшая физиономия говорила, что он с трудом понимает, что ему следует делать.

— Мэр прав, — вдруг крикнул какой-то мужчина, — застрелить мертвяка!

— А почему вы решили, что зомби не имеют право жить? — сказал я.

— Потому что они жрут людей, урод, — раздался все тот же голос.

Я посмотрел на крикнувшего толстяка, он с омерзением глядел на меня.

— Если руководствоваться вашей логикой, — сказал я, — то коровы имеют право взяться за оружие и начать отстреливать людей. — Я понимал, что сказал чушь, но я не знал как остановить этих людей. А потом я взглянул на Нину, которая стояла, сжавшись в комок, и ко мне вдруг пришла одна светлая мысль. — У меня есть право, чтобы прожить хотя бы еще один день. Ведь сегодня я еще могу любить и могу сочувствовать, а значит, сегодня я еще человек.

— Не тебе решать, кто ты, — сказал доктор Петров и обратился к людям: — Я лично подтверждаю, что это зомби.

Митя отступил в сторону и опустил свой пистолет, показывая этим жестом, что он предоставляет право мэру разобраться со мной. И отец Нины шагнул ближе ко мне, пустое дуло револьвера уставилось в мой лоб.

— Стойте, — из двери кинотеатра, выскочил запыхавшийся Полухов. — Где документально подтверждено, что мальчик мертв, что он зомби?

— Если бы мы у каждого зомби спрашивали справку о здоровье, — хмыкнул доктор Петров, — то давно были бы все мертвы.

— Вы щупали ему хотя бы пульс? — не унимался дед.

— Зачем? — рявкнул Петров. — Еще две недели назад я нашел у него вирус смерти.

— Я утверждаю, что вы ошиблись, и что если вы тщательно проверите этого мальчика, то обнаружите, что очень тихо, как при коме, у него бьется сердце.

— Да кто вы такой, черт возьми? — воскликнул мэр.

Дед молчал. А я вдруг вспомнил его медальон с гравированной буквой «К».

— Вы не Полухин, — сказал я. — Вы доктор Кротов.

Мэр при этих словах вздрогнул.

— Что за чушь? — пробормотал он, — тот доктор мертв уже как шесть лет.

— Кому как не вам знать это, — сказал я, — ведь тогда-то вы и убили его.

По толпе пробежал шепоток.

— Сколько можно говорить чушь! — поморщился доктор Петров. — Если Кротова убили, он не мог восстать из мертвых.

— У него медальон с гравированной буквой «К», по первой букве его фамилии, — стал говорить я. — А еще он хромает, так как мэр стрелял в его правую ногу, а потом уже в сердце.

— Да только промахнулся на два миллиметра, — сказал дед.

— Так это ты? — мэр, сщурившись, присмотрелся к нему и отрицательно покачал головой. — Но этого не может быть! Как бы ты смог выжить?

— Когда вы меня застрелили, я уже был два дня как мертв, — сказал дед. — Я был зомби. А зомби можно убить только выстрелом в голову. Конечно же, вы с начальником полиции скинули мня в болото, и вот тут-то для меня возникла проблема, но мне повезло и я все-таки сумел выбраться.

— Но зомби не стареют, — попытался уличить его во лжи доктор Петров.

— Конечно, ведь я нашел лекарство, которое возвращает зомби к жизни.

Люди ахнули, и я вытаращил глаза на доктора Кротова.

— Опять шарлатанство! — крикнул мэр. — Вы тогда продавали таблетки, и люди, вместо того, чтобы обрести вечный покой, ходили живыми мертвецами. А теперь хотите продавать таблетки, превращающие мертвецов в живых? Кто вам поверит?!

— Я знал, что никто не поверит, — кивнул дед. — Поэтому в тайне поил весь город противовирусным лекарством, — он улыбнулся какой-то детской, счастливой улыбкой и сказал: — Лимонад был этим лекарством.

— Не верьте этому мошеннику, — злобно выкрикнул мэр. — Ему нужны деньги, ему плевать на вас и ваших родных. Ему было все равно, что мать, превращаясь в чудовище, желает убить родное дитя, ему и сейчас плевать, что вы будете надеяться на чудо. Эта тварь хуже зомби, она отравляет ваши сердца бессмысленной надеждой. И потому он, как никто другой, заслуживает смерти.

Мэр направил револьвер на деда и нажал курок, в то же мгновение я сделал гигантский прыжок к мэру и ударил его по руке. Раздался выстрел, но пуля просвистела рядом с головой деда. Митя, кинувшись к мэру, скрутил ему руки и надел на него наручники.

— Я вынужден вас отправить в тюрьму до полного разбирательства дела, — сказал Митя.

— Правильно, — сказал все тот же толстяк, — нечего без разбора во всех палить, даже если доктор Кротов и виноват, то в этом должен разобраться суд.

Митя попросил и деда пойти с ним в участок, но люди их остановили. Всех мучил один вопрос: существует все-таки лекарство или нет?!

И доктор Кротов поднял руки, призывая к тишине, и сказал:

— Лекарство есть. И доктор Петров может это уже завтра подтвердить, взяв анализы у тех пациентов, которые должны были умереть от вируса смерти.

— Я не пойму, — с подозрением сказала какая-то женщина, — то вы говорите, что есть таблетки от вируса, то говорите, что способны из зомби сделать человека.

— Зомби есть следствие неправильного лечения вируса, — сказал Кротов. — И в тех таблетках, что продавали от вируса, было спасение, но в них же заключалась и гибель. Все эти годы я искал, как исправить ошибку. Все, что я создавал, я пробовал на себе, и так как я был уже зомби, то неправильное лекарство не причиняло мне вред, когда же я находил нужный ингридиент, оно лечило меня.

— Но разве можно оживить мертвеца? — спросил я.

— Поймите, зомби — это еще не мертвец, это человек, подвергшийся мутации от вируса и таблетки.

Доктора Кротова увели в участок. Люди поспешили домой, чтобы рассказать родным о вакцине. Не думаю, что в эту ночь кто-то смог уснуть в поселке, все были слишком взбудоражены случившимся. Все слишком долго жили в мире смерти, чтобы поверить, что жизнь может быть иной.

Нина, смущаясь, подошла ко мне.

— Теперь я буду жить! — воскликнул я. Мне хотелось обнять её и закружить по площади, но я лишь переступил с ноги на ногу. Вид у неё был грустный, и я спросил: — Ты что, не рада?

— Ты меня ненавидишь? — тихо прошептала она.

— С чего это?

— Я стояла и молчала, когда отец хотел тебя застрелить. И даже подумала, что, может, это и к лучшему, ты не станешь как она.

Её слова обидели меня, но обвинять её за них я не мог.

— Я тебе сам пообещал, что покончу с собой, да только смалодушничал, — сказал я.

Я предложил Нине остаться у нас, пока её отец сидит в кутузке.

Дома, после того, как я все рассказал родителям о докторе и о лекарстве, мы устроили праздник. Отец, не переставая удивляться, что он не смог узнать в Полухине доктора Кротова, достал бутылку сидра, которую лично гнал из яблок. Когда же мы взялись за бокалы, мама сквозь слезы сказала:

— Я же говорила, никогда не надо сдаваться.

Мэра продержали за решеткой только неделю. Кротов мстить ему не стал и отказался от своих слов, что когда-то мэр стрелял в него.

Доктор Петров, как ни был настроен против Кротова, но стал проверять и перепроверять анализы заболевших сельчан. И спустя несколько дней он был вынужден признать, что лекарство найдено.

Доктор Петров, составив документы и описание вакцины, повез их вместе с Кротовым в Москву. А мое сердце с каждым днем все отчетливей билось во мне.

 

Денис Лукашевич

СМЕРТОНОСНЫЙ

Вот уже вторые сутки Тони Шальная Пуля гнал на север и ни разу за все это время не сомкнул глаз. Потому что знал: стоит ему хоть на миг погрузиться в соблазнительное забытье, и вместо него проснется уже кто-то другой. Безжалостный, безразличный, тупой и голодный. Очень голодный.

Он и сейчас испытывал голод, который пожирал его изнутри, нашептывал на ухо: спи, дорогой, отдохни, тебе уже незачем куда-то спешить, рвать жилы и бороться, там, за рубежом все спокойно, понятно и хорошо. Там не умирают друзья и соратники, там нету боли, страха и ненависти.

Там — счастье.

Голод глушили наркотики. На полу, между педалями валялись скомканные упаковки от амфетамина, спидбола и ЛСД. Сон он убивал ударными дозами энергетиков, выпивая по несколько банок каждый час. От них, казалось, в жилах течет жидкий огонь, в голове бухало и ревело, сердце уже не билось и трепетало, а чувства обострились до предела, линия горизонта резала глаза и била плеткой по мозгам. Но хуже было другое: от этого жуткого коктейля, от которого сойдет в могилу самый крутой здоровяк на среднем Западе, к нему приходили они.

— Они убили меня! Суки! Где же ты был?..

На соседнем сидении развалился Дак-Дак. Такой же крутой, самонадеянный и блистательный, рукоять «смит-и-вессона» со щечками из полированной слоновьей кости до сих пор торчала из узорчатой кобуры на черном, с серебряной пряжкой, ремне. Только вот белоснежная сорочка, черный пиджак, на котором никогда не было ни соринки, и бабочка из блестящей кожи были залиты черной кровью из разодранного горла. Она продолжала сочиться, хотя Дак-Дак был уже часов тридцать как мертв.

— Отвали! — буркнул Тони и сунул руку куда-то в район живота Дак-Дака.

На сидении не оказалось ничего, кроме сдавленных банок «Красного Буйвола». Пуля зашарил рукой, пока не нащупал полную. Пальцем отщелкнул клапан и начал судорожно лакать пенящуюся горькую жидкость. Потом одной же рукой разорвал новую упаковку спидов и заглотил горсть сладких синих таблеток. Наркота ударила по мозгам, и он вдавил педаль газа в пол. Рычание накрыло его.

* * *

Тони любил эту машину, фактически собранную своими руками: тюнингованный «Плимут Барракуда» с форсированным движком, тяжелыми обвесами с острыми бритвами горизонтальных кромок, что резали плоть также легко, как раскаленный нож масло, особенно на скоростях за сотню. Но больше всего Пуля гордился вооружением «барракуды», превратившего его в настоящего хищника пустынных дорог среднего Запада. На капоте под защитными кожухами прятались два пулемета Браунинг М2 с ленточным питанием, а за кабиной в багажнике помещалась небольшая ракетная установка — маленький сюрприз для хорошо бронированных недругов. Имелся и «последний привет»: две противопехотные мины в двигателе, если и пулеметов, и ракет окажется недостаточно. Тони Шальная Пуля умрет также ярко, как и жил.

Он в этом поклялся самому себе, а самому отчаянному идиоту на всей североамериканской равнине было известно: Тони держит свое слово. Вот поэтому он и гнал на север, через высохшие озера, через пустынные автострады, потому что осталось ему совсем немного, а сделать надо было слишком многое.

«Плимут» съехал с кончившегося дорожного покрытия автострады. Перед ним расстилалась гладкая как стол соляная равнина высохшего дна. Великое Соляное Озеро, проклятая граница сказочного севера мормонских территорий, Неба-На-Земле, места, где каждый, живущий по заветам отцов Нового Салема, гарантирует себе почетное место на небесах.

Тони знал, чего стоят эти заветы: несколько сотен мужчин, женщин и детей колонии. Если место в раю надо оплатить кровью невинных, то пусть он вместе с поганым мормонским божком катиться ко всем чертям!

Он вдавил педаль в пол, и автомобиль рванул к границе Божьего Царства.

* * *

Впереди на брюхо сел старый буксир с красной полосой на ржавом, давным-давно прохудившемся корпусе. Правда, в окна палубной надстройки были вставлены новые стекла, а на радиомачте развевался черный, с белым силуэтом ангела Морония флаг. У дыры в корпусе стоял старенький пикап с тентованым кузовом, из которого торчал зачехленный пулеметный ствол. На облезлой голубизне старой краски виднелась свежий рисунок: черный квадрат с вездесущим Моронием.

— Они! — уверенно кивнул старый Джейб Маккой, подумал и добавил: — Сволочи!

Уж при жизни от него нельзя было услышать ничего, выпадавшего за рамки строгой самоцензуры. Тони мог бы удивиться, но у него просто уже не хватало сил. Он лишь мельком взглянул на Маккоя и вновь уставился перед собой. На старике была его вездесущая спецовка с множеством карманов, где вечно валялась какая-нибудь жизненно необходимая мелочь. Нынче же от нее мало что осталось: на груди спецовка была разорвана в лохмотья, а из-под них торчали выломанные ребра и свисали куски плоти.

— Ты их убьешь? — поинтересовался мертвец.

Тони промолчал, изо всех стараясь не смотреть на Джейба. Когда-то именно он приютил и выходил попавшего к нему молодого, наглого и самоуверенного контрабандиста.

— Зачем все это? Зачем умножать жестокость? — Старина Джейб с укором посмотрел на Тони, протянул было руку сжать его плечо, но в последний момент передумал и положил ее обратно на колено. — Не для этого я тебя приютил, чтобы ты снова убивал… Ведь мертвых кровью невинных не вернуть.

Пуля не выдержал, повернулся к Маккою, будто дернулся и процедил сквозь крепко сжатые зубы:

— Не ради тебя… вас всех я это делаю. Только ради себя — я не живу для мертвецов.

Джейб смерил его безразличным взглядом. Хмыкнул.

— А ты, Тони, разве не мертвец?

«Плимут» резко развернулся, взбил облако белой пыли и остановился перед буксиром, как раз рядом с пикапом. Тони вновь посмотрел на соседнее сидение: никого там не было.

В голове гудело, руки судорожно сжимались в кулаки, перед глазами все плыло. Пуля стукнул кулаком по рулю, до боли, до крови — стало немного легче. Он вышел из машины и двинулся к буксиру.

Внутри была полутемная комната, освещенная лишь керосиновой лампой. Под ней стоял обшарпанный стол, рядом — продавленный диван, чуть дальше стояла печка с примитивной плитой. Возле нее копошился мужчина в пропыленном черном пиджаке и шляпе. За столом обедали еще двое, в старом камуфляже и фермерских кепках. У стены стояли две винтовки и рюкзак. Не успел Тони подняться по невысокой лестнице, как уже все трое, словно по команде, уставились на него.

— Обедать будешь, путник? — Мормон в черном смотрел на него, положив большие натруженные ладони на изрезанную столешницу.

Тони был голоден, но то был голод совершенно иной природы: горячей похлебкой и вареным мясом его вряд ли можно утолить.

— К югу отсюда погибла колония. Я хочу знать, кто это сделал.

Один из сидящих за столом кашлянул и отодвинулся от него. Массивный, бородатый и опасный. У него в кобуре покоился револьвер, хромированная блестящая рукоять и щечки из полированной слоновьей кости. На плечо у него была нашита эмблема: черный квадрат с белой перевернутой пентаграммой. Еще один мормон.

— На все воля божья, путник. Он наказал еретиков и нечестивцев, и не нам судить его. А то, что погибли невинные, что ж… я скорблю вместе с тобой, но длань господа тяжела.

Тяжела? Правая рука Тони внезапно засвербела, да так, что он едва заставил себя сдержаться.

— Значит, воля божья? — От наркоты он еле ворочал языком, но соображал на удивление ясно. — Хищники — это по воле божьей?

Мормон пожал плечами.

— Неисповедимы пути господни, и не нам осуждать орудия господа.

Тони посмотрел на него чуть наклонив голову.

— А пуля в голове — это тоже воля божья?

Второй сидящий за столом, мелкий, похожий на крысу, скривился в подобии ухмылки. Утер рукой жирные усы и откинулся на спинку стула.

— Иногда божьей воле необходимы руки человечьи… — Он нахмурился. — Кажись, я знаю тебя, путник, а? Не ты ли Тони Синтаро, аризонский убийца по прозвищу Шальная Пуля?

— Мою пулю надо заслужить, мормон… И твое лицо мне знакомо, Джо Пистон! Правда, мы в последний раз виделись много западнее. Какими ветрами тебя занесло сюда? Чего-то раньше за тобой святости не слишком наблюдалось. Особенно, это могут отметить Линдсеи из Джейкобстауна. Или и такие тяжкие грехи списываются на святой земле?

Пистон побагровел, оскалился и стал еще больше похож на крысу. Он стал медленно подниматься из стола, но Тони смотрел не на него, а на мормона у печки, чьи руки медленно поползли под столешницу.

Когда-то у Тони был напарник: Индеец Хоуп, который верил, что его верная наваха приносит ему удачу. Когда Индейца убили в Техасе, наваха перекочевала к Тони. Он не верил в ее чудодейственные свойства, но не мог не отметить невероятную остроту лезвия, его стремительность, с которым оно резало и протыкало плоть. Прямо, как сейчас, когда со змеиной ловкостью Тони вонзил наваху в ладонь мормону, пригвоздив ее к столешнице.

Бородатый рванул руку к поясу, к револьверу Дак-Дака, правда, ему не доставало ни его скорости, ни реакции. Тони успел первым. Пуля калибром 9 миллиметров вошла ровненько тому меж бровей. Мозги брызнули на стену, и мормон, смешно дрыгнув ногами в воздухе, опрокинулся за диван. Вторая пуля раздробила кисть Пистону, когда тот пытался извлечь револьвер из поясной кобуры.

Тони не любил больших пистолетов, которые наводили его на мысль о компенсации сексуальной слабости владельца. Небольшой компактный «Глок», который легко прятался в плечевой кобуре под жилеткой из мягкой кожи, создавая обманчивое впечатление безоружности. Специальная пружина — личное изобретение Тони — чуть ли не сама вбрасывала пистолет в ладонь.

Пистон верещал на высокой ноте, баюкая раненую руку. Мормон у печки, несмотря на прибитую к столешнице ладонь, второй рукой он пытался приладить обрез на предплечье. Третья пуля закончила его страдания. «И невинным откроется путь в вечность…»

Остался одни Пистон. Округлившимся от страха глазами он следил за Тони. Тот извлек из столешницы свою верную наваху, склонился над техасцем.

— Прошу, не убивай…

Кровь кипела, билась набатом в висках. Пуля склонил голову набок.

— Скажи, они тоже об этом просили?

— Кто… кто просил? Я… я ничего не делал.

— Дак-Дак, Джейб Маккой, Сирена Маркус… — Он называл всех тех, кого встретил тогда, в пустой колонии, мертвых, плавающих в собственной крови. Крови невинных. — И невинным откроется путь в вечность…

Джо Пистон начал плакать.

— Прошу, Тони, не надо. У меня жена… дети… Я, может быть, и не слишком хороший человек, но хоть кого-то сделал счастливыми.

— Тогда дьявол постучится и в их дверь. Среди названных мною были и дети, а старина Джейб за всю свою жизнь не обидел и мухи. Они тоже — невинны. Как говориться в вашей книге: око за око, зуб за зуб. Как думаешь, смерть твоей семьи искупит кровь невинных?

— Нет, прошу тебя. Я… мы не виноваты. Это все отец Томас — он нам приказал. Ты же знаешь, откровения пророка-президента равны воле божьей. Мы не могли ослушаться. Моя семья, мои дети…

— Отец Томас, говоришь?

— Да-да, Томас Холдстеп. Он не мог вас всех простить. Да, за то, что отказались от высшей милости: жизни на не тронутых чумой землях. Те, кто пришел извне, из царства проклятой полусмерти, отказался от жизни в царствии святом! Это было немыслимо для правильных мормонов… Мормонский боженька — это не добрый дядюшка Фрэнки с конфетками в кармане. Да и пророк-президент, этот хренов Глас Божий не любит, когда от его даров отказываются… Поэтому он и приказал вас всех убрать. Он сказал, что ему было откровение. Я никогда в эту хрень не верил, но ты не знаешь, как Холдстеп умеет убеждать… А чтобы замести следы, пророк-президент приказал купить у охотников парочку дьяволов. Ты же знаешь: они едят и мертвую плоть… Они должны были убрать все следы. Подумаешь, еще одна колония, разоренная мертвяками… Только ты вряд ли сумеешь к Холдстепу подобраться, его и день, и ночь охраняет святая гвардия — сущие фанатики, а его резиденция в Новом Салеме — это настоящая крепость…

— Тогда, — Пуля пожал плечами, вновь раскладывая наваху, — твои слова бесполезны. Я всего лишь человек, воплощение бога мне не по плечу…

— Подожди-подожди! — Пистон перестал плакать, но губы его дрожали, когда с них срывались слова: — Есть вариант. Каждое воскресенье Холдстеп отправляется на молебен в Храм Христа Святых Последних Дней в Солт-Лейк. Его, конечно, тоже будут охранять, но тогда есть хоть какой-то шанс подобраться к нему поближе…

Тони Синтаро улыбнулся, холодно и жестко.

— Хорошо, может быть, дьявол и обойдет твой дом стороной. Только, — Он замер на мгновение, а потом медленно стянул перчатки, закатал правый рукав. Предплечье почернело; рваная рана, следы от зубов распухли, вывернулись багровым мясом, сквозь прохудившуюся повязку проступил белесый гной. Глаза Пистона округлились, он открыл-закрыл рот, не в силах вымолвить ни слова. Совладав в собой, он выдохнул:

— Поцелуй сатаны! Защити меня боже…

Голод никуда не уходил, а при виде крови лишь расширился, набух, грозясь вырваться наружу, но теперь человек по прозвищу Шальная Пуля знал, как его утолить хотя бы на время.

— А теперь, — он склонился над Джо, провел лезвием навахи тому по груди и улыбнулся. — А теперь кричи, потому что дьявол голоден.

* * *

Руины Солт-Лейк-Сити. Огарки небоскребов, провалившиеся крыши и мертвые автомобили на берегу высохшего озера. Несколько лет назад чуть уцелевший во время чумы город стал полем битвы между войсками конфедератов и мормонами, оборонявших свое нетронутое проклятой смертью царство небесное. На стороне звездно-полосатых была военная техника и бывшие бойцы Национальной гвардии, на стороне святош — фанатичная преданность пророку-президенту и презрение к смерти. Солт-Лейк превратился в огненный ад для тех и других.

Когда же к границам Конфедерации подошли орды ходоков, тем стало уже не до мормонских земель. Армия отступила, а город так и не был восстановлен, лишь узорчатые шпили городского храма, чудом уцелевшего в войне, возносились над руинами, а невредимый Мороний приветствовал трубным гласом восход нового солнца.

Тони понимал: даже в своей «барракуде» ему в Солт-Лейк делать нечего. Заваленные обломками улицы, километровые заторы из разбитой техники на дороге и огневые точки мормонов, превративших город в огромную крепость, — не лучшее место для последней охоты.

Но Пуля верил в свои силы и возможности своей машины: вместе они уходили от патрулей Конфедерации и дорожных танков Парящих Орлов. Неужели какие-то мормоны, помешанные на своей вере, смогут ему помешать?

«И невинным откроется дорога в Рай…» Он помнил эти слова, когда святоши встречали людей, которые пришли на обойденные смертной чумой земли с опустошенного вымершего востока. А провожали их угрюмыми молчаливыми взглядами, когда ни старина Джейб, ни Дак-Дак, ни вечно разумный расчетливый старейшина Эд Макс не смогли принять тяжелую руку пророка-президента. Им еще казалось, что на западе, в пустынях Лас-Вегаса их ждет свобода и счастье.

Он тоже в это верил, когда вернулся с очередного дела домой, а вместо оживленных трейлеров, полных гомонящих детей, вместо веселого смеха женщин и улыбки, ласковой улыбки Сирены его встретили мертвящая тишина и гнилое дыхание из пасти хищника.

Хищниками их называли на востоке, ближе к мертвому Нью-Йорку, где ночь была опасным временем вне защитных редутов колонии. Парящие Орлы называли их смертопсами, южане — кусаками и черными лоа, а здесь их прозывали дьяволами, потому что от их поцелуя не спасала молитва. Тварей было двое. Одна на краю колонии, сосредоточенно пожиравшая тело Лизы Васкес. Ее Тони снял очередью с пулемета — тварь объелась и еле двигалась. Вторая пряталась в трейлере Сирены. Единственное, что успел сделать Синтаро — это заслониться рукой, инстинктивно спасая шею. Хотя какая разница, куда укусит хищник — итог один. И его оставалось ждать совсем недолго.

Лишь бы успеть… Успеть! Слово застряло в голове, билось огненной бабочкой под черепом, каждым своим ударом отдаваясь всплеском боли. Руки Пуля почти не чувствовал, она чудовищна распухла — рукав его знаменитой, когда-то ослепительно белой, а нынче серо-багровой рубашки едва застегивался, но пистолет она еще могла держать. Оставалось надеяться, что стреляет она столь же ловко.

— Едут. — Пистон развалился на пассажирском сидении, держа в обглоданных пальцах сигарету. Затянувшись, он выразительно посмотрел на Тони. — Не спи, друг, а то я не смогу тебя доставать.

У Джо не хватало губ, срезанных верной навахой, и одного глаза, провалившаяся шея запеклась черной кровью, из левого плеча торчала оголившаяся кость.

Впереди, по узкой дороге ехал кортеж: два бронированных джипа, ведущий и замыкающий. Между ними грузовик с брезентовым кузовом, наверняка битком набитым бойцами, и длиннющий президентский «линкольн», словно только что сошедший с музейной выставки. Отцу Томасу нельзя было отказать во вкусе.

По бокам тянулись ряды руин — начались пригороды Солт-Лейк, но Тони не спешил: у него уже все было подготовлено. Передний джип въехал между двух приметных особняков, разрушенных артиллерийским огнем. Пуля на миг прикрыл глаза и вдавил кнопку ракетного огня.

От гулкого грохота содрогнулись стекла, и передний джип внезапно встал на дыбы, его заволокло пыльным огнем. Грузно перевернувшись в воздухе, он бухнулся на бок и замер, чадя черным дымом. Открыв глаза, Синтаро покосился на экран пульта управления вооружением: целеуказатели продолжали уверенно вели броневик и грузовик с солдатами. Двойной щелчок тумблеров, и еще две огненных смерти, прочертив в воздухе дымные линии, устремились вперед. Мормоны не успели ничего сообразить, как то, что осталось от брезентового кузова, разлетелось горящими ошметками, а последний броневик, получивший в бок ракету, развернулся поперек дороги и замер.

— Отличное попадание! — Пистон сложил пальцы пистолетиками и подмигнул несуществующими веками.

В руке осталась последняя таблетка амфетамина. Тони на миг задумался, и кинул в рот сладкий кругляшок. В голову ударило огненным набатом, и Шальная Пуля вжал газ в пол. «Барракуда», подскакивая на ухабам, устремилась вперед, набирая скорость.

На дороге ворочался «линкольн», пытаясь развернуться и выбраться из ловушки, но дорогу вокруг вплотную обступали руины, и ему было просто некуда бежать. Хорошие телохранители озаботились проложить безопасный путь, эти же видимо никогда не сталкивались с серьезной угрозой для своего патрона.

Из лимузина выбрался мормон в черном бронежилете и автоматом в руках. Он ударил беглой очередью по «Плимуту», но пули лишь выбили искры из бронированного капота. Тони крепче ухватился за руль и пригнулся: пару пуль ударили по лобовому стеклу и оставили после себя паутину трещин. Очередь из Браунингов скосила мормона, разорвав его почти пополам. Огонь бился в голове, отдавался жаром в рукам — предплечье дергало, но Пуле было уже все равно. Он, слившись со своим автомобилем, летел вперед.

Удар! Скрежет сминаемого металла, вой захлебывающегося двигателя, чей-то истошный вопль и боль рвущейся пуповины, соединяющей водителя и машину. Боль сотен умирающих лошадей, на миг пронзившей Тони до мозга костей. Миг, так похожий на смерть.

* * *

Очнулся он от соленого привкуса во рту — Пуля все-таки успел приложиться лицом об руль, разбив всмятку губы и свернув нос, но от наркоты он не чувствовал боли. Пистона рядом не было… Рядом, почитай, вообще ничего не было: от удара «барракуда» сложилась в гармошку, от пассажирского сидения остался лишь искореженный каркас с рваными лохмотьями обивки. Сам же Синтаро был цел — установленные на месте водителя армирующие штанги частично погасили удар и спасли. На что он и надеялся.

Пинком ноги он выбил дверь и выбрался наружу. И в следующий же момент упал обратно. Автоматная очередь ударила поверх его головы, впилась злыми пчелами в дверное стекло. Посыпались прозрачные осколки.

Тони потребовалось всего лишь мгновение, чтобы сориентироваться. Вскинув «глок», он выстрели несколько раз из укрытия, заставив затаиться невидимого противника и выкатился из машины. Припав к земле, он заглянул под днище искореженного «линкольна», с котором намертво сцепился обвесами «плимут». Виднелись чьи-то ноги в армейских ботинках — для Синтаро этого было достаточно. Два выстрела, и показалась голова упавшего телохранителя. Третий выстрел успокоил его навсегда.

Плечо ожгло острой болью. Крутанувшись, Пуля упал и откатился за бронированный капот «линкольна». Позади раздались голоса.

— Я его подцепил!

— Заткнись и проверь машину.

— Зачем? Он же был один!

— Я сказал: проверь!

Скрипнула дверь «плимута». Тони улыбнулся сквозь боль: все-таки охрана у пророка-президента была возмутительно непрофессиональна. В оправдание, наверное, стоило сказать, что никто бы не решился покушаться на Его Святейшество, Гласа Господнего прямо на Святой Земле. Никто, кроме Тони Синтаро по прозвищу Шальная Пуля.

Кто-то невидимый начал было что-то говорить, но тут мир погрузился в оглушительную тишину. Тони крепко зажмурился, сжался… А потом пришел грохот.

Волосы на затылке лизнул пыльный язык горячего ветра. За шиворот посыпалось что-то липкое, обжигающее. Позади истошно верещали и постоянно поминали бога. Тони стал медленно подниматься.

Левая рука почти отказала, а рукав пропитался теплой кровью и лип к коже. Перед глазами плыло, а в ушах стоял вибрирующий писк. Что-то горячее текло по лицу, шее. Тони утерся, и ладонь его с зажатым «глоком» стала красной и мокрой.

Покачнувшись, Синтаро оказался с другой стороны президентского автомобиля. Дверь в пассажирский салон была распахнута. Тони обернулся и взвыл от бессильной ярости: среди руин, среди плывущего, вибрирующего мира мелькал четкий и ясный удаляющийся силуэт. Судорожно перезарядив пистолет, он шагнул следом.

Его словно толкнули в грудь, совсем легонько, почти дружески… Но этого хватило, чтобы он качнулся назад, на «линкольн», и медленно сполз на землю. Его «глок» выпал из разом ослабевшей руки в комковатую от крови дорожную пыль, а на груди расплывалось алое пятно. Но жалел он только об одном: нескоро он свидится со своими близкими, ведь смертная чума так легко не отпускает. Даже мертвых.

Особенно — мертвых.

— Тело — это всего лишь оболочка. Пусть оболочка остается, но душа уходит. Верь мне! — Рядом опустилась на одно колено Сирена.

Она, как всегда, была прекрасна: рыжая волна волос, чувственные губы, едва тронутые улыбкой…

Нежное прикосновение тонкой ладошки.

Прекрасна, как сама любовь.

Любовь, которую она дарила ему.

— Верь мне, любимый!

Он уже не мог говорить, но он верил. Он всегда ей верил, даже когда спускал курок, даря ей милосердную смерть. Верил Тони и сейчас, поэтому он и не боялся умирать. Он улыбнулся подошедшему Томасу Холдстепу. Никем иным он просто не мог быть: постаревший, но все еще крепкий, широкоплечий. Дорогой костюм, мужественное лицо и жесткие глаза прирожденного политика. Наверняка, дьявольски умный.

Только он так и не научился стрелять в голову умирающим и мертвецам.

* * *

— Уроды! — Холдстеп покачал головой, выщелкивая использованную гильзу из своего раритетного «кольта» и вставляя новый патрон. — Бездари! Вот как вам довериться, а? Отправлю, клянусь всеми святыми, отправляю на восточные рубежи! Сгниешь там, но никогда не вернешься в Новый Салем! Как какой-то ублюдок сумел ко мне подобраться?!

Последние слова были адресованы телохранителю, возвращавшемуся от руин. Сгорбившись, он готов был принять справедливое наказание от своего патрона, пророка и повелителя. Ветеран войны с конфедератами, один из лучших в легионе Наву, он робел перед волей пророка-президента. По-настоящему, железной волей. Только такой человек мог взять на себя грех убийства невинных ради веры. Такова воля божья, но кто решится взять грех на себя?

Холдстеп взял. Он будет за него отвечать после смерти, но для своих подданных он был святым. Даже для тех, кто был посвящен в его тайные дела.

Он крикнул, мотнул рукой, словно куда-то указывая, но ветер унес его слова. Холдстеп нахмурился.

— Что ты там бормочешь?! Иди сюда — не дери глотку, а скажи толком. — Но телохранитель остался на месте, продолжая ожесточенно жестикулировать. Наконец, и пророк-президент услышал его слова:

— Стреляйте в голову!..

* * *

— Стреляйте в голову!..

Тот, кого когда-то звали Тони Синтаро, тот, кто когда-то носил прозвище Шальная Пуля, шевельнулся, медленно сел, уставившись тусклыми глазами на широкую спину человека, затянутую в черный пиджак из дорогой ткани. Правда, он уже не мог его по достоинству оценить.

Столь же бесшумно Тони сел на корточки, впечатал в расколотый асфальт кулаки, из раззявленного окровавленного рта закапала черная тягучая слюна.

У него не было никаких мыслей, только примитивные инстинкты: жить, есть, убивать. Живая плоть будила исконный голод, голод, неведомый живому существу. И голод не мог ждать, голод требовал и толкал вперед. Тот, кто когда-то был знаменитым Тони Шальной Пулей, не видел причин ждать. Оттолкнувшись от земли, он бросился вперед.

* * *

— Стреляйте в голову!..

Холдстеп обернулся, но мертвяк был слишком близко, что уже и не успеть вскинуть револьвер и расплескать гнилые мозги по асфальту. Единственное, что успел сделать пророк-президент, это заслониться рукой.

Зомби впился зубами в рукав, прокусил его в мгновение. Дернул головой — в его пасти остался кусок мяса. Кусок священной плоти Гласа Господнего.

Брызнула неожиданно яркая кровь. Сладкая кровь.

Только Холдстеп был не из тех, кто боится крови. Ее и так было слишком много на его руках. Он поднял револьвер, упер ствол в подбородок утробно урчащего мертвяка и спустил курок. Череп твари брызнул окровавленными осколками.

Поднявшись, он уткнулся взглядом в черный провал ствола, направленного ему в голову.

— Ты чего? — он удивленно уставился на телохранителя, позабыв даже про прокушенную руку. — Я пророк-президент! Я…

Он шагнул вперед. Рука у телохранителя не дрогнула. Все-таки, он был ветераном.

— Извините, но я не могу рисковать. — И он спустил курок.

* * *

Ветеран Солт-лейкской кампании никогда не жаловался на меткость. Во многом по этому его взяли в охрану пророка-президента. И он не смог оправдать все те ожидания, что возложили на него. Но, пусть он не спас его, но он был твердо уверен, что уберег свою землю, землю своих братьев и сестер от смертного проклятья внешних земель.

Вера его была твердой и основательной. Верили его деды, верил его отец — верил и он сам. И верил он в то, что земля около Великого Соленого Озера свята и что даровано обрести благодать каждому, кто ее возжелает. А кто не захочет принять благословения ангела Морония… Что ж, у каждого свой путь и не зря же Господь Бог даровал людям свободу воли.

 

Григорий Дондин

ШУТКА СТАРОГО ВАН ТАГА

В темной аллее непрестанно дребезжал голос Эца Ван Тага, произвольно меняющий тональность и громкость, то и дело срывающийся на визг. Замшелый колдун, древний, как и его ремесло, так износил свое тело, что уже не мог контролировать голосовые связки. Он говорил, говорил, говорил. Бесконечные потоки блеющих, хрипящих, свистящих слов лишь изредка прерывались кашлем. Герцогиня Лоэль, плетущаяся следом за колдуном, думала, что старик утрачивает контроль не только над голосом, но и над разумом — такими нелепыми и бессмысленными казались его рассуждения.

— Природа всех вещей в нашем мире двойственна, — блеял он. — В любых бестелесных энергиях можно обнаружить свойства материи, а всякая материя так же обладает и свойствами энергии. Вспомните об этом, молодая госпожа, когда будете смотреть в зеркало. Ваше прехорошенькое тело только кажется плотным и осязаемым, а на деле оно суть энергия, которой вздумалось загустеть в такой очаровательной форме…

Бред маразматика!

Герцогиня смотрела на черный силуэт старца впереди себя и чувствовала злость. Колдун семенил крошечными шажками. Сантиметров по десять, не больше. Трясущаяся правая рука опиралась на трость, стучащую по каменным плитам. Левой он широко отмахивал, будто гвардеец на параде. Шел, отклячив зад и вздернув подбородок, тратя больше энергии на болтовню, чем на продвижение вперед. Герцогиню так и подмывало подогнать Ван Тага хорошим тумаком. Подобрать подол, что б не мешал замаху, и лягнуть от души.

Она вспомнила, что в начале Скорбной аллеи, укрытая от глаз кустами бузинника, стояла деревянная будка. Смотритель хранил там садовый инструмент. Лопаты, вилы, грабли и еще тачку на одном деревянном колесе, обитом железными полосами. Почему она сразу до этого не додумалась? Прекрасная мысль, родившаяся, как водится, с опозданием на полчаса. Если бы она усадила иссохшего старца на садовую тачку и повезла, толкая перед собой, они уже давно были бы на месте. Картина, вставшая перед мысленным взором, вызвала у герцогини нервный смешок.

— Что вы сказали, молодая госпожа? — переспросил Ван Таг, останавливаясь и начиная поворачиваться к ней всем телом. Медленно, неуклюже.

— Солнце взойдет раньше, чем мы доберемся до склепа, — проворчала герцогиня Лоэль. — Ты можешь идти быстрее, старик? Хотя бы немного?

Ван Таг шумно вздохнул. Голова, увенчанная высоким цилиндром, сокрушенно качнулась.

— От чего жизнь не течет в обратную сторону? — спросил он, непроизвольно взвизгнув на последнем слове. — От дряхлой немощи к цветущей юности? Тогда молодые уважали бы стариков. Сложно понять страдание, которого не испытал на себе.

— Время, Ван Таг! Ночь не бесконечна, а нам еще многое нужно сделать.

— Время! Сколь многое я могу рассказать о его природе, и как я беспомощен перед его неумолимым бегом! А известно ли вам, молодая госпожа, что время… — слова, слова, слова.

Крышка саркофага из чистого золота отъехала в сторону, потревожив тишину склепа неприятным скрежетом. Почему-то этот режущий звук никак не вязался с благородным металлом, который его издавал. Герцогиня мельком взглянула на почерневшее, раздутое лицо мертвеца, вдохнула смрад разложения и отшатнулась в сторону. Здесь было множество масляных светильников. Хорошо, что она позволила Ван Тагу зажечь только один. И все равно для подобного зрелища света было слишком много. Золото отражало лучи единственного огонька. Оно было здесь повсюду от потолка до пола. Правители герцогства Лонге, на территории которого находилось пять самых крупных золотых приисков северного побережья, могли позволить себе такую фамильную усыпальницу. Снаружи она выглядела, как сильно уменьшенная копия замка Лонгеферт из черного мрамора, а внутри была сплошь отделана золотом.

— Не стоит бояться, — заблеял колдун. — Однажды этот саркофаг станет прибежищем и для ваших костей, молодая госпожа. Ваше тело омоют, оденут в лучший наряд и уложат в объятия мужа. Не так, как сегодня, на краткие минуты. Уложат навсегда.

— Замолчи хоть ненадолго, старик! — полувзмолилась, полуприказала герцогиня.

Собравшись с духом, она вновь заглянула в саркофаг, при этом невольно сдерживая дыхание. Один глаз старого герцога был открыт. Подернутый мутной пленкой зрачок пялился в золотой потолок. Странное дело, после смерти у герцога начала отрастать борода. Длинная седая щетина пучками торчала из расползающихся щек. Какая мерзость!

— Меня всегда забавлял тот факт, что ногти и волосы продолжают расти после смерти, — продребезжал Ван Таг, будто прочитав ее мысли. — Как если бы гибель организма не затрагивала их вовсе. Герцог мертв, но его ногти живы!

Колдун гаденько захихикал.

— Я не смогу, — прошептала Лоэль. — Эта вонь, ледяная кожа…

— Он не должен быть слишком холодным, — возразил старик. — При гниении плоти выделяется некоторое тепло, а что до остального, я дам вам наркотик, который поможет не думать и не чувствовать какое-то время. Потом вы даже и вспомнить толком не сможете, как будто и не было ничего.

— Кажется, меня сейчас стошнит, — едва слышно пожаловалась Лоэль, на шаг отступая от саркофага. — Ноги совсем ватные сделались.

— Вы сами все это придумали, молодая госпожа. Впрочем, мы еще можем остановиться, — сказал Ван Таг, а его дрожащая левая рука уже протягивала герцогине сухую, желтовато-зеленую веточку какого-то растения. Наркотик. Кто-кто, а Эц Ван Таг знал толк в наркотиках и ядах. Доказательство тому лежало сейчас в золотом саркофаге и жутко смердело. Первый алхимик короля, приехавший в Лонгеферт специально для освидетельствования тела внезапно скончавшегося герцога не нашел никаких следов отравления. Лоэль вдруг задумалась, насколько же в действительности стар этот замшелый злодей в высоком черном цилиндре? Сколько неверных жен и садистов-мужей умерло от приготовленных им порошков и настоек, сколько иных преступлений совершилось с его участием? Ван Таг как-то обмолвился, что видел Рыцарей Грани во всем их величии. Здесь он, конечно же, врал. Или бредил. В летописях говорилось, что рыцарей, берегущих границу между Рукой и Арахной сокрушили тысячу двести лет тому назад. Столько не мог прожить даже такой колдун, как Эц Ван Таг. Но лет сто тридцать — сто сорок ему было точно.

— Ты ведь не думаешь отравить и меня, старик? — спросила Лоэль, надеясь женским чутьем отличить ложь от правды в его ответе.

— О, нет! Мне гораздо интереснее понаблюдать за придуманным вами экспериментом, молодая госпожа. Гораздо интереснее! Вы не передумали? Нет? — тусклые глаза Ван Тага на мгновение вспыхнули хищным огнем.

Лоэль взяла сухую веточку из трясущейся руки и с сомнением поднесла ко рту.

— Вы не передумали, — с облегчением констатировал колдун.

— Мое слово спасло тебя, когда попы раздували костер под столбом, к которому ты был привязан. Помни об этом и делай, что должен, — стараясь придать голосу твердость, сказала герцогиня Лоэль.

— Вряд ли в тот день вами двигало милосердие, молодая госпожа. Думаю, вы уже тогда замышляли все это. Неосознанно, разумеется.

— Хватит слов, старик. Начинай свое колдовство.

Над горизонтом уже серел рассвет, когда герцогиня Лоэль, пошатываясь, выбралась из склепа. Одной рукой она неуверенно придерживалась за стены, а другой механически оправляла платье, испачканное и порванное в нескольких местах. Не глядя на поджидающего снаружи Ван Тага, она побрела куда-то в сторону. Сошла с каменных плит Скорбной аллеи на мягкую, холодную от росы траву и рухнула на четвереньки.

— Мне никогда не отмыться… — тихо простонала она, и ее тут же вырвало. — М-м-мерзость!

Эц Ван Таг с довольным видом покосился на склеп, откуда доносилось тихое неритмичное шарканье и глухое мычание. Потом засеменил к герцогине.

— Угомони его! — потребовала Лоэль, отползая от дурно пахнущей лужи. — Угомони его, старик! После смерти он стал еще злее и похотливее, чем при жизни.

— Разумеется, молодая госпожа! — с нотками ликования в вибрирующем голосе отозвался колдун. — Смерть причудливо влияет на человека. Она выделяет и обостряет самые яркие черты характера, напрочь стирая все остальное…

— Угомони его! — выкрикнула герцогиня.

— Хорошо. Сейчас я повторно упокою вашего мужа. И ни к чему так волноваться. По-моему, все прошло просто великолепно, — он медленно развернулся, стуча тростью и часто перебирая ногами. Двинулся в другом направлении. Ему удалось проделать половину пути до входа в склеп, когда герцогиня Лоэль тихо и властно сказала:

— Стой!

Она поднялась на ноги, но ее по-прежнему пошатывало. Небесный купол быстро пропитывался утренним светом. На левой щечке герцогини блестела слеза.

— Скажи, старик, скажи мне еще раз, что все получится. Я хочу это услышать.

Ван Таг вновь начал долгий разворот на одном месте.

— Говори, старик! Я ненавижу звук твоего голоса, но сейчас ты должен говорить.

— Я честен с вами, молодая госпожа. С самого начала я без утайки описал вам истинное положение вещей и теперь могу лишь повторить сказанное прежде. Я хороший некромант, молодая госпожа. Пожалуй, лучший из тех, кого еще не отправили на костер. Однако же, в области скрещивания живых и мертвых мне так ни разу и не удалось провести полноценный эксперимент на людях. До стадии рождения дело доходило только в опытах со зверушками. Как правило, результат оказывался удовлетворительным. Но были и другие случаи, когда из оплодотворенной самочки вылезало такое, что вам лучше и не знать. Не думайте сейчас о плохом, молодая госпожа. Этой ночью я учел весь свой немалый опыт, предусмотрел все, что только возможно и теперь почти уверен в благополучном исходе. Отправляйтесь спать и ничего не бойтесь. Самое страшное позади.

— Проклятый колдун! — выдохнула герцогиня.

— На самом деле вы злитесь не на меня. Я не более чем инструмент в ваших руках. С чего бы плотнику злиться на свой топор за то, что приходиться каждый день отесывать бревна? Но, признаться, мне по душе ваш творческий и отчаянный образ мыслей. Я с радостью исполняю любые ваши поручения.

Ван Таг скрылся в склепе, а герцогиня еще долго не двигалась с места. Стояла, подставляя лицо свежему утреннему ветерку. Лишь тот, кто выбрался из смрада, способен по достоинству оценить всю прелесть чистого воздуха. Только бы все получилось, думала она. Только бы старик не сплошал и ничего не напутал! Она так много вытерпела, стараясь женить полусумасшедшего, злобного и жестокого герцога на себе. Столько слез пролила уже будучи его женой. Пережила два выкидыша, явившихся следствием побоев. Решилась на убийство, в конце концов. И тут эти проклятущие буквоеды выискали в своих книгах закон, по которому бездетная жена не может наследовать имущество мужа! Ей остается формальный титул, скромная пенсия и право проживать в замке Лонгеферт, а непосредственное управление землями, банковскими накоплениями и всем имуществом переходит к королю. Так они ей сказали. Скоты! Ублюдки! Мошенники! Они ее попросту ограбили, использовав вместо ножа и кистеня три строчки из пыльного фолианта. Но ничего! Она еще полюбуется, как вытянутся их постные рожи, когда она объявит, что носит под сердцем наследника герцога. И любой алхимик подтвердит, что ребенок именно от герцога, а не от свинопаса из соседней деревни. Ха! Она даже будет настаивать на этой проверке, что бы они все задавились от злости. Только бы старик не сплошал!

Колдун так и не вышел из склепа. В тот же день, ближе к обеду смотритель нашел его бездыханное тело возле открытого саркофага. Останки герцога, по счастью, оказались на положенном месте и в полной сохранности. Никаких частей похищено не было. Священники добросовестно очистили фамильную усыпальницу герцогов Лонге от скверны и мерзости чародеяний, несомненно, совершенных здесь некромантом-рецидивистом, а труп виновника переполоха сожгли на пустыре. Прах запаяли в свинцовый куб и выбросили в море.

Герцогиня стояла у распахнутого окна и смотрела на тянущиеся до горизонта плодородные поля, залитые солнечным светом. Хозяйка! Владелица богатейшего герцогства, сеньора над пятью графами и целой сворой баронов, желанная гостья при дворе короля. Совсем недурно для дочки спившегося нищего дворянчика из захолустья. Решительно недурно! Лоэль упивалась своей властью и богатством. Теперь каждый день был для нее праздником.

Звук за спиной привлек ее внимание. Она обернулась. Увидела крепкого трехлетнего малыша. Ребенок стоял в кроватке, цепко держась за деревянные прутья решетки. Небесно-голубые глазенки внимательно и холодно смотрели на ее лицо. Лоэль была искренне благодарна этому созданию за свое теперешнее положение, но не могла по долгу оставаться с ним наедине, как прежде не могла кормить грудью. Она и сыном то называла его через силу, только в присутствии посторонних. Все-то ей вспоминалась темная Скорбная аллея и золото фамильной усыпальницы. Снадобье Ван Тага добротно сделало свое дело, стерев воспоминания о самых ужасных моментах. Зато все остальное живо хранилось в памяти, порою возвращаясь в ночных кошмарах.

В последнее время стало еще хуже. Ребенок научился смотреть на нее каким-то особенным, отнюдь не младенческим образом. Внимательно, холодно и, что еще ужаснее, осмысленно. Теперь Лоэль если и заходила в его комнату, то сразу направлялась к окну и простаивала там какое-то время, стараясь не оборачиваться и даже не думать о малыше. Лишь бы челядь думала, что вдова уделяет внимание наследнику герцога. Со временем мальчик превратиться в серьезную проблему, но она что-нибудь придумает. Обязательно придумает…

— Я знал, что у нас все получится, — сказал малыш и весело улыбнулся. Махнул ручонкой.

— Что? — герцогиня решила, что ей это мерещится. Ребенок, едва-едва научившийся говорить своим нянькам «Ма-ма!», не мог произнести этой фразы.

— Присядьте и дышите поглубже, молодая госпожа. У вас нездоровая бледность на лице. Я бы не хотел увидеть, как вы лишаетесь чувств. Как ни крути, а в физическом смысле вы теперь моя мать.

— Старик? — еле слышно выговорила герцогиня, чувствуя, что начинает задыхаться и голова идет кругом.

— Уже нет! — ликующе объявил малыш и совершенно по-младенчески засмеялся.

— Как… Я хочу знать, как такое возможно?

— Я ведь уже объяснял вам это. Помните? Тогда, на Скорбной аллее. Но, кажется, вы все пропустили мимо ушей, молодая госпожа. Все в нашем мире имеет двойственную природу. Любая плотная материя может быть обращена в энергию, а энергию можно вновь загустить до состояния физического тела. Здесь главное соблюсти ряд условий, и вы очень мне в этом помогли.

— И что теперь? — спросила Лоэль, медленно оправляясь от потрясения.

— Ну-у, — протянул малыш, глядя в пол и наматывая на пальчик светлый локон. — Сейчас я завишу от вас, а вы от меня, так что в ближайшие годы мы можем не опасаться друг друга. Пока мне не исполнится двадцать один и не встанет вопрос, как нам поделить герцогово имущество, вы можете полагаться на мои тайные знания при решении любых проблем. Ничего, если теперь я буду называть вас «мама»?

Лоэль вдруг испугалась, что тонкий детский голосок вот-вот превратится в дребезжащее, хрипящее и свистящее старческое блеяние. И Ван Таг будет говорить, говорить, говорить. Бесконечно.

 

Дмитрий Козлов

ПЕРФОМАНС

— В общем, есть идея. Новый перформанс. Очень масштабный, и хорошо продуманный, — прокричала она, силясь переорать рёв гитар ребят на сцене. Кучка тощих студентов не слишком удачно, зато громко и задорно выдавали старых Cranberries.

— Что за перформанс? — спросил я, отхлебнув пива. Ненавижу все эти псевдоанглийские словечки. Перформанс… Как мерчандайзер какой-то, или, спаси господи, брекфастница. Но ради Алины можно и язык поломать.

— Скажем так… Думаю оседлать волну всей этой зомби-истерики последних лет. Ну там, «Мировая война Z», «28 лет спустя» и так далее… — продолжала она. Чёрные блестящие волосы почти падали в пепельницу. Я увидел в её глазах то пламя, которое пробуждалось там всякий раз, когда ей в голову приходил очередной художественный замысел, и сразу вспомнил, как когда-то впервые увидел эти пляшущие огоньки…

— Ну-ну…

— В общем, я связалась с друзьями в разных городах… Симферополь, Львов, Харьков, Луганск… План, в общем и целом, состоит в том, чтобы совершить величайшую мистификацию в истории.

— Ого! Амбициозно!

Я откинулся на спинку продавленного диванчика, и закурил, приготовившись слушать. Группа на сцене как раз доорала «Zombie», и отправилась на перекур.

— Мы печатаем поддельные газеты… Объявления для расклейки… Естественно, фейсбук, контакт, твиттер, инстаграм… Уже есть пару роликов для Ютьюба. У нас есть люди из милиции, армии, больниц…

— Стоп-стоп, погоди! Что ты хочешь затеять?

Алина улыбнулась.

— Зомби-апокалипсис.

Я смеялся, когда мы брели по улицам к её мастерской. Город вокруг постепенно затихал, с листьев падали капли, в лужах плавал оранжевый свет фонарей…

— Это невозможно! Никто не поведётся!

— Поведутся, ещё как. Или напомнить тебе о радиопостановке «Войны миров» в тридцать восьмом, когда куча народу ударилась в панику? А ведь бывали и другие случаи… Тарантизм, пляска Святого Витта в Средние Века…

— Чёрт, но… Но ведь это было давно! — сопротивлялся я. — Люди сейчас не столь наивны.

Она посмотрела на меня, и глаза её наполнились презрением.

— Люди, Женя, всегда одинаковы. Необразованны, тупы и легковерны. И полны скрытой тьмы, которую хотят выплеснуть наружу.

— И всё-таки мне не верится.

— Ну… Через пару недель сам всё увидишь. По телеку.

— Ух ты! Ну и заявочка! И откуда такая уверенность?

— Ты же знаешь — я к своим работам подхожу основательно, — ответила она, и вновь улыбнулась. Глядя на эту улыбку, я понял, что даже сейчас, спустя два года, готов ради неё на всё, что угодно.

— У нас даже есть несколько сотен добровольцев, которые будут бегать по городу, кусать людей, и так далее…

— Несколько сотен?!

Алина засмеялась.

— У нас хороший спонсор.

— Кто, если не секрет?

— Знаешь такой фонд — «Арт-Армия»?

— Это который какому-то олигарху принадлежит?

— Да, Островскому.

— Нихрена себе! Ну ты даёшь!

— То ли ещё будет…

Мы подошли к подъезду старого домика в стиле модерн, где в мансарде располагалась мастерская Алины. Там она и работала, и жила. А когда-то там жил и я.

— Может, тебе нужен ещё один зомби? — спросил я её, когда мы остановились у дверей. — Работа по дому, натурщик, покупки, постельные утехи…

Рассмеявшись, она взяла меня за руку. Я смотрел на её пальцы… Когда-то под ногтями всегда была краска… Но не сейчас. Теперь она почти не рисовала; всё больше перформансы, концепт-арт, и прочая чушь…

— Когда-то ты отлично справлялся с этими обязанностями.

Я улыбнулся, хотя на душе было паршиво: нахлынули воспоминания… Должно быть, ей тоже было неловко, так как она быстро забрала свою ладонь из моей, прошептав:

— Пока.

— Пока.

— Следи за новостями.

— Обязательно.

Скрипнув старой дверью, она исчезла в подъезде, а я побрёл домой. Проезжавший мимо автобус окатил меня водой, но я даже не заметил.

Я вспомнил о новом перформансе Алины не через пару недель, а через полтора месяца. И узнал обо всём не из новостей.

— Ты слышал про вирус в Крыму? — спросил Авдеев, когда, привязав, наконец, буйного пьянчугу к койке, зашли в ординаторскую, и поставили чайник.

— Какой ещё вирус? — зевая, спросил я. Досмерти хотелось поспать часок: вроде и больных в отделении было немного, но смена отчего-то казалась бесконечной…

— Ну, что-то типа бешенства… Люди носятся по улицам, всё громят, кусаются, как бешеные псы… Ты что, телевизор не смотришь?

— Не смотрю, — ответил я, и улыбнулся. — Да это всё ерунда. Флешмоб какой-то.

— Есть смертельные случаи, — бросил Авдеев, и его слова пронзили меня, как ток.

— Что есть? — прохрипел я. Хотелось крикнуть, но слова безвольно высыпались изо рта, как песок.

— Женщину застрелили охранники супермаркета. Резиновая пуля пробила лёгкое.

— Господи…

— Пока ничего толком непонятно, но в Симферополе паника. Погромы в магазинах, пробки на выездах… Мой одногрупник, который там на скорой работает, говорит, что в больницах чёрте что творится. Притом что никакие анализы не показывают отклонений… Судя по всему, какой-то массовый психоз… Вроде хореи, или тарантизма… Но при этом передаётся вроде как через укус… При этом распространяются слухи о вирусе… В общем, похоже на какой-нибудь «Рассвет мертвецов»…

Вздрогнув, я уставился в темноту за окном… В чайнике бурлил кипяток, а я думал о том, что где-то недавно уже слышал о тарантизме…

Выскочив из ординаторской на балкон, я дрожащей рукой выудил из кармана халата телефон, и набрал Алину. Гудки… Гудки… Не отвечает. Достав сигарету, я щёлкнул зажигалкой, и, вдохнув дым, закашлялся. Не верилось, что слова Авдеева могут быть правдой… Уж скорее я готов был поверить, что он — участник Алининого «розыгрыша».

Но, вернувшись домой, я быстро выяснил, что Юра не врал. Новостей пока было мало, но кое-что мелькало, а крымские форумы и блоги так и вовсе бурлили, обсуждая происходящее. Пару раз попадались фотографии армейских грузовиков и БТР-ов на трассе, с комментариями в духе «в Симфер вводят войска» и так далее, но многие писали, что таких фоток полно в Сети, и всё это туфта… Толком никто ничего не знал. Я снова набрал Алину — опять глухо…

Несмотря на вымотавшую меня суточную смену, сон всё не шёл… В голове крутились безумным калейдоскопом кадры из фильмов о зомби, и откуда-то из темноты доносились обрывки Алининых фраз: «Поддельные газеты… Объявления… Фейсбук, контакт, твиттер, инстаграм… Люди из милиции, армии, больниц…». Лишь когда утренние сумерки уступили место сырой блеклой серости дня, мне удалось провалиться в тревожный сон…

— Не смей так говорить со мной! Я ни в чём не виновата! — завопила Алина, столь яростно захлопнув ноутбук, что заштормило красное вино в бокале рядом с компьютером.

— А кто виноват?! — орал я в ответ. — Алина, господи, там же погиб человек!

— Вообще-то, не один… — тихо сказала она, отвернувшись.

— Что?!!!

— Были стычки в супермаркетах…

— О Боже!!! И ты так спокойно об этом говоришь?! Ты — та, кто всё это начал?!!

— Ничего я не начала!!! — заорала она, вскочив, и опрокинув, наконец, это чёртово вино. Её волосы растрепались; на белой футболке появилось ярко-красное пятно, как у жертвы маньяка из какого-нибудь ужастика, но она ничего не замечала. — Я просто организовала перформанс! Это, мать его, искусство!!! Возможно, величайший акт творения в истории! Никто же не осуждает Стивена Кинга, если какой-нибудь урод начитается его книг, а потом начнёт сжигать людей заживо, или…

— Но тут другое! Это же вы! Всё вы!

Я бессильно махнул рукой, и уставился на пустой мольберт, и старые холсты, стоящие у стены.

— Знаешь, раньше ты не был таким ханжой! «Боже-боже, люди умирают!», — передразнила она меня. — Да они и так умирают! Каждый день! Режут друг друга за десятку, чтобы похмелится, таранят друг друга на дорогах, стреляют, рубят, взрывают… А скольких вы убиваете в своих больницах… Пусть вся эта бессмысленная энергия уничтожения хоть раз послужит какой-то высокой цели! К тому же, им всем давно нужно было выпустить пар!

— Ты безумна, — прошептал я, пятясь к двери. — Ты совершенно точно рехнулась! Ты не ведаешь, что творишь…

— Вот и нет, Женечка! — кричала она мне вслед, когда я спускался по лестнице. — Я-то как раз нормальна! Я дала им возможность хоть ненадолго выйти за рамки, и пожить по-настоящему!

Я вышел на улицу, и привалился к стене, тяжело дыша. Внутри воцарилась тьма. Стало жутко, и не только от того, что говорила Алина.

Страшнее всего было то, что я хотел верить её безумным словам.

Приперевшись домой, я включил телевизор, и понял, что обстановка ухудшилась. Весь Крым охватили паника и беспорядки. Правительство приняло решение блокировать Перекоп, и прекратить авиационное, железнодорожное и морское сообщение с полуостровом. Однако было поздно — вспышки таинственного «заболевания» начались в других крупных городах… Я смотрел на ужасные кадры массовых побоищ в продуктовых магазинах, на вокзалах и заправках, военные кордоны, вертолёты над городами в дыму и пламени пожаров… «Заражённых» показали лишь раз — толпа, совершенно лишившаяся человеческого облика, напала на какую-то парочку прямо посреди улицы… Их просто разорвали на части… Я видел, как человек в белой когда-то рубашке, до сих пор застёгнутой на верхнюю пуговицу, рвал зубами руку упавшей девушки, и в глазах его не было ничего человеческого… «Боже… Боже…» — только и мог бормотать я, сидя перед экраном, и понимая, что все эти люди — здоровы, если говорить об их физическом состоянии… Они просто стали жертвами взрыва массового безумия, фитиль которого подожгла Алина и её друзья «художники».

Зазвонил телефон, и я нехотя взял трубку.

— Женя, ты? — голос Авдеева нервно дрожал. — Срочно приезжай в больницу. Распоряжение министерства.

«Ну вот. Началось», — подумал я, и пошёл обуваться. Пока я натягивал кроссовки на ноги, из телевизора донеслось:

«— Морские пехотинцы Черноморского флота РФ открыли огонь при попытке заражённых прорваться на территорию одной из воинских частей… По предварительным данным, погибло около двух десятков людей, множество раненых…»

В больнице царил возбуждённый гул. Всех, свободных от смен, собрали внизу, в холле. В центр вышел какой-то чиновник из Горздрава, и начал что-то очень тихо вещать… Стоя в последнем ряду, я едва мог разобрать отдельные слова и фразы:

— Сохранять спокойствие… Помешательство… Никакого вируса… Карантин… Эвакуация…

Слова противоречили друг другу, и я оставил попытки понять официальную позицию своего начальства по поводу этой зарождающейся эпидемии… Я отошёл к стене, и стал думать. Нужно было как-то сообщить всем то, что мне известно: нет никакой болезни, никаких «заражённых», всё это лишь чудовищная, и хорошо спланированная шутка заигравшихся «деятелей искусства».

И вдруг, стоило мне осознать свою беспомощность, как огромное цунами отчаяния накрыло меня, заставив вжаться в холодный бетон.

В воцарившемся информационном хаосе, в котором бомбами разрываются сообщения Алины и её друзей, мой голос будет просто писком… Интернет, телевидение, радио, пресса — всё это теперь территория безбрежной анархии…

Думая о собственной беспомощности, и неспособности никак повлиять на разверзшийся внезапно ад, я поплёлся в отделение. Нужно работать. Стараться освободить места для тех, кого скоро станет предостаточно.

Впрочем, в ближайшие дни никаких брызжущих слюной, беснующихся с кровавой пеной у рта зомби в отделение не поступало, хотя резко увеличилось количество суицидников, многие из которых решились наконец вдарить ножом по венам из-за пришествия, как им казалось, долгожданного конца света. Все подконтрольные властям СМИ во всю глотку трубили о психической природе массовой истерии, на что все, кто только мог, отвечали тотальным недоверием, обвиняя власть имущих в заговоре, с целью скрыть собственную невозможность найти эффективное средство от вируса, или ещё по каким-то причинам… Охватившее страну безумие продолжало пугать с телевизионных экранов, и мониторов компьютеров, но я старался просто отсечь себя от какой-либо информации, чтобы не испытывать лишних страданий от осознания того, как далеко зашли «невинные арт-шалости». Спать почти не доводилось, и постепенно я погрузился в вялую, туманную дремоту, мутной пеленой скрывавшую от усталого рассудка опасные раздражители…

В полночь я вышел из больницы, чтобы купить в круглосуточном магазине пару банок энергетика, и сигарет. Я брёл по ночному проспекту, лишь краем сознания удивляясь, почему нет машин и людей, которых здесь, около метро, обычно предостаточно в любое время суток. А вот и люди… Толпа у входа в магазин.

Я подошёл к толпящимся и голосящим людям, и понял, что их не пускают внутрь охранники. Народ был весьма раздражен, я чувствовал витавший над людьми запах спиртного, и липкий, едкий аромат страха.

— Откройте, кровопийцы хреновы! Мне нужно кормить детей! — вопила огромная женщина с обесцвеченной копной напоминающих стог соломы волос.

— Армия психов уже на Теремках! Они будут здесь через час! — кричал мужик, на котором, к моему удивлению, красовалась милицейская форма. Гул нарастал. Я решил убраться, пока не поздно, но люди всё прибывали, постепенно утрамбовав меня в бурлящую, и галдящую гущу. Вдруг впереди послышался звон стекла, затем — хлопки выстрелов, и вопли. Толпа хлынула вперёд, как вода из ванной, в которой выдернули пробку. Меня понесло к магазину, я и не думал сопротивляться, лишь стараясь не упасть, и скрестив руки на груди, чтобы не задохнуться в давке. Когда меня проносили через разбитую витрину, я увидел тело охранника; его почти детское лицо было залито кровью, рядом валялся треснувший кусок асфальта… Люди десятками ручейков хлынули в ряды товаров, хватая всё, до чего могли дотянуться… Молодые мужчины отшвыривали прочь женщин и стариков, тут и там замелькали ножи, топоры, и всё, что попадалось под руку… Я сумел задержаться в нише между банкоматом, и автоматом с кофе, забившись в щель, как крыса.

А потом все разом замерли, уставившись на улицу.

Там появились они.

Это действительно напоминало волну. Огромный пёстрый вал, несущийся вперёд, подминающий сам себя, перекатывающийся, дрожащий, ревущий… Они неслись вперёд со всех ног — грязные, в рваной одежде, порой спотыкаясь, и исчезая под ногами себе подобных… На самом деле, их могло быть не слишком много, но эффект от этого совершенно безумного, животного наступления был сокрушительным. Магазин наполнился криками, одни кинулись к витрине, надеясь успеть сбежать, другие помчались вглубь, к складам, рассчитывая укрыться где-то там, или найти служебные выходы на другой стороне здания… Я видел, как одного из мародёров, тащившего к выходу тележку, заваленную пачками риса и сахара, сшибли с ног, и затоптали… Тележка откатилась в сторону, оказавшись совсем близко ко мне… Схватив её, я забаррикадировал свою нишу, сел на пол, и сделал то, чего не делал никогда в жизни.

Я начал молиться.

Всё кончилось быстро. В какой-то момент крики стали настолько жуткими, что я закрыл уши руками, а когда это не помогло — воткнул в уши наушники, и включил плеер. Свежий альбом «Металлики» смог заглушить ужасные звуки, доносившиеся из торгового зала. Я слушал песню за песней, тело колотила крупная дрожь, и я ждал, когда же кто-нибудь из безумцев отшвырнёт тележку прочь, и бросится на меня… Представил, каково это, когда твою плоть рвут зубами, а в ушах гремит металл… В висках пульсировала кровь, сонливость, ещё недавно одолевавшая меня, исчезла уступив место нервной бодрости загнанного зверя… Хотелось бежать, но я заставлял себя ждать… Гитары ревели, Джеймс Хэтфилд рычал, а я дрожал в углу, чувствуя, как по щекам текут слёзы… Казалось, прошла вечность, когда разряженный плеер вдруг выключился…

В магазине царила тишина. Лампы дневного света с треском мигали. Прислушавшись, мне удалось расслышать едва слышный хруст, и тихие голоса. К чёрту.

Я медленно встал, и отодвинул тележку. Колёса скрипнули, и я вздрогнул. Шагнул вперёд; под ногами хрустнуло битое стекло…

И едва не поскользнулся на чём-то красном. Кровь это, или разлитый сок с кетчупом, думать не хотелось… Впрочем, ответ напрашивался сам собой: повсюду валялось множество тел. Растерзанных, зарезанных, застреленных… Больше всего было застреленных: в зале бродили солдаты. Они буднично выволакивали тела на улицу. Некоторые бросали на меня настороженные взгляды, но, не обнаружив опасности, продолжали заниматься своими делами. Весь зал был изрешечён пулевыми отверстиями. «Должно быть, кто-то задел освещение, от того свет и мигает», — пронеслось почему-то в голове. Я вышел на улицу. Ни врачей, ни скорых… Только «Урал», на котором приехали военные… Впрочем, где-то вдалеке выли сирены, слышался стрекот вертолётных лопастей… Над Левым берегом виднелось зарево пожара…

Перформанс, наконец, пришёл в наш город.

В кармане зазвонил телефон. Его звук показался каким-то безумно чужеродным. На блеклом экранчике старой «Нокии» мигало имя «Алина». Одолев — с огромным трудом — волну злобы, и желание нажать «отбой», я принял вызов, и молча поднёс телефон к уху.

— Женя! Женечка, прошу тебя, если можешь, приходи! Мне страшно, я… Я не понимаю, что происходит!

Я почувствовал, как на моём лице расцветает недобрая ухмылка, и… сказав «приду», положил трубку. Чёрт, даже после всего этого я не в силах перестать её любить.

Дверь открылась, и она бросилась ко мне на шею, рыдая.

— Я не знаю, что делать… Господи, что же мы натворили… — бормотала она, а я медленно гладил её по волосам, глядя, как за окном высотка Минтранса на проспекте Победы превращается в огромный факел. С улицы доносился рёв тяжелой военной техники, ползущей в город. От Алины пахло вином, на столе в синеватом свечении монитора блестели пустые бутылки. Взгляд нашёл чёрный прямоугольник телевизора на голой белой стене, напоминающий какую-то работу супрематиста. Осторожно отстранившись от Алины, я нашёл пульт, и нажал на кнопку.

— …о помощи в ООН. Евразийский и Европейский союзы закрыли границы с Украиной, усилив пограничные войска. По всей стране основной проблемой остаются не заражённые, а паника, и тотальный кризис государственных институтов, порождающий массовое беззаконие…

Я выключил телевизор. Алина обмякла, и тихо всхлипывала; я отнёс её в спальню, и, укрыв одеялом, вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Больше мы никогда не встречались.

Палаты были переполнены, грохочущие койки с беснующимися безумцами стояли во всех коридорах… Скучавшие у дверей отделения солдаты, наплевав на запрет, курили, и швыряли окурки в лужи крови, которые не успевали вымыть санитары.

— Нам нечем крыть… Совершенно нечем всё это крыть… — нервно бормотал Авдеев, пошатываясь от усталости, когда мы выскочили на перекур. — В себя приходит сколько — процентов пять? А остальные безнадёжны… Только седатики, транкилизаторы… Чистые зомби! Я когда-то видел Белых Братьев, в начале девяностых, так эти ещё хуже…

Умолкнув, он затянулся, разом выкурив почти полсигареты. Выпустив облако дыма в сторону горы пустых бутылок из-под физраствора, он, уже спокойнее, сказал:

— Хотел вечером пойти на PLACEBO в Дворец Спорта… Чёрта-с два! Концерт отменили, там теперь тусуются беженцы…

Я смотрел на бутылки от физраствора. Вспомнилось, как однажды я вколол визжащему от боли старику с раком кишечника ампулу хлорида натрия, и сказал, что это мощнейшее из существующих на Земле обезболивающих, Сработало! Дед заснул с блаженной улыбкой на измождённом лице. Конечно, все слышали о таких случаях, но видеть собственными глазами… Кажется, это называется…

— Плацебо, — прошептал я, и посмотрел на Авдеева.

— Тоже их слушаешь? Крутая тема, скажи? — устало улыбнулся коллега.

— Да я не о группе! — отмахнулся я. — Знаешь, что такое эффект плацебо?

— Нет, я диплом купил в переходе, — усмехнулся Авдеев. — Ну, сахарные пилюли при ампутации, сила самовнушения, и всё такое…

— Юра, это же способ всё это прекратить!

— Ну да, конечно! — рассмеялся он. — Так и вижу, как эти психопаты, пуская слюну, проникнутся идеей исцеления. В терапии ребята уже пробовали — им хоть сибазон, хоть аминазин, хоть бензин коли, всё побоку. Разве что вырубит ненадолго…

— Да не для них! — крикнул я. Проходившая мимо медсестра вздрогнула, и метнула в меня яростный взгляд. — Это для всех остальных! Это вакцина, Юра!

— Но ведь это же не вирус, — ответил он. — Мы об этом знаем, и талдычим всеми известными способами, но никто не верит!

— Так и пусть не верят! Нужно признать это помешательство вирусом, и сразу же сказать: у нас есть вакцина, которая вас защитит!

Авдеев задумался.

— А что… Может сработать… Есть только одно «но».

— Какое?

— Мы с тобой — несчастные докторишки из обычной зачуханой больницы. Кто станет нас слушать?

— Если не послушают, придётся кричать громче, — ответил я, улыбаясь.

Отчасти Авдеев оказался прав. Тянулись драгоценные дни, пока идея с вакциной медленно ползла по бесконечной бюрократической лестнице… Идея с «признанием» вирусной этиологии эпидемии поначалу вообще вызвала ужас в верхах, но, по всей видимости, не мы одни пришли к такому решению, как единственно верному. Спустя неделю после того, как на юге началось безумие, в больницах началась массовая вакцинация против «Крымского вируса». Впереди были ещё долгие недели ожесточённых сражений с мародёрами и безумцами, но начало было положено.

Одна великая ложь победила другую.

«…ной проблемой остаются тысячи людей, не реагирующих ни на какую терапию, — ответил на вопрос журналистке лысый мужичок в белом халате. — Их держат в этих лагерях… Концентрационных, по сути своей, лагерях… Колят всё, что ни попадя, практикуют электросудорожную терапию, и даже массовый гипноз. Но процент излечившихся крайне низок, и происходит это в основном независимо от лечения, само собой. Это поразительно! Ничего подобного этой массовой истерии не случалось со времён Средне…»

Я переключил канал. Показывали рабочих на улице какого-то разгромленного города.

«…восстановление станет неподъёмной ношей для и без того скудного бюджета… Коррупция, связанная с международной помощью, приняла невиданный…»

Ещё щелчок.

«…продолжают сжигать тела погибших. По предварительным подсчётам, число погибших составило…»

И ещё.

Господи.

Это она.

— Скажите, Алина Николаевна… Как вы оцениваете итоги вашей… кхм… акции? После всех этих судебных тяжб, последовавших за обнародованием вами информации о начале «эпидемии», и гибели многих участников вашей творческой группы, выступивших в роли зачинщиков истерии…

— Блестяще, — сказала она, перебив ведущего, и улыбнулась. Какой же потрясающе красивой она была, сидя в студии, забросив ногу на ногу, в этом чёрном платье, как героиня какого-то старого нуара…

— Множество передовых арт-критиков назвали ваш перформанс величайшим событием в искусстве последних десятилетий, а гибель огромного количества людей и чудовищные разрушения привели многих в ярость… Вас даже называют «Доктор Менгеле от искусства».

Алина смущённо улыбнулась.

— Испытываете ли вы какие-то… кхм… сомнения, по поводу этого… кхм… проекта?

Та же лёгкая улыбка.

— Это искусство. Я лишь помогла некоторым познать самих себя настоящих. За всё случившееся несут ответственность лишь те, кто это сотворил.

Я понял, что в последний раз видел её по телевизору во время одного из бесконечных судов, начавшихся после того, как она призналась, и предъявила доказательства своего «авторства»… Поначалу ей светило пожизненное, но грамотная работа лучших адвокатов, а также незримое присутствие, и заступничество влиятельного бизнесмена и мецената Бориса Островского, привели к постепенному развалу процесса. Алине впаяли огромный — в несколько миллионов — штраф, который благополучно выплатил фонд Островского «Арт-Армия». Сколько получила она сама, оставалось лишь догадываться.

— …ться вечная полемика о границе допустимого в искусстве, есть ли у вас планы на будущее? Какие-нибудь новые идеи?

Алина посмотрела в камеру, и на одно жуткое мгновение мне показалось, будто она видит меня.

Я непроизвольно вжался в кресло, и продолжал смотреть на экран, когда она, ослепительно улыбаясь, ответила:

— Думаю, пора пробовать выйти на мировой уровень.

 

Женя Степанов

ТРИ КОНТРАКТА МЭТРА ГАСТРО

Приспустив паруса, шхуна, медленно лавируя, входила в бухту. На палубе царила обычная в таких случаях суета, предшествующая выходу на берег. Десяток матросов в белых блузах укладывали такелаж, время от времени поглядывая на единственного пассажира. Он стоял на носу судна и внимательно рассматривал приближающийся город. Глубокие морщины, седые длинные волосы, развивавшиеся на ветру, говорили о его возрасте и лишь глаза цвета светлого ореха с живым блеском выделялись на непримечательном лице.

— Приятно возвращаться домой, мэтр? — спросил пассажира капитан, тихо подошедший со спины.

— Не знаю. Я впервые на Марламе, — и поймав испугано-настороженный взгляд собеседника, пожилой мужчина добавил. — С частным визитом.

— В таком случае, вы первый на моей памяти кто прибывает на остров добровольно, — капитан покачал головой своим мыслям и отошел к матросам, продолжая бросать на пассажира недоверчивые взгляды. Тот все также безразлично осматривал панораму приближающегося города. Высокие белые бастионы с жерлами длинноствольных пушек, обрамляли берега бухты подобно раковине, в центре которой лежал город-жемчужина. Аллеи набережной, уличные мостовые, вдоль которых выстроились дома в несколько этажей — все несло печать новизны, аккуратности и лоска, столь не характерных для приморских городов континента.

Наконец шхуна причалила, на берег перебросили трап, по которому первыми сошли капитан и пассажир. Сухо попрощавшись, они разошлись в разные стороны. Капитан поспешил к таможенному инспектору, а к пассажиру подошел невысокий мужчина в сиреневом камзоле, и, приложив руку к груди, поклонился.

— Мэтр Гастро, если не ошибаюсь?

— Да это я, — пассажир кивнул. — Вас прислал граф Мамандизи?

— Да-да. Меня зовут Сэмюэль Арбак. Я служу его превосходительству здесь, в Граде, но господа сейчас за городом. Мне поручено встретить вас и сопроводить в поместье. Это весь ваш багаж?

— Я путешествую налегке. — Гастро протянул ему тугой кожаный саквояж. Самюэль с готовностью подхватил багаж, и слегка согнувшись под его тяжестью, повел мэтра к изящному экипажу, запряженному четверкой вороных лошадей. На козлах скучал кучер в серой с голубым ливреи.

Они поехали по ровным аккуратным улочкам, ведущими прочь от порта. Всюду было безлюдно, лишь однажды им навстречу попался всадник, да у здания таможни стоял на часах стражник в кирасе с двумя зловещего вида мечами за спиной.

— Немноголюдно у вас, — заметил мэтр и Самюэль улыбнулся.

— Сейчас время сиесты — горожане предпочитают быть дома, вечером здесь яблоку будет негде упасть.

— А где же э-э-э … где же главная достопримечательность вашего острова? Или и здесь всему виной жара?

— Она самая, мэтр. В жару слишком сильный износ, но если хотите мы можем заехать на Рынок. Он в квартале отсюда.

Арбак отдал приказ кучеру, и экипаж свернул на боковую улочку. Действительно в конце квартала виднелась массивная арка каменных ворот сплошь украшенных замысловатой резьбой, среди которой не сразу можно было разобрать выгравированную надпись: «Рынок Мертвых», а ниже девиз «Здесь смерть послужит жизни».

Они въехали под ее узорчатый свод и оказались на овальной площади залитой яркими лучами солнечного света. Замощенная крупной плиткой, площадь Рынка Мертвых была совершенно безлюдной и на удивление чистой. Не было грязи, мусора как на всех рыночных площадях континента.

— Название полностью оправдывает себя? Или здесь тоже сиеста? — Гастро с иронией посмотрел на своего сопровождающего.

— Нет, здесь всегда так, — Самюэль улыбнулся. — Торговля идет в лавках. Пойдемте. Он сошел первым и помог Гастро вылезти из кареты.

Они подошли к ближайшему зданию из красного кирпича. Над дверью лавки, расположенной на первом этаже, висела вывеска: «Морли. Лучшие специалисты».

Арбак посторонился, пропуская мэтра Гастро в полутемный проход лавки.

После яркого солнца площади полумрак ослеплял и первым впечатлением от лавки достопочтимого Морли стал запах — пряный аромат трав Великой степи и крепкого алкоголя. Прошло несколько мгновений, прежде чем глаза привыкли, и стала видна обстановка лавки. Вдоль двух стен на больших стеллажах в ряд стояли несколько десятков крупных бочонков, подобных тем в которых обычно перевозят вино, чуть наклоненных крышками к посетителям. Среди них аккуратными связками свисали пучки полыни, душицы и зверобоя, аромат которых они почувствовали при входе. В дальнем углу, рядом с дверью во внутренние помещения, притулилась маленькая конторка, около которой стоял невысокий полный человечек. Стоило посетителям остановить свои взгляды на нем, как его пухлое лицо расплылось в улыбке, и он шагнул вперед.

— Добрый день, господа. Разрешите представиться, я — Морли, хозяин лавки лучших мастеровых на острове.

Морли еще шире расплылся в приятной улыбке и развел руками.

— Мастеровых? — недоуменно спросил мэтр Гастро, а Самюэль за его спиной с иронией улыбнулся.

— Ну да, лучших мастеровых на всем Марламе, — горячо подтвердил Морли. — У меня лучшие поставщики с континента. Кого вам нужно? Каменщик? Или плотник? У меня есть один краснодеревщик из Караэля. Великолепный мастер, его работа украшает дворец их местного князя. Хотите взглянуть?

— На дворцовую мебель? — непонимающе спросил Гастро. — До Караэля тысяча лье по прямой!

Морли остановился в замешательстве и лишь хлопал белыми ресницами, удивленно глядя на посетителя. Самюэль наиграно раскашлялся, пытаясь скрыть смешок, и шагнул вперед.

— Мэтр, достопочтенный Морли предлагает вам взглянуть на самого краснодеревщика. Хорошие специалисты ценятся на острове. Мастер при жизни остается мастером и после смерти. Давайте взглянем.

— Да-да, — Морли с готовностью подошел к одной из бочек и жестом пригласил посетителей сделать тоже. Когда они приблизились, Морли снял крышку. В нос сразу ударил запах крепкого алкоголя, кажется, бреди. Гастро наклонился над бочкой. Внутри с подтянутыми к груди ногами плавало тело немолодого мужчины. Мэтр отпрянул.

— Отличный специалист — заверил его Морли, а мэтр вопросительно обернулся к Самюэлю.

— Хороший материал для создания маба. На континенте их называют зомби. У вас они бродят по проклятым кладбищам, а у нас на острове служат на благо живущим.

— Я знаю, — лицо Гастро приняло равнодушный вид, — но дома это больше походило на сказки сумасшедших старух. Так вам доставляют тела с континента? — повернулся он к хозяину лавки.

— Да, со всего Терхейма, со всех континентов.

— Не легально конечно? Грабители могил?

— Не всегда, иногда семья покойного сама продает тело. Иногда приходится выкрадывать. Это касается особенно талантливых или известных людей.

— Доходит до смешного, мэтр, — добавил Самюэль. — Рассказывают анекдот, как за одним кузнецом из Ноза пришли две конкурирующие компании. В итоге одной из них досталось еще пять тел.

Он и Морли весело засмеялись, а Гастро не оценивший юмора произнес:

— Благодарю вас, Морли, но мы должны продолжить путь, думаю, я утолил свое любопытство.

Они вышли из лавки и сели в экипаж. До самых городских ворот путники не обмолвились ни словом. Гастро, похоже, был погружен в свои мысли, а Самюэль не решался завести разговор первым, выполняя миссию молчаливого проводника. Они проехали несколько кварталов по аккуратно вымощенным улицам. Дома по обеим сторонам больше походили на игрушечные, чем на жилые строения — слишком опрятные и красивые. У ворот, ведущих из города, их окликнул еще один стражник с двумя мечами, но кучер показал ему какой-то пергамент с нереально большой сургучной печатью и тот почтительно отступил.

— Почему у него два меча? — спросил Гастро, когда они оказались на широком мощеном тракте, бывшем словно продолжением городской улицы.

— Железо для живых, серебро для мертвых, — коротко пояснил Арбак.

— Бунты мабов? — Гастро пристально посмотрел на Самюэля.

— Бывает, но очень редко, мэтр. Старый граф предусмотрел все, кроме…

— Человеческой глупости? — продолжил Гастро за Самюэля. — Далеко нам до поместья? Мне не хочется встречаться с вашими достопримечательностями после наступления темноты.

— До поместья около 20 лье пути. Две трети мы проедем сегодня, остальное завтра. А насчет человеческой глупости вы правы: время от времени какой-нибудь идиот влюбляется в свою маба и снимает с нее кольцо. Вообще старый граф Мамандизи — творец счастья и благополучия нашего острова, — Самюэль говорил с нескрываемым благоговением.

Гастро усмехнулся:

— На континенте не разделяют вашего восторга. Богомерзкий чернокнижник и некромант, проклятый патриархами семи церквей.

— Нам плевать на континент и его патриархов, — Самюэль осклабился и продолжил. — Граф Грэгор не забудет оскорблений своего отца. Вы сами убедитесь в этом, когда мы приедем в поместье.

— Охотно верю вам, Самюэль. Слава о молодом графе дошла до континента.

Они одновременно замолчали, погрузившись в свои мысли. Кони несли экипаж по ровной дороге мимо пасторальных пейзажей с колосящимися полями, многочисленными садами, среди которых виднелись домики под черепичными крышами. Путники проехали в молчании не меньше пятнадцати лье, и солнце начало клонится к закату, когда Самюэль произнес:

— На сегодня нам придется закончить наш путь, мэтр. Через пол-лье будет уютный постоялый двор, где мы переночуем. Хозяин держит для господина графа и его гостей лучшие комнаты и открытый счет.

Гастро не ответил, но кивнул в знак согласия с предложением своего проводника. Не прошло и получаса как впереди в заходящих лучах солнца они увидели несколько каменных строений за высокой оградой. Путники подъехали к массивным воротам, обитым железом, несмотря на еще не поздний час, уже запертым. Не слезая с козел, кучер постучал ручкой кнута в ворота и сразу же из-за них раздался неприветливый голос:

— Кто там?

— Слуга и гость графа! — нарочито громко прокричал возница, делая ударение на последнем слове. В тот же момент раздался шум отодвигаемого запора, и через мгновение тяжелые створки распахнулись, пропуская экипаж во двор. Не успели они въехать, как из центрального дома выбежал плотный мужчина, и на ходу стягивая цветастый колпак, заспешил к новоприбывшим.

— Прошу прощения, милостивые государи, — заверещал он, кланяясь вначале Самюэлю, а потом мэтру. — Эти разбойники фермеры решили выгнать работников в поля засветло, вот я и приказал запереть ворота пораньше…

— Ясно, ясно, — нетерпеливо перебил его Арбак. — Нам нужно две комнаты и стол. Поторопись! Прошу, мэтр, — обратился он к Гастро.

В сопровождении раскланивающегося хозяина они вошли в светлый зал постоялого двора и сели за стоящий особняком стол. В зале было многолюдно, разношерстные компании сидели за столами, образовавшими полукруг у невысокой сцены, огороженной металлической решеткой.

— Представление будет? — спросил Самюэль у хозяина, кивнув головой в сторону сцены.

— Конечно, начнем, как только прикажете, — уверил его тот и исчез в задних помещениях, торопясь исполнить заказ.

Вскоре принесли ужин — несколько больших тарелок наполненных ароматным жареным мясом, перепелок под сливочным соусом, холодные закуски, свежие овощи и фрукты и пару бутылок неплохого местного красного вина. Без лишних предисловий путники взялись за вилки и ножи. Спустя время, когда они утолили голод, Самюэль обратился к Гастро:

— Что ж мэтр, теперь я думаю, вы не без интереса посмотрите представление, — и он сделал знак хозяину, что можно начинать. Почти в тоже мгновенье со стороны сцены послышалась барабанная дробь, а вслед за ней и приятная музыка. На сцену медленно вышли трое музыкантов и остановились в ее дальнем углу. Лиц было не разобрать, но играли они отлично, не в пример тем таперам, что заполняли таверны и корчмы континента. Вслед за музыкантами на сцену выскочил одетый в яркий разноцветный костюм акробат в шутовском колпаке с множеством медных бубенчиков. Он сразу же закружил вихрь пируэтов и сальто по сцене. Его ловкость была невероятна, и мэтр отложил свою вилку, невольно отдавая должное таланту циркача.

— Кто этот малый? — спросил он Арабка, когда циркач начал одной рукой жонглировать парой десятков разноцветных шаров. — В цирковом искусстве он равен Невероятному Филиппо.

— А это он и есть, — Самюэль самодовольно улыбнулся.

— Невероятный Филиппо? — удивился Гастро. — Но он же два года назад уме… — догадка осенила мэтра и он взглянул на сцену, где некогда известный циркач, стоя на одной руке крутил по паре обручей на каждой из конечностей.

— Да, мэтр, Невероятный Филиппо — маб, подарок молодого графа Грегора хозяину постоялого двора. Музыканты — тоже, взгляните на их шеи — там ошейники подчинения.

Мэтр взглянул на циркача другими глазами. Он действительно был бледен, вначале Гастро принял это за грим, а на шее поблескивал серебром металлический обруч. Лицо Филиппо оставалось неподвижным и безучастным.

— Я, кажется, сыт, — произнес Гастро, отодвигая от себя тарелку. — Самюэль, будьте добры, попросите хозяина показать мою комнату.

По знаку Арбака подскочивший трактирщик провел задумчивого мэтра вверх по лестнице на второй этаж. Пока он поднимался, Самюэль не сводил с него взгляда, презрительная улыбка играла на его губах.

Ранним утром, еще хранившим прохладу ночи, они, плотно позавтракав, продолжили путь. Мимо все также тянулись сельские пейзажи, безлюдные и умиротворяющие. Глядя на них, мэтр сам завел разговор о погоде, урожае и жизни местных фермеров, впрочем, старательно обходя тему живых мертвецов и их роли в экономике острова. Тем не менее, как ни старался мэтр обойти эту скользкую тему, зомби были краеугольным камнем местного хозяйства, и разговор снова коснулся их.

— И что это за металлический обруч у них на шеях? — поинтересовался Гастро, когда они выехали на проселок, ведущий, как сообщил Самюэль, к поместью.

— Ошейник подчинения? — Арбак слегка задумался. — Не знаю, как точно сказать, мэтр. Это что-то вроде ошейника и цепи сторожевого пса — всегда держит маба в узде и заставляет выполнять команды его хозяина. Иначе, они бы, как и у вас на континенте, мотались по дорогам и полям в поисках кому бы перегрызть горло.

Самюэль рассмеялся, изобразив гримасу, с которой, по его мнению зомби континента перегрызали горло мирным жителям. Гастро слегка скривил губы в подобии улыбки и спросил:

— Значит, эти ошейники тоже изобретение старого графа?

— Да, конечно. Великий был человек, вечная ему память.

— Был?! — Гастро удивленно поднял брови.

— Ну да был, — Самюэль смотрел на мэтра ошарашено, словно тот не знал, что ночью не бывает солнца. — Месяц как представился. Теперь правит молодой граф. А вы не слышали?

— Конечно, нет! Вы не знаете кто я?

— Нет. Я лишь получил приказ графа встретить вас и сопроводить в поместье.

— Что же ясно, Самюэль. Я профессор медицины из Шхафита. Прибыл по приглашению графа, чтобы помочь ему, но видимо опоздал.

— Да, мэтр, — Самюэль заметно погрустнел, — жаль старого графа, думаю, граф Грэгор возместит ваши хлопоты.

Экипаж не успел проехать и сотни шагов, как из расположенной рядом с проселком рощи раздался звук охотничьего рожка. Кучер придержал лошадей. Через мгновенье на дорогу выскочила грязная лисица, бросившая на них затравленный взгляд, прежде чем скрыться на противоположной стороне дороги. А спустя еще пару мгновений с грохотом и треском на дороге появились четверо совершенно голых человека, при появлении которых лошади громко заржали и дернулись, вставая на дыбы и грозя опрокинуть карету. Чуть угловатые движения, странный бледный цвет кожи и серебристые обручи на шеях подсказали мэтру, и он сдавленным шепотом произнес:

— Зомби!

Но те, не обращая внимания на экипаж, бросились в кусты, в которых скрылась лисица. Снова совсем рядом послышался голос рожка и на дороге появились охотники — трое мужчин в ярко красных суконных куртках. Они на миг задержались, взглянув на путников, и исчезли в кустах вслед за лисой и зомби.

— Это был молодой граф с егерями, — восхищенно сообщил мэтру Самюэль. — Они загнали лисицу, вот потеха.

— Зомби вместо собак? — недоверчиво посмотрел на него Гастро. Арбак открыл рот, чтобы ответить, но на дорогу выскочил еще один всадник. Вернее всадница. Молодая девушка в костюме мужского покроя, называемого на континенте амазонка. Она задержала свою серую кобылу на дороге и подъехала к путникам.

— Госпожа, графиня, — Самюэль, выскочив из кареты, поклонился, — я сопровождаю мэтра Гастро до поместья.

Наездница подъехала ближе и протянула мэтру руку в замшевой перчатке:

— Мы ждали вас, мэтр. К сожалению, вы опоздали.

Гастро взглянул в ее большие серые глаза, отразившие в этот момент горечь непоправимой утраты и скорби.

— Я очень сожалею, госпожа. Примите мои искрение соболезнования, вы и ваш муж…

— Муж? — брови молодой девушки поднялись вверх. — Ах, граф не мой муж, он мой старший брат.

— Прошу прощения, Гастро — густо покраснел.

— Не стоит извинений, мэтр, — она повернулась к Самюэлю. — Вы видели охоту?

— Да, госпожа, они промчались за лисой, и клянусь землей и небом, что они загонят ее в течение получаса.

— Варвары, — графиня повернулась к мэтру, — терпеть не могу охоту. Бедные зверюшки. Давайте я лучше провожу вас в поместье.

— Вы так добры, графиня. Благодарю вас. Простите мое любопытство, у вас используют зомби вместо собак?

— Ах, — протянула она удрученно, — эта свора моего брата — дань его черному юмору, впрочем, он сам вам все расскажет. И не раз. А вот и поместье.

Перед путниками предстала группа строений больше походившая на замок. Высокие стены, подобные крепостным, были увенчаны зубцами, из-за которых виднелись строения в строгом классическом стиле.

Через арку массивной воротной башни они въехали во внутренний двор. Копыта лошадей гулко застучали по древним плитам и экипаж с всадницей подъехали к парадному крыльцу с мраморными колонами. Графиня легко спрыгнула с седла своей лошади, узды которой подхватил расторопный Самюэль.

— Добро пожаловать в Мамамдизи-холл, мэтр, прошу вас — пригласила она ласково, и Гастро, поднялся на крыльцо.

В этот момент во двор с шумом и гиканьем въехали охотники. Первым был молодой граф — худощавый смуглый брюнет с тонкими чертами лица, украшенного изящными усиками, в руках он держал лисий хвост. Граф на ходу спрыгнул с коня, быстро вбежал на крыльцо, и, не взглянув на Гастро, обратился к сестре:

— Смотри Елена, аббат снова не подвел. Вот что значит настоящий пес инквизиции!

— Будь добр, не тряси этим хвостом у меня перед лицом. Тем более у нас гость. Мэтр Гастро прибыл, жаль, что уже поздно.

Молодой граф взглянул на мэтра, словно впервые заметил его.

— Мэтр, долго же вы ехали к нам. Мой бедный отец оставил нас и отправился в лучший мир месяц назад.

— Мне жаль, господин граф, — Гастро поклонился. — Примите мои искрение соболезнования.

— Не ваша вина, — граф повернулся к Арбаку. — Помоги мэтру расположится, мы увидимся на ужине.

С этими словами граф подхватил сестру под руку и прошел в холл, оставив Гастро на крыльце.

Ужин подали на широкой веранде с великолепным видом на далекий берег океана. Свет сотен свечей играл на хрустале, фарфоре и серебре. За столом их было трое: граф, Гастро и графиня. После недолгого обмена любезностями, подали дичь, и разговор оживился.

— Как вам наш остров, мэтр? — спросила Гастро молодая графиня.

— Очень, очень необычное впечатление, — сказал Гастро после небольшой паузы. — Всюду порядок и процветание, какое редко увидишь в лучших королевствах Терхейма.

— Не удивительно, мой отец положил на это всю свою жизнь, — она грустно вздохнула.

— Да, отец радел за наш остров, а эти завистливые ханжи называют его некромантом и чернокнижником. Лицемеры, — с отвращением произнес граф.

— Мэтр, оцените вино, — попробовала перевести разговор графиня. — Оно из наших погребов.

— Великолепное вино, — Гастро посмотрел на молодую девушку с благодарностью.

— Да, действительно, восемнадцатилетнее, собрано в год рождения Елены. Мэтр, вас не смущает, что оно сделано из винограда, выращенного садовником-зомби? Кстати, вы сидите за столом сделанным плотником-зомби, покрытым скатертью, сотканной ткачом…

— Грэгор, перестань смущать нашего гостя. Думаю, мэтр не поддерживает взглядов царящих на континенте, не так ли? — она подняла серые глаза на Гастро.

Под этим взглядом мэтр смутился, он отставил бокал в сторону и после короткой паузы произнес:

— Честно, сударыня, я не составил полного представления об этом вопросе. До вчерашнего вечера я считал рассказы о живых мертвецах, чем-то вроде сказок. Понимаете, это противоречит медицинской науке, которую я изучаю всю свою жизнь.

— Да, наш отец много сделал, но еще больше задумал и оставил завершать нам, — молодой граф поднялся со своего стула и с бокалом вина подошел к перилам веранды. — Зомби подчиняются нам как бездумные механизмы, способные выполнить самую тонкую работу, которую делали при жизни. Мышечная память, как говорил отец. Они — плотники, каменщики, циркачи, но отец мечтал о другом. Вот вы, мэтр, как зомби совсем бесполезны. Ваше искусство в вашей голове, а не в руках. Отец мечтал о том, чтобы люди и после смерти могли пользоваться знаниями, полученными при жизни. А эти недоумки не могут понять этого.

Графиня с жалостью посмотрела на брата.

— Ваша милость, на континенте так реагируют на исчезновение мертвецов. Церкви ревность следят за своей паствой даже после смерти. Если бы вы использовали тела своих поданных, то возможно об острове не шла бы такая дурная слава.

— Своих подданных? — молодой граф усмехнулся. — Мэтр, вы знаете, что сейчас мертвых на острове в четыре раза больше, чем живых. И не каждый из них имеет хотя бы малейший талант, а вы говорите своих подданных. Вначале они сами готовы были сжечь отца на костре вместе со всем семейством. Чернь везде чернь. Мы справились с ними здесь, справимся и на континенте. Кстати, вы видели мою святую свору?

— Святую свору? — не понял вопроса Гастро.

— Моих псов, — граф вернулся к столу, и, взяв толстый кусок ветчины, жестом пригласил мэтра к краю веранды. Гастро встал, и, подойдя к мраморным перилам, увидел внизу другой внутренний дворик, по которому бесцельно бродили четыре человеческие фигуры.

— Вот она моя святая свора, — граф с довольной улыбкой показал рукой вниз. — Смотрите, тот старикашка с длиной бородой — епископ Магри, давний враг и хулитель моего отца, рядом с ним — кардинал Букье, собиравший святой поход на остров, а вон там мой любимец — аббат Годи, пес инквизиции, регулярно посылавший ассасинов к моему отцу. Отличная собака, это он сегодня загнал ту лису, чей хвост вы видели днем.

Граф весело рассмеялся.

Мэтр явно не разделял его веселости, но, не решаясь сказать что-либо против, стоял в замешательстве.

— Мэтр, я говорила вам о черном юморе моего брата, — подошла к ним графиня.

— Это не юмор, любезная сестра, я доберусь до каждого богослова, и поверьте мне, не буду ждать их естественной смерти, — молодой граф по дуге бросил кусок ветчины на каменный пол дворика, и к нему, злобно рыча, устремились зомби.

— Подумайте мэтр, — он повернулся к Гастро, вдоволь насмотревшись как его «псы» зубами вырывают ветчину друг у друга, — что вы расскажете о нашем острове, когда вернетесь.

— Я предпочту молчать, милорд, — Гастро поклонился. — Разрешите мне уйти.

Граф махнул рукой, отпуская его, а когда мэтр повернулся, громко ни к кому не обращаясь, произнес:

— Еще одна крыса-ханжа с континента.

Ночь была теплой и влажной, как обычно бывает в это время года на острове. Графу плохо спалось, давал о себе знать плотный ужин, он долго ворочался в своей постели и забылся легким сном ближе к полуночи.

Луна освещала спальню неровным бледным светом, когда на балконе появилась фигура в темном облегающем костюме. В одной руке поблескивал широкий короткий меч, а во второй был зажат мешок с чем-то тяжелым. Фигура подошла к постели графа, и, раскрыв мешок, высыпала груз на кровать. Четыре мертвых головы уставились на спящего бесцветными глазами. От толчков граф проснулся и в замешательстве взглянул на головы и фигуру с темным капюшоном.

— Кто ты? — тихо просипел он.

— Смерть, — успел услышать Грэгор Мамандизи, прежде чем его голова присоединилась к четырем другим. Ассасин медленно собирал свою добычу в мешок, когда позади него раздался легкий шорох шелкового платья. Мгновенный разворот и клинок, сохранивший следы крови молодого графа, остановился в миллиметре от шеи его сестры. Серые глаза Елены Мамандизи широко раскрылись, дыхание замерло. Ассасин убрал меч.

— Я не убиваю заказчиков, графиня, — резко помолодевшее лицо мэтра Гастро улыбнулось.

Широко раскрытые глаза графини превратились в узкие щелочки.

— Я не хотела… Не Грегора…

— Братство соблюдает букву договора. Граф Мамандизи мертв, договор исполнен.

— Пусть так. Отец, будь он проклят, даже из могилы портит мне жизнь. Зачем ты обезглавил зомби?

Ассасин встряхнул мешком, словно проверяя его вес.

— Патриархи семи церквей не поняли юмора вашего брата, а я люблю совмещать контракты, — он улыбнулся, и при свете луны его улыбка показалась зловещей. — Да, — добавил он, — я позволил себе взять маленький сувенир.

В больших глазах Елены отразилось беспокойство, затем страх, в один шаг она оказалась у обезглавленного тела брата. Фамильного перстня, который тот носил на безымянном пальце левой руки, не было. Она обернулась, успев заметить лишь легкую тень, исчезающую во мраке ночи.

— Нет!!! — вырвался из ее уст сдавленный крик.

Сумерки новой ночи опускались на город, когда шхуна, взяв на борт груз и одного пассажира, отошла от причальной стенки. Матросы поспешно поднимали паруса, стремясь скорее покинуть прибрежные воды острова. Пассажир — молодой мужчина, черноволосый с острыми чертами лица и глазами цвета светлого ореха, наблюдал за удалявшимся берегом.

— Грустно покидать дом? — поинтересовался подошедший капитан.

— Я не местный, — ответил он и когда капитан собирался отойти спросил. — Капитан у вас есть родные на Марламе?

— Нет, — ответил тот лаконично.

— Тогда, думаю, это был ваш последний рейс на остров.

В ответ капитан лишь покачал головой и отошел к матросам. Пассажир все также смотрел на удалявшиеся огни города и вертел пальцами большой перстень с тускневшим на глазах камнем. Ближайшая ночь должна стать последней для тысяч людей. Последняя воля старого графа Мамандизи будет исполнена. Такого страшного контракта у него еще никогда не было.

 

Филипп Липин

ТРИ СОЛНЕЧНЫХ ДНЯ

«Здравствуй, человек.

Надеюсь ты знаешь это наречие и сможешь прочитать мое письмо.

Меня зовут Мясо Баранина Хабаровск. Я знаком с вашей культурой и знаю, что такое имя звучит для тебя странно. „Мертвяк“ с мясным именем пишет письмо состоящему из мяса существу. Ирония. И просто совпадение. Наверно, стоит немного рассказать об этом. Мы не получаем имена. По установившейся традиции, зомби, в случае необходимости, называет себя первыми тремя словами, которые увидел после перерождения.

Я очнулся на полу в супермаркете. Передо мной лежала корзина с продуктами, из которой вывалился кусок мяса с ценником. И на нем было мое будущее имя — Мясо Баранина Хабаровск. Там еще были цифры, но я не стал брать цифры. Они стирают индивидуальность. Шутка. Я просто не стал их брать, не знаю почему.

Ты еще помнишь как все началось? Хотя, даже если твои воспоминания ободряюще свежи, вряд ли мы можем рассказать друг другу одну и ту же историю. В этом цель моего письма. Я должен изложить тебе нашу историю, нашу правду. Я хочу, чтобы хоть один живой понял нас.

Это был не вирус как вы думаете. Это была бактерия. Обычная безвредная бактерия, которая живет в телах живых вместе с сотнями других видов бактерий. Она отвечает за что-то там в пищеварении, за расщепление чего-нибудь питательного в однозначно полезное. От нее даже не было лекарств, потому что это добрая и нужная бактерия, с которой не надо бороться.

А потом произошла та уникальная вспышка на Солнце. Гигантское облако плазмы обрушилось на нашу планету и пробило озоновый слой. Он защищает нас от вредных излучений. Озон поглотил большую часть солнечной радиации, но не справился с каким-то небольшим частотным диапазоном и радиация в этом узком диапазоне прожгла Землю насквозь. Мы все попали под нее. Северное сияние тогда длилось три дня и об этом успели написать газеты. Три солнечных дня, которые изменили мир.

Радиация вызывает мутацию. Сложная радиация вызывает сложную мутацию. Солнечный поток не тронул людей. Но та самая бактерия с человеческих желудках необратимо переродилась и стала вырабатывать уникальный мутагенный белок. Белок стал накапливаться в организмах и, когда его содержание достигло критического значения, случилось Это. Миллиарды людей почти одновременно впали в кому, которая тоже длилась три дня.

Три дня облучения, три дня инкубации, три дня перерождения.

Были те, кто не отключился. Те, чей организм, по каким-то сложным причинам, устоял. Такие как ты. Выжившие.

Вы ходили по мертвым городам, объединялись в группы, привыкали к новому порядку. Вы стали планировать свою дальнейшую жизнь на прополотой планете.

А нас стали хоронить. Закапывать по одному у подъездов, десятками стаскивать в ямы и засыпать грунтом посреди улиц, сотнями сжигать вместе с домами. Так было в моем городе. Так было везде. И при этом, вы, живые, считали, что поступаете благородно и правильно.

А через три дня мы проснулись и вы стали нас убивать.

Возможно, и ты начал нас убивать с самого первого дня пробуждения. Сколько на твоем счету? Десятки, сотни? Или за эти годы счет пошел на тысячи?

Впрочем, не будем останавливаться на этом. Все сделанное принадлежит прошлому.

О настоящем. Мы не стремимся уничтожить все живое, пить теплую кровь, разрушить цивилизацию, служить сатане. Ничего из этого. Ничего из того, что вы считаете злом.

Ты должен знать, что мы не едим людей. Никогда. Вся жестокость и кровожадность, из-за которой вы нас уничтожали, существует только у вас в головах. Почему?

Факт первый. Нам не нужна еда. Благодаря мутировавшей бактерии, создавшей нас и нашу зеленую кожу, мы получаем энергию из солнечного света. Как растения. Мы истинные дети солнца. Полдня на открытом воздухе и ты полон энергии восемь-десять дней, а то и дольше. А еще мы можем эту энергию накапливать. Мне рассказывали, что далеко на севере перерожденные спокойно сохраняют бодрость в течение всей полярной ночи.

В свое время вы тратили очень много времени, чтобы научить свои машины работать на энергии солнца. Теперь на ней работают наши собственные тела. И поэтому мы не нуждаемся в большинстве ваших машин, они же так или иначе связаны с производством пищи или производством машин для производства пищи.

Факт второй. Мы не помним прошлую жизнь. Ничего, что касается личности, имен, семьи, знакомых лиц. Я очнулся на полу супермаркета рядом с корзиной с продуктами. Наверняка, за три дня до этого я наполнял эту корзину, чтобы купить еду в свой дом, принести ее другим, с которыми был связан. Кем я был: отцом, сыном, большим начальником, подлым человеком, добрым соседом? Когда у меня день рождения? Какую профессию я получил в институте? Есть ли у меня недруги? Ничего этого я не помню. Я абсолютно свободен!

Я знаю, как водить автомобиль, как пользоваться лифтом, что такое „экзистенциализм“ и как исчисляется НДС. А еще 2х2=4, Е=мс2, и самое важное — *100#. Кладезь знаний, большая часть из которых столь же бесполезна, как и личные воспоминания. Я даже знаю, что это состояние называется амнезия, но не смогу назвать тебе свое старое имя.

Вот такими чистыми и бессмертными мы вошли в этот мир.

В мир, где нам угрожала только одна опасность — Вы. К счастью, большая часть выживших в страхе покинула города. Я знаю, что первые месяцы множество групп перемещались от города к городу в поисках Оплота. Того места, которого не коснулась мутация, и где правительство обеспечит всех пищей и безопасностью. Иногда я натыкаюсь на ваши покинутые стоянки, читаю дневники, смотрю и слушаю послания к другим выжившим. Каждый раз происходило одно и то же: голод, борьба за власть в группе, принуждение побежденных с труду, уничтожение старых и больных, а потом раскол. Группа разделяется и выжившие расходятся, кто в поисках Оплота, кто в поисках нового места для возрождения человечества. И процесс начинается сначала. Когда все сильные погибают, слабые умирают от голода, болезней или кончают с собой. И всегда оставляют послания выжившим потомкам, всегда. Вы так хотите оставить память о себе, о своей борьбе, о том, как несправедлива была к вам судьба. О том, как вы храбро уничтожали нас лишь потому что мы другие.

Некоторые из переродившихся считают, что проблема вашей агрессии к нам кроется в физиологических трансформациях, которые мы претерпели. Зеленая кожа и небьющееся сердце еще куда ни шло — как будто вы открыли другой континент и человечество встретило новую расу. Но мы утратили возможность говорить. Те, некоторые думают, что, если бы мы могли общаться, то смогли бы договориться. Убедили бы вас в том, что мы не опасны и способны сосуществовать вместе, ведь нам не нужно ничего из того, что вы считаете ценным. Еда, топливо, машины, города, знания, власть — берите все. Любому зомби нужен только солнечный свет и покой.

Я долго изучаю живых. Я уверен, что язык тут ни при чем. Живые могут терпеть рядом с собой только тех, кто готов дать отпор. Все остальные быстро превращаются в рабов. Нам повезло, нас было слишком много, а вас слишком мало. Иначе мы бы сейчас ходили в ошейниках и крутили какие-нибудь гигантские жернова для переработки физического унижения в минимальный доход. С завидным упорством вы пытались бы подчинить своей воле „проклятых мертвяков“. Нас спасло то, что вы слишком сильно нас боялись.

Мы не так социальны как вы. С потерей возможности говорить, мы расстались и с потребностью в собеседнике. Нет больше закадычных друзей, интересных незнакомцев, благодарных читателей. Из-за особенностей метаболизма мы не испытываем многих человеческих эмоций: любви, страха, одиночества, потребности доминировать. Только чистый разум. Только рациональность. Солнечный свет ласкает нас всех с одинаковой любовью, никто не обделен, поэтому нет причин объединяться в борьбе за ресурсы. Остается только вопрос безопасности.

Переродившийся может погибнуть под упавшим деревом или из-за обрушившегося здания, в лесном пожаре и под лавиной. Большая часть „наших“ ушла из привычных мест в пустыни и тундру. Только свет и никаких природных источников опасности. Там они, вечноживые, проводят свои дни с безмятежном сосредоточении. Как святые отшельники прошлого?

Но есть немногие, к которым принадлежу и я, кто не совсем утратил интерес к внешнему миру. Возможно, перерождение прошло не полностью и в нас осталась слишком много человеческого. Мы из тех самых, кто берет себе имена.

Мы странствуем, познаем мир, изучаем прошлое. Некоторые любознательны настолько, что начинают заниматься наукой. Благо вы оставили нам неплохой задел. Конечно, вряд ли мы совершим научные прорывы в фармакологии или животноводстве. Не будет новых автомобилей, новых баллистических ракет или храбрых космических экспедиций. Большую часть ваших дерзаний сотрет забвение.

Но является ли наше бессмертие безусловным? Или срок жизни зомби просто необычайно долог для того, чтобы мы не могли почувствовать его течение? Сможем ли мы сконструировать источник света, способный заменить солнце? Что может нам угрожать в будущем? У не утративших интерес к внешнему миру будет куда обратить свое любопытство.

Лично мне нравится путешествовать. Обычно я разыскиваю научные лаборатории и хранилища данных, о которых просят меня другие любопытствующие. Это и научные институты в больших городах, и затерянные в глуши военные объекты на территории бывшего Китая и России. Приходится учить языки, изучать карты, неделями подбирать коды и пароли. И много-много ходить.

Кстати, мы научились общаться между собой с помощью жестов. Постепенно от одного интересующегося к другому язык жестов распространяется на континенте. Я уже встречал пару чело… перерожденных, которых обучили ученики моих учеников. Может мне издать учебник о всеобщем языке жестов для зомби?

Именно расположенность к путешествиям привела меня к тебе. Тут недалеко есть большой город, где я искал необходимое оборудование. Мой приятель Билайн Живи На просил меня достать одно устройство для связи со спутником. Он уверен, что спутники до сих пор функционируют и мы сможем наладить глобальную связь. А принимать сигнал будем на старые мобильные телефоны в виде SMS.

Еще он придумал способ как заставить работать эти устройства от электрического заряда, вырабатываемого кожей. Бактерия и здесь на нашей стороне. Я уверен, что новшество приживется и нам станет проще общаться друг с другом. Придется дольше сидеть на солнце, но произведенных вами аппаратов хватит на десятилетия.

Когда, отыскав необходимое, я возвращался назад к приятелю, я заметил твои следы. Со времени массового исхода в пустоши наши столкновения с людьми прекратились. Уже пять лет никто не видел живых. Я думал, что вы уже принадлежите прошлому. Хотя так оно и есть на самом деле. Уверен, мне просто повезло встретить последнего живого на этой планете.

Я наблюдаю за тобой несколько дней и понял, что ты задумал. Ты хочешь отремонтировать ту большую яхту на пирсе и отправиться на другой континент. Не стоит этого делать, последний человек.

Через пару лет после перерождения в сотне километров отсюда, глубоко в тайге, я нашел военную ракетную базу. Там еще сохранялось автономное электроснабжение, я смог воспользоваться их компьютерами и нашел записи боевого журнала. Это важно и ты должен это знать. В первые дни после нашего пробуждения какая-то группа выживших в Америке попыталась запустить баллистическую ракету. Возможно, они хотели остановить „нашествие зомби“, возможно, они хотели сами сгореть в пламени очищения. Но ракета полетела по заранее заданному курсу, на Россию. Это то место, в котором мы находимся. Я не знаю, долетела ли она до нашей территории или ее сбила противоракетная оборона, но, в отсутствие живого командования, военная ракетная система этой страны нанесла ответный удар в автоматическом режиме. Невозмутимые компьютерные программы запустили сотни ракет в сторону Северной Америки. В том числе и с той базы, которую я обследовал. Потом я лично проверил пусковые шахты — они пусты. Думаю, наши ракеты достигли цели и сейчас за океаном радиоактивная пустыня, в которой ты не сможешь выжить.

Я знаю, что ты надеешься найти на том берегу Оплот. Пойми, последний, это не так. Оплота не существует. Все, что осталось от прежнего мира это ты один. Ты сам Оплот.

Вот что я предлагаю. В сорока километрах на юг по побережью есть большой торговый порт. Я уверен, что там, по-прежнему, сохранилось много упакованной еды. Возможно, ты даже найдешь там топливо и добудешь электричество. Это хорошее место, чтобы дожить свой срок. Там тихо, красиво и безопасно. Это будет твой Оплот. Я передам всем, кого встречу, чтобы не тревожили тебя и не приближались к этому месту.

И если когда-нибудь ты будешь готов принять случившееся и поймешь, что мы больше, чем ходячие мертвецы, что мы разумные существа, достойные жить, я, с удовольствием, познакомлюсь с тобой лично. Как человек с человеком.»

«15:30 11 августа 32 года от Апокалипсиса.

Яхта — ништяк! Удивительно, что она сохранилась в таком идеальном состоянии за эти годы. Подготовка к отплытию почти закончена. Вчера окончательно разобрался с такелажем и парусами. Спасибо папаше мореману и совгаванскому яхт-клубу, кто б знал, что мне пригодится эта байда из детства. Осталось натаскать воды и навялить мяса для путешествия. Зверья здесь полно, возможно, даже оленя добуду.

До сих не определился с япошками. Стоит ли заплывать на их вонючие острова? Или лучше сразу к америкосам. С одной стороны, не умею я базарить на их узкоглазом языке, а с другой, вдруг у них там ситуация в норме. У них же там наука была, электроника всякая, микроскопы. Могли бы и отбиться от этой заразы. Живут себе припеваючи и кладут на всех остальных, гады хитрожопые.

Или лучше сразу к амерам. У них тоже наука была на уровне, да и договориться с ними проще. Мертвяки всех нигеров сожрали, теперь тишь и благодать. Сидят, как пингвины, телевизоры смотрят, газировку пьют. И тут я такой, из-за моря-океана. Опа, опа, Америка — Европа. Покажу им, что русские могут. Они же там тупые как пробки. Язык выучу и быстро продвинусь. Русскую смекалку еще никому победить не удалось. Решено, через океан прямо в Калифорнию.

Кстати, вчера завалил мертвяка. Эта тварь трусливая несколько дней кружила вокруг лагеря, все примерялась. Давненько этих гадов не видно было, думал уже все сгинули, мрази вонючие. Хотя этот был странный — башмаки на ногах новые, сумка через плечо. Как подумаешь, что они эволюционировать могут, аж жутко становится. Спаси и сохрани, Господи! Всё за грехи наши от Отца Небесного. Терплю, Господи, терплю покорно и принимаю смиренно. Во славу твою все дела мои и мысли. Да не угаснет небесный свод над рабом твоим, Ясный Господи. Истинно, во славу! Истинно, во славу! В добрый путь!»

 

Сергей Фомичёв

ЖИВЫМ ИЛИ МЁРТВЫМ ИЛИ ЗОМБИ

1

Микка стал первым новобранцем в их роте за последние несколько месяцев. Он вывалился неуклюже из «Хьюи» точно его выпихнули оттуда пинком, а когда вертолёт взлетел, ругнулся вслед, забросил за плечо вещмешок и направился к мастер-сержанту Олбигану. В базовом лагере «Виктор» тот всегда лично встречал новичков, будь они офицерами или солдатами. Впрочем новобранцы стали такой редкостью, что посмотреть на пополнение высунулась половина роты. Место гранатомётчика было вакантным как раз в отделении Тараса, так что новобранец предназначался им. Предыдущий парень вышиб себе мозги. Безо всякой видимой причины вышиб, рассуждая за полчаса до этого о достоинствах стиля кантри. Здесь такое случалось время от времени. Олбиган называл это дезертирством, но с ним мало кто соглашался. Не то чтобы отделение лишилось ключевой позиции — гранатомётчик отвечал за реактивные противотанковые выстрелы, а зомби, как известно, бронетехникой не увлекались, — но во всём должен быть порядок и если нет гранатомётчика, его функции ложатся на всех остальных.

— Шокер штука хорошая, — наставлял через час салагу командир отделения штаб-сержант Смит. — Вырубает зомбака на сутки. Одна беда — те редко лезут по одиночке, а на толпу, сам понимаешь, никаких шокеров не напасёшься. Поэтому остаются старые добрые пули. Но хоть они старые и добрые, это особые пули.

— Серебряные? — предположил новобранец с редким для новичков равнодушием.

Тарас гадал, было ли это следствием игры в крутого парня, или редким видом самообладания. Во всяком случае, по одной только интонации Микки, нельзя было сказать наверняка, спрашивал ли он о серебре всерьёз или с сарказмом.

— Ты что, солдат, на кровососов сюда приехал охотиться? — сержанта удивить или сбить с толку мало кому удавалось. — Ты, верно, наших милых подопечных с адвокатами и политиками перепутал. Это тебе в Вашингтон или Брюссель надо было ехать. Так вот, слушай, парень, здесь водятся зомби! Их твоя жидкая кровь не интересует. Только мозги. Свежие мозги из вскрытой черепушки. И больше ничего. Бывает руку оторвут по запарке или ногу, но всё только ради того, чтобы до мозга добраться. Так вот. Обычные пули им не вредят, как и серебряные. Даже если в голову попадёшь. Поэтому наши пули снабжены конденсатором. Небольшой разряд тока парализует трупака на минуту-две. Немного, но хватит чтобы убраться подальше. А уж на самый крайний случай на бронетранспортёре стоит крупнокалиберный пулемёт Владимирова — этот просто рвёт на куски… и вдобавок американская версия РПГ-7, который тебе и предстоит таскать.

— Гранатомёт будешь держать в машине, — добавил после ухода сержанта капрал Ли. — Наша задача не воевать, а следить за порядком. Около двух процентов популяции склонны к рецидиву и когда их псевдосознание накроет сумрак, не знает никто. Так что будь всегда на стрёме, салага и уповай на старую добрую автоматическую винтовку.

— Кроме того мы обязаны сопровождать журналистов и научные группы, — добавил Тарас. — А также вылавливать искателей приключений и прочих нелегалов, проникающих из сопредельных стран.

— Что и такие встречаются? — усмехнулся новичок.

Его усмешка Тарасу не понравилась.

2

Бронетранспортёры выехали на покрытую песком площадь туземного городка разошлись под острым углом и остановились. Бойцы попрыгали с брони, разобрали секторы и принялись через прицелы методично осматривать крыши и углы, тёмные провалы окон и дверей. Выучка как обычно пропала впустую. Вокруг не было ни души. Пейзаж выглядел таким же как и в десятке других городков: высохшие деревья, несколько выживших чахлых пальм с клочками такого же чахлого газона под ними; по периметру дома в два-три этажа с плоскими крышами. Сама площадь представляла собой квартал, обойдённый застройкой. Таким образом от площади расходилось восемь улиц — по две в каждую из сторон света.

— Чисто. Чисто. Чисто, — отрапортовали бойцы.

Заместитель командира взвода, штаб-сержант Смит раскрыл пластиковый пакетик, отщипнул табаку и начал скручивать сигарету. Из десантного люка второго Страйкера появился и сам взводный. Толстый, тяжело дышащий мужик, в камуфляже, покрытом пятнами пота и выгоревшей до белизны панаме. Ни одна сила в мире не могла заставить его надеть бронежилет или каску. Лейтенант был слишком стар для столь малого звания, но в корпусе по контролю за районами обитания зомби обычные армейские стандарты не действовали. Здесь и рядовые встречались под тридцатник и лейтенанты под пятьдесят. Людям платят за ту работу, которую они могут выполнить.

Зомби появились минут через двадцать. Ублюдки всегда реагировали с запозданием и их приходилось ждать иногда по часу. Когда они наконец показались из-за углов дальних улочек, Ромку передёрнуло. Вроде бы уже почти год здесь, а привычка не выработалась. Как увидит их чёрно-серые рожи, выпученные слепые глаза и рваные раны так холодок ужаса накатывает вперемежку с тошнотворной брезгливостью. У Ромки с детства на змей и пауков такая же реакция была — страх и отвращение. Но к паукам и змеям он притерпелся, а вот с живыми мертвецами не заладилось.

— Ладно, ребята, давайте займёмся делом, сказал лейтенант.

Провозгласив это, он уселся в узкую полоску тени под бронёй, передав бразды штаб-сержанту.

— Доставай чёртовы коробки, — приказал тот.

Артур начал выставлять на рампу коробки из десантного отсека, Тарас вскрывал их и потрошил.

Из коробок извлекались тонкие яркие книжки. Картинки имели только два цвета — оранжевый и синий.

— Жуть, — сказал Микка, перелистав одну из книжек. — Как такое вообще можно читать?

— Британские учёные доказали что зомби воспринимают только эти два цвета, — сообщил Ли. — Так устроено их зрения, их палочки и колбочки.

— Тычинки и пестики, ёлки, — ругнулся незлобно Тарас.

Зомби-детки выглядели неважно, но всё же лучше того, что порой показывают телеканалы. Зритель давно пересытился и чтобы его впечатлить репортёры подбирали картинки из стран с повышенной влажностью. Здесь всё было не так запущено. Разложение плоти в Западной пустыне вообще происходит медленно из-за жары и сухого климата — здесь часто находят в песках мумифицированные трупы тысячелетней давности, так что у местных зомбаков разложение по сути останавливалось. Да и вид здешних обитателей был чуть более опрятным нежели на иных территориях. Никаких гнойных язв, копошащихся червей, как в Приморской провинции или в Дельте. Мухи кружились вокруг, облепляли тела и откладывали яйца в раны, но солнце и горячая пыль стерилизовали их полностью. Тем не менее требовалось время чтобы привыкнуть к виду пятен и ран. А мёртвые взгляды детских глаз снились по ночам каждому, за исключением может быть взводного и Артура.

Зомби-детки в отличие от взрослых особей даже умели говорить. Правда их лексикон не отличался разнообразием.

— Нет колы, — в сотый раз отвечал Тарас. — Нельзя вам, дурням, колу. Гной потечёт и всё такое. А гной это зараза, а зараза — это опасность. Зачистка. Бомбы. Напалм. Понимаешь?

— Если бы зомби понимали они не были бы зомби, верно? — заметил Артур.

— Но мы раздаём им эти дурацкие буквари.

— Это программа штатских, солдат, — сказал штаб-сержант Смит. — Не нашего ума дело.

Он втоптал окурок в пыль и принялся крутить ещё одну сигарету. Запах чернослива Тарасу нравился, в отличие от той приторной ванильной хрени, которую курил капитан первой роты.

— Я слышал, кто-то разработал систему, по которой через изучение языка происходит структурирование сознания, — сказал Ли. — У зомби ведь хаос в мыслях, а буквы и текст его некоторым образом упорядочивают.

— Кому-то не терпится, чтобы они стали умнее? — произнёс сквозь зубы Артур. — Хотел бы я чтобы этот парень оказался здесь, когда поумневшие зомби решат, что настало их время.

Один из зомби-детей, забирая книжку, задел руку Тараса. Его передёрнуло от ледяного прикосновения. Да так, что от неожиданности он выронил оставшиеся три или четыре книжки. Затем присел, чтобы подобрать и чуть не столкнулся с девочкой-зомби лоб в лоб. Она встретила его взгляд своим слепым и тут нервы его совсем сдали. У Тараса едва хватило сил держать себя под контролем. Он медленно поднялся и отступил в тень машины. Сказалась выучка. Не зря Первый сержант натаскивал их на ямах со змеями.

— Сколько они могут так голодать? — спросил ничего не подозревающий Микка.

— Что? — опешил Тарас, но быстро справился с собой.

— Ты думаешь у них физиологическая потребность в мозгах? — пришёл ему на выручку штаб-сержант.

— А ты хочешь сказать это психологическая зависимость? — засмеялся новичок.

— Вроде того, — сержант кивнул. — Да. Пожалуй. Наркотик наиболее близкое понятие. Хотя зомби лишены метаболизма как такового и не нуждаются в пище, но это не значит, что некоторые вещества не способны влиять на их поведение. Мы около года экспериментировали в Дельте. Там каждый день самосвалы вываливали на городских площадях груды говяжьих голов. И что ты думаешь? Коровьи мозги их привлекают не больше чем эти книжонки. Во всяком случае парного человеческого мозга они точно не заменяют.

— Возможно тут дело в биотоках?

— Возможно.

Следом за детьми стали подтягиваться и взрослые особи. Лейтенант решил, что им пора убираться.

— Ладно, парни, поехали домой, — сказал он.

Все полезли на броню. Артур прицелился и выстрелил. Старик-зомби шедший к площади по улочке упал. Никто из зомби не обратил на это внимания.

— Ты зачем стрелял, идиот? — спросил Тарас.

— Просто так. Мы на войне и мне нужно упражняться.

— У нас здесь другая задача. Мы пытаемся наладить контакт.

— Зомби никем не признаны как разумные существа. Их интеллект ниже чем у шимпанзе.

— Если что, тебе могут припаять осквернение мёртвых.

— Ерунда, старик уже поднимается.

Подстреленный Артуром зомби действительно поднялся на ноги и продолжил движение к площади. Обычной пулей зомбаков не уничтожить, только если разнести голову. Но Артур стрелял пулями с конденсатором. Зомби и электричеством уничтожить не выйдет. Их вообще можно уничтожить только разорвав на мелкие куски, а лучше спалив до пепла. Но электричество погружает их в оцепенение на несколько минут или даже часов, в зависимости от силы и мощности разряда. Иногда это эффективнее. Можно быстро вырубить огромную толпу и смыться — в зоне ответственности ZFOR обитали мирные особи, убивать которых без особой необходимости не полагалось.

— Урод даже не помнит, что с ним случилось, — прокомментировал Артур и сплюнул.

3

Руку, которой коснулся малыш зомби, как будто жгло кислотой. Всё это, разумеется, являлось обыкновенной психосоматикой, внушением, проекцией предрассудков и мифов. Но Тарас, даже отдавая себе отчёт в абсолютной безопасности прикосновения зомби, не мог избавиться от паники. Он едва вытерпел обратную дорогу до базы, а в домике, где располагалось их отделение, сразу же бросился к тумбочке, вылил на платок камфорного спирта и начал с облегчением протирать руку.

— Что за вонь! — выругался с порога Артур.

— Это камфора.

— Индийские штучки? Терпеть их не могу! Ты бы, брат, выбирал не столь вонючие ароматы.

— Это просто спиртовой раствор, для дезинфекции. Этот тварёныш коснулся моей руки.

Артур опешил и смотрел на него с минуту молча. Потом сказал:

— Парень, если ты так психуешь от всякой мелочи, то что ты вообще делаешь здесь?

* * *

Артур повторил этот вопрос на следующий день, когда их отправили сопровождать шведскую батарею. Две самоходных гаубицы Арчер шли в середине колонны, а они парой Страйкеров несли охранение. Зачем? Ну, если бы зомби вздумали зачем-то положить глаз на королевские гаубицы, им бы пришлось сперва пройти через трупы пехотинцев.

— Мы не родину тут защищаем, — пожал Тарас плечами. — Не за идеалы воюем. Просто зарабатываем на жизнь.

— Мы защищаем цивилизованный мир от нежити! — возразил капрал Ли. — По-моему, достойный мотив для службы.

— Ерунда! Наши с тобой миры несколько различаются, — несколько зло ответил Тарас. — Ты вернёшься в Штаты, устроишься охранником в супермаркет, будешь жрать пиццу и смотреть телик круглые сутки, а в моей стране для таких как я нет ни жилья, ни работы, ни социальных пособий. С точки зрения обычного американца мы не слишком-то и отличаемся от зомби. Разве что буквари нам дарят других цветов и с другими буквами.

— Ладно тебе! — примирительно бросил Ли. — С твоим опытом ты всегда найдёшь работу.

— Верно. В местах вроде этого. Так что не надо мне этого бреда про цивилизованный мир. Зомби, террористы, наркокартели, зоны заражения или стихийных бедствий — вот подлинные границы моего мира. Я чернорабочий на обочине вашей утопии.

— Никто тебя не неволил, знаешь ли.

— Не спорю. Но только не надо мне наваливать этого дерьма про цивилизацию. Лично я подписал контракт исключительно из-за денег.

Сержант Смит до этого молчал и в разговор не встревал, но после эмоциональной речи Тараса явно задумался, а потом сказал тихо, насколько позволял шум двигателя:

— Так не бывает, солдат. Чего бы ты сейчас не думал. Вот увидишь, рано или поздно возникнет ситуация когда тебе придётся выбирать между деньгами и чем-то иным… честью, если угодно.

— Только бы не спутать честь с понтами, — заметил Тарас.

— Что? — слегка напрягся Смит.

— Да ладно, сержант! — бросил Артур. — Тарас прав. Большинство нанимается в силы по стабилизации чтобы заработать денег. И это достойный мотив, если подумать. Не хуже любого другого мотива. Неужели парень, что разосрался с любовницей и завербовался в корпус ей назло, морально превосходит Тараса?

— Находятся и такие, которым просто хочется пострелять, — проворчал штаб-сержант. — Как будто в наше время недостаточно компьютерных игр, страйкбола и прочего потребительского дерьма, способного удовлетворить тупые инстинкты.

Он толсто намекал на Артура и был тем более зол, что получил из-за него выволочку. Кто-то настучал ротному на несанкционированную стрельбу Артура по мирным зомби, и первый сержант Олбиган вытащил Смита на ковёр. «Это последний раз, когда я слышу о вашем взводе что-то подобное. Если не дай бог стрельба не прекратится, отправитесь патрулировать к дьяволу в задницу!»

Артур, однако, принял замечание штаб-сержанта за чистую монету.

— Но здесь есть возможность попрактиковаться! — пожал он плечами. — Пострелять по живым мишеням.

— Дело в том, что они не живые, Артур. Они зомби.

Ли произнёс это с чувством, в котором сквозили арктические мотивы. Артур не заметил и этого.

— Не знаю, — сказал он. — Думайте что хотите, но я завербовался в ZFOR не чтобы пострелять. И не из-за денег. Мне хотелось себя проверить. На что я гожусь.

— Из таких вот энтузиастов настоящие сержанты со временем и выходят, — буркнул Тарас.

Смит усмехнулся, то ли соглашаясь, то ли оставляя тему открытой, и начал крутить сигаретку. Внутри бронетранспортёра он не курил, даже оставаясь за главного, но делал сигаретки про запас, закладывая их за ухо или оставляя в пакетике с табаком.

* * *

Две самоходки, шедшие между их машиной и той, где руководил лейтенант, посигналили фарами и свернули с дороги. Там на едва приметном пятачке, они разложили опоры и подняли стволы к небесам. Спустя всего пару минут гаубицы выдали серию выстрелов куда-то в сторону Приморской провинции. И затем быстро свернулись, как будто зомби могли накрыть их огнём в ответ. Тарас усмехнулся — мышление военных инертно ишведская армия продолжала жить по уставу.

Силы ZFOR не собирались из подразделений национальных армий, а создавались с нуля под эгидой ООН. Поэтому тяжёлого вооружения, например, гаубиц или атакующих вертолётов им не доверяли. Только пехотное оружие. Зато уж пулемёт начальство выбрало самый мощный — старый добрый КПВТ, созданный под патрон противотанкового ружья ещё во Вторую мировую. Этих монстров уже давно сняли с производства и интендантам ZFOR пришлось закупать машинки на вторичном рынке.

Когда же возникала потребность в чём-то крупнее калибром чем КПВТ, они вызывали подкрепление из национальных контингентов, отирающихся поблизости. Вообще-то, зомби на бронированных машинах не ездят, как и на любых других, а потому даже пулемёт Владимирова считался избыточным. На цели, готовые в любой момент развалиться кусками тухлого мяса под действием самоей гравитации, было попросту жалко пули. А крепкие головы зомбаков неплохо разносили и калибры поменьше. Но иногда они пёрли толпой и требовался заградительный огонь. Пулемёта могло не хватить, и вот здесь со шведскими гаубицами могли поспорить только ковровые бомбардировки.

— Я слышал, что среди немцев ходит анекдот, будто зомби на шведских артиллеристов не нападают, за отсутствием у тех мозгов, — неожиданно сказал Микка. — Ну вроде намёка на то, что у них в самоходках только два человека экипажа — водитель и оператор, причём за офицера всё делает компьютер, так что ему не нужно даже учить тригонометрию.

— Нужно, — сказал сержант Смит. — А шутки такие ходят и про американских морпехов и про украинский контингент и про шотландцев, в зависимости от того, кто травит байку.

Тарас с национальными контингентами пересекался редко. И тем более удивился, когда это новичок успел познакомиться с немцами. Сам он по прибытии только и помнил, что оглядывался через плечо не бросается ли на него толпа живых мертвецов, не провожает ли голодным взглядом, когда он идёт на ночлег.

— Зачем всё это? — скорее подумал он вслух чем спросил. — Зомби не стреляют из РПГ и не закладывают фугасы. Но гаубицы продолжают уходить из под огня, солдаты носить бронежилеты, а бронетехника закрывается экранами от кумулятивных боеприпасов.

— И на всё про всё у начальства один ответ, — поддержал его Артур. — Каждый пункт устава написан кровью!

— Так и есть, капрал, — нахмурился штаб-сержант. Он не любил, когда критикуют армейский порядок. — Бронетранспортёры были здесь главным транспортом пехоты задолго до катастрофы и будут ещё долго после. И не считай начальство за дураков. Оно умеет считать монету. Зачем зря снимать решётку против РПГ, когда можно подать на неё при надобности электрический разряд.

— По-моему, там наверху все просто помешались на гуманизме, — заявил Артур. — Электричеством от смерти не вылечишь. Это поняли уже в девятнадцатом веке.

— Всё что нужно, это привить им чувство страха, я так понимаю, — сказал Ли. — Сейчас они лезут толпой на пулемёты, пока их не скосят до одного или пока они не вскроют черепушку пулемётчику. А когда твари начнут боятся, тогда хватит и хорошенькой очереди поверх голов. Тот, кто научит зомби поднимать руки вверх получит Нобелевскую премию.

— Чёрта с два! — зло бросил Артур. — Страх только принудит их к хитрости. И ублюдки начнут настоящую войну. Вот тогда появятся и фугасы и РПГ и вы ещё пожалеете, что наши бронежилеты лёгкого типа и что ездим мы в чёртовых Страйкерах, а не на танках.

4

Тарас считал Артура ближайшим товарищем во всём ZFOR, несмотря на его агрессивность и дурную привычку стрелять почём зря. Ещё одним близким приятелем был капрал Ли. Они служили в одной огневой группе, жили в одном домике и в столовую ходили обычно втроём. Столовая которая вечером превращалась в бар, являлась единственным развлечением в базовом лагере, так как ни телевидение, ни интернет здесь не работали.

Питание личного состава отдали на аутсорсинг какой-то финской компании. Она ничем не отличалась от любой другой европейской компании подобного профиля, разве только кусочки сахара на выдаче были упакованы по два в единый бумажный параллелепипед. Нужно было слегка переломить упаковку посредине и она раскрывалась сама собой. Но многие просто рвали бумагу в клочья.

— Ходит легенда что изобретатель этой упаковки сошёл с ума и даже повесился, когда понял, что люди не принимают его изобретения, не понимают удобства.

— Правда? — усмехнулся Тарас. — Знаешь, такие легенды наверняка ходят про всякие упаковки. По-моему это просто маркетинговый ход.

— Ничего просто так не бывает, верно? — неожиданно разозлился Артур. — Во всём должна быть выгода.

— Ой, только не возвращайся опять к этой дурацкой теме, кто и зачем служит.

— Бросьте ругаться, — вмешался Ли. — Лучше скажите, что вы думаете насчёт новичка?

— Странный он, этот наш рекрут, — заметил Артур. — Но чем именно странный, сформулировать не могу.

— Много чем, — кивнул Ли и блеснул глазами. — Форма точно новенькая двадцатка хрустит, экипировка, оружие — всё свеженькое, из-под смазки, со склада. И слушает сержанта, как настоящий новобранец. Но вопросов лишних не задаёт и взгляд опытный, как будто не впервой ему здесь. Да и ошибок не совершает обычных для новичков.

— Да, держится он неплохо, — согласился поразмыслив Артур. — Никаких проблем с мочеиспусканием или аппетитом. Ты вот когда салагой был кустики укромные искал первую неделю, а сколько раз на всяких мелочах лопухнулся…

— Проблема мочевого пузыря это индивидуальная реакция, а то, что он от вида зомби даже ухом не ведёт, настораживает.

— Сержант его дело читал, — возразил скорее по инерции прежнего спора Тарас. — Если было что, он намекнул бы. А если бы и промолчал по каким-то причинам, то уж сам точно не стал бы распинаться, натаскивая салагу.

5

Артур выдержал без пальбы не больше пары дней, а потом пристрелил ещё одного зомби, да так неудачно выбрал цель, что тот свалился с крыши и раскроил черепушку о камень. После такого разброса мозга не поднимались даже зомби.

— Ну теперь вы точно попали, ребятки, — со зловещей улыбкой объявил Олбиган. — Я ведь предупреждал, но вы, похоже, сами напрашивайтесь на приключения. Что ж, у меня есть превосходное лекарство от глупости. Хорошая работёнка, которая вас займёт и излечит от скуки. Через несколько дней мне нужно будет проведать удалённые блок-посты и угадайте чей взвод я выпрошу у майора в сопровождение?

Влияние Олбигана на начальство было огромным. Фактически в их роте всё держалось на нём. Поэтому никто не удивился тому, что уже через час лейтенант получил приказ. Самого лейтенанта с частью взвода отправили на патрулирование в район блокпоста Папа, а их отделение передали в личное распоряжение Олбигана.

Но никаких подробностей сержант им не сообщил. Наверняка из садистских наклонностей, желая чтобы они проворочались всю ночь.

— Ну и кто он после этого? — риторически спросил Артур, когда они засели в баре, устроив прощальную вечеринку.

Обычно бойцам выдавали каждый вечер по банке пива. Но перед отправкой в патруль командование расщедрилось и не стало ограничивать выпивку. А денег скопилось много и парни так упоролись, что их повело.

— Тебя возбуждают зомби-женщины? — спросил вкрадчивым голосом Ли у Тараса.

— Спятил? Они же мёртвые.

— Что с того? Даже трупы красивых женщин привлекали мужчин. Почитай классику. А мы имеем дело не с трупами, а с зомби. Тем более с девицами из Западной пустыни. А они, скажу я тебе, выглядят не хуже некоторых актрис из порнофильмов. Не говори что никогда не думал об этом.

— Да нет же.

— Среди них есть совсем неплохие девочки.

— Ты пьян.

— Какой ты сегодня сообразительный.

— На самом деле меня не привлекали женщины ни в Ираке, ни в Афганистане. Это ваша американская привычка, чуть что искать тёлок, а мне как-то не по себе кадрить девочек в стране, с которой я воюю.

— Мы не воюем с ними, Тарас. В этом-то всё и дело. Мы освобождаем их. А освобождённые люди готовы на многое!

Тарас не помнил, как кончилась вечеринка, как они добрались до домика, как он разделся и забрался под одеяло. Проснулся он неожиданно под утро и увидел перед собой искажённое страхом и опухшее лицо Артура.

— Чёрт, Тарас! Мне приснились райские врата. Проклятье! Они были как триумфальная арка в Париже, ну то есть, если бы в неё поставили створы. Огромные. Серые. Вроде бы из бетона или такого камня, какого здесь полно. На бетоне выбоины от пуль. Много. И всё исписано граффити. «Ирландская республиканская армия», «Анархия», арабские какие-то надписи, персидские. Сам Пётр сидел в таком шезлонге, в солнцезащитных очках и держал на коленях старенький М16, а палец указательный вытянул в готовности нажать на спуск. Но сам расслаблен, улыбается. Я ему кивнул, мол, всё путём, и на створку ворот надавил. А они не открываются. Тяжёлые или заперты, не знаю. А Пётр мне такой: «Приходи завтра».

— Это всего лишь сон, мужик. Всего лишь дурной сон.

Он взглянул на часы и решил, что лучше начать собираться, чем пытаться опять заснуть.

— Что-то случится, Тарас.

— Брось, что здесь может случиться?

— Да всё что угодно. По сути мы здесь одни. На тысячи квадратных километров одна задрипанная бригада наполовину наёмников наполовину миротворцев.

6

Кроме Олбигана возле их Страйкера отирался рядовой Норман и неизвестный парень в штатском, рядом с которым была свалена груда кофров.

— Это имущество университета, так что обращайтесь с ним аккуратно, — сообщил им Олбиган. — Иные приборы стоят дороже всего нашего контингента. Это профессор Вайарики из университета Атланты. Мы отправляемся с ним, джентльмены. Для начала к аванпосту Зулу, а дальше туда, куда он скажет. Рядовой Норман отправляется с нами в качестве санитара. И если вас укусит зомби у него в аптечке найдётся антидот, противостолбнячная сыворотка, бинты и целокс.

— А что на счёт морфинов? — спросил Фернандо.

Олбиган ощерился, но промолчал. Тарас посмотрел ещё раз на молоденького, не имеющего опыта в подобных делах Нормана, и вдруг занервничал. Тот как-то утверждал, что пару раз тренировался ставить уколы на медицинском тренажёре — это такой манекен с улыбкой гомика — но Тарас, да и каждый из них, случись неприятность, предпочёл бы руку опытного сержанта. И Смит и Олбиган воевали дольше, чем Норман жил на свете, и обоим приходилось вытаскивать из дерьма как солдат, так и офицеров.

Смит собрался отдать приказ, но замешкался и взглянул на Олбигана.

— Отделение ваше сержант, вы и командуете. Я только ставлю задачи.

— В машину! — рявкнул Смит.

И они полезли в машину. Страйкер загрузили больше обычного — кроме пассажира и его груза везли большие запасы воды и продуктов. Так что они едва разместились внутри и уже через час пути кто-то предложил перебраться на броню. В зоне обитания зомби не следовало опасаться самодельных взрывных устройств, так что на езда броне вовсе не выглядела необходимостью, а палящее солнце лишало её и какого-либо комфорта. Но первому сержанту идея понравилась.

Вообще-то, если не учитывать склонности Олбигана к садизму, который во многом был показным, то замену первым сержантом тупого и ленивого взводного, всё отделение посчитало большой удачей. И добрым знаком. В таких гиблых местах, как район вокруг позиции Зулу, малейшая небрежность могла привести к гибели всего подразделения. Притом вовсе не от зомби. Против человека там восстала сама природа. В сравнении с тамошней пустыней долина смерти в Калифорнии была чем-то вроде прохладного офиса.

Экологическая катастрофа произошла здесь шестнадцать лет назад. Население огромной страны разом лишилось почти всех водных ресурсов и как следствие — источников пищи. Мало того использование грязных водоёмов вызвало распространение совершенно новых инфекционных заболеваний. Когда единственная крупная река страны пересохла, в Дельте проживало восемь миллионов человек. Ещё столько же жило вдоль русла и в Розовом городе и ещё пара миллионов в глубине континента — в Западной и Восточной пустынях. Голод и эпидемия выкосили практически всех. Беженцев в соседних странах не набралось и полутора миллионов. Все остальные превратились со временем в зомби. После короткой, но кровопролитной войны всё неожиданно стихло. Зомби успокоились и регион взяли под контроль международные силы.

* * *

— Что собираетесь изучать в этой дыре, профессор? — спросил Ли, большой охотник до всяческих научных бесед.

— Сезонные миграционные пути, — крикнул в ответ Вайарики.

Все, кто впервые оказывались внутри бронетранспортёра, кричали сильнее необходимого. На самом деле здесь было не так уж шумно, просто нужно было привыкнуть.

— Вы орнитолог? — спросил Ли. — По правде говоря однажды я видел там стаю стервятников. В тот год было много дохлятины и канюки слетелись со всех окрестных земель. Обычно же птицы у нас не гостят. Если и пролетают мимо, то на большой высоте.

— Нет, я не орнитолог, — крикнул учёный. — Я изучаю сезонную миграцию зомби.

— Шутите?

— Ничуть. Мы уже несколько лет ставим маячки на особей в Дельте. Так вот. Оказалось, что некоторые из них отправились в Розовый город.

— Вы сказали сезонные? — спросил Тарас.

— Да, эти миграции происходят периодически.

— Любопытно. И вы нашли объяснение?

— Они каким-то образом связаны с календарём, но к какому именно природному циклу привязаны, пока что выяснить не удалось. Собственно для этого мы с вами и отправились.

— Чёрт! Какой здесь природный цикл? С уходом воды всё превратилось в сплошное пекло. Даже сезонные дожди прекратились.

— Есть ещё песчаные бури, сухие грозы. В конце концов мы не знаем что именно на них влияет в физическом смысле — перепады атмосферного давления или температурный максимум.

7

Солдаты на блок-посту Зулу выглядели бандой пиратов, проведшей пару лет на необитаемом острове. Они встретили отряд с большим воодушевлением, только что пальбу из всех стволов не открыли, но узнав, что приехала вовсе не смена, сильно расстроились и даже, как показалось Тарасу, затаили на приезжих злобу. Ребята сидели тут пятый месяц и отзывать их в ближайшее время никто не планировал. По сути они являлись штрафниками, сосланными на отдалённый блокпост за разграбление воинского склада в Дельте. Пирушка у них тогда вышла знатная, слухи о ней дошли и до лагеря Виктор, но теперь вчерашние герои расплачивались за короткую славу — они сидели совсем без спиртного и уже озверели до такой степени, что сдерживать их мог только свирепый рык Олбигана. Во всяком случае Тарас не раз ловил себя на желании спрятаться за широкую спину первого сержанта.

— Вы немного успокоитесь парни, когда узнаете, что нам предстоит двигаться дальше в пустыню, — сказал им Ли. — Не думаю, чтобы вы горели желанием поменяться с нами местами.

Пираты действительно успокоились. Во всяком случае перестали винить в своих бедах простых солдат и бросать на приезжих злобные взгляды. Пока Олбиган распекал их сержанта, ребята угостили Артура, Тараса и Ли какой-то подозрительной бражкой и рассказали немного о здешних местах.

В районе к северу от аванпоста Зулу народу побывало, наверное, меньше чем на Луне. Хотя ландшафт больше походил на марсианский — местами песчаная, местами каменистая красноватая равнина, полностью лишённая растительности, но сохранившая высохшие русла прежних речушек. Дальше на севере был даже собственный кратер. Правда остался он не от метеорита, а от огромной фугасной бомбы, которой метили в деревню, когда ту захватили зомби, но почему-то промазали.

* * *

В это гиблое место профессор и отправился на следующий день. А отделение, конечно, не могло отпустить его одного.

Деревенька состояла из единственной улицы, вытянувшейся вдоль дороги, которая давно исчезла. Две дюжины бедных глинобитных хижин с завалившимися внутрь каркасами крыш, давно лишённых покрытия из соломы, составляли всю местную застройку. На центральной площади (скорее небольшом расширении единственной улицы) вместо ратуши или какого-нибудь административного здания, стоял пересохший колодец.

— Остановись возле него, — приказал Олбиган.

— Это ещё зачем? — забыв о субординации спросил Артур.

Его нервозность можно было понять. Останавливаться в деревнях без крайней необходимости им запрещалось. Здесь могли обитать зомби с особенно свирепым нравом.

Но профессора как оказалось именно в такие места и тянуло. Пока отделение с напряжением вглядывалось через прицелы, он с помощью Ли установил на ближайших хижинках какие-то приборы и замаскировал их камешками и остатками соломы.

— Теперь всё что крупнее собаки, будет фиксироваться и изучаться, а данные переправляться через спутник в центр слежения.

8

Следующим пунктом исследований стали небольшие холмы, торчащие посреди пустыни. Здесь выжить не могло вообще ничего и даже у самых закалённых зомби наверняка полопалась бы кожа от пекла. Однако Вайарики настоял на том чтобы установить приборы и в неглубокой ложбинке между холмов, утверждая, что если и существует какой-нибудь путь миграции, то он пролегает именно в этом месте.

— Какого чёрта мы делаем здесь? — спросил Тарас, вглядываясь вдаль.

Марево отразило небо, превратив ложбину в горную реку.

— О. Этот вопрос солдаты задают себе с начальных времён, — сказал Ли.

— И кому-то уже удалось найти ответ?

— Экий ты торопыга. У нас впереди целая вечность.

— Арабов мы хотя бы освобождали, — размышлял вслух Тарас. — В чёрной Африке прекращали резню. Но что мы будем делать с зомби? Допустим, сейчас мы просто контролируем ситуацию. Но что делать дальше? Международная миссия не может длиться вечно.

— Их следовало интегрировать в мировую экономику, — заметил Ли. — Если бы у них была хоть какая-то экономика.

— Они могли бы, пожалуй, заниматься какой-нибудь простейшей работой, — предположил Тарас.

— В обмен на книжки? — усмехнулся Ли. — Или на говяжьи головы?

— Да хоть на колу. Их детишки всё время выпрашивают колу.

— Нет, Тарас. Эти детишки не вырастут, не повзрослеют, чтобы занять место родителей и построить зомби-республику. Они так и останутся внешне детьми, а нутро у них такое же как у прочих.

— Но ведь прочие зомби не просят колу. Значит есть какая-то разница. Возможно какая-нибудь остаточная память? И у детей она ярче.

— Чушь! — взвился Ли. — Это антинаучно. У зомби не может быть никакой остаточной памяти.

— А сами зомби это научно?

— Проще всего создать футбольную команду. — встрял в их спор Артур. — Многие подсаживаются на спорт. А там, глядишь, и Макдональдсы начнут строить.

— А по-моему они ни на что не годны, разве только изображать массовку в фильмах про зомби.

— Вся беда в том что им ничего не нужно кроме наших мозгов.

— Жарко, — констатировал Артур и крикнул в сторону Страйкеру. — Эй, Норман! У тебя есть термометр? Глянь, сколько там градусов?

— Тебе в цельсиях или в фаренгейтах? — отозвался Норман.

— Вижу объект на десять часов, — крикнул от пулемётной турели Фернандо.

— Вот те раз, — удивился Ли. — Поднимай сержанта, солдат.

— Которого? — спросил Фернандо.

— Поднимай обоих, не ошибёшься.

Фернандо, однако, не рискнул будить Олбигана.

* * *

— Хаммеры, — произнёс Смит, разглядывая в бинокль приближающуюся колонну. — Три штуки. Откуда они здесь?

Никто не решился ему ответить. Любой ответ прозвучал бы как глупость, а глупости сержант не любил. Хаммеры давно сняли с вооружения большинства армий, но всякие охранные фирмы или страны, что победнее, всё ещё использовали их.

Однако ни тем ни другим нечего было делать в зоне ответственности ZFOR поэтому сержант Скрутив очередную сигарету, Смит отозвал от приборов профессора и, взяв с собой Тараса, Артура и Ли, вышел навстречу гостям.

Когда три машины приблизились достаточно, чтобы разглядеть жесты, штаб-сержант стволом автомата предложил колонне остановиться. Машины встали. Один из пассажиров первого Хаммера вышел навстречу патрулю. Он был в кроссовках, джинсах и оливковой майке с разгрузкой песчаного цвета. На голове — обычная широкополая шляпа и солнцезащитные очки. На вид ему было лет сорок.

— Приветствую вас, джентльмены, — сказал он и улыбнулся.

— Кто вы такие? — спросил Смит, закуривая.

— Независимые археологи, скажем так. Меня зовут Леонид Крафт.

— И у вас есть разрешения от штаба ZFOR? Или хотя бы аккредитация при ООН?

— Какое разрешение, какая аккредитация? — отмахнулся человек. — Я же говорю — независимые. В подобной зоне всегда рассчитываешь только на себя.

— Тогда прикажите своим людям медленно выйти из машин, показав предварительно руки.

— Как скажете, сержант, — пожал плечами Крафт.

Они не успели даже вытащить всех археологов из машин. Позади вдруг послышались пистолетные выстрелы. Тарас обернулся и увидел, как стоящий у пулемётной турели Фернандо качнулся и исчез внутри Страйкера, а на его месте из люка неожиданно появился ухмыляющийся Микка.

Он передёрнул затвор и направил ствол на сослуживцев.

— Глупость ооновских начальников меня всегда поражала, — сказал Микка. — Зачем им понадобились большие пушки? Перед таким стволом я всегда чувствовал себя голым даже в бронежилете. Так что опустите оружие, джентльмены, и обойдёмся без выпущенных кишок.

— Ты что же делаешь, сволочь? — возмутился Смит.

— Положите оружие, сержант, и ваши люди останутся целы, — сказал новобранец.

— Ублюдок!

Смит попытался прыгнуть в мёртвую зону под броню Страйкера, но кто-то выстрелил в него со стороны археологов. Смит схватился за бедро и упал. Хлещущую кровь было видно издалека. Норман бросился на помощь, забыв об опасности быть убитым, но мародёры решили не брать лишний грех на душу, позволили ему достать аптечку и перевязать сержанта.

Затем Норман с Артуром, находясь под прицелом одного из археологов, вытащил из бронетранспортёра связанного Олбигана. Микка оглушил того спящим и крепко спеленал прямо в спальнике. Теперь помятого сержанта извлекли и связали руки за спиной, как и положено. Затем настал черёд остальных.

— У меня и моих друзей нет желания попусту забирать ваши жизни, — сказал им Микка. — Но только в том случае если вы не встанете ещё раз на нашем пути.

Пока его приятели держали связанных на мушке, он открутил болты слива на баках с горючим и топливо потекло струйками в песок. Затем Микка достал из Страйкера РПГ и взвалил на плечо.

— Эту штуковину я заберу с собой, не возражаете? Всё же я отвечаю за неё.

— Надеюсь ты не считаешь, что мы расплачемся от благодарности за собственные шкуры и позволим тебе уйти? — спросил Артур.

— Радиостанцию я уничтожил. Пока развяжете друг друга, останетесь без солярки. Так что до аванпоста доберётесь пешком. Это часов двенадцать, если вы оставите здесь сержанта. Но вы не оставите. Так что все сутки. Мы к тому времени будем уже далеко.

— Ты совершил серьёзную ошибку, сынок, оставив меня живым, — произнёс пришедший в себя Олбиган.

Микка рассмеялся. Тут к веселью присоединился и Крафт.

— Спасибо за сотрудничество, профессор, — сказал он Вайарики. — Без вашей помощи нам не удалось бы получить необходимую информацию о передвижениях трупаков.

— Вы очистили склепы Розового города? — догадался тот.

— Покойникам золото ни к чему, верно? А ваши системы слежения позволили избежать лишнего внимания прежних хозяев сокровищ.

— Но не всё прошло гладко, я прав?

— Да, иной раз они возражали. Но мы их малость успокоили.

— Электричеством?

— А чем ещё? Кромсать каждого на куски не было времени. И к тому же мы старались обойтись без шума.

— Значит они вскоре очухаются.

— Думаю, эти шустрые парни давно на ногах, — заметил Крафт и жестом приказал подельникам занять места в машинах.

Розовый город до сих пор оставался под защитой ЮНЕСКО и военные туда не совались. Там обитало какое-то количество диких зомби, не охваченных переписью. Мало того историки утверждали, будто когда-то в древние времена этот город был одним из тайных центров тех языческих верований, пришедших на север из Анголы и Конго, из которых собственно и вышли как более поздний культ вуду, так и современная мифология зомби. Система склепов Розового города поражала богатством захоронений и запутанными подземными лабиринтами. Смысл её постичь так и не удалось. Но как и во многих других подобных местах ходили легенды, что именно вскрытие одного из захоронений вызвало засуху, мор и нашествие мертвецов.

9

С помощью зубов Артура Тарас освободился первым. Но вместо того, чтобы распутывать остальных, он бросился к бронетранспортёру и пальцем зажал отверстие в баке из которого продолжала вытекать солярка.

— Давайте, давайте же, — поторапливал он остальных. Если хотя бы сотню литров удалось спасти, мы сможем добраться до лагеря и там дозаправиться.

Ли, развязанный следующим, принялся искать в песке болт, но быстро осознал тщетность. Тогда он забрался внутрь Страйкера и принёс кусок резиновой прокладки, которую и приспособил вместо пробки.

— Думаешь, выдержит? — спросил Тарас.

— Лучше подвесить ещё и ведро для надёжности.

Так и сделали. После этого, наконец, занялись остальными. Из машины вытащили тело Фернандо и затащили туда тяжелораненого штаб-сержанта Смита. Тот был уже без сознания от потери крови. Норман вливал в него воду, но уповал на высшие силы.

— Ему нужна помощь, — заявил он.

Олбиган только рычал.

— Заводи! — приказал он.

Ли попытался запустить двигатель, но ничего не вышло. Всё электрооборудование было выведено из строя. Радиостанция и спутниковый телефон не работали. Не работали тепловизор и многое другое.

— Ничего нет, — развёл Ли руками. — Нужно добираться пешком.

— Ночью через пустыню, с раненым на носилках?

— А что делать? Днём под солнцем его тащить вообще невозможно.

— Жаль, что наглецы прихватили моё оборудование, — заметил Вайарики.

— Как бы оно помогло нам?

— Оно имеет независимое питание и выход на центр управления. Можно было бы перекодировать сигнал и подать моим коллегам знак. Если бы они догадались и позвонили в штаб…

— Слишком много если, — отмахнулся Олбиган. — И главное, что оборудование всё равно утащили.

— Верно. Но ведь у нас остались приборы в той деревеньке, — заметил Ли.

— Туда идти часов шесть.

— Но ближе чем до блокпоста.

— Пожалуй, — согласился первый сержант.

— Я бы мог сбегать, — вызвался Норман.

— Идти нужно профессору, — возразил Олбиган. — Или тому, кто сможет перекодировать сигнал. Нет, всё же надёжнее добраться до блокпоста…

Он задумался, пытаясь найти решение, но в конце концов стукнул кулаком по броне.

— Дьявол! Мы не успеваем. Мне бы не хотелось упускать ублюдков!

— Это точно, — согласился с ним Ли и вдруг хлопнул себя по лбу. — У нас ведь есть тактический беспилотник, сэр! Я поздно вспомнил, так как мы им ни разу не пользовались. Но я знаю, как с таким управляться. В теории.

— Предлагаешь проследить за бандитами, а самим утром смотаться на блокпост? — спросил сержант.

— Лучше, сэр, — Ли широко улыбнулся. — Мы отправим его на блокпост. Прицепим записку или что-то такое. Плюс они там и сами догадаются, что канал управления можно использовать для связи. Надеюсь подберут какой-нибудь передатчик. Во всяком случае будут знать и передадут информацию на базу Виктор.

— Действуй, — одобрил сержант.

Ли достал контейнер и с помощью Артура принялся собирать аппарат. Он представлял собой миниатюрный автожир, который запускается с руки, а приземляется где угодно за счёт ротации. Ещё один контейнер содержал портативный компьютер с системой управления. Им повезло, что тот имел автономное питание.

Беспилотник не мог конкурировать в скорости с большими самолётами, но через полтора часа он был уже над блокпостом Зулу. А то, что с Зулу случилось неладное, они поняли ещё раньше, когда увидели на экране зарево.

Подробная картинка не обрадовала никого. Блокпост горел. Горел армейский грузовик, джип командира, горели бочки с горючим и небольшой ангар. Людей не было видно. Ни единого человека.

— Что за чёрт! — разозлился сержант.

— Отморозки не выдержали ссылки и отправились в самоволку, — предположил Тарас.

— Спалив грузовик? — усомнился в его версии Ли.

— Как не вовремя, — пробормотал Норман. — Кто будет искать нашу записку среди всей этой разрухи.

Ли попробовал опустить аппарат к самой земле и тот внезапно отрубился.

— Итак, что мы имеем? — начал разбор полётов первый сержант…

* * *

Артуру, как обладателю единственного работающего ночного прицела, выпало сторожить остаток ночи.

— Идут.

Он произнёс это единственное слово почти шёпотом, но проснулись все, кроме профессора. Да и того вскоре растолкали.

— Кто идёт? — спросил Тарас, с трудом открывая глаза.

— Хрен их знает, — Артур продолжал смотреть в прицел. — Просто бредут по пустыне. Толпой.

— Зомби?

— А ты как думаешь? Ну или кто-то в тепломаскирующих костюмах косит под них.

— Направление?

— Какое направление, Тарас? Они идут со стороны пустыни. Тут кругом пустыня. И везде есть выродки.

Зомби, как водится, шли медленно, но методично, без устали. Когда они оказались рядом с бронетранспортёром уже достаточно рассвело, чтобы различить лица.

— Твою мать! — воскликнул Артур. — Это же наш лейтенант!

— То есть бывший наш лейтенант, — сурово поправил Олбиган, вытаскивая из кобуры Кольт и проверяя обойму. — Не вздумай, парень, терзаться тем, что вынужден будешь стрелять в бывшего командира и товарища по оружию.

— Бросьте эту хрень, сэр. Он никогда не был мне товарищем, и если я, соблюдая субординацию, не пристрелил его живого, то с радостью сделаю это теперь. Меня насторожило другое, сэр. Что он делает среди зомби? Их блокпост располагался далеко от мест обитания враждебных особей.

— Значит они там появились, верно?

— То-то и оно. А вон тот похож на парня с блокпоста Зулу.

— Теперь понятно, что там случилось.

— Розовый город, — произнёс Вайарики. — Раз мародёры ограбили могилы древних, это вполне могло вызвать нарушение равновесия. Мирные зомби озверели…

— Хотите сказать, им не понравилось осквернение могил, профессор? — спросил Ли.

— Для этого им не хватает самой малости — собственной культуры. Хоть они и держаться вместе, но зарубите себе на носу — зомби не образуют собой общества! У них нет культуры!

— Вы же сами твердили, что они ходили в Розовый город во время своих миграций, а что это, как не паломничество?

— Это звучит дико и противоречит научным данным, раздражённо сказал Вайарики. — Возможно они каким-то образом сбрасывали негативную энергию в городе или наоборот подпитывались энергией в склепах…

— Проклятие королей зомби! — выдвинул гипотезу Артур.

— Хватит, — оборвал трепотню Олбиган. — Позволю себе вам напомнить, джентльмены, что у нас нет времени на научные споры. Проклятые они или просто питаются так, но их идёт сюда слишком много и не похоже, чтобы они решили выпросить лишнюю пачку учебников. Так или иначе нам нужно либо сражаться, либо уходить.

— Бросить Страйкер? — с сомнением спросил Ли. — Мы не утащим раненого.

— Ладно, — Олбиган потёр подбородок и ткнул пальцев в Тараса. — Ты к пулемёту, заменишь Фернандо. Лупи по центру, где они прут плотнее. Снайпер прикрывает правый фланг. А капрал Ли возьмёт на себя левый. Я буду помогать всем понемногу и добивать тех, кто прорвётся. Остальные в резерве. За дело, ребята, и экономьте патроны.

Тарас встал за пулемёт и перевёл его в режим стрельбы одиночными выстрелами. При такой плотности напирающих зомби одна пуля валила двух или трёх уродов разом. Первого просто разрывало в клочки, второй получал внушительную дыру в груди, а третий падал поглощая остатки энергии пули. Однако, если Тарасу не удавалось разнести голову, все его жертвы быстро поднимались. Даже первая цель с оторванными руками или половиной груди возобновляла движение.

Артур стрелял эффективнее и быстро очистил свой фланг. Автомат Ли скорее отключал зомби на время, но этого хватило, чтобы выиграть время и потом понемногу добивать оживающих.

Олбигану почти не пришлось стрелять.

— Надеюсь, ты удовлетворил жажду крови на неделю вперёд, — сказал Тарас Артуру, когда всё закончилось.

10

— Идти нам некуда, — произнёс Олбиган перед жиденьким строем. — Предупреждать своих больше нет смысла. Я думаю там, на полевой базе, разберутся как-нибудь и без нас. Для зомби у них хватит и взрывчатки, и пуль, и напалма, а если не хватит, завезут сколько надо. У нас же осталась одна задача. Мы должны достать тех негодяев, разграбивших склепы, но в особенности предателя! Он не должен уйти ни при каких обстоятельствах! Все слышали?

Олбиган обвёл тяжёлым взглядом уцелевших бойцов. Ему кивнули в ответ.

— Тот кто стреляет в спину должен ответить! — на всякий случай повторил первый сержант.

— У меня есть идея, сэр, — сказал Ли.

— Слушаю, капрал.

— Если пойдём по следу, то пешком мы их всё равно не нагоним.

— Верно. Но летать мы ещё не умеем.

— Да, но им придётся объезжать битумное озеро. Вряд ли они рискнуть ехать через него напрямик, тем паче на бронированных Хаммерах. Там и пешком пройти не просто.

— Молодец, — ухватил суть сержант.

— Но мы пройдём. Тут главное не останавливаться. Идти остаток дня и всю ночь без передышки. Оставим большую часть припасов, снаряжения, бронежилеты. Тогда мы даже опередим их и встретим на берегу.

— Ублюдки не подозревают, что их ждёт! — рявкнул Артур, сверкая от предвкушения глазами.

— Одна проблема. Смита нужно оставить тут. С ним мы не успеем. Да и в битуме можем завязнуть.

— Я могу остаться с ним, — предложил профессор. — Вам я всё равно буду обузой. А бронетранспортёр с воздуха видно лучше, чем группку утонувших в асфальте людей. Меня начнут искать через три-четыре дня, как только поймут, что приборы не выходят на связь. А если узнают, что случилось с блокпостами, то и раньше. Ну или вы вернётесь за нами.

* * *

Битумное озеро они пересекли без происшествий, хотя и вымотались как никогда. Стоило притормозить на минуту, как липкая чёрная поверхность начинала тащить их в чёрное чрево. Дыхание становилось всё тяжелее. Икры сводило судорогой от напряжения.

Затем озеро кончилось и следуя сухим руслом некогда вытекающей из него реки, они довольно быстро вышли к океану.

Это был однообразный песчаный берег, похожий на огромный пляж, на котором не был ни тени, ни зелени, ни пресной воды. В полосе приливных наносов среди морского мусора шевелились какие-то рачки, а в остальном место выглядело безжизненным. Просто заканчивалась бесконечная пустыня песка и камня и начиналась такая же, состоящая из солёной воды. Океан немного смягчил жару, но лучи Солнца он приглушить не мог. Метрах в ста от берега, высунув из воды обсохший нос, стоял небольшой кораблик. Старая рыболовецкая шхуна, служившая в своё время, похоже, ещё сомалийским пиратам, а с тех пор как их подавили, хозяева перебивались какой-нибудь мелкой контрабандой. Длинная якорная цепь уходила далеко в сторону.

— Говорят, что акулы здесь плавают возле самого берега, — сказал Артур. И не то что они путают людей с котиками, но целенаправленно охотятся на человека.

— Кажется наших мародёров акулы не пугают. А что на счёт зомби?

— Ну зомби определённо охотятся на человека?

— Я имею в виду нападают ли акулы на них?

— В тебе проснулся естествоиспытатель?

— Так просто спросил. Я просто жалею, что мы расстались с профессором, который мог ответить на любые вопросы.

Хотя был отлив, шхуна стояла далековато от берега, а плыть ни у кого не осталось сил. Поставив Тараса в охранение, остальные укрылись под небольшим обрывом речного русла, дающим жалкую, не более тридцати сантиметров шириной полосу тени, и сразу же уснули.

11

Сквозь шум прибоя Тарас слишком поздно услышал шум двигателей и потому не успел никого позвать. Три Хаммера гнали по влажной полосе берега, иногда заезжая на воду и поднимая брызги. Парни в машинах радовались жизни, удачной операции и чувствовали приближение финала. Они остановили машины напротив траулера и, даже не выставив охранения, бросились в воду. Некоторые просто купались, а другие начали таскать из машин ящики. Этим, чтобы добраться до кораблика, приходилось погружаться по грудь, а в паре мест — по шею.

Тарас уже собрался ползти у пересохшей реке с докладом к сержанту, но тут увидел Микку и перестал думать о чём-то другом, кроме желания вынести негодяю мозг. Тот так и ходил с гранатомётом, выданном в ZFOR, что ещё больше злило Тараса. Расстояние было велико для точной стрельбы, так что он израсходовал четверть магазина, прежде чем Микка упал. Переполох в лагере противника вышел отменный. Ублюдки бросились врассыпную, не зная откуда пошла стрельба и где можно укрыться. Лишь несколько человек метнулись к машинам и Тарас стрелял прежде всего по ним, стараясь отсечь их от пулемётов.

Тут плеча его коснулся Артур.

— Ты мог подождать меня, — укорил он.

Тарас посмотрел на снайперскую винтовку товарища и согласился, вздыхая.

Скоро к бою присоединились и остальные. Один из Хаммеров вспыхнул, зато два других стали огрызаться пулемётными очередями.

* * *

Они довольно долго перестреливались с мародёрами и не заметили как сзади возникла другая опасность. Неожиданно за спиной закричал Норман. Тарас обернулся и увидел как трое здоровенных зомби навалились на санитара. А из-за дюны вылезали ещё дюжина или две и, прежде чем Тарас повернул автомат против них, санитар исчез под телами. Между прочим среди нападавших Тарас заметил тварей в облике штаб-сержанта Смита и профессора.

— Отходим, — рявкнул над ухом Олбиган и потащил его за рукав.

Сержант сильно хромал. Ли и Артур стояли неподалёку и от них разве что дым не шёл, настолько они выглядели перегретыми.

— Там Смит, — показал на толпу зомби Тарас. — И профессор, как его там.

— Вайарики, — напомнил Ли.

— Точно. Зомби добрались до них. А сейчас они завалили Нормана.

Олбиган взял Тараса за плечи, встряхнул и приблизил его лицо к своему.

— Как-нибудь позже мы выпьем за них, солдат, — сказал он. — А сейчас надо действовать, чтобы твари не добрались и до нас тоже.

— Командуйте, сэр! — стряхнул оцепенение Тарас.

Прикрываясь дымом горящей машины, они зашли в тыл мародёрам и попытались решить дело одной отчаянной атакой. Маневр почти удался. Дилетанты всегда пасуют перед профи в подобных коротких стычках, где важны рефлексы. Но всё же один из придурков засадил в них из пулемёта. И хотя этот пулемёт был калибром помельче Владимирова, их бронежилеты остались в Страйкере, так что всем крепко досталось. Ли и Артур схлопотали по пуле в грудь. Оба потеряли сознание, но ещё дышали. На сержанте не было живого места. Он был на ногах, хотя и передвигался с большим трудом. Археологов перебили всех до одного.

А зомби куда-то делись.

— Это не надолго, — прохрипел сержант. — Они вернуться в любой момент.

Тарас отыскал разодранное тело Нормана и извлёк из кровавого месива сумку с аптечкой. Обработав раны друзей, он поискал среди трупов Микку, но того не оказалось ни в том месте, где он его подстрелил, ни где-то ещё. Только гранатомёт с единственной снаряженной гранатой.

— Неужели ушёл, гад! — ругнулся Олбиган. — Подлец достаточно хитёр, чтобы прикинуться мертвяком.

— Он бы не бросил свой РПГ, — ответил Тарас. — А что, сэр, не лучше ли нам перебраться на борт этого траулера? Пока отлив до него можно дотащить раненых и припасы. Позже вплавь их не переправить.

— Действуй, боец.

Тарас перетащил на борт сперва Артура, потом Ли. И вернулся за сержантом.

— Давайте, я помогу вам, сэр, — сказал он.

Олбиган отмахнулся и морщась от боли выбрался из люка Хаммера по пояс. Опираясь на одну ногу и обвязку, сержант устало привалился спиной к щиткам пулемётной турели.

— Делай своё дело, парень, — сказал он. — А потом уж займёшься мной.

Таким образом первый сержант прикрывал, наблюдая за пустыней и дюнами, а Тарас таскал на траулер ящики с драгоценностями, запасы воды, продукты, боеприпасы. В разгаре погрузки начался прилив и пришлось зависнуть на корабле. От жары и усталости он клевал носом и к тому времени когда на берегу раздалась первая пулемётная очередь Тарас почти заснул.

12

Со всей очевидностью первый сержант понимал, что ведёт свой последний бой. Поэтому он не жалел боеприпасов. Очень скоро пулемётная лента иссякла и в ход пошли ручные гранаты из запасов мародёров, трофейный дробовик, наконец, пистолет. На этот раз толпа зомби оказалось огромной. Столько, пожалуй, не обитало даже в Розовом городе.

Тут Тарас вновь увидел Микку. Парня теперь вряд ли можно было назвать предателем. Зомби не могут отвечать за поступки людей. Но ненависть к нему осталась. Тарас потянулся за РПГ и, не спуская глаз с Микки, на ощупь вставил гранату.

Существо ещё вчера носившее имя Микка, а позавчера бывшее членом их армейской семьи, забралось на капот Хаммера и потянулось руками к горлу Олбигана. У Тараса холодок по спине пробежал: неужели тварь почуяла особую ненависть первого сержанта?

— Почему он не стреляет? — просипел от волнения Тарас.

Видимо у сержанта кончились патроны или же он решил схватиться с предателем один на один. Если верна последняя версия, то Олбиган совершил глупость. Никакого кодекса чести или хотя бы элементарных правил зомби не признают. Так что едва пара бывших сослуживцев сцепилась, ещё несколько ходячих трупов подобрались к сержанту сзади и, оторвав от Микки, повалили с машины на песок.

Только теперь Тарас рискнул выстрелить, уже без опаски задеть командира. Со ста метров из РПГ-7 он обычно попадал в метровую мишень, а тут подвижная человеческая фигура. Но капля справедливости в мире ещё осталась. Микка разлетелся на куски. Огненный шар окутал и Хаммер и окружающую его толпу. История предателя кончилась. Восставать из ада было попросту нечему.

А вот Олбиган ещё некоторое время шевелился рядом с ошмётками чужой плоти. Тарас надеялся, что первый сержант почувствовал перед смертью вкус исполненной мести, а когда тот, наконец, затих, взял винтовку Артура и пустил пулю сержанту в голову. Это был его прощальный подарок командиру. Да, учёные отрицали остаточную память, сохранение прежней личности у зомби и прочее в этом духе, но Тарас, хотя из-за этого над ним и подтрунивал Ли, всегда сомневался. Он рассуждал просто. Поскольку никто и никогда не возвращался с той стороны безумия, то никто и не знает наверняка, осознаёт ли человек хотя бы на миг всю жуть превращения. А вдруг так и есть. Вдруг возрождаясь в мёртвом теле прежняя личность успевает понять ужас положения прежде чем распасться, а возможно ужас и есть причиной распада и личность лишь укрывается в безумии.

* * *

Толпа мертвецов немного успокоилась, как обычно успокаивается она, стоит жертве исчезнуть из виду. Большинство принялось бродить вдоль берега туда-сюда, словно собирая ракушки или какую-нибудь выброшенную океаном живность, некоторые опустились на песок, точно устали. А потом или кто-то из них увидел Тараса на шхуне, или ветер подул со стороны моря, но зомби возбудились вновь и не найдя иного решения полезли в воду.

Зрелище вышло необычным. Зомби заходили в воду и останавливались только когда погружались по грудь. Их становилось всё больше. Задние напирали и первые ряды делали ещё шаг-другой, но потом упирались окончательно. Толпа становилась плотнее, раздавалась вширь, обозначая собой глубину.

И тут появились акулы. Судя по плавникам их собралось здесь несколько сотен. Они подплывали к шевелящейся толпе как бы сбоку, выхватывали из первого ряда жертву и, делая крутой разворот, уходили в океан. Огромная стая работала как настоящий конвейер смерти. Теперь Тарас понял, почему здешние акулы перестали обращать внимание на котиков и тюленей.

Ему, наконец, удалось запустил двигатель. Траулер малость дымил, но ветерок относил гарь в сторону. Волны были небольшие и кораблик уверено взбирался на них. Океан на таком вряд ли пересечёшь, а вот найти городок на побережье и там осесть… ах, если бы это проделать с друзьями.

Артур и Ли уже остыли. Тарас не стал сбрасывать их за борт. Он не хотел кормить друзьями акул.

* * *

Стратегические бомберы шли волна за волной круглые сутки. С моря их было не разглядеть, только далёкий искажённый гул доносился с небес. Днём иногда вспухали шрамы инверсионных следов, а по ночам где-то над пустыней полыхали зарницы.

Артур и Ли так и сидели, прислонившись к фальшборту на носу, сидели и смотрели мёртвыми глазами на боевого товарища через стекло рубки.

— Никто ведь не знает, что нам удалось удрать, — говорил им Тарас. — На что я намекаю? Да, ладно вам притворяться тупыми. Подумайте, они сейчас бомбят там и нас тоже. Видно дела настолько хреновы так что они бомбят всё подчистую. В том числе и свой долбаный Розовый город. Так что нас можно счесть за мнимую величину. Никто ведь не знает, что нам удалось удрать. Ни единого свидетеля не осталось. А у нас груда золота и каких-то камней. И про это тоже не знает никто. Проклятие королей зомби? Может для кого-то и так. А по мне всё это ерунда. Проклятие сейчас выжигают напалмом. А золото, всего лишь золото.

Он порылся в рундуке, где расхитители гробниц припрятали гражданскую смену белья и, обнаружив подходящую размером одежду, стал стягивать с себя форму. Тяжёлое оружие и амуниция полетели за борт. Если с таким арсеналом их застукает береговая охрана или международный патруль, то акулы получат новую порцию жратвы. До поры до времени он оставил себе лишь винтовку.

Капрал Ли шевельнул ногой. Через минуту дёрнулась рука и у Артура.

— Давайте, парни, что-то вы заспались, — произнёс Тарас, сжимая штурвал. — Давно уж пора вставать.

 

Елена Настоящая

ФАРФОРОВАЯ КУКЛА

Мы с матерью шли по оживлённой улице, заполненной пёстрой толпой, с затаённым страхом в груди, с обречённостью нищих. Обе не смели поднять глаза, с опаской пробираясь сквозь чуждый нам мир, осторожно переступая с камня на камень по брусчатому тротуару мостовой. Нам было неловко и стыдно, даже несмотря на то, что каждый из нас давно успел смириться со сложившимся положением; другой жизни я вообще не знала, и окружающая обстановка действовала подавляюще. Мать крепко держала меня за руку, опасаясь потерять в этой суете. Я была, наверное, её последней надеждой на человеческую жалость и сочувствие, сейчас уже не помню, куда она тащила меня с таким ожесточением. Ей было тяжело, это всё, что я видела и знала, и в большей мере от неё мне передалось такое гнетущее мрачное настроение. По узкой дороге туда-сюда сновали извозчики, слышался окрик погонщиков, ржание лошадей, топот копыт. Звуки настигали со всех сторон удушливой волной. Но на нас никто не обращал внимания, никто не показывал пальцем, не обзывал, не останавливался рядом, чтобы позвать городового. И постепенно пришло оглушающее успокоение.

Мне надоело смотреть под ноги, и я решилась перевести взгляд на дорогу. Странным образом в этот момент не было ни одной кареты, и тротуар напротив, заполненный пешеходами, представлял собой увлекательнейшую панораму. Моё внимание привлекла группа дам в роскошных платьях и маленькая девочка среди них. Она была тоже с матерью, одной рукой держалась за край платья женщины, чтобы не потеряться, а другой прижимая к себе красивую куклу. Девочка была так хороша собой, что я не могла оторвать от неё взгляд, несмотря на собственную робость. Настоящий ангелочек — превосходное белое чистенькое платьице, светлые кудряшки, белая шляпка, светло-розовая, почти белая, кожа и фарфоровая кукла в руках. Я всё смотрела и смотрела на неё, боясь потерять в толпе, а мать и дальше тянула меня за собой, будто через силу. Наверное, мы бы ушли вперёд, и ничего больше не произошло, но тут девочка отвернулась от своей матери и, направив взор через дорогу, заметила меня. Её большие голубые глаза удивлённо встретили мой взгляд, но в них не было ни тени презрения. Удивительная доброта светилась в них. Я смутилась, так как не привыкла, что меня рассматривает кто-то так серьёзно, по-доброму, и перевела взгляд на куклу в её руке. Внезапно грусть и разочарование охватили меня, что я не смогла удержаться, и слёзы покатились по измазанному лицу. У меня не было друзей, я не нуждалась в них и держалась обособленно даже от собственных братьев и сестёр, а тут впервые захотелось подружиться с кем-то, и так сильно… Я вновь посмотрела в лицо девочки, надеясь, что та сможет прочесть мои мысли. Её столь выразительные глаза омрачились грустью. Несколько минут она задумчиво смотрела на меня, идя в ногу со взрослыми, как будто на что-то решаясь. Девочка по-своему поняла мои слёзы. Отпустив мать, занятую болтовнёй с подругами, незнакомка шагнула к краю тротуара, глядя мне прямо в глаза, и вдруг ринулась навстречу, протягивая куклу.

Трагический случай. Откуда-то взялся неудачливый извозчик… Цокот копыт, детский крик, ещё какой-то страшный шум, то ли хруст, то ли звон… Её мать резко обернулась, побледнела, и с возгласом «Габи! Габриэлла, девочка моя!» уже бросилась было под ноги взвившимся осаженным лошадям, но подруги сдержали её. Стенания бедной женщины наполнили всю улицу, испуганный извозчик успокаивал лошадей, а моя мать притянула меня к себе, обняв крепко-накрепко левой рукой, правой прикрыв мне глаза, да так и не смогла вымолвить ни слова. После того, как первое потрясение прошло, она устремилась вперёд с удвоенной силой. Я оглядывалась, но рассмотреть ничего не сумела — вокруг уже собралась толпа, скрывая трагическую картину.

Всё оставшееся время мои мысли крутились вокруг фарфоровой куклы Габриэллы. Почему-то мне казалось, что игрушка осталась цела, и очень хотелось вернуться обратно, дабы проверить это. Смерть девочки огорчила меня. Хотя я не раз сталкивалась с подобным прежде. Двое моих младших братьев тоже умерли. Один — из-за болезни, второй — из-за нищеты и полуголодного состояния.

Огорчение охватило меня с новой силой уже дома. Как же так, будь у нас в запасе ещё хотя бы минута, и мы смогли бы познакомиться, но этот извозчик… А, может, и к лучшему. Не нужна мне её кукла. Что бы я стала с ней делать? А что делать с самой Габи? Только обиднее было бы, когда её мама бросилась за ней и увела бы, обругав нас, как любых убогих попрошаек, пристающих к дочери.

Мысли о кукле не оставляли меня и на следующий два день. Что с ней случилось всё-таки, интересно? Лежит там, в пыли, на мостовой? Целая или разбитая? А может, её забрали с собой подруги матери Габриэллы? Или прихватили такие же нищие?

Эта обеспокоенность так мучала меня ещё и потому, что у меня в последнее время не было возможности сбежать из дому. Побеги стали укоренившейся привычкой в последние несколько лет. Сейчас я думаю, что мать прекрасно об этом знала, тогда же мне казалось, что никто ничего не замечает. Впрочем, это не имеет большого значения.

Ночью дома становилось совершенно невыносимо. Младшие хныкали, засыпая, в комнатах стояла ужасающая жара или наоборот, пробиравший до костей холод. Как только братья и сёстры засыпали, казалось, наступила тишина, за стенкой тут же раздавались сдержанные рыдания матери. Не знаю, длилось ли это постоянно, или периодически. После смерти отца это стало таким невыносимым и таким заметным… Я долго терпела. Потом нашла более интересное и уютное место.

* * *

Темнота окружала меня и укутывала освежающей прохладой. Зажав в руке свечу, похищенную часть нашего в прямом смысле «золотого» запаса, я медленно двигалась по безлюдной дорожке. Деревья радостно и таинственно протягивали ветки навстречу, как будто здоровались со мной, исполняя строгий ритуал. Они были моими настоящими друзьями. И тропинка, и кладбищенские ворота, к которым я приближалась. И каждый памятник, каждое надгробие, каждый каменный ангел, каждая усыпальница, каждый крест. Каждый похороненный здесь. Каждый мог рассказать мне свою историю. Мог. Но не все из них этого хотели. Они ведь такие разные, и так не похожи на всё, знакомое раньше.

В усыпальницах всегда лёгкая прохлада, но очень сухо. А со свечой будет ещё и светло. Самое главное — там никогда не бывает скучно. Никто не плачет и не жалуется. Сонливая тишина, иногда разбавленная шёпотом, суховатые песни сверчка, временами — шаги и бормотание кладбищенского сторожа. Он, бывало, разбавлял нашу компанию. Смешной полупомешанный старик тоже был тогда моим другом… Кажется, это он научил меня читать. Иначе откуда мне были известны надгробные надписи? Может, они подсказывали? Не помню…

Сегодня меня заинтересовал старый семейный склеп. Он был до невозможности красив… Хрупкая, на первый взгляд, железная ограда вокруг, тонкой резьбы каменные украшения с грустными ангельскими лицами над входом, узорчатое высеченное отверстие в форме креста на двери. Я там бывала раньше. Это место окутывала строгая тишина, они все молчали. Не хотели со мной говорить. По какой-то своей странной причине. Сегодня там что-то было не так, как обычно.

Я вошла. Наверное, с самых ступеней становился заметен новый, яркий и хорошо ощутимый аромат. Тяжёлый, как и все здешние запахи. Лилии. Мне больше нравились розы. Я зажгла свечу и двинулась в поисках недавно занятой комнаты. В конце коридора, без замков, дверь — на маленькой задвижке. Значит, никаких ценностей или украшений. Жаль, может, они разрешили бы взглянуть на свои сокровища.

Вся усыпальная комната была в белых лилиях — они окружали каменный саркофаг, украшали его сверху, полуувядшие, лежали в урнах, а вон кто-то положил целый венок прямо на пол. Здесь стояла обычная для этого склепа тишина. Пожалуй, нужно прочесть имя на двери — в некоторых случаях мне это помогало. Кто же не любит, когда к нему обращаются уважительно, по имени?

Габриэлла Азуцена… По-моему, так.

Я вернулась и остановилась у каменного сооружения в центре комнаты, наступая на лилии. Не может быть, чтобы она не хотела со мной говорить… Слезинки, окрашенные в чёрный цвет из-за неизменной пыли на моём лице, упали на каменную крышку. И опять на ум пришла эта кукла. Я стояла и думала о ней, а свеча, предусмотрительно поставленная на пол, разгоралась всё ярче.

Внезапный глухой стук испугал меня, и я отскочила от саркофага.

Стук повторился, причём стал будто резче и настойчивее. Кто-то колотил в каменную крышку.

Меня это не на шутку испугало, ведь чего-чего, а громких звуков здесь не было никогда. Даже бред старика, если и проникал сквозь стены, больше походил на бессвязный лепет. Впрочем, и тогда, когда сторож был в сознании, голоса повышать не смел.

Я бросилась вон. Пробежав полпути, остановилась. Может, Габи жива и мне нужно вернуться, чтобы помочь ей? Как бы это ни отличалось от моего привычного полуспящего мирка, необходимо идти обратно. К тому же, драгоценная свеча осталась гореть…

Никаких шумов больше не было. Тишина царила так же, как и раньше. Я попыталась сдвинуть крышку, но она была слишком тяжёлой. Нужно было найти старика. Загасив свечу, я отправилась на поиски.

* * *

После очередной безуспешной попытки крышка, наконец, поддалась нашим усилиям и упала, разбившись с таким непривычным грохотом. Да, сегодня здесь было слишком шумно.

Габриэлла лежала, укутанная всё теми же лилиями, в белом платье, с закрытыми ангельскими глазами, протягивая мне фарфоровую куклу из своего оббитого шёлком ложа.

Старик опустил масляную лампу и перекрестился. Потом тихо сказал:

— Так бывает. Гробовщики рассказывали. Лекарь даже объяснял — посмертные судороги… А как по мне — это, значится, душа покойного отходит с трудностию. Беспокоит её что-то на этом свете… Ангелочек ты мой… — пробормотал дед, обращаясь уже к Габи.

А она всё молчала.

Я склонила голову.

— Пойдём, дедушка.

* * *

В этот раз я захватила с собой маленькую свирель, которую подарил старший брат перед тем, как уйти из дома. Кое-кто любил, когда я тихонько играла на ней. Мягкие мелодичные звуки никого не тревожили, наоборот — успокаивали самых раздражительных из них. А ещё — одолжила у сторожа его лампу. Теперь можно не экономить и не опасаться, что мать заметит истощение нашего «золотого» запаса — чьего-то щедрого подарка, состоящего из самых настоящих восковых свечек, которые хранились «на чёрный день». Не могу припомнить, чтобы мама при нас брала что-то оттуда, но в самых отчаянных случаях деньги у нас появлялось будто бы «из ниоткуда», а ночью я замечала лёгкие изменения в одной из завёрнутых в бумагу свечных связок.

Габи и её родня молчали. Может, моя музыка заставит их заговорить?

Я вошла в знакомую комнату, поставила лампу у гроба, села на перевёрнутую урну в углу и заиграла. Стала перебирать все известные мне мотивы — печальные, радостные, весёлые, грустные, танцевальные, строгие, легкомысленные, торжественные и бесшабашные… И вот, наступила очередь мелодии без названия, когда-то давно подслушанной мною в чужом доме. Я была полностью увлечена игрой, когда что-то заставило перевести взгляд на средину усыпальницы.

Габриэлла сидела в своём ложе. Заострившиеся восковые полупрозрачные черты её лица, казалось, светились изнутри, пламя лампы позволяло рассмотреть всю сцену в деталях. Глаза девочки были закрыты. Зазвучал следующий такт, и прекрасные голубые очи ангела раскрылись. Она повернулась ко мне, выпустив куклу из рук. Невидящий, направленный одновременно и внутрь себя, и куда вдаль, сквозь меня, взгляд был пуст и ужасающ.

Фарфоровая копия хозяйки упала и разбилась с лёгким звоном. Габи выбралась из гроба, с каким-то деревянным потрескиванием сделала мне реверанс и закружилась по усыпальнице в танце. Глаза её смотрели и не видели ничего. Ни меня, ни увядших лилий, ни свечей, ни урн, ни саркофага. Её тело помнило каждое движение танца, уши слышали мелодию, и в то же время не могли ничего услышать. Через час я устала наигрывать один и тот же мотив. Габи успокоилась и улеглась обратно.

Похоже, похоронных дел мастера очень постарались — следов несчастного случая не заметно нигде. Сумели её сохранить. Завтра я вернусь сюда уже со стариком. Вот он удивится! Настоящая кукла, из плоти и… Да, пожалуй, из одной только плоти.

 

LN

НИББАНА

Чтобы заглушить рой голосов в голове, он включил радио на полную катушку. В чемодане, собираемом в спешке, был полный кавардак (включающий в себя кактус, названный Гюставом VIII, инструкцию по эксплуатации компьютерной мыши и рамку со старой фотографией, на которой были запечатлены стоящие рядом с большой каруселью счастливые родители и два маленьких мальчика, жующие сахарную вату).

Когда уже всё, что можно, было упаковано, пересчитано, улажено, и пришло время нести вещи к такси, ждущему у подъезда, раздался телефонный звонок. Никогда этот звук не раздражал так, как сейчас, однако, его проигнорировали. Экран светился пару минут, а затем погас. Звонили бы еще, это точно. Поэтому мобильник был сиюсекундно отключен и брошен на самое дно портмоне.

Хозяин квартиры выдернул штепсель радиоприемника из розетки, быстрым усталым взглядом окинул на прощание все вокруг и, схватив чемодан и захлопнув дверь, быстрыми шагами направился к машине. Он не спал пару ночей, а потому был немножко нервным. Водитель почувствовал это и молчал всю дорогу, чтобы пассажир не мог сорвать недовольство на нём. Было чертовски темно. Абсолютно ничего не видно, кроме того, что освещали фарами. Скорее бы в чертов аэропорт.

Только устроившись как можно более удобно в большом сидении самолета, мужчина, игнорируя мысли, табуном скачущие по его разуму, задремал. Сны были быстрыми, незаконченными, нечеткими. Будто бы эскизы к тому, что действительно произошло. Одна и та же ночь крутилась, как на быстрой перемотке.

Когда молодой человек в ужасе открыл глаза, самолет уже шел на посадку. Час — полтора езды на машине, и он будет в гостинице.

* * *

— Ларионов Алексей Николаевич? — с прибалтийским акцентом спросила администратор, разглядывая паспорт, как будто бы он был фантастическим обломком космического корабля.

Тот утвердительно кивнул. Ему дали ключи от номера, служащий отеля помог с вещами, рассказал что, где и как (на таком же ломанном русском, как и девушка в регистратуре) и, получив чаевые, вышел.

Алексей угрюмо проводил парня взглядом и сдавленно выдохнул. Он сам себе не мог признаться, что дико хочет поговорить с кем-нибудь. Не важно, о чем. Будь то футбол, Звездные войны, угроза глобального потепления или польза вегетарианства. Он просто хочет заглушить свои мысли и воспоминания, с примесью из вихря чужих фраз и слов, содержащих, кажется, наречия всех существующих языков мира. Тут он вспомнил про звонок. Оказалось, это был брат. Да без разницы. Главное, что хоть кто-то.

— Привет, Глеб. Прости, не мог взять трубку… В командировку уехал. Только сегодня утром оповестили. Уже в Латвии. Только что в гостиницу заселился и вот, перезвонил.

Того, кажется, абсолютно не волновала предыстория. Он просто был счастлив, как ребенок, который идет покупать игрушку, о которой давно мечтал:

— Лёха, мы с Вероничкой решили пожениться! — он был настолько рад, что и Алексей немножко повеселел. Вот у младшего Ларионова и сложилась личная жизнь. Через пару лет он превратится из любящего мужа в счастливого отца, потом в гордого папу, а затем в доброго дедушку. У этой пары вряд ли будут подводные камни, а даже если таковые и появятся, они стерпят их и будут жить дальше. Поэтому этикет велит порадоваться чужому счастью и молчать, как патриотичному военнопленному.

Они разговаривали минут пять, после чего Алексей осознал, что чувствует себя не так уж дерьмово, и хочет даже пройтись по окрестностям. А где в Юрмале лучшее место для прогулок? Конечно же, берег Рижского залива. Уже, правда, не поплаваешь — холодновато. Но любоваться уходящим к горизонту нескончаемым водным простором можно круглый год. Да и, в конце концов, конференция состоится только завтра утром.

Мелкий дождь назойливо летел в лицо, траектория пути по неизвестному маршруту норовила завести не туда, не смотря на незамысловатую проектировку улиц, но Ларионов нашел выход к морю. Вот она, прекрасная Балтика. Как принято, гордая, величественная, древняя. Волны залива ритмично накатывали на берег. У них была какая-то своя закономерность и логика, понять которые ни одному человеку не по силам.

Все эти возвышенные размышления прервал мерзкий приторно — сладкий запах гниения. Алексей увидел, что справа от него, со стороны, откуда дует ветер, на лежаке, комфортно, но довольно неуклюже, устроился человек, от которого веяло тленом. Ларионов снова повернулся к морю, но осознал, что гул голосов в его голове нарастает. Ненавязчиво и умеренно звуки становились громче и громче, а в душе поднималась тревога. И вот он понял…

— Узнал, наконец, — прохрипел… или, скорее, пробулькал сидящий на шезлонге мужчина. Чувствовалось, что каждое слово дается ему с трудом.

Алексей молчал.

— Ты что же, не рад меня видеть? — удивленно обратился к нему человек.

Но Ларионов не мог вымолвить ни слова. Его трясло мелкой дрожью. Мысленно он только что поставил себе диагноз: шизофрения. Все симптомы были на лицо. Он развернулся, чтобы уходить, но увидел перед собой зеленое деформированное лицо, покрытое трупными пятнами, расплывшееся в победной улыбке. Алексей с вскриком отшатнулся от этой фигуры, с которой обильно текла грязная болотная вода, но не мог больше заставить себя пошевелиться — страх сковал его по рукам и ногам.

Справа на височной кости усопшего была огромная черная дыра с кишащими в ней водными паразитами, проходившая от уха до лобного бугра. Пустые глаза внимательно вглядывались во все вокруг, но как будто бы не могли взять фокус на предметах. Мертвец слащаво пропел:

— Жаль, я не вижу твоего лица. Ты, наверное, жуть, как напуган… — при каждом слове из его рта, обветренного и набухшего, выливались черные, как смола, продукты гниения, а на последнем, как бы подчеркивая его мысль, вывалилась большая жирная пиявка, кажется, тоже доживающая последние часы своей скромной паразитической жизни.

— Что… тебе нужно?! — пропищал с надрывом Ларионов. Хотелось сказать мощно и с вызовом, но вышло, как у девчонки лет шести с половиной и неполным набором молочных зубов.

Утопленник затрясся. Спустя минуту этих конвульсий и странных гортанных звуков Ларионов понял — тот смеётся.

— Зуб за зуб. Смерть — за смерть, — наконец проскрежетал Мертвец и побрел в самую бездну воды.

Когда его голова еще была видна над поверхностью, Алексей снова услышал смех и истерично крикнул вслед:

— Так почему бы и не сейчас?!

Но послание не дошло до адресата. На берегу Рижского залива был только он и пара чаек, аристократически шлепающих перепонками по мокрому песку. Видимо, после конференции надо будет обратиться за помощью к профессионалу.

* * *

Алексей зашел в небольшой светлый кабинет, сел на черный кожаный стул и, нервно теребя рукав рубашки, осмотрелся. На стене висела армия дипломов, как и положено. У окна стояла огромная диффенбахия, разросшаяся так, что рядом с ней почти не видно было шкафчика с медицинскими картами и коллекцией тематической литературы. Стол был завален книгами, папками, ручками и прочими письменными принадлежностями, а посередине возвышалась массивная лампа. Никакого буйства фантазии.

Вслед за ним, словно пародируя каждое движение, проковылял, хромая на левую ногу, Мертвец и практически упал на небольшой диванчик напротив стула пациента. Лениво развалившись на нем, он слепо уставился туда, где, по его мнению, сидел Алексей, и елейно улыбнулся. Его хромая конечность совсем обветшала — плоть почернела и кусками отрывалась от кости, кожа на ладонях набухла и образовала «перчатки смерти», абсолютно все волосы выпали, кое-где на одежде проросли водоросли. В общем, он полностью соответствовал своему нынешнему статусу.

Через пару минут вошел высокий пожилой мужчина с гладко зачесанными назад седыми волосами и оравой мелких морщинок в уголках глаз. Он прошел к столу, отточенным плавным движением взял с него очки и так же аккуратно одел их на нос. Сложилось впечатление, что этот трюк не раз был отрепетирован перед зеркалом. Затем доктор опустился на свой стул, такой же, как и для посетителя, но белый, и, сцепив руки в замок, мягко произнес:

— Здравствуйте, я Юрис Валдисович Лапиньш, ваш психотерапевт…

Мертвец ехидно захихикал и проскрежетал, напрягая свои полусгнившие голосовые связки:

— Он тебе не поможет.

— Очень приятно, доктор!..

— Посмотри на меня!

— Я — Ларионов Алексей. Вчера записался к вам на прием…

— Ты будешь таким же!

— Да, вы отмечены у меня в журнале. Итак, что привело вас сюда? — доктор добродушно улыбнулся.

Мертвец довольно хихикнул, поднялся с кушетки и подошел к Алексею. Тот боялся пошевельнуться. Если станет ясно, что у него галлюцинации — его начнут лечить здесь и сейчас. И тогда вся карьера полетит к чертям. Труп картинно, но на редкость неуклюже встал за спину Ларионова и зашептал ему на ухо тленным голосом:

— Смотри-ка, третий день, а ты уже на приёме у психотерапевта… Может, на пятый — повесишься? — и он раскатисто захохотал.

— Что с вами? Вы чем-то напуганы? — конечно, профессионал не мог не заметить эту гримасу ужаса, исказившую лицо Алексея.

— Я… я не напуган. Просто жутко хочу спать, — Ларионов нервно провел ладонью по волосам и старался игнорировать голоса, которые рядом с Мертвецом набирали громкость. — Честно говоря, я не сплю уже вторую неделю и… хотел бы… чтобы вы выписали мне снотворное.

Юрис Валдисович удивленно вскинул брови:

— Молодой человек, лекарства надо пить тогда, когда известна причина болезни, а, следовательно, и её развитие…

— Простите, доктор… Как видите, я гражданин другой страны… И хочу лечиться дома… Но мне нужна ваша помощь. До возвращения еще четыре дня, я физически не выдержу их…

— Ты по-любому их не выдержишь — раздалось из-за спины.

Доктор задумчиво покачал головой, бросил быстрый пронзительный взгляд на Алексея и уткнулся в свои бумаги. Ларионов понял — этот человек видит его насквозь. Со всеми потрошками.

Юрис Валдисович некоторое время посидел молча, а затем спросил:

— Как давно вы мучаетесь и есть ли у вас контактный телефон вашего терапевта?

Ларионов сконфуженно молчал, до тех пор, пока не почувствовал, что Мертвец навис над ним, и грязной холодной рукой оперся ему на плечо.

— Пару недель… Телефона у меня нет. Но, уверяю вас, я сразу же обращусь к доктору, как только вернусь.

Лапиньш тяжело и протяжно вздохнул, почесал затылок, потер виски и, наконец, с расстановками произнес:

— Что ж… я пропишу вам Анданте… Хорошее снотворное. Выпиваете одну таблетку за двадцать минут до сна. Если завтра вы почувствуете, что можете обойтись без помощи лекарства, то не принимайте его. Более того, используйте средство по необходимости только здесь. В первый же день, как вернетесь — обратитесь к вашему лечащему врачу.

Когда Алексей уже выходил из кабинета, он услышал удивленное восклицание доктора. Тот ошарашено смотрел на ковёр, на котором отчетливо выделялись грязные зелено-коричневые следы, ведшие от двери к дивану, а от дивана — к стулу для пациентов, рядом с которым лежал огромный дохлый жук-плавунец, а далее — исчезали. Юрис Валдисович хотел было что-то сказать Ларионову, но тот быстро попрощался и вышел. Мертвец уже ждал в коридоре, прислонившись к стене и теребя листик фикуса, от чего растение желтело на глазах. Они пошли бок о бок. Алексей старался не обращать внимания на своего спутника, который, не смотря на хромоту, вовсе не думал отставать. Теперь есть чертово снотворное. Осталось вырваться домой, чтобы не стало хуже.

* * *

Мертвец не мог войти в комнату. Злобно скалился, стоя за порогом. Кто б знал, что покойников надо приглашать? Когда Алексей понял это, он нервно засмеялся в лицо усопшему. Завтра Ларионов, бодрый и отдохнувший, найдет, что сделать с этим недоразумением не из мира сего. Пока он, надрываясь и всхлипывая, хохотал, мимо распахнутой двери прошла молодая пара, не имевшая счастья видеть что-либо сверхъестественное. Поэтому, заметив мужчину, у которого, похоже, что-то не в порядке с головой, так как он сидит на полу, смотрит в коридор и радостно хихикает, они ускорили шаг, пулей влетели в свой номер и заперлись.

После этого Алексей пришел в себя, сконфуженно поднялся с земли, хлопнул дверью перед лицом утопленника (вернее, перед тем, что от него осталось) и тихонько опустился на кровать. Она была жесткой, испачканной какой-то дрянью сбоку и довольно сильно шаталась. Вот тебе и четыре звезды. Поскорее бы убраться из этой гостиницы…

Он набрал номер своего босса, который был ему еще и дядей, и, теребя пальцами одну из пуговиц пиджака, полчаса, как мог, убеждал его, что работать больше не в силах по причине здоровья, местный врач посоветовал возвращаться. Лучше как можно скорее… И вообще, нельзя ли прислать кого-то другого? Он, в конце концов, никогда раньше не просил о таких одолжениях, а тут дело серьезное… Слово за слово, и дядя уже согласен, лишь бы племянничек отвязался. Вскоре Алексею уже оформили билет на поезд. На самолете он теперь лететь боялся, сам, правда, не знал, почему. Отъезд на следующий день, в восемь часов вечера.

Только удостоверившись, что путь домой свободен, Ларионов выпил три таблетки снотворного и укутался одеялом. Наконец-то.

Он проснулся после полудня, все еще заторможенный из-за действия препарата, но чувствовал себя в десятки раз лучше. Вокруг веяло странным, ни на что не похожим запахом. Алексей узнал его безошибочно — это запах смерти. Сладкий, приторный и невообразимо мерзкий. От этой ужасающей вони он пришел в себя окончательно, тем более, что в голове у него снова бушевал словесный ураган.

Лениво поднявшись, Алексей, однако, быстро сделал все те дела, которые принято делать по утрам, и решил узнать, что, помимо его галлюцинаций, может так вонять. Шагнув за порог, он лицезрел следующее: в коридоре лежала та самая молодая пара, засвидетельствовавшая вчера его истерический припадок, и довольно быстро разлагалась на молекулы. Причина смерти обоих — кто-то разодрал их грудные клетки. Судя по отметинам, зубами. Крови было много и везде.

Ларионов приблизительно пару секунд зависал над этой картиной, а потом его отбросило к противоположной стене. Мертвец медленно и с явным усилием подошёл к нему, так как то, что осталось от его ноги уже явно не способствовало передвижению. Труп интуитивно искал слепыми глазами взгляд жертвы. С его зеленовато-черных губ капала темно-красная венозная кровь. Алексей заметил, что все зубы покойного целы и на своем месте, более того — они острые, как будто заточенные напильником.

— Смерть этих милашек тоже на твоих руках, — слащаво пропел усопший. — Извинись перед ними.

При этих словах покойники повернули головы к Ларионову.

— Ну же, — еле — еле говорил утопленник своим булькающим голосом.

— Простите, — глухо произнес Алексей, наблюдая, как мертвецов-новобранцев бьют мелкие судороги, как ребята рывками поднимаются с залитого их же кровью пола, становятся рядом с вожаком своей небольшой, но весьма внушительной стаи и, поворачивая головы в разные стороны на птичий манер, пытаются понять, где же он.

— Слишком тихо… — но покойник больше ничего не услышал, кроме стука дорогих замшевых ботинок о старый скрипучий паркет.

Алексей схватил портмоне с пола и понесся в город. Куда бежать он, конечно же, не знал, а потому свернул несколько раз наугад и выбежал на улицу Капа. Вокруг было много народа и его это радовало. Тут он замер. По противоположной стороне, видимо, направляясь к отелю, шли эти двое. Вполне живые и очень даже здоровые. Он озадаченно почесал подбородок и направился к ним.

— Здравствуйте, — улыбнулся он и слегка кивнул головой. Выяснилось, что ребята тоже русские, приехали из Кисловодска, давно мечтали побывать в Юрмале и прочая ересь. Кажется, голубки не узнали его, сидящего не полу, глядящего в пространство, как рыбка на выключенный телевизор, и хихикающего. Он успокоился, решил вернуться в отель, забрать вещи. Но по другой улице, чтоб не идти со своими новыми знакомыми. Не из желания побыть в гордом одиночестве… А просто так. Мало ли что.

В коридоре, и вправду, ничего не было. Никакой лужи крови, никого, кому она могла бы принадлежать, и ни единой души, которая могла такое сделать. Алексей собрал чемодан, как солдат винтовку, захлопнул чертову дверь и сдал ключ девушке в администрации, которая так и не поняла, почему он съезжает на несколько дней раньше, но сделала вид, что все ОК.

Выйдя из гостиницы, Алексей быстро направился к железнодорожной станции, купил билет до Риги, подождал электричку минут десять, посчитал голубей, вышагивавших, как по подиуму, и внимательно следил, чтобы на горизонте не появлялась странная непропорциональная фигура, хромающая на левую ногу, а когда электропоезд подошел к перрону, он чуть не свалился на рельсы. Сидя в душном вагоне, он панически боялся шевелиться. Вдруг еще что-нибудь?

На одной из станций к нему подсел странный тип. Не смотря на то, что вокруг было много свободного места, огромный верзила, укутанный в плащ, который, не смотря на рост и габариты мужика, был размера на три больше и напоминал одеяло, просто вдавил соседа в стену. Они ехали так минут пять, до тех пор, пока Ларионов мог вынести давление и вонь попутчика и не буркнул:

— Приятель, ты можешь не нависать?

Мужик сконфуженно отодвинулся и пробасил:

— Простите, я вас не заметил…

Алексей хотел было еще съязвить и отыграться хоть на ком-то, но осекся — у незнакомца были такие же пустые, невидящие глаза, как и у его преследователя, а кожа синеватая и, кажется, совсем прозрачная, потому что каждый капилляр видно, только этот парень не разлагался. До своей станции Ларионов молча наблюдал за спутником, изредка моргая, чтобы ничего не пропустить, но тот не обращал на него никакого внимания и, кажется, даже наслаждался поездкой, на сколько это возможно для ожившего покойника. Когда Алексей уже шел к выходу, незнакомец шепнул ему:

— Чем дольше бегаешь, тем хуже. Потом будет еще больней.

Ларионов посмотрел на него, как первоклассник на уравнение из высшей математики, и как можно быстрее зашагал прочь. Когда он шел по перрону, а поезд еще не отъехал, тот мужчина высунулся из окна и крикнул:

— Ни в коем случае не спи сегодня.

Алексей раздраженно хмыкнул и пошел дальше. Хотел бы он поспать. Жаль только, что сам не может, а снотворное потерял, когда убегал утром от плода своего собственного воображения.

* * *

Делая переходы в здании Рижского центрального вокзала и игнорируя всевозможные магазины, ларьки и кафе, Ларионов прошел к электронному табло и сел прямо напротив, ожидая информации о своем рейсе. Времени было очень много, потому он начал вглядываться в окружающих. Никого с пустыми белыми глазами, тонкими жилками вен на коже и специфическим запахом в воздухе вокруг. Он устало потер виски. Рядом был автомат с кофе, Алексей заказал экспрессо и снова плюхнулся на холодное металлическое сидение.

Скоро появилось расписание нужного рейса, и Алексей пошел на платформу. Сел в поезд, положил чемодан под сидение, Разложился на верхней полке купе — к слову сказать, ему почему-то заказали билет в экономклассе. Ведущий архитектор мог бы и в бизнесе ехать, но как-то не срослось.

Поезд тронулся, проводницы проверили билеты, раздали белье, пассажиры перезнакомились. Ларионов сразу лег на свою полку, лицом к стене, и думал. О своих галлюцинациях, о том, что у него, возможно, шизофрения, о своей будущей жизни, о поездках по психбольницам, возможном реабилитационном лечении, и, что хуже всего, — раскрытии его преступления. Случайности происходят, он был в этом уверен. И дико сожалел, что произошли они именно с ним и тем парнем. А теперь еще и мозг забавляется — заставляет его думать, что тот чувак восстал из могилы и гоняется за ним. Алексей удрученно улыбнулся и потер пальцами переносицу. С логической точки зрения, все это нарисовано его разумом, в чем он и убеждал себя, пока не задремал.

Скрежет, гул, грохот и море пыли. Еще темно. Вокруг бегают люди, кричат, торопятся, что-то переносят. Следующие несколько секунд Ларионов соображал, где он и что происходит. Наконец, реальность объяла его и он вынырнул из мира сна в ужас произошедшего — поезд сошел с рельс. Алексей не понимал, как оказался снаружи, так как корпус не был поврежден, но тут же бросился к составу и начал помогать вытаскивать пострадавших.

На горизонте желто-розовый восход уже уступал привычному голубому небу, когда было объявлено, что внутри больше никого нет. Алексей понял, что из его правого уха течет кровь, и он плохо слышит, но это не особо мешало. Он так же узнал у одного из спасателей причину аварии, точнее, что о ней ничего не известно. А еще что они недалеко от Гатчины и в Петербург доедут на автобусе. И наконец, что погибло двое — машинист и проводница, а пострадало приблизительно человек пятьдесят, восемнадцать из которых в тяжелом состоянии.

Пока Ларионов ждал транспорт, задумчиво теребя ручку своего вновь обретенного чемодана, ему вспомнились слова незнакомца в электричке. Но он отбросил эти мысли. Ага, трупы раскачали поезд, и он завалился на бок. Конечно.

— Не совсем так, — проговорил кто-то, с трудом лепя буквы в слова.

Ларионов обернулся, будто бы непринужденно, и уперся взглядом в мерзкую, еще более опухшую и сгнившую рожу.

— Деградируешь, — оценивающе сказал Алексей, тихо, чтобы его никто не услышал. И поднес рукав к носу, чтобы не так воняло.

Мертвец, напрягая скудные остатки мышц, попытался нахмуриться и укоризненно улыбнуться, но вышло не очень-то. Покойник повернул лысую лиловую голову в сторону состава, вокруг которого суетились спасатели МЧС, и указал рукой на головной вагон:

— Мы просто прикончили его. Девочка оказалась там случайно. Поезд… — он прокашлялся черной жижей и пытался закончить, но не мог выговорить какое-то слово, а потому решил выкинуть данное предложение из текста. — Мы вытаскивали тебя… Никто бы и не заметил… Но не успели.

Ларионов поежился от мысли, что мог бы проснуться далеко в лесу, наедине с зомби-семейкой, и, возможно, иметь честь стать для них славным ужином. Потом его осенило:

— Кто это «мы»?

Мертвец мотнул головой влево. Посмотрев туда, Ларионов снова увидел Юрмальских голубков с разодранными грудинами. Они стояли поодаль и слегка подергивались, как будто их било током каждые несколько секунд.

Алексей довольно улыбнулся:

— Дорогой плод моего воображения, хватит мучить мою несчастную голову. Эти ребята живы — здоровы и сейчас далеко отсюда.

В следующую секунду Ларионов почувствовал адскую боль в грудной клетке. Перед ним стояла эта мертвая женщина. Покойница схватила его за шею одной рукой, а другой, впившись ногтями в плоть, пыталась вырвать сердце. Алексей удивленно посмотрел в её пустые, ничего не выражающие глаза и понял, что это настоящий, пусть и не живой человек, во власти которого его жизнь. Последнее, что Ларионов помнил, теряя сознание — довольный шепот: «Какие же мы плоды воображения? Мы очень даже настоящие». Откуда — то раздался женский крик. Видимо, его, истекающего кровью, заметили нормальные люди.

Потом Ларионова отвезли на карете скорой помощи в питерскую больницу (ибо все гатчинские при деле), а там — сразу же начали готовить в реанимацию. Никто не мог объяснить, как он так пострадал, тем более, что многие видели его после аварии и могли поклясться, что парень был цел и невредим.

* * *

— Откуда вы мне его такого достали? — задумчиво пробубнил Клим Андреевич Савин, хирург по профессии, оказывающий помощь потерпевшим катастрофу близ Лядино.

— Он пострадал уже после аварии. Сказали, что у парня ни с того ни с сего пошла кровь, а потом он потерял сознание. Может, старые швы разошлись? — отчеканил санитар Кулагин, как будто бы это был детский стишок, заученный им наизусть.

Доктор нахмурился, а потом медленно проговорил:

— Что ж ты мне анамнез — то не принес? — фельдшер хотел как-то оправдаться, но Савин грозно буркнул: — Марш за историей болезни, бездельник!

Кулагин улыбнулся от уха до уха, отчего стал похож на счастливую коалу, и побежал выполнять приказ. Не смотря на то, что пожилой врач часто раздавал обидные прозвища и подзатыльники, никто его не осуждал. Как-то так повелось в местном хирургическом отделении, что он опытный и мудрый врач, а еще добродушный и славный старикан, а потому может иногда и прикрикнуть, и похвалить.

Подходя мимо отделения реанимации, фельдшер увидел, как оттуда пытались вывести мужчину, бледного, как поганку, и очень расстроенного. Ему что — то объясняли, и санитар услышал, как промелькнула фамилия Ларионова, того самого странного пациента, чью историю болезни он нес Савину. Этот парень в коридоре, наверное, его брат. Ничего, здесь почти каждый день дежурят перепуганные родственники больных, Кулагин уже привык видеть искаженные ужасом лица людей. Но вот перестать переживать вместе с ними не мог, отчего имел склонность после трудных, напряженных и неудавшихся операций приходить домой и напиваться в хлам, а после удавшихся — пропускать по стаканчику с коллегами.

Савин созвал консилиум, на котором обсуждалось, что же могло произойти с пациентом. Кто — то предполагал, что это проявление травмы, полученной при катастрофе (парнишка под воздействием болевого шока побегал, а потом потерял сознание); другой думал, что клиент принял психоактивное вещество, из-за которого слетел с катушек и навредил себе сам (но проблема в том, что у молодого человека не обнаружилось ничего связанного с наркотиками, да и того, чем можно изувечиться в таком масштабе, тоже). После кучи версий была выдвинута даже такая, что у больного синдром Мюнхгаузена, и он симулирует. Однако, свидетельские показания опровергали все эти гипотезы. Было решено провести операцию, а потом спросить самого пострадавшего. К слову, все это совещание длилось минут пять от силы, после чего медики разбрелись по кабинетам.

Клим Андреевич замер над папкой с анамнезом и задумчиво почесал темечко. Но, спохватившись, взял бумаги и пошел к операционной. Времени мало, в конце концов.

* * *

Процедура прошла успешно, Ларионова перевезли из операционной в отделение интенсивной терапии. Когда через пару часов он очнулся и понял, что пока не на том свете, то хотел вскочить с кровати и прыгать от радости, но и пошевелиться не смог: действие наркоза еще не прошло. Боли Алексей не чувствовал. Видимо, ему дали морфий.

Ларионов попытался посмотреть, что с ним стряслось, потому что плохо помнил, как угодил в больницу. События прошлой ночи нахлынули на него, как только он увидел окровавленные бинты, — то, как поезд сошел с рельс, томное лицо покойницы, пытавшейся вырвать его сердце, сладкий шепот Мертвеца и смрадное дыхание смерти.

— Ну почему?.. Почему тебе так везет?.. — тут же раздался протяжный хриплый вой.

Ларионов огляделся. В палате был только он, но…

Постепенно помещение наполнялось запахом гнили, тлена и сырости. Алексей с ужасом заметил, что от его койки медленно растекается лужа зеленой болотной воды и разбегаются в разные стороны жуки и многоножки. Стены вокруг начали темнеть, с них сползала краска, плитки на полу с хлопающим звуком трескались и чернели. Схватившись похожими на шматы мокрой глины руками за бортик кровати, Мертвец, неестественно выгибаясь, выбрался из-под кровати.

Алексей слушал бешеный ритм своего сердца и надеялся, что это все-таки ему снится.

— Почему ты жив, а я мертв? Почему? Ты не ценишь жизнь… Она тебе не нужна. Но она у тебя есть! — взвыл покойник и рывком поднялся с пола.

Ларионов, болезненно морщась, сел на кровати и тихо произнес:

— Я не хотел, чтобы все так получилось…

— Назови мне того, кто хотел бы! — кричал Мертвец. — Посмотри на меня! Ну же! Я гнию! Да что там, уже сгнил! А тебе постоянно везет!

Утопленник плюхнулся на койку к Алексею, отчего простыни мгновенно пропитались грязью и илом. Ларионов дико боялся, но понимал, что пока у покойника откровение, можно быть более-менее спокойным.

— Я думал, что ты выстрелишь. И… хотел просто выбить пушку из рук, — задыхаясь от странного щемящего чувства в груди, промямлил он. Показания на приборах начинали ползти вверх, а от смерча голосов в голове хотелось кричать.

— Я бы не смог. Никогда бы не смог. Знаешь, почему я напал на тебя? Конечно, знаешь… Мне нужны были чертовы деньги. А зачем? — покойник повернул круглое, совершенно изменившееся лицо в сторону Алексея и, скаля идеально белые зубы, гаркнул: — У меня сестра умирала. Ей деньги на операцию были нужны. А откуда их взять? Мы же сироты. Были.

Алексей уже понял, в чем дело, но ждал, пока Мертвец сам скажет. Приборы начали тихонько пищать об опасности.

— Она умерла в тот день, когда я пришел к тебе в первый раз. Думал, я за себя мщу? — покойник злился, опасность находиться с ним рядом возрастала. — Я бы смирился, если бы не она… Но из-за тебя… Ты убил не только меня. И эти четверо — они тоже на твоей совести… Поверь, мы не останемся в долгу.

— Прости…

— А моё тело… Почему ты утопил меня? Почему именно в этом болоте?

— Испугался… Думал, что так меня не найдут…

— Но тебя нашел я!..

Всю палату оглашал компьютерный визг приборов. Сердечный ритм и давление были намного выше нормы. И, когда мертвец уже хотел впиться в шею Ларионова своими огромными острыми зубами, в комнату вбежала медсестра, отчего иллюзия развеялась…

— Вам нельзя сидеть, — и она помогла Алексею снова принять лежачее положение.

— Могу я вас о кое-чем попросить? — испуганно глядя на сестру спросил Алексей.

— Смотря что, — раздраженно бросила ему женщина, с отвращением оглядывая комнату (в частности, лужу грязи и всяческих тараканов).

— Позовите мне психотерапевта. Я, кажется, сошел с ума.

* * *

В просьбе было отказано. Женщина недовольно хмыкнула и отрицательно покачала головой, а еще, указав на пол рукой, предупредила, чтобы таких шуточек больше не было. Потом пришла уборщица. Маленькая старушонка намыла всю комнату, переменяла белье и заботливо поправила Алексею подушку.

— Бедный, как же ты так? — грустно глядя на него проговорила бабулька, и добавила потом, стоя уже в дверях. — Плохо здесь пахнет. Как будто мертвечиной…

Дверь за старушкой закрылась, и комната вновь погрузилась в тишину. Ларионов только этого и ждал. Сбросив с себя все проводки и трубки, он встал с постели и вышел в коридор. Приборы в палате раздражающе пиликали об отключке пациента, в то время как сам он спрятался в служебном помещении, аккуратно сняв замок при помощи иголки, которую нашел на тумбочке, стоявшей рядом с его койкой. Спрятавшись за швабрами и ведрами, Алексей слушал, как снаружи суетились и искали его. Скоро он выберется отсюда и придумает, как сбежать и от Мертвеца.

Но холодные липкие руки накрыли Ларионову рот и с неимоверной силой потянули в темноту. Действие морфия кончалось, и боль постепенно охватывала все его естество, отчего Алексей, потерял сознание.

Проснулся он в каком-то непонятном подвале, лежа на полу и истекая кровью из открывшейся раны. В темноте проглядывали ненавистные знакомые очертания. Их было больше… пятеро. Проводница и машинист поезда присоединились к модной тусовке.

— Не понимаю, зачем ты убил их… И почему я видел тех двоих живыми, — с усилием выдавил Ларионов.

— Я не убивал, они уже были такими. Решили помочь, с условием, что я потом выручу их, — Мертвец поменялся. Стал попрямее, менее липкий и черный…

— В чем секрет твоей молодости? — прохрипел Алексей, приподнимаясь над землей и с ужасом осознавая, что вокруг куча дохлых крыс, кошек и собак, разорванных и обескровленных. Время откровений кончилось, началась игра на выживание.

— Думаю, ты уже понял, — бесстрастно бросил Мертвец и рывком поднял свою жертву с земли. — А чтобы снова «жить», мне нужно сожрать своего убийцу.

— Друзья научили? — с вызовом глядя на покойника спросил Ларионов.

— Можно и так сказать… — покойник не дал жертве возможности задать очередной вопрос, врезав раздувшейся от воды, но чертовски сильной рукой Алексею по лицу. Ларионов не удержал равновесие и упал. Приземление было довольно мягким — на кучу гнилых тушек и кишащих в ней опарышей. Алексея чуть не стошнило от этого живописного вида, замечательного запаха и собственной боли, сжавшей его сердце стальными тисками.

Пока жертва корчилась на полу, Мертвец задумчиво расхаживал по помещению. Благодаря своей диете, он уже почти не хромал.

— Прости, я не хотел поступать так жестоко. Но ты со своей живучестью меня достал, — успокоившись, бросил Мертвец и картинно хлопнул в ладоши. После этого странного хлюпающего звука недвижимые до сих пор покойники, стоявшие поодаль, странно задергались. Двое из них, издавая ужасные звуки и путаясь в собственных ногах, пошли к Ларионову. Подхватив Алексея под руки, они встали, как два палача, замерев в ожидании.

— Последний вопрос…

— Валяй. — Мертвец вальяжно подошел к «эшафоту».

— Вы же не видите. А как знаете, куда идти?

Покойник расхохотался и наигранно мрачно сказал:

— Мы слышим, как бежит по венам кровь и стучит сердце, потому, что это становится нашей навязчивой идеей. Знаешь, как мерзко существовать, когда ты не дышишь? — и он многозначительно кивнул, как бы подчеркивая свою мысль.

Затем Мертвец быстро и очень болезненно разорвал руками грудную клетку Ларионова и впился зубами в его бьющееся сердце. От болевого шока Алексей не мог кричать, в глазах помутилось, однако он различил очертания удовлетворенного окровавленного лица. Покойник менялся, восстанавливался, становился снова похожим на живого.

Чтобы хоть как-то испортить ему радость, Ларионов, собрав все свои силы, вырвал руку у одного из трупов и положил ладонь Мертвецу на грудь, там, где должно было быть гнилое сердце, довольно хмыкнул и, едва шевеля губами, прохрипел:

— И все равно ты мертвый.

* * *

Он проснулся в том же подвале. Вокруг были все те же кучи мертвых животных и мерзопакостных насекомых, паразитирующих за счет усопших. Голоса в голове затихли впервые за долгое время, и от этого было невообразимо спокойно. Алексей провел рукой по торсу — все цело. Только швы от операции, проведенной в больнице… Неужели ему это приснилось? Он еще раз осмотрелся. Нет, это не могло быть сном… Тем не менее, Ларионов поспешил убраться отсюда как можно скорее.

Тяжело дыша, Алексей брел по городу. Кое-как он нашел дорогу домой. Было темно, на улице ни единой души, как назло. Так бы уже ехал в больницу на реабилитационное лечение в уютной машине скорой помощи. Но нет, он идет в дурацкой пижаме с плюшевыми мишками по пустынным улицам Питера. Откуда она у него вообще?

Ларионов подошел к дому, нашел свой тайник с ключом от двери квартиры, взломал нехитрый домофон и поднялся на свой этаж при помощи лифта. Врезавшись в дверь квартиры, дрожа всем телом, бледный и обескровленный, он едва справился с замком. Облегченно вздохнув, хозяин апартаментов ввалился в свою прихожую, но тут же понял, что то-то не так. А именно: в гостиной горит свет.

Входя в полосу противного желтого люминесцентного освещения, создающую перекресток света и тени на полу, Алексей не сразу заглянул внутрь. Смутно догадываясь, что увидит, он помедлил, а затем рывком влетел в комнату.

На несколько потрепанном диване горчично-шоколадного цвета расслабленно сидел мужчина, лицо которого было будто бы в дымке: сколько ни смотри, а точно сказать, какой формы у него нос, челюсть и скулы, так и не получилось бы. Он был одет в безукоризненно белый деловой костюм, той же расцветки лакированные туфли с длинными носами и держал в руках утонченную, хотя и жуткую трость, сделанную из настоящих костей представителей разных видов, живущих на нашей планете. Еще он был обладателем ультрамодных черных очков и узкополой шляпы-котелка на гангстерский манер.

Мужчина, казалось, не обратил на Ларионова никакого внимания, внимательно глядя в телевизор, по которому шла программа «В мире животных».

— Я вам не мешаю? — саркастично спросил хозяин квартиры.

На это незнакомец ничего не ответил, а лишь предложил сесть и смотреть вместе с ним. Уставший и охладевший ко всякого рода спорам, Алексей так и сделал. Передача была про естественный отбор в мире животных. Диктор с гонором объяснял, как устроен животный мир и почему так важно не мешать естественному отбору. Ларионов покосился на гостя и отметил, что у того, в отличие от аристократически белого лица, смольно-черная кожа рук и очень длинные тонкие пальцы, увешанные массивными перстнями.

Потом Алексей взглянул на телевизор и обнаружил, что ящик не подключен к источнику питания. Не решаясь, однако, что-нибудь сказать по этому поводу, он досмотрел сюжет до конца. И вот экран потух, как по взмаху волшебной палочки. Незнакомец повернулся к нему и слегка склонил голову набок, видимо, ожидая вопросов.

Видя это Алексей потер переносицу, тяжело вздохнул и спросил:

— Кто вы? И зачем мы смотрели на этот живой уголок?

Незнакомец улыбнулся (по крайней мере, Ларионову так показалось), и ответил:

— Можешь звать меня Сет. Это самое любимое из моих имен. А фильм… Что-то типа предисловия к твоей новой форме существования.

— Бог смерти? — поежился Алексей.

— Ха-ха-ха. Ну что ты, я и есть Смерть. Просто мне нравились египтяне. Вот кто действительно почитал своих богов.

— Ну тогда ты не по адресу. Я не египтянин и еще жив…

Сет посмеялся, подошел к столу и, взяв с него зеркало, случайно оставленное здесь мамой Алексея пару недель назад, кинул его Ларионову. Тот напряженно посмотрел в отражение. Это был он, но синий, холодный, с сиреневыми мешками под глазами, начинающей белеть роговицей и запекшейся на губах кровью.

Алексей отбросил стекляшку прочь и, выпрямившись, осмотрелся — весь растерзанный, в свернувшейся крови, в опарышах… Он понял, о чем говорил Мертвец. Дыхания нет, сердце не бьется, кровь не течет по венам — ощущать это было настолько ужасно, что он в отчаянии закричал:

— Но я же вижу!

— Скоро не будешь, — спокойно парировал Сутех. — Зрение останется только на пару часов… Но ты можешь снова стать живым.

Ларионов брезгливо сбрасывал с себя паразитов, однако, сразу остановился, как только услышал последнее заявление и с вызовом посмотрел на Сета:

— Живым? А… Это же ты предложил тому парню, который меня порвал. Но, насколько я понял, он так и не ожил.

Сет в очередной раз засмеялся:

— Да, далеко не всех устраивает быть ни живым, ни мертвым.

— Он сказал мне условие — сожрать того, кто тебя убил. Ты что, хочешь, чтобы мы вечность друг за другом гонялись?

И Сутех, задумчиво проводя черной рукой по полям шляпы, произнес:

— Нет, у каждого свои условия. Тебе, например, я хотел предложить замену на кого-то из твоих близких.

Ларионова передернуло:

— Сразу нет.

— Подумал бы, что сгоряча отвечать? Посиди, поразмышляй… Зрение пропадёт, голос сядет, внутренности перегниют и вывалятся… Тогда и узнаешь цену моего предложения, — при этом Сет взял с полки фотографию Алексея с Глебом и мрачно провел по лицу брата длинным костлявым пальцем.

— Лучше расскажи, что будет, если я откажусь, — злобно прорычал Ларионов.

— Нельзя. По правилам, я вообще не должен говорить что-либо о последствиях, но один исход ты уже знаешь.

— Я выбираю второе.

— Неизвестность? Заманчиво, да? Не знать, что будет… — и Сутех сорвал с себя очки и шляпу, под которыми оказалась вовсе не человеческая голова, а огромная косматая морда непонятного зверя, похожего то ли на осла, то ли на шакала, с огромными зубами, горящими багряным пламенем глазами и длинными странными ушами. Он зарычал так, что стекла в квартире задребезжали и бросился на оторопевшего Алексея.

* * *

Мертвец стоял рядом с кладбищем, куда привезли хоронить Ларионова Алексея Николаевича, погибшего в возрасте двадцати восьми лет при загадочных обстоятельствах. Собравшиеся прощались с ним, поочередно целуя в холодный напудренный лоб, произносили теплые речи, а самые близкие тихонько плакали.

Вопреки правилам, день был солнечный, а облака были высокими и белыми, как воздушные замки. Живой труп знал, что душе можно прощаться с любимыми местами сорок дней, а это значит, что Ларио