Красная Шапочка на Манхэттене

Гайте Кармен Мартин

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

МЕЧТЫ О СВОБОДЕ

 

 

Бывает так, что мечты кажутся мне реальностью, а то, что происходит наяву, я как будто уже видела во сне…
(Элена Фортин, «Селия в колледже»)

Прошлое нигде не записано и в конце концов забывается. А написанное существует вечно.

 

 

ГЛАВА ПЕРВАЯ

КОЕ-КАКИЕ ГЕОГРАФИЧЕСКИЕ СВЕДЕНИЯ, А ТАКЖЕ ЗНАКОМСТВО С САРОЙ АЛЛЕН

Туристическая карта Нью-Йорка выглядит очень запутанно, и ориентироваться по ней трудно. Нью-Йорк состоит из нескольких районов, каждый из которых обозначен на карте своим цветом. Самый знаменитый из них, конечно же, Манхэттен: куда до него остальным районам! Рядом с ним они съеживаются и тускнеют. На карте Нью-Йорка Манхэттен обычно закрашивают желтым. Этот район видишь буквально повсюду — на туристических картах, в фильмах, в романах. Создается впечатление, что весь Нью-Йорк — это сплошной Манхэттен, на самом же деле Манхэттен всего лишь обычный район — один из многих. Правда, район особенный.

Манхэттен представляет собой остров, напоминающий по форме окорок. В середине окорока — горка зеленого салата, которая называется Центральным парком. Это большой парк, по которому очень интересно гулять ночью, хотя время от времени нужно прятаться за деревьями, чтобы не напали воры или убийцы, которые так и рыщут повсюду. Спрячешься в деревьях, а потом осторожно выглядываешь, любуясь огоньками рекламы и небоскребов, окружающих зеленый салат со всех сторон, словно факельная процессия в честь дня рождения миллионера.

Взрослые проезжают по парку в желтых такси или больших дорогих машинах, размышляя о своих делах и нервно поглядывая на часы, чтобы не опоздать на важную встречу, и лица у них при этом нерадостные. Зловещий ночной парк очень понравился бы детям, но дети томятся в квартирах перед телевизором, где показывают разные истории про то, как опасно выходить на улицу по ночам. Дети нажимают на кнопку пульта и включают другую программу, где кто-то от кого-то убегает. Глядя на экран, они скучают и зевают.

Манхэттен — остров между двух рек. Улицы, идущие горизонтально по правую сторону от Центрального парка, ведут к реке под названием Ист-Ривер — она так называется, потому что расположена на востоке, — а те, что слева, к другой реке — Гудзон. Снизу и сверху две реки соединяются. На Ист-Ривер несколько мостов, очень необычных и таинственных, которые соединяют остров с другими районами города, один из которых называется Бруклин — к нему ведет знаменитый Бруклинский мост, последний мост в южной части города. На нем полным-полно машин, он украшен множеством маленьких лампочек, похожих на праздничные гирлянды. Их зажигают, когда небо становится розоватым, а детей уже давно привезли на автобусах из школы и держат взаперти дома.

В нижней части Манхэттена, под окороком, где сливаются две реки, есть маленький островок с огромной статуей из позеленевшего металла. В поднятой руке статуя держит факел. Посмотреть на нее съезжаются туристы со всего света. Это статуя Свободы, она живет на островке, как святой в своей часовне. За день статуя так устает от назойливых взглядов, что по ночам, когда этого никто не видит, засыпает. И тогда происходят удивительные вещи.

Однако не все дети, живущие в Бруклине, спят по ночам. Некоторые из них мечтают о Манхэттене: он где-то совсем неподалеку, и в то же время это самое необычное в мире место, а их собственный район кажется им унылым захолустьем, где никогда ничего не происходит. На детей давит их дом — эта гора безликого цемента. Им снится, как они тихонько встают, на цыпочках переходят Бруклинский мост и оказываются на островке, чьи огоньки видны издалека. Им кажется, что там люди всю ночь танцуют и веселятся в барах, увешанных зеркалами, стреляют из пистолетов и удирают на чужих машинах навстречу удивительным приключениям. Когда статуя Свободы закрывает глаза, она дает подержать свой горящий факел бруклинским детям, которые не спят. Но об этом никто не знает, это тайна.

Ничего об этом не знала и Сара Аллен, девочка лет десяти с личиком, усыпанным веснушками. Сара жила с родителями в Бруклине, в большом некрасивом доме в квартире номер четырнадцать. Зато она знала, что как только ее родители поставят за дверь черный пакет с мусором, почистят зубы и выключат свет, все огоньки мира немедленно замелькают у нее в голове, будто фейерверк. Иногда ей даже делалось страшно, потому что казалось, что какая-то сила поднимает ее в воздух вместе с кроватью и выносит через окно на улицу, а она ничего не может сделать.

Ее отец, мистер Сэмюэл Аллен, работал водопроводчиком, а мать, миссис Вивиан Аллен, ухаживала за стариками в больнице из красного кирпича, окруженной кованой решеткой. Вернувшись домой, она тщательно мыла руки, потому что руки у нее немножко пахли лекарствами, и шла на кухню печь торт — это было ее самым большим увлечением.

Лучше всего у нее получался клубничный торт, это было настоящее фирменное блюдо. Она говорила, что клубничный торт пекут только в самых торжественных случаях, но это была неправда, ведь вид испеченного торта доставлял ей такое удовольствие, что она то и дело пекла его, все время выискивая в календаре и в собственной памяти какую-нибудь знаменательную дату, чтобы хоть как-то оправдать свое занятие. Миссис Аллен так гордилась клубничным тортом, что никому не давала его рецепт. Когда ей все же приходилось уступать особенно настойчивым соседкам, она неверно указывала количество муки или сахара, так что торт у соседок получался сухим и подгоревшим.

— Когда я умру, — говорила миссис Аллен, лукаво подмигивая, — я укажу в завещании, где хранится настоящий рецепт, чтобы ты тоже пекла его своим детям.

«Вот еще, — думала Сара, — я не собираюсь печь своим детям клубничный торт». По правде говоря, приторный клубничный торт ей порядком надоел, потому что его приходилось есть каждое воскресенье, не считая дней рождения и праздников.

Разумеется, Сара никогда бы не призналась в этом матери. Кроме того, у нее был еще один секрет: ей вообще не хотелось заводить детей. Сару раздражали все эти погремушки, бутылочки, слюнявчики и бантики, потому что ей хотелось стать актрисой, питаться устрицами, запивать их шампанским и покупать пальто с шиншилловым воротником, какое носила в молодости ее бабушка Ребекка — Сара видела его на фотографии, наклеенной на первой странице семейного альбома. Это была единственная фотография, которую Сара любила. Потому что на остальных изображались какие-то унылые люди, удивительно похожие один на другого. Эти люди сидели вокруг клетчатой скатерти, разложенной прямо в чистом поле, или за столом в гостиной, где праздновался неведомо какой праздник и все ели торт. На столе обязательно лежали куски торта или стоял целый торт, и девочке было скучно рассматривать улыбающиеся лица, потому что они тоже напоминали торт.

Ребекка Литтл, мать миссис Аллен, несколько раз была замужем и когда-то пела в мюзик-холле. Ее сценический псевдоним был Глория Стар. Сара видела это имя на старых программках, которые показывала ей бабушка. Они хранились в обитом бархатом сундучке, запиравшемся на ключ. Но сейчас бабушка уже не носила пальто с шиншилловым воротником. Она жила одна на Манхэттене, в верхней части окорока, в скромном квартале под названием Морнингсайд. Бабушка обожала грушевый ликер, курила табак и была немного не в себе. Старость тут ни при чем. Просто когда никому ничего не рассказываешь, память ржавеет. Глория Стар очень любила поболтать, но ей некого стало очаровывать своими бесконечными, зачастую неправдоподобными историями.

Миссис Аллен и Сара навещали бабушку каждую субботу и убирали ее квартиру, потому что сама она не любила мыть посуду и наводить порядок. Целыми днями она читала романы или играла на черном расстроенном пианино фокстроты и блюзы; ее квартира была завалена газетами, скомканной одеждой, пустыми бутылками, грязной посудой и пепельницами, которые не вытряхивались целую неделю. У нее был ленивый пушистый белый кот по имени Клауд, то есть Облако. Этот кот открывал глаза исключительно в тот момент, когда хозяйка садилась за пианино; все остальное время он сладко спал в зеленом бархатном кресле. Иногда Саре казалось, что бабушка играет на пианино только затем, чтобы кот проснулся и обратил на нее чуточку внимания.

Сама бабушка ни разу не зашла навестить их в Бруклин и никогда не звонила. Миссис Аллен жаловалась, что бабушка не хочет с ними жить.

Потому что если бы она жила с ними, миссис Аллен могла бы ухаживать за ней, как за стариками в больнице, и вовремя давать ей лекарство.

— Все старики говорят, что я их ангел-хранитель. Никто не катает их инвалидное кресло так осторожно, как я. Ах, как все это грустно! — вздыхала миссис Аллен.

— Не понимаю, — перебивал ее муж. — Ты же говоришь, что очень любишь свою работу?

— Да, она мне нравится.

— Тогда что тут грустного, по-твоему?

— Мне грустно, что незнакомые больные старики любят меня больше, чем собственная мать, которой я совершенно не нужна.

— Правильно, она ведь не больна, — отвечал мистер Аллен, — И потом, она много раз тебе говорила, что ей нравится жить одной.

— Да, конечно, говорила.

— Тогда оставь ее в покое.

— Я боюсь, что ее обворуют или с ней что-нибудь произойдет. У нее может случиться сердечный приступ, или она забудет перед сном выключить газ, или упадет в коридоре… — говорила миссис Аллен, которой вечно мерещились беды.

— Да что с ней может случиться? Все будет хорошо, вот увидишь, — говорил ей муж. — Она всех нас переживет, эта ящерица.

Мистер Аллен всегда называл свою тещу «она». Он презирал ее, потому что она была певичкой в мюзик-холле, а она презирала его, потому что он был водопроводчиком. Сара знала об этих и других семейных делах, потому что ее комната была отгорожена от родительской спальни тонкой перегородкой. Она часто засыпала поздно и иногда по ночам слышала, как они спорят.

Когда мистер Аллен повышал голос, его жена говорила:

— Потише, Сэм, Сара может услышать.

Эту фразу девочка помнила с самого раннего детства. Потому что уже в то время она любила подслушивать разговоры родителей сквозь тонкую перегородку — даже больше, чем сейчас.

Особенно если в них звучало имя мистера Аурелио. В те нескончаемые бессонные ночи она много думала о мистере Аурелио.

 

ГЛАВА ВТОРАЯ

Аурелио Ронкали и «Книжное королевство». Волшебные буквы

Сара научилась читать, сама, еще в раннем детстве, и была уверена, что на свете нет ничего лучше книг.

— Какая умница, — говорила бабушка Ребекка. — Никогда не думала, что ребенок может научиться говорить раньше, чем ходить. Наверное, она вундеркинд.

— Да, она умница, — отвечала миссис Аллен, — Но иногда она задает странные вопросы. Трехлетние девочки таких вопросов обычно не задают.

— Например?

— Ну, например, что такое смерть. Представляете? Или свобода. Или что означает «выйти замуж». Соседка советует показать ее психиатру.

Бабушка рассмеялась:

— Да ты с ума сошла, зачем ребенку психиатр? Когда дети задают вопросы, им надо отвечать. А если говорить правду не хочется или сама точно не знаешь, надо рассказать сказку, похожую на правду. Давай я ей объясню, что значит выйти замуж, да и насчет свободы я тоже могу кое-что рассказать.

— Боже мой, мама, да что вы такое говорите! Когда же вы наконец начнете рассуждать как нормальный человек!

— Никогда. Быть нормальным человеком безумно скучно. Я говорю серьезно: приведи ко мне Сару как-нибудь в воскресенье, или мы сами за ней зайдем, Аурелио очень хочет с ней познакомиться.

Аурелио — так звали человека, который в то время жил вместе с бабушкой. Но Сара ни разу его не видела. Она знала, что у него есть магазин книг и старинных игрушек неподалеку от собора Иоанна Крестителя, иногда он передавал ей через миссис Аллен какой-нибудь подарок. Например, книгу про Робинзона Крузо в пересказе для детей, «Алису в Стране чудес», «Красную Шапочку». Это были три первые Сарины книжки, она тогда еще почти не умела читать. Но в них были такие подробные и яркие иллюстрации, что можно было не читая представить себе всех героев и места, где происходили события. На самом деле в непохожих, на первый взгляд, приключениях было много общего: все герои путешествовали в одиночку, ни папы, ни мамы не водили их за собой за руку, не делали им замечания и не запрещали делать то, что хочется. И герои разгуливали где вздумается — по воде, по воздуху, по лесу — и всегда одни. Они были свободны. Конечно, они умели разговаривать с животными, и это казалось Саре вполне естественным. Как и то, что Алиса становилась то большой, то маленькой — во сне с Сарой происходило то же самое. И то, что Робинзон жил один на острове, как статуя Свободы. У всех героев неизменно было одно общее: свобода.

Пока Сара не научилась читать, она воспринимала сказки по-своему — придумывала новые подробности, другой конец. Больше всего она любила иллюстрацию, где Красная Шапочка встречается на лесной поляне с Серым Волком. Просто глаз не могла оторвать от этой картинки. У волка была такая добрая, такая умильная морда, что Красная Шапочка не могла ему не поверить и отвечала ослепительной улыбкой. Сара тоже верила волку, она совсем его не боялась: невозможно представить, что такое добродушное животное способно кого-то сожрать. Наверное, произошла ошибка. То же самое с Алисой: почему она считает, что все это был сон? А Робинзон ни в коем случае не должен был возвращаться в цивилизованный мир, если он так любил свой остров. Да, меньше всего Саре нравился именно конец.

В другой раз мистер Аурелио передал Саре через миссис Аллен еще один подарок — карту Манхэттена. Карта была вложена в зеленую брошюру с пояснениями и фотографиями. Отец помог Саре развернуть карту и кое-что рассказал. Так Сара узнала, что Манхэттен — остров. Она долго его разглядывала.

— Похож на окорок, — сказала она.

Ее сравнение так понравилось мистеру Аллену, что он передал слова Сары всем своим знакомым, которым они тоже показались очень забавными, и в конце концов окорок вошел в поговорку. «Да нет, приятель, это находится в верхней части окорока, как говорит девчонка Сэмюэля». Как-то раз в воскресенье отец взял Сару с собой на вечеринку, и про нее все так и говорили друг другу: «Вон та самая девочка, которая придумала шутку про окорок». А Саре, которая вовсе не думала шутить, не правилось, что кругом смеются. По правде сказать, друзья отца вообще любили посмеяться и к тому же были не слишком умны. Кроме того, они все время говорили только о бейсболе. Аурелио представлялся девочке совсем другим.

Она часто о нем думала. Он вызывал в ней смесь симпатии и любопытства, как всякий человек, которого ты ни разу не видел и чья история занимает воображение. Как шляпник Алисы, который жил в Стране чудес. Как статуя Свободы, как Робинзон на своем острове. С той лишь разницей, что родители Сары не старались избежать их имен в своих разговорах, а имя Аурелио тщательно умалчивалось. Сара уже не раз это замечала.

— А кто такой Аурелио? — спрашивала она у матери, хотя почти не надеялась услышать правду, потому что мать старалась ее избегать.

— Муж бабушки.

Услышав это, мистер Аллеи хохотал:

— Муж, как же. В наше время кого хочешь мужем называют.

— Значит, он мой дедушка?

Миссис Аллен наступала на ногу мистеру Аллену и, подняв брови, делала ему какие-то знаки. Это означало, что она намерена сменить тему.

— Не морочь ребенку голову, Сэм! — восклицала она.

— Он обращается с твоей бабушкой как с королевой, — говорил мистер Аллен, — Как с королевой. Да уж, король и королева Морнингсайда!

— Не обращай внимания на папу, он всегда шутит, ты же знаешь, — перебивала его миссис Аллен.

Да, Сара это знала. Но она с трудом воспринимала шутки взрослых, потому что они вовсе не казались ей смешными. Особенно ее раздражало, когда взрослые шутили в ответ на серьезный вопрос.

Так или иначе, главное теперь Саре было ясно: мистер Аурелио относился к бабушке как к королеве, и это полностью совпадало с мнением Сары. Разумеется, сам он был королем. Это было очень важно для Сары и не требовало никаких разъяснений. Она сама придумала страну, которой он правил и куда ее все равно не пускали.

Книжная лавка старика Аурелио Ронкали называлась «Букс Кингдом», что означает «Книжное королевство», и на экслибрисе была изображена открытая книга, а над ней — королевская корона. Саре очень хотелось попасть в эту лавку, но ее туда никогда не водили. Все говорили, что это очень далеко. Сара представляла себе крошечную страну, состоящую из лестниц, закутков и маленьких домов, спрятанных между разноцветными полками, где жили летающие существа в шапочках. Мистер Аурелио знал, что в его магазине живут сказочные существа, хотя они выходили только по ночам, когда он закрывал магазин и выключал свет. Но темнота их не пугала, потому что они светились в темноте, как светляки. Они плели особую паутину, которая тоже светилась, и по сверкающим нитям спускались вниз, чтобы перемещаться с места на место, из одной провинции королевства в другую. Они проникали на страницы книг и рассказывали истории, которые оставались там в виде букв и рисунков. Их язык напоминал звуки джаза, только говорили они шепотом. В «Книжное королевство» принимали с одним условием: каждый житель должен был уметь рассказывать истории.

Сара тоже принялась выдумывать сказки и мечтать о жизни в «Книжном королевстве», пусть даже для этого пришлось бы уменьшиться, как Алисе. Но она по-прежнему сидела в своей квартире в Бруклине, из которого почти никуда не выезжала.

Когда Сара очнулась, она словно рухнула вниз с облаков Страны чудес. В голове сразу зароилось множество вопросов. Например, с какой стати король страны крошечных фосфоресцирующих сказочников посылал ей подарки? И почему она не могла с ним познакомиться лично, если родители утверждали, что знают его. Почему сам он ни разу не принес ей книгу? Как он выглядит? Высокий он или не очень? Молодой или старый? И главное, друг он ей или нет?

— Он не твой дедушка, запомни это раз и навсегда, — сказала ей мать в один прекрасный день, когда Сара опять принялась приставать к ней с расспросами.

Для пущей убедительности мать достала семейный альбом и показала Саре потертую фотографию, на которой была изображена очень красивая высокая женщина, одетая во все белое, под руку с небольшим, гораздо меньше ее ростом, мужчиной, испуганно смотрящим в объектив.

— Вот, смотри. Это твой дедушка Айзек, мир его праху. Иначе говоря, мой отец. А бабушка — моя мать. Понятно?

— Не очень, — ответила Сара без особого воодушевления.

— Запомни раз и навсегда: вот они, твои бабушка и дедушка.

Вопросы родства волновали Сару куда меньше всего остального, поэтому в целом ей было все равно, был Аурелио ее родным дедушкой или нет.

Как уже говорилось раньше, Морнингсайд расположен на севере Манхэттена, в верхней части окорока. До рождения Сары бабушка тоже жила на Манхэттене, но только на юге, по другую сторону Ист-Ривер. Сара много раз слышала, как мать с тоской вспоминает тот дом, где жила до замужества. Она звала его «Дом на авеню С». Казалось, она по нему скучает только потому, что он расположен ближе к Бруклину, чем нынешний, и добираться до него проще. Больше она о нем ничего не говорила, и было непонятно, красивый он или нет.

Когда Сара вот-вот должна была появиться на свет — она родилась через три года после того, как родители поженились, — бабушка Ребекка переехала и стала жить со своим таинственным мужем, или кем уж он ей приходился, в районе Морнингсайд, недалеко от того места, где у старика была книжная лавка. Сара смутно помнила бабушкин дом — она бывала там когда-то очень давно, еще в раннем детстве. Поскольку там жил мистер Аурелио, девочку туда почти не водили, да и сама миссис Аллен бывала там нечасто. В раннем детстве, когда ребенок еще только учится читать и мечтать, незнакомый мир вокруг кажется ему волшебным, и потому район Морнингсайд был для Сары чем-то далеким и загадочным, собор Иоанна Чудотворца казался ей заколдованным замком, а дом на Манхэттене, из окон которого она различала вдали темный пустынный парк, — замком из приключенческого романа.

Какой бы Сара ни была умницей, книг она до поры до времени не читала. Когда же в один прекрасный день она их прочла, ей вспомнилось раннее детство и дом в Морнингсайде, который был для нее домом из романа.

Ее первые детские фантазии были связаны именно со словом «Морнингсайд», которое казалось ей самым чарующим на свете звуком. Оно было похоже на шелест крыльев. Да и его значение — «рядом с рассветом» — само по себе очень красиво. Кроме того, в Морнингсайде, то есть рядом с рассветом, жили мистер Аурелио и бабушка Ребекка — два существа, настолько непохожие на Сэмюэля Аллена и его супругу, что Сара не могла поверить, что они родственники. Мистер Аурелио и бабушка Ребекка тоже были героями романа. Потому что в романах, как узнала Сара чуть позже, не пишут про обыкновенных людей.

Это может показаться странным, но пока бабушка жила с книжным королем Морнингсайда, мистер Аллен, несмотря на свои шутки, относился к ним лучше, чем его жена. По крайней мере, он уважал их привычки, не осуждал и не злился: у них была своя жизнь, которая его не касалась. Называл он их просто: «Морнингсайд».

— Сегодня утром мне на работу звонил Морнингсайд, — говорил он иногда во время ужина.

А у миссис Аллен, когда она слышала о Морнингсайде, начиналось что-то вроде нервного тика — она моргала дважды подряд.

— Скажите пожалуйста! А почему бы им не позвонить прямо сюда?

Мистер Аллен преспокойно обедал или смотрел телевизор, точнее, делал то и другое одновременно.

— Мне-то что за дело? Может, они тебе звонили, а у тебя было занято. И вообще, разве она не твоя мать? Спроси у нее сама. Скорее всего, она устала от твоих бесконечных советов. Ты обращаешься с ней как с ребенком.

— А она и есть дитя малое.

— Да что ты говоришь! Я вот нормальный взрослый человек, а ты и мне без конца даешь советы. Это любому надоест.

— Ладно, ладно. И чего они хотели?

— Они сказали, что она сегодня вечером уезжает петь в «Найак». Скорее всего, уже уехала. Пробудет там два дня.

Имя Глории Стар еще помнили кое-где в старомодных недорогих клубах, ее время от времени приглашали, и она пела блюзы, облокотившись на старое пианино.

— Все ясно, — вздыхала миссис Аллен. — Вот почему она не хочет мне звонить: ей отлично известно, что я на это скажу.

— А почему ты должна что-то говорить? Какое тебе дело? — спрашивал мистер Аллен. — Пускай себе поет на здоровье, тем более если он не возражает. В конце концов, только он имеет право возмущаться.

— Ну да, пока это ему не надоест. Она еще пожалеет: когда он ее бросит, она будет уже старой и вряд ли найдет другого. Я за нее боюсь, Сэмюэл.

— А я нет. Каждый живет как умеет. Оставь Морнингсайд в покое.

В раннем детстве Сара побывала в Морнингсайде всего три или четыре раза.

Кота в то время еще не было, а в прихожей стояла вешалка с позолоченными львиными головами.

Дверь внизу открывала толстая чернокожая консьержка, которая всегда носила короткие рукава, даже зимой. Ее звали Салли.

Сара помнила бабушку такой, какой видела ее однажды в Морнингсайде. В тот день ее очень поразило, что бабушка выглядит моложе матери. На ней было зеленое шелковое платье, и она сидела пред трюмо, заставленным блестящими баночками. Нанося перед зеркалом макияж, бабушка подпевала пластинке с итальянской песенкой:

Parlami d’amore, Mariú Tutta la mia vita Sei tu… [1]

В те времена бабушка казалась совсем другой. И дом в Морнингсайде тоже был другим. Позже, когда отец назвал бабушку «ящерицей», Сара подумала, что он, как и она сама, тоже запомнил ее в том зеленом платье.

Во времена, когда у Сары еще не было ни карты Манхэттена, ни книжек — ей тогда было всего года два, — она получила от Книжного короля свой самый первый подарок: головоломку. Головоломка состояла из кубиков. На сторонах каждого кубика была изображена какая-нибудь заглавная буква, а еще разноцветные цветы, фрукты или животные, чьи названия начинаются с этой буквы.

Благодаря головоломке Сара познакомилась с гласными и согласными буквами и полюбила их, хотя до поры до времени не догадывалась, для чего они нужны. Она ставила кубики в ряд, поворачивала их то так, то эдак, меняла буквы местами и постепенно заучивала их неповторимые очертания. «Е» была похожа на расческу, «С» на обруч для волос, «О» на яйцо, «X» на крестик, «Н» на лесенку для лилипутов, «Т» на телевизионную антенну, «Ф» на волчок. Отец принес ей с работы толстую тетрадь в твердой книжной обложке — в такие тетради он обычно записывал вызовы. Она была в клеточку, с левой стороны — красные полоски. В этой тетради Сара рисовала закорючки, которые изображали буквы, а также столы и стулья, кухонную посуду, облака и крыши. Она не замечала разницы между буквами и предметами.

Да и позже, когда она уже умела правильно писать и бегло читать, ей по-прежнему казалось, что неверно разделять одно и другое. Вот почему ей так нравилась уличная реклама, где рисунки чередовались с надписями: стоит погаснуть блондинке, похожей на Мэрилин Монро, как вслед за ней немедленно вспыхивает название зубной пасты, и все это одна и та же реклама, озаряющая ночь то зеленым, то золотым сиянием на крыше одного и того же здания. Дело в том, что буквы и рисунки — родные братья, они происходят от одних и тех же родителей: отец — отточенный карандаш, мать — фантазия.

Первые слова, которые Сара записала в подаренную отцом тетрадку в твердой обложке, были «река», «луна», «свобода» и еще несколько таких же неожиданных слов. Они складывались в голове, как скороговорки, когда девочка мысленно повторяла гласные и согласные звуки. Эти слова, рождавшиеся сами собой, как дикие цветы, которые не надо поливать, она полюбила больше всего. Они радовали Сару, потому что только она понимала их значение. Она повторяла их шепотом много раз, чтобы услышать, как они звучат, называла их «буквенки» и часто смеялась.

— Сара, что это ты смеешься? Почему ты шевелишь губами? — спрашивала мать, глядя на нее с беспокойством.

— Просто так. Я говорю шепотом.

— И с кем же ты разговариваешь?

— Сама с собой, это такая игра. Я придумываю буквенки, повторяю их и смеюсь, потому что получается очень весело.

— Что-что ты придумываешь?

— Буквенки.

— А что это такое?

— Ничего. Сами по себе они ничего не значат. Зато иногда из них получается слово.

— Господи, этот ребенок сошел с ума.

Сара хмурилась:

— Ну вот, начинается. В следующий раз я тебе ничего не стану рассказывать.

Иногда по вечерам миссис Аллен поднималась на семнадцатый этаж в квартиру под литерой «Ф», где жила миссис Тейлор, соседка, чтобы отвести душу.

— Мне все время кажется, что она что-то от меня скрывает. Представь себе, в ее-то возрасте! Или думает о чем-то совсем другом. Разве это нормально? Да еще грубит. Совсем как моя мать.

Миссис Тейлор выписывала научный журнал и обожала передачи, где говорилось о детских возрастных проблемах. Это она надоумила миссис Аллен показать дочку психиатру. По ее мнению, Сара была вундеркиндом.

— Ее надо показать хорошему врачу, — говорила миссис Тейлор с видом знатока. — Если врач плохой, ребенок может получить травму.

— Хороший психиатр нам не по карману. «Квик Пламер» не приносит таких доходов. Да и Сэмюэл не захочет.

«Квик Пламер» — так называлась мастерская, где мистер Аллен работал водопроводчиком. Мистер Аллен открыл ее вместе с партнером. Партнер был моложе мистера Аллена. Он был мужем миссис Тейлор. Его звали Филип, он носил черную кожаную куртку, ездил на огромном мотоцикле и был одним из приятелей-шутников мистера Аллена. Миссис Аллен считала его исключительным красавцем.

У супругов Тейлор был сын — толстый мальчик чуть постарше Сары. Раза два или три он приходил к ней поиграть. Но играть он не умел, жаловался, что ему скучно, и то и дело вытаскивал из глубоких карманов куртки конфеты, леденцы и жвачки. Фантики он комкал и бросал на пол где попало. Его звали Род. В их квартале его звали Чупа-чупсом.

Род совсем не походил на вундеркинда. Книжки он терпеть не мог, и Саре никогда не пришло бы в голову рассказать ему про буквенки, хотя к четырем годам она придумала много удивительных сочетании — «амельва», «тариидо», «мальдор» и «миранфу», которые уже не могла забыть.

Некоторые буквенки скакали у нее в голове, словно бессмысленные песенки. Они улетучивались мгновенно, как дым от сигареты. Другие же запоминались накрепко, и стереть их из памяти было просто невозможно. Их значение она начинала понимать со временем. Например, «миранфу» означало «произойдет что-то необычное» или «меня ждет сюрприз».

В ту ночь, когда Сара придумала эту буквенку, она никак не могла уснуть. Несколько раз вскакивала с кровати, вставала на цыпочки и подходила к окошку, чтобы посмотреть на звезды. Они были похожи на маленькие волшебные миры, вроде Книжного королевства, и в них жили странные мудрые человечки, которые знали Сару и понимали язык буквенок. Волшебные существа, которые видели издалека, как Сара выглядывает в окошко, и потихоньку учили ее верить в чудесное. «Миранфу, — повторяла Сара одними губами, словно молитву. — Миранфу». Из глаз у нее текли слезы.

Через несколько дней она подслушала, как мать рассказывает по телефону миссис Тейлор, что Аурелио Ронкали продал кому-то свою лавку, уехал в Италию и больше не живет с бабушкой. В голосе миссис Аллен звучали плаксивые нотки. Внезапно она увидела дочку, которая уже давно стояла в дверях кухни, и ужасно разозлилась:

— Что ты здесь делаешь? Тебя это не касается! Марш в свою комнату! — заорала она в ярости.

Сара побелела как снег, глаза ее округлились, но она не двигалась с места. Мать заметила, что девочка ухватилась рукой за дверной косяк и прикрыла глаза, словно вот-вот упадет в обморок.

— Я перезвоню тебе через минуту, Линда, — сказала она. — Нет, ничего страшного, не беспокойся.

И повесила трубку.

Когда она подошла к Саре и попыталась ее обнять, та оттолкнула ее.

— Что с тобой, Сара? Ты вся дрожишь!

Девочка и вправду дрожала как осиновый лист. Миссис Аллен придвинула табурет, чтобы она села. И тогда Сара закрыла лицо руками и безутешно разрыдалась.

— Скажи, ну скажи мне что-нибудь, — умоляла миссис Аллен. — Тебе плохо? Что у тебя болит?

— Миранфу, миранфу, — рыдая, бормотала Сара. — Бедное миранфу…

Несколько дней у нее держалась высокая температура, и в бреду она звала Аурелио Ронкали, говорила, что хочет попасть в «Книжное королевство», что он ее друг и должен вернуться.

Но Аурелио Ронкали не вернулся. И о нем в присутствии Сары больше не говорили. Сара поняла, что тоже должна помалкивать. Болезнь научила ее скрывать свои чувства. Она стала послушной и смирной. Она понимала, что мечты нужно хранить в темноте и в тайне, и ждала. Девочка была совершенно уверена, что придет день, когда она сможет победно воскликнуть: «Миранфу!» А пока ей придется жить в одиночестве на своем острове. Как Робинзону Крузо. Как статуе Свободы.

Тогда Саре было четыре года. Прошло шесть лет, и теперь ей казалось, что все это было сном.

После Аурелио Ронкали, последнего возлюбленного бабушки, Глория Стар была забыта. Но для Сары Глория Стар и мистер Аурелио не исчезли: они всего лишь переселились в другой мир, туда, где водятся говорящие волки, дети, которые не хотят становиться взрослыми, кролики в жилетах с часами и потерпевшие кораблекрушение моряки, которые учатся на острове одиночеству и терпению. Никого из них она ни разу не видела, но ведь сны и мечты не менее реальны, чем осязаемый мир.

Книжный король Морнингсайда, о котором она почти ничего не знала, по-прежнему существовал. Это он внушил Саре две ее величайшие страсти: к путешествиям и чтению. Одна сливалась с другой, потому что книги помогают совершать воображаемые путешествия, иными словами, мечтать.

 

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Прогулки по Манхэттену. Клубничный торт

Манхэттен тоже стал для Сары настоящей страстью.

Она больше не подслушивала, о чем родители спорят в своей комнате. Она давно научилась улавливать нотки раздражения в голосе матери, как угадываешь бурю, завидев на небе темные грозовые тучи. Разговоры родителей, в которых почти всегда упоминалась семья Тейлор как образец для подражания, потеряли для нее всякий интерес. Мистеру Аллену Линда Тейлор казалась веселой, женственной и юной, на что миссис Аллен утверждала, что ей несложно такой быть, потому что мистер Тейлор дарит своей жене подарки и вообще живет исключительно ради нее. На руках ее носит! Со своей стороны она восхищалась работоспособностью Филипа Тейлора, который в свободное от работы время чинил радиоприемники, телевизоры и все, что под руку попадется. При этом у него оставалось время, чтобы сводить жену в кино. Они только что купили новую посудомоечную машину и микроволновку. Филип был настоящим мужчиной. Кроме того, от него никогда не пахло потом, потому что он пользовался дезодорантом.

— Ты-то откуда знаешь?

— Мне Линда сказала.

— Вот язык без костей! Выдумали еще, дезодорант! А от меня что, воняет?

Сара включала свет, доставала из выдвижного ящика карту Нью-Йорка, которую несколько лет назад ей подарил мистер Аурелио, и принималась ее изучать.

И тогда она грезила наяву, а спор за стеной превращался в музыкальное сопровождение, под которое разворачивались необыкновенные сюжеты из городской жизни, пока она разгуливала по улицам, площадям и паркам, которых никогда не видела. Она летала над небоскребами, плавала по реке Гудзон, мчалась на самокате и летала на вертолете. В конце чудесного путешествия, когда ресницы тяжелели, Сара сворачивалась калачиком и оказывалась в небольшом гнездышке, которое кто-то свил специально для нее на самой верхушке статуи Свободы, между шипами ее зеленоватой короны. Девочка устраивалась там на ночлег, словно усталая птица. И пока сон не одолевал ее, она молилась статуе, потому что та была богиней. Она сочиняла диковинные молитвы и печатала их на волшебной машинке. Получались телеграммы, в которых девочка умоляла Свободу освободить ее из застенков, где она томилась. И еще она просила, чтобы бабушка снова надела зеленое платье, как в тот день, когда Сара увидела ее впервые. Потому что зеленый — цвет надежды.

В южной части карты, где сливались две реки и располагался островок со статуей, девочка наклеила золотую звездочку. Другую, серебряную, она наклеила на севере, рядом с Морнингсайд-парком — приблизительно там, где был дом бабушки Ребекки, которая больше уже не называла себя Глорией Стар.

Две звездочки, золотая и серебряная, приветливо перемигивались с севера на юг на огромной карте Нью-Йорка, которую Сара Аллен разворачивала на своей кровати по вечерам. От того, что ее то и дело складывали и раскладывали, карта вытерлась на сгибах. Сара заучивала наизусть названия улиц Манхэттена, линии метро и маршруты автобусов, которые связывали одну улицу с другой. Она знала узоры нью-йоркских улиц, как линии на ладони, и была уверена, что без труда отыщет островок своих грез, обойдет его из конца в конец, бесстрашно заглянет во все уголки… просто пока что у нее не было возможности это проверить, потому что она пересекала Бруклинский мост всего раз в неделю, да и то вместе с матерью. Один и тот же маршрут, в один и тот же час. Их путь лежал к тому месту, где на Сариной карте была приклеена серебряная звездочка. Эта звездочка обозначала дом, где бабушка жила с тех пор, как Сара с ней познакомилась. Седьмой этаж, окна на улицу, два длинных коридора.

Каждый раз она с нетерпением дожидалась субботы, чтобы вместе с матерью отправиться к бабушке, и время, проведенное в доме, где стояло черное пианино, жил кот по имени Клауд, повсюду валялись вещи, а из пепельниц сыпались окурки, пролетало незаметно. Она обожала квартиру бабушки Ребекки. Возможно, потому, что это был единственный дом в Манхэттене, где она бывала.

И еще она любила истории, которые бабушка Ребекка рассказывала ей, когда была в хорошем настроении, — пожалуй, ничего более интересного ей никто никогда не рассказывал.

Она мечтала, как однажды переедет на Манхэттен к бабушке, вернется чернокожая консьержка Салли, а на стены опять повесят зеркала. Миранфу!

Еженедельный поход в Морнингсайд подбрасывал свежих дров в костерок ее мечты.

А вот миссис Аллен, которой только и нужен был предлог, чтобы поплакаться кому-нибудь в жилетку, эти походы расстраивали, и когда, уже под вечер, они на метро возвращались к себе в Бруклин, она утирала слезу большим платком, который доставала из кармана куртки. Саре казалось, что на них все смотрят, она с тревогой оглядывалась вокруг, но затем замечала, что на них никто не обращает внимания, потому что пассажиры нью-йоркского метро всегда смотрят куда-то в пустоту, словно чучела птиц.

— Она умрет, в самый неожиданный день ее не станет, — всхлипывала миссис Аллен.

— С какой стати она умрет, мама? Она же ничем не больна. По-моему, она отлично выглядит.

Саре казалось, что единственным приятным впечатлением, которое мать получала от поездок на Манхэттен, был вечер накануне, проведенный на кухне, где она пекла свой клубничный торт, который они каждую неделю относили бабушке. Она пекла его поздно вечером, убрав со стола остатки ужина, пока мистер Аллен читал газету или смотрел по телевизору бейсбольный матч.

— Чувствуешь, как хорошо пахнет, Сэмюэл? — радостно восклицала миссис Аллен каждую пятницу, вытаскивая торт из духовки. — У меня никогда еще так хорошо не получалось.

Затем она давала торту немного остыть, осторожно заворачивала в фольгу и ставила в сумку. Лицо у нее лоснилось, глаза блестели.

— А завтра он будет еще лучше, — добавляла она, раскрасневшись. — Чтобы торт был вкусным, его надо печь накануне, а затем дать постоять до утра, и тогда — пальчики оближешь! Ей обязательно понравится.

— Насколько мне известно, твоя мать не любит клубничный торт, — отвечал мистер Аллен, которому надоело каждую пятницу выслушивать одно и то же.

— Помолчи лучше.

Сара замечала, что когда мать ставила торт в сумку и принималась мыть духовку, оживленное выражение постепенно исчезало с ее лица и глаза тускнели.

На следующий день Сара и миссис Аллен обедали раньше, чем обычно, и готовились к выходу — убирали и приводили в порядок квартиру.

— А теперь сделаем сэндвич для папы, — говорила миссис Аллен. — Как бы нам не забыть.

Мастерская «Квик Пламер», аварийная служба водопроводчиков, принадлежавшая Аллену и Тейлору, была по субботам открыта. Однажды Сара услышала, как мать хвастается бабушке, что в последнее время их дело процветает.

Когда в шесть часов вечера мистер Аллен приходил с работы, они еще были у бабушки. На столе его неизменно ждали записка жены и сэндвич с огурцом. Записку он не читал, а выбрасывал ее вместе с сэндвичем в помойное ведро, потом принимал душ и отправлялся ужинать в китайский ресторан напротив дома.

Тем не менее миссис Аллен никогда не забывала приготовить сэндвич и написать записку. Она писала ее, усевшись на высоком табурете с красным пластмассовым сиденьем в кухне возле барной стойки, вооружившись толстой ручкой, которая висела на цепочке возле желтого телефона. Она писала не спеша, время от времени поднимая глаза и глядя в пустоту, словно это давалось ей с большим трудом, хотя на самом деле всегда получалось одно и то же:

«Сэмюэл, сегодня суббота, и мы с Сарой едем навестить бабушку, отвезти ей клубничный торт и немного убраться. Оставляю тебе сэндвич».

Закончив писать, она глубоко вздыхала.

Затем перемещалась в ванную, усаживалась на скамейку, ставила Сару между колен и принималась ее причесывать. Она нервничала, больно дергала Сару за волосы и ворчала, что они опаздывают.

— Выходим-то мы вовремя, но кто знает, сколько времени уйдет на дорогу, ведь это много миль. Угораздило же ее поселиться так далеко! Если бы она жила хотя бы на авеню С, как раньше!

Сара пользовалась случаем и спрашивала у матери, где красивее — на авеню С или в Морнингсайде. Мать пожимала плечами и отвечала, что уже не помнит.

— Как ты можешь не помнить, ведь ты жила там раньше, до того как вышла замуж!

— Не помню, и все. В квартире была большая гостиная. Из моей комнаты виднелась Ист-Ривер. Еще помню, что отсюда до того дома двадцать с чем-то станций метро.

— А почему она переехала? Ей что, больше нравится Морнингсайд? Мама, ты мне все волосы вырвешь!

— Сама виновата, все время вертишься. Ты меня раздражаешь.

— Рассказывай дальше.

— Она переехала, потому что ей так захотелось. Ты же знаешь, бабушка капризная и все делает по-своему. Как ты.

И ни слова про Аурелио Ронкали. Миссис Тейлор посоветовала — посмотрев очередную телепередачу или прочитав книгу про воспитание детей, она немедленно принималась давать советы, — что с детьми лучше не говорить на темы, которые могут их травмировать. Прошло уже много времени, однако Вивиан Аллен не могла забыть странную болезнь, которая началась у Сары, когда та узнала, что бабушка рассталась с хозяином книжной лавки. Но девочка чувствовала, что табу, которое наложили на имя мистера Аурелио, угнетало мать не меньше, чем ее саму.

Дело в том, что люди, существующие только в твоем воображении, продолжают жить и не меняются, даже если на самом деле их уже нет. А если ты знал их и потерял, все складывается иначе.

— Пойми, дочка, — продолжала миссис Аллеи торопливо, — для бабушки было безумием поселиться так далеко от нас. И невозможно убедить ее, что лучше всего ей жилось бы здесь, с нами.

Сара задумалась. Подобная идея казалась ей абсурдной, и она была уверена, что бабушка никогда на это не пойдет.

— Но ведь мы тоже могли бы переехать к ней. Там много места. Тебе не кажется, что так было бы лучше?

— Какие глупости приходят тебе в голову! А твой отец? Разве ты не знаешь, что у отца здесь работа?

— Он бы и там устроился. Трубы везде лопаются.

Причесав Сару, миссис Аллен переключалась на другие дела, а Сара думала о том, что уж ее-то точно ничего не держит в Бруклине и она вполне могла бы переехать в Манхэттен и жить с бабушкой. Она никогда не решилась бы сказать об этом матери, но такой выход казался ей идеальным. Она уже представляла, как очистит от хлама большую комнату справа по коридору, если стоять спиной к входной двери, и украсит стены фотографиями киноактрис, бандитов, поездов и детей на коньках. А с родителями она бы общалась по телефону и навещала их по пятницам. Но она была уверена, что никогда с ними об этом не заговорит, ни словечка не скажет. Размышляя об этом, она грустнела и замолкала.

— Собирайся живее! — приказывала мать. — О чем ты мечтаешь? Не видишь разве, что мы опаздываем? Это только кажется, что у нас полно времени, а на самом деле впереди долгая, очень долгая дорога.

Она надевала на Сару непромокаемый плащ, даже если за окном сияло солнце, и брала корзинку, накрытую салфеткой в черно-белую клетку. Под салфеткой стоял торт.

— Корзинку понесешь ты. Бабушке будет приятно, если ты отдашь ей торт.

— Бабушке все равно. Она не обратит внимания.

— Не спорь со мной. Надеюсь, мы ничего не забыли.

Проверив, выключен ли газ, лежит ли на холодильнике на видном месте записка для мужа и не текут ли краны, миссис Аллен открывала сумочку и перебирала ее содержимое, называя вслух каждую вещь:

— Посмотрим. Ключи, очки, кошелек… Мелочь на метро понесу в кулаке. Подержи-ка минутку мой зонтик.

Она запирала дверь на три замка, расположенных на разной высоте, и вызывала лифт. Тут она крепко брала Сару за руку и не отпускала до тех пор, пока они не оказывались у бабушки.

Сара смотрела в зеркало, висевшее в лифте, потом на улице рассматривала краем глаза свое отражение в витринах, мимо которых они проходили по дороге к метро. Ей не нравилось, что мать держит ее руку так крепко, но вырваться она и не решалась. Она смотрела в небо, видневшееся между зданиями.

— Зачем ты надела на меня плащ, если сегодня нет дождя? — спрашивала она недовольно.

— Заранее никогда нельзя сказать, — отвечала миссис Аллен. — Я вот тоже взяла зонтик, видишь? Лучше перестраховаться. Не забывай, впереди долгая дорога, это только кажется, что бабушка живет не так уж далеко. Мы вернемся только к вечеру, а по телевизору сказали, что сегодня переменная облачность. И еще сказали, что во Флориде ожидается ураган, в Миннесоте наводнение отрезало пять крупных магистралей, в центре Европы зреет антициклон, который двинется на Средиземноморье, и еще…

Сара переставала ее слушать и принималась рассматривать людей. Негра, продававшего с тележки бананы, мальчишку в наушниках, который ехал на мотоцикле. Блондинку на высоких каблуках, старика, который, примостившись на ступеньках, играл на флейте; она рассматривала вывески, держась за руку матери и дожидаясь, когда зажжется зеленый свет, чтобы перейти на другую сторону. Наконец они оказывались у метро. Они входили вместе с толпой, проходили турникеты, пропускавшие пассажира, когда он бросал в прорезь два золотых жетона, которые миссис Аллен покупала в специальном окошечке, отстояв очередь. В окошечке за толстым стеклом виднелся человек с лицом шоколадного цвета, который монотонно, как заводная кукла, раскладывал позолоченные фишки и выдавал их пассажирам, опуская в овальный металлический желобок. Чтобы ответить пассажиру, он подносил к губам маленький микрофон, похожий на гриб, которые обычно рисуют в сказках про карликов и ведьм. На мгновение миссис Аллен выпускала руку Сары, чтобы забрать жетоны и сдачу.

— Подержи зонт, — приказывала она.

Для Сары это были очень волнующие мгновения. У нее в кармане всегда хранилась пара золотых жетонов для проезда в метро. Как-то раз эти жетоны вывалились из кармана отцовской куртки, небрежно брошенной на спинку стула, и когда отец спал, девочка их подобрала. Она отходила на несколько шагов от матери и рассматривала отверстие, куда их бросали, испытывая невыносимое желание броситься бежать — прямо так, в красном плаще, с зонтиком и корзиной в руках. Пройти сквозь турникеты, переступить невидимый порог и затеряться одной среди толпы, двигавшейся в сторону Манхэттена. Но она ни разу даже не попыталась.

Они спускались на перрон. Миссис Аллен нервничала и крепче стискивала руку Сары. Среди пассажиров, толпившихся на перроне, одни казались ей подозрительнее других. От этого зависел выбор вагона, в который они садились, когда наконец приезжал поезд — он влетал на перрон с такой скоростью, словно и не думал останавливаться. Когда они садились в вагон, Саре в голову сразу же начинали лезть разные мысли, и она с любопытством рассматривала тех людей, от которых мать пыталась ее отвлечь. Миссис Аллен расстегивала ей верхние пуговицы плаща, чтобы потом, когда они выйдут на улицу, Сару не просквозило. О сквозняках, жаре и бурях она знала все. Она ежедневно говорила о них по утрам со стариками в больнице, теми самыми, что любили ее больше родной матери, как она часто со вздохом повторяла. Она не пропускала ни одной метеорологической сводки по телевизору, а потом обсуждала с ними услышанное. Зато фильмы про любовь и приключения казались ей скучными. Об этом она тоже говорила со стариками из больницы, которые неизменно поддакивали: одни — потому что сами так думали, другие — чтобы она поскорее оставила их в покое.

— Ну как в это можно поверить, — говорила она, кормя стариков с ложки куриным супом или укрывая их клетчатым пледом, — где это видано, чтобы человек перепрыгивал с одной крыши на другую или чтобы у женщины была змеиная морда?

— На Манхэттене еще не то увидишь, миссис Аллен, — невозмутимо отвечал ей какой-нибудь старик.

Но даже если это было чистой правдой, миссис Аллен не желала, чтобы Сара смотрела по телевизору такие фильмы. Еще ее раздражало, когда Сара глазела на пассажиров, когда они ехали в метро навещать бабушку.

— Что ты уставилась на этого человека?

— Он разговаривает сам с собой.

— Ну и пусть себе разговаривает. Разве ты не видишь, что кроме тебя никто на него не смотрит?

— Бедненький, поэтому я на него и смотрю.

— Какое тебе до него дело? Это касается только его самого.

В нью-йоркском метро часто можно встретить людей, которые разговаривают сами с собой. Одни говорят шепотом, чуть слышно шевеля губами, другие кричат, третьи произносят целые проповеди, словно священники. Обычно такие люди одеты неряшливо, волосы у них растрепаны, и хотя они то и дело громко обращаются к окружающим, называя их «братья» или «граждане», их слова разбиваются о непроницаемую стену молчания и безразличия. Никто не обращает на них внимания.

— Пересядь-ка в тот угол, Сара, сейчас там освободится место. Вы позволите? — говорила миссис Аллен прокладывая себе путь и подталкивая Сару, когда замечала, что внимание девочки занято одним из таких неопрятных крикунов.

Сару страшно злило, что мать разговаривает с ней в метро, потому что она отвлекала ее от мыслей. Нигде не думалось так славно, как в метро, — возможно, именно из-за близости такого количества разных людей, незнакомых друг с другом, хотя они ехали в одном и том же вагоне. Она любила представлять себе их жизнь, сравнивать их мимику, лица, одежду. Ей казалось удивительным, что у этих людей было гораздо больше различий, чем сходств. Просто невероятно: на небольшом пространстве от волос до башмаков может уместиться столько всего сразу, что невозможно спутать одного пассажира с другим! Но она никого не могла рассмотреть как следует, потому что миссис Аллен все загораживала своим телом. Словно боялась, что Сара от одного лишь взгляда на них подцепит какую-нибудь заразу.

— Не надо мама, не расстегивай мне пуговицы, мне не жарко.

— Ну конечно, ты всегда все знаешь лучше других. Ты можешь посидеть спокойно?

— Жарко мне или нет, я действительно знаю лучше, чем ты.

— Когда мы выйдем на улицу, ты простудишься от перепада температуры, и что тогда?

— Но я же никогда не простужаюсь…

— Боже, какая болтушка! И почему у тебя такое кислое лицо?

— Мама, ну пожалуйста, оставь меня в покое.

— Ты хорошо закрыла корзинку?

— Да закрыла, закрыла. Помолчи, пожалуйста, — умоляла девочка взволнованным шепотом.

— Что с тобой? Почему ты закрываешь глаза? Тебя укачивает?

— Мамочка, оставь меня в покое. Разве ты не знаешь, мы сейчас проезжаем под рекой!

— Ну и что? Подумаешь, новость! Ты же умная девочка. Хорошо еще, что нас никто не слышит…

В начале их путешествия поезд в самом деле проезжал под рекой Ист-Ривер. Именно в это время миссис Аллен начинала приставать к Саре со своими скучными наставлениями. Сара закрывала глаза вовсе не потому, что ее укачивало или было страшно; просто ей казалось невыносимым, что мысли матери заняты ничтожными пустяками и та пытается ее отвлечь в такое величественное мгновение, когда они проносятся внутри чудесного тоннеля под тоннами речной воды. Тоннель тянулся на протяжении двух миль и назывался Бруклин-Бэттери-тоннель, потому что, минуя реку, он проходил под Бэттери-парком, расположенным на севере Манхэттена, где сливаются Гудзон и Ист-Ривер. Сара тщательно изучила все, что связано со строительством Бруклин-Бэттери-тоннеля, она даже помнила дату, когда началось его строительство, — 1905 год, но все это не имело отношения к тому особому состоянию, которое она переживала при мысли, что над ними течет река. Проезжать по Манхэттену под рекой было еще одним доказательством того, что на этом острове возможно все. Голова у Сары шла кругом, как мельница, и в ней рождались сотни вопросов, которые она хотела задать бабушке Ребекке, едва они перешагнут порог ее дома.

 

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Воспоминание о Глории Стар. Первые деньги Сары Аллен

Неподалеку от дома бабушки Ребекки был расположен таинственный тенистый парк. Он начинался на склоне позади собора Иоанна Чудотворца и тоже назывался Морнингсайд, как и весь квартал. В этот парк вела каменная лестница, потому что он был в низине. Говорили, что это очень опасное место.

Несколько лег назад один человек, которого в народе прозвали «Вампир из Бронкса», выбрал для своих ночных вылазок именно этот парк и, спрятавшись в кустах, поджидал жертву, непременно какую-нибудь женщину. За несколько месяцев в Морнингсайде было обнаружено пять женских трупов. Поползли слухи, и в итоге даже днем никто не отваживался не только разгуливать но Морнингсайд-парку, но даже приближаться к поросшим мхом каменным ступеням с литыми перилами.

Сара обожала рассматривать заброшенный парк из окошка гостиной, самой большой комнаты в доме, где у бабушки стояло пианино. Ее притягивало это романтичное загадочное место.

Рядом с окном гостиной стояло любимое бабушкино кресло, такое старое, что кое-где наружу вылезали пружины. Пока миссис Аллен ходила в магазин за продуктами или подметала на кухне дохлых тараканов, Сара сидела с бабушкой, чтобы развлечь ее и послушать какую-нибудь историю, если у той появлялась охота что-нибудь рассказать. Потому что иногда бабушка хотела спать или грустила, и тогда у нее закрывались глаза и она молчала. Но рано или поздно Саре удавалось ее расшевелить своими расспросами, и бабушкин погасший взгляд оживлялся.

Обычно они беседовали очень тихо, почти шепотом. Секретничать с бабушкой Саре очень нравилось, она вообще обожала секреты.

— Бабушка, а в Морнингсайд-парке красиво?

— Как тебе сказать. Центральный парк лучше. Будь у меня побольше денег, я бы жила в южной части Центрального парка. Какие там дома!.. Сказать по правде, единственное преимущество нашего парка — мрачная слава, которую принес ему Вампир из Бронкса. А так — ничего особенного. Жаль, конечно, что его так запустили.

— Откуда ты знаешь?

— Что значит «откуда»? Я частенько там прогуливаюсь.

— Ты ходишь в этот парк?

— Конечно, хожу. Хотя куда больше мне хотелось бы прогуливаться по Центральному парку, да не пешком, а в карете, запряженной лошадьми. Но на безрыбье и рак рыба. Во всяком случае, у нас тоже можно подышать свежим воздухом, и никто тебе не мешает.

— И не страшно?

— А чего бояться? Это одно из самых безопасных мест во всем Манхэттене. Разве ты не видишь, какой он пустынный! Грабители и мошенники совсем не дураки — тебе это отлично известно по фильмам. Они не станут тратить время даром, подстерегая жертву в таком пустынном месте, где никто не ходит.

— А Вампира из Бронкса поймали?

— Нет. Во всяком случае, в газетах, которые я покупаю, ничего об этом не говорилось. Скорее всего, он на свободе. Он хитер как лиса. Сама не знаю почему, но мне он кажется красавцем и добрым малым. А тебе?

— Не знаю, — говорила Сара, немного смутившись. — Я его никак себе не представляю.

Миссис Аллен просто из себя выходила, когда замечала, что ее мать и Сара разговаривают о Вампире из Бронкса.

— Мама, не рассказывайте Саре страшных историй, — говорила она. — Она потом спать не будет.

— А зачем ей спать? Самая бестолковая трата времени. Кстати, что за газеты ты выбрасываешь вместе с мусором?

— Они и есть настоящий мусор, мама. Все эти старые газетенки про преступления и прочие глупости.

— Преступления вовсе не глупость, доченька. Дай-ка я сперва их просмотрю, вдруг мне захочется вырезать какую-нибудь заметку. Почему ты так любишь все выбрасывать? Каждый раз после твоей уборки по дому словно ураган прошел.

— А почему вы, мама, так любите хранить всякий хлам, устраивать настоящую помойку? Это кресло — разве можно терпеть его в доме? На следующей неделе обязательно вызову мастера, чтобы его обить.

— Об этом не может быть и речи, мне оно нравится именно таким. Очень хорошо, что оно немного дырявое. На нем следы моего тела. Это кресло — единственное, что у меня осталось.

— Сами виноваты. Давно бы переехали к нам в Бруклин.

Бабушку подобные разговоры выводили из себя.

— Не будь занудой, Вивиан. Давай оставим эту тему. И не зови меня на «вы», сколько раз можно повторять?

— Я уже пыталась, но никак не могу привыкнуть. Само собой получается. Папа, мир его праху, всегда говорил, что неуважительно обращаться к родителям на «ты».

— Ты меня все равно не уважаешь, хоть и обращаешься на «вы». Впрочем, мне все равно, уважаешь ты меня или нет. А твой папа, доченька, всегда отставал от моды.

Однажды в декабре в субботу вечером Сара и ее мать, как обычно, пришли к бабушке. Они позвонили в дверь, но им никто не открыл.

— Она иногда плохо слышит, — сказала миссис Аллен и вздохнула.

— Скорее всего, она пошла прогуляться, — сказала Сара. — Кроме того, сегодня мы приехали раньше.

— Куда она могла отправиться в такой холод? Подержи, пожалуйста, зонтик, я достану ключи.

Войдя в дом, они обнаружили только кота, мирно спавшего в бабушкином кресле.

Миссис Аллен очень разволновалась. В последнее время ее мать частенько прикладывалась к бутылке. Саре она этого, конечно же, не говорила. Она подумала, что бабушку следовало бы поискать в местных барах, где ее знали. И засобиралась обратно на улицу, даже не сняв пальто.

— Оставайся здесь, — сказала она Саре. — Если бабушка вернется раньше меня, приготовь ей чай и отрежь большой кусок торта. Надеюсь, тебе не будет страшно, если ты немного посидишь здесь одна.

— Нет, с какой стати, — ответила Сара.

— Ну, тогда до скорого. Надеюсь, мне не придется блуждать слишком долго. Если зазвонит телефон, возьми трубку.

— Хорошо, мама, я и сама бы догадалась.

— Не груби. Слышал бы это твой дедушка Айзек! Можешь немного подмести кухню.

— Договорились.

Но когда мать вышла, Сара и не подумала подметать кухню: она принялась прыгать но комнате и кричать: «Миранфу!», потому что впервые осталась одна в Морнингсайде и была в восторге. Теперь она могла представить — миранфу! — что это ее дом и что ее зовут Глория Стар.

В проигрывателе стоял диск. Она нажала кнопку и сделала звук погромче. Послышалась музыка.

Эта была та самая итальянская песенка, которую бабушка напевала в тот далекий вечер, сидя перед трюмо в зеленом платье. Больше Сара ни разу не слышала эту песню, но тут же узнала ее и пришла в неописуемый восторг:

Parlami d’amore, Mariú, Tut In la mia vita Sei tu…

Клауд открыл глаза. Выгнул спину, спрыгнул с кресла и принялся ходить вокруг Сары, громко мурлыча.

— Ты еще тогда не родился, Клауд. И в тот вечер тебя здесь не было. Поэтому ты не сможешь разделить со мной моих воспоминаний. Я — та самая Глория Стар, знаменитая певица Глория Стар.

Кот пристально смотрел на Сару своими изумрудными глазами. Он тихонько мурлыкал и терся о ее колени.

— Нет, ты никогда не сможешь ничего понять, потому что в то время ты меня не знал. И Аурелио ты тоже не знал. Отойди от меня, бессовестный кот, ты порвешь когтями мои шелковые чулки. Разве ты не видишь, что я жду Аурелио? Он придет из «Книжного королевства», и мы пойдем танцевать, поэтому я должна привести себя в порядок. Он очень любит, когда я хорошо выгляжу.

Она вышла в коридор и приоткрыла дверь бабушкиной спальни. Там было темно. Она постояла на пороге, нащупывая выключатель, и на миг ей стало страшно. А вдруг бабушку задушил Вампир из Бронкса, и она лежит на кровати мертвая? Первым делом, ни к чему не прикасаясь руками, надо позвонить в полицию, как это обычно бывает в кино.

Кот по имени Клауд, который вошел за ней в спальню, потерся о ее голую ногу, и она вскрикнула. В это время вспыхнул свет, кот фыркнул и выскочил прочь.

— Клауд, как ты меня напугал! — воскликнула Сара. — Ты оставишь меня в покое или нет? Мог бы, по крайней мере, что-нибудь сказать. Например: «Ну как тебе королева?» — так спросил Алису Чеширский Кот. Впрочем, откуда ты можешь знать про Алису? Ты похож на Рода Тейлора. Глупый, даже говорить не умеешь. Я трачу слова впустую.

Разговаривая с котом, она огляделась. При свете люстры страх улетучился. Однако спальня представляла собой жуткое зрелище. В таком месте трудно изображать знаменитую Глорию Стар. Пахло окурками, затхлостью, потом, дешевыми духами. Повсюду — на полу, на спинках стульев — высились груды одежды, а на огромной кровати беспорядочно валялись письма, фотографии и вырезки из газет.

Сара попыталась зажечь бра в виде трех стеклянных тюльпанов, висящее над туалетным столиком с трюмо, но лампочки перегорели, и у нее ничего не вышло. На черном столике из искусственного мрамора лежали две открытые косметички, из которых в беспорядке торчали откупоренные флаконы и несколько использованных тюбиков с губной помадой, рядом стояли грязные стаканы, валялись булавки, катушки с нитками, ложки, пепельница, выстроилась целая армия флакончиков из-под лекарств, начатых или пустых.

Кот запрыгнул на кровать и устроился на груде бумаг, рассыпанных среди смятых и скомканных простынь.

— Вон отсюда, Клауд! Где это видано? Такое неуважение! — крикнула Сара притворно строгим голосом, подходя к кровати. — Боже, мои любовные письма! Мои цветочные лепестки! Мои любимые фотографии! Я — Глория Стар! Ты что, не понимаешь?! Какой бесстыжий кот!

Сара столкнула Клауда с кровати на пол и принялась осторожно собирать бумаги. Письма и газетные вырезки она раскладывала в отдельные стопки, фотографии сортировала по размерам. На одной из них был изображен интересный пожилой мужчина с пышными усами и расчесанными на пробор черными волосами, тронутыми сединой. Он стоял, облокотившись о стеллаж с книгами и держа в пальцах дымящуюся сигару, и улыбался в камеру. Сара долго рассматривала эту фотографию, потом перевернула карточку. С обратной стороны была дарственная надпись, выведенная четким крупным почерком: «Ты — моя Глория. А.». Сара заметила, что этим почерком были написаны многие из тех писем, которые она только что разбирала.

Пластинка доиграла. Сара направилась в гостиную, держа в руках разобранные бумаги. Почему-то ей не хотелось, чтобы их увидела мать, когда придет наводить порядок. Миссис Аллен запросто могла отправить их в мусорную корзину вслед за газетами. И главное — это были бабушкины секреты. Сара больше не играла в Глорию Стар: она по-настоящему чувствовала себя Глорией Стар. С другой стороны, она была союзником бабушки и не хотела, чтобы кто-то прочел тайные письма. Даже она сама не собиралась этого делать.

Она направилась к бюро, обитому бархатом. Это бюро всегда было закрыто. Но она знала, где у бабушки хранится ключ — в китайской вазе в виде корзины, на которой были изображены два птенца: они отнимали друг у друга гусеницу, и каждый тянул ее к себе клювом. Сара залезла на табуретку, чтобы дотянуться до полки, где стояла ваза. Она уже держала ее в руках и даже услышала, как внутри звякнул ключ. Но тут зазвонил телефон, и Сара так испугалась, что ваза выскользнула у нее из рук, а сама Сара не удержала равновесие и рухнула на пол. Сердце бешено стучало в груди, когда она наконец сняла телефонную трубку.

Звонила бабушка. Ее голос показался Саре очень веселым. Она решила прогуляться по Морнингсайду и на минуточку заскочила в ближайшее казино, где выиграла сто пятьдесят долларов. Кстати, они прочитали записку, которую она им оставила? Она положила ее на пианино. Сара ответила, что никакой записки они не нашли, мать забеспокоилась и пошла ее искать.

— Вивиан всегда так! — воскликнула бабушка. — Непременно найдет повод для беспокойства. Сию минуту иду домой. Я совсем рядом: сижу в баре и пью ликер. Только не вздумай сказать матери, что я была в казино… Да, я знаю, что ты умеешь хранить тайны… До скорого. Надеюсь, у нас будет время немного поболтать, малышка… Кстати, чуть не забыла: я хотела попросить тебя сделать одну любезность…

— Я слушаю, бабушка.

— Хорошо, что ты одна… Честно говоря, у меня в спальне небольшой беспорядок. Ты не могла бы собрать бумаги, которые лежат у меня на кровати, и положить их в секретер? Ты ведь знаешь, где хранится ключ.

— Конечно, бабушка, — ответила Сара, улыбнувшись. — В вазочке с птичками.

Когда Сара повесила телефонную трубку, она была очень взволнована. Первым делом она снова поставила пластинку с итальянской песней. Песня казалась ей прекрасной, хотя слов она не понимала. Зато слово «Мариу» звучало почти как «миранфу», только по-итальянски. Потом она отправилась за вазой, опасаясь худшего. Но к счастью — миранфу! — ваза приземлилась на кресло и осталась цела.

Правда, ключик из нее выпал и его пришлось поискать. Вскоре он обнаружился — в щели между сиденьем кресла и подлокотником.

Наконец она сунула ключ в скважину и подняла крышку бюро, которое бабушка называла «секретер», потому что там хранились секреты. Изнутри донесся терпкий запах старой бумаги и сухих цветов. Сара еще раз взглянула на фотографию Аурелио Ронкали и поцеловала ее.

— Спасибо, — сказала она шепотом.

У нее потекли слезы. Но плакала она по-другому — не как в тот день, когда ей стало известно, что он уехал. За шесть лет, которые прошли с тех пор, она узнала, что есть три повода для слез: ярость, грусть и избыток чувств. На этот раз она плакала от избытка чувств или, скорее, от радости. Немного странно, конечно. Миранфу.

Она уже собиралась закрыть крышку секретера, как вдруг заметила коробочку, стоявшую справа. Коробочка была приоткрыта, и в ней Сара заметила запечатанный сургучом конверт. Она узнала почерк матери:

Сара чуть не расхохоталась. После всей этой суеты с клубничным тортом вдруг оказалось, что бабушка тоже умела его печь.

Бабушка вернулась домой в отличном настроении. Услыхав, как поворачивается в замке ключ, Сара выбежала в прихожую. Следом за ней выбежал кот. Она и представления не имела, сколько времени прошло с тех пор, как ушла мать. Но через минуту время снова перестало ее интересовать.

Бабушка бросила Саре деньги, которые выиграла в казино, те рассыпались но полу, и Сара бросилась их собирать, причем обе просто умирали от смеха. Внезапно зазвонил телефон. Бабушка взяла трубку.

— Алло… А, привет, Вивиан… Ну да, я уже здесь, ты что, меня не слышишь?.. Вынуждена тебя огорчить: меня не похитил Вампир из Бронкса. Вероятно, он предпочитает кровушку помоложе.

Сара собрала с пола все деньги и уселась в бабушкино кресло. Улыбаясь, она задумчиво разглядывала заброшенный парк, над которым ползли фиолетовые тучи, которые постепенно становились все мрачнее. Клауд, мурлыча, забрался к ней на колени, и девочка погладила его по спине. Никогда в жизни Саре не было так хорошо.

— Я оставила вам записку на пианино, — объясняла бабушка. — Да я уже минут десять как дома.

Сара посмотрела на бабушку. Та поймала ее взгляд, подмигнула и улыбнулась. Сару тронуло, что бабушка защищалась от назиданий собственной дочери с помощью простого детского вранья. Бабушка послала Саре воздушный поцелуй кончиками пальцев. Слушая телефонный разговор, Сара наконец поняла, сколько прошло времени.

— Конечно, Вивиан… Что значит, не может быть?.. Что ты такое говоришь?.. Что десять минут назад ты тоже здесь была?.. Прямо какая-то мистика. Значит, ты все же на пару минут ошиблась. Что я тебе еще могу сказать? Или мы разминулись в лифте… Ой, не будь такой занудой, Вивиан, не стоит из всего делать трагедию! Да, девочка в порядке… И кот в порядке. И тараканы тоже живы и здоровы. Мы все отлично себя чувствуем… Да, да, сейчас мы съедим по кусочку торта… Договорились, до скорого. Возвращайся, когда захочешь.

Сара наклонилась к коту и прошептала ему на ухо:

— Ты слышал, что говорит бабушка, Клауд? Прошло всего лишь десять минут. Просто невозможно представить, что все это случилось за десять минут. Если бы ты не был таким невеждой, а был Чеширским Котом, мы бы с тобой поговорили про то, как иногда растягивается время. А ты только мурлычешь. Глупый, зато ласковый. К тому же у тебя такая мягкая шерстка.

— С кем ты разговариваешь? С Клаудом? — спросила бабушка. Как только она повесила трубку, голос ее помолодел и стал громче. — А я думала, ты не любишь кошек.

— Я люблю только говорящих, — призналась девочка. — Но, по-моему, сегодня вечером Клауд меня понимает.

— Отлично, детка, а теперь давай полдничать. Твоя неугомонная мама говорит, что в супермаркете полно народу и что она вернется только через полчаса. Какое облегчение!

Эти полчаса пролетели для Сары невероятно быстро. Бабушка была в отличном настроении. Она сама взялась готовить полдник, собрала грязную посуду, вскипятила воду для чая и, напевая, накрыла на стол. Для Клауда она достала банку кошачьей еды и выложила ее содержимое в алюминиевую мисочку под мойкой.

— Бабушка, хочешь, я тебе помогу?

— Не надо, посиди лучше, детка. Сейчас я постелю красивую скатерть. Праздник есть праздник.

Саре передалось бабушкино праздничное настроение. И главное, она не ожидала от нее такой подвижности и энергии. Бабушка положила на стол клеенку, а поверх постелила вышитую скатерть в цветочек.

— Я думала, ты не умеешь хлопотать по хозяйству, — сказала Сара.

— Очень даже умею! Нет ничего проще. Но когда ты не в настроении, домашние дела превращаются в обузу. Вот увидишь, какой у нас сегодня будет замечательный полдник.

Сара спросила, умет ли бабушка печь торт.

— Пекла когда-то, но все забыла. Я разлюбила стряпать. Рецепт торта я куда-то задевала, а куда — забыла. Твоя мать отдала его мне когда-то, словно это завещание. Боялась, что украдут соседки. Чудесный клубничный торт! Мне он страшно надоел, сегодня я попробую его впервые, за долгое время. Обычно я отдаю торт одному нищему. Но сегодня — особенный день.

— А что сегодня за праздник? — спросила Сара.

— Не знаю, выбирай сама, какой хочешь. Твой день рождения. Ведь он у тебя через несколько дней. Так ведь?

— Правда. В следующую пятницу. Я думала, ты забудешь. Но мне очень приятно, что ты вспомнила. Мне исполняется десять лет.

Бабушка пошла в гостиную и принесла купюры, которые выиграла в казино. Она разделила их на две равные кучки.

— Бери, — сказала она Саре. — Половина тебе, половина мне. Это мой подарок тебе на день рождения.

— Но здесь слишком много. У меня никогда не было столько денег, бабушка.

— Спрячь и никому про них не говори. Когда-нибудь они тебе пригодятся. Только постарайся потратить их как можно быстрее. Только бы твоя мама не явилась! Иди в мою спальню и открой шкаф. Справа в верхнем ящике лежит несколько сумочек, которые остались от моей светской жизни. Выбери любую, какая тебе понравится, и положи в нее свои первые деньги. У тебя будет настоящий праздничный подарок.

Никогда еще клубничный торт не казался Саре таким вкусным, как в тот вечер. Ей казалось, что она ест его впервые в жизни.

— Нет ничего лучше, чем не спеша поговорить по душам. Тогда что угодно покажется вкусным, — сказала бабушка.

Поджидая миссис Аллен, они перебрались в гостиную. Вышитую сатиновую сумочку, внутри которой лежало семьдесят пять долларов, Сара повесила под свитер.

— Деньги к деньгам, — сказала бабушка. — Кто знает, может, я встречу богатого жениха. Или я выгляжу слишком старой? Как ты считаешь, в меня еще можно влюбиться?

В поисках сумочки Сара неожиданно наткнулась в шкафу на зеленое платье.

— Ты мне совсем не кажешься старой, — ответила она. — Ты очень красивая. Особенно когда надеваешь зеленое платье.

Внезапно бабушка погрустнела. Сара поняла, что лучше бы не напоминать ей про Аурелио. Вот было бы здорово, если бы она смогла найти бабушке жениха! Но как это сделать, если ее никуда не отпускают одну?

Вскоре разговор перешел на одиночество и Свободу. Бабушка рассказала Саре, что статую Свободы привезли в Нью-Йорк из Франции сто лег назад. Ее автор, эльзасский скульптор, снял маску с лица своей матери, очень красивой женщины, чтобы по этой маске сделать Свободе лицо. Бабушка дала Саре книжку, где все это очень подробно рассказывалось. Сара решила прочесть книжку дома, потому что за дверью уже слышались шаги миссис Аллен.

— Ну вот, малышка, у нас ни на что не хватило времени, — сказала бабушка. Полчаса пролетели как один миг. Словно во сне. Миранфу.

 

ГЛАВА ПЯТАЯ

День рождения у китайца. Смерть дядюшки Джозефа

В пятницу, в день своего рождения, Сара надела плиссированную юбку и красный вязаный свитер, подаренные матерью. Мистер Аллен решил, что они всей семьей отпразднуют день рождения Сары в китайском ресторане. Было приглашено семейство Тейлор.

— Знаешь, Род тоже приедет, — лукаво улыбнувшись, сказала Саре миссис Аллен, когда они подходили к мастерской, чтобы забрать мистера Аллена. — Это твой праздник, и гостем должен быть мальчик. Ты согласна?

Сара не ответила. В последнее время Род немного похудел, но по-прежнему казался ей увальнем. К тому же с девочками он держался так, словно был звездой квартала. Сара решила не обращать на него внимания.

— Я не стала говорить тебе заранее, хотела сделать сюрприз, — добавила миссис Аллен. — А в конце вечеринки тебя ждет еще один. Вот увидишь, как будет весело.

Весело не было никому, особенно Саре. Ресторан был плохо освещен, а на стенах, выкрашенных красным, черным и золотым, красовались какие-то длинноногие птицы и озера с плавающими цветами, которые, непонятно почему, навевали грусть. На столах, покрытых бумажными скатертями, стояли красные лампы. Пахло чем-то сладковато-кислым, как обычно пахнет в китайских ресторанах. Сара бывала там и раньше, потому что владелец ресторана, мистер Ли Фу Цзы, дружил с ее отцом, и иногда по вечерам, когда отец задерживался, они с мамой за ним туда заходили. По дороге домой родители, как правило, ссорились.

Два стола были сдвинуты вместе, в середине красовался букет из бумажных цветов. Сара сидела рядом с Родом, который уплетал за обе щеки, так что у него не оставалось ни времени, ни желания поболтать с Сарой. В ответ на ее вопросы он только кивал головой, а когда миссис Тейлор спрашивала, нравится ли ему блюдо или он хочет попробовать что-нибудь другое, он издавал с набитым ртом что-то вроде довольного хрюканья. На столе стояло такое множество разнообразных угощений, что никто не мог шевельнуть рукой, не опрокинув стакан или не перепачкав рукав чем-нибудь жирным. У всех блюд был почти одинаковый вкус. Взрослые увлеченно обсуждали то одно, то другое блюдо и восторгались мистером Тейлором, которому для еды не требовались ни ложка, ни вилка, потому он был единственным из собравшихся, кто ловко орудовал китайскими палочками. Время от времени мистер Ли Фу Цзы с улыбкой подходил к столу, чтобы поинтересоваться, поправилось ли гостям угощение.

— Еще бы! Это просто пир, дружище, настоящий пир, — отвечал довольный мистер Аллен. — Принесите нам еще немного риса «Три удовольствия» и свинину в кисло-сладком соусе.

— Сэмюэл, это уже обжорство, — шепотом предупреждала его миссис Аллен.

— Какое, к дьяволу, обжорство! Праздник есть праздник! Правда, Сара?

— Но королева праздника почти ничего не кушать, как птичка, — говорил мистер Ли Фу Цзы, заметив, с каким унылым видом Сара подносит вилку ко рту. — Тебе невкусно, красавица?

— Очень вкусно, большое спасибо, — отвечала Сара. — Все замечательно.

Она думала о бабушке.

По правде говоря, еда всегда казалась ей делом скучным, а разговоры о том, что ты ешь или собираешься съесть, — еще скучнее. Но, в конце концов, вечеринка была устроена в честь дня ее рождения, родители выглядели вполне довольными и счастливыми, а на ней была красивая новая одежда, хотя свитер колол шею и был слишком жарким. Челюсти Рода двигались беспрерывно, ножи и вилки звенели, слышался смех, Сара рассматривала нарисованных на стене долговязых птиц с золотыми ногами и клювами и не понимала, почему ей так хочется плакать.

На десерт подали вафельные пирожные с сюрпризом. Пирожные с хрустом разламывали пополам. Внутрь были вложены маленькие цветные бумажки, свернутые в трубочку, и на каждой бумажке было написано пожелание. Все с интересом читали свою бумажку, а потом спрашивали: «Ну-ка, а что у тебя?» и смеялись, потому что им казалось, что пожелания очень кстати.

Саре досталась записка на розовой бумаге. Она смутилась и сразу же сунула ее в карман и, несмотря на просьбы, отказалась прочесть ее вслух. На бумажке было написано: «Лучше быть одной, чем в плохой компании». Вдруг все решат, что она сама выдумала свое желание и оно чудесным образом очутилось в записке? Ее мучила совесть: она действительно думала о том же самом. Какой волшебник сумел прочесть ее мысли? Она сидела неподвижно, уставившись в пустоту, словно происходившее вокруг ее не касалось.

Она все время думала о бабушке, о том, как быстро пролетел тот вечер в Морнингсайде, обо всем, что им хотелось обговорить.

Миссис Аллен, внимательно следившая за Сарой, толкнула локтем миссис Тейлор.

— Вот видишь? — прошептала она. — У нее часто такое выражение лица. Меня оно просто пугает. О чем она думает? Боюсь, моя мать забивает ей голову всякой ерундой.

Улыбнувшись, миссис Тейлор похлопала ее по плечу, словно желая утешить.

— Все мы прошли через этот возраст. Возраст фантазий, — сказала она многозначительно. — Зато она становится настоящей красоткой.

— Вот именно, меня это тоже беспокоит. Ведь сейчас такое время…

— Перестань, Вивиан, тебя вечно все беспокоит. Расслабься и получай удовольствие.

— Ты права, Линда. Что бы я делала без твоих советов… Честно говоря, когда все хорошо, мне кажется, что сейчас произойдет что-то ужасное.

— Перестань, а то и впрямь накаркаешь беду.

Когда ужин подходил к концу, из кухни появился мистер Ли Фу Цзы: он принес торт с десятью зажженными свечами.

Мистер Аллен был очень доволен. Он встал и запел «С днем рожденья тебя», и песню немедленно подхватили все сидящие за столом, включая Рода, а затем незнакомые посетители за другими столиками ресторана. Мистер Аллен улыбался, приглашая петь весь зал. Он делал плавные движения руками, словно дирижировал хором. Сара опустила глаза. Ей было ужасно стыдно.

— Ну же, детка, не будь такой букой! О чем ты думаешь? Пора задувать свечи! — с упреком воскликнула миссис Аллен. — Разве тебе не весело? А теперь ты должна загадать желание.

Сара сосредоточилась. «Я хочу еще раз увидеть бабушку в зеленом платье», — произнесла она мысленно, вонзив ногти в ладонь.

Затем она погасила свечи, дунув на них почти с яростью, как будто ей не терпелось покончить с этим как можно скорее. Все десять свечек погасли одновременно. Кругом захлопали в ладоши.

— Когда свечки гаснут разом, это означает удачу, — сказала миссис Тейлор. — Ты ведь не забыла загадать желание?

— Нет, — ответила Сара.

— Конечно же, это секрет, не так ли?

— Секрет, — подтвердила Сара.

Мистер Ли Фу Цзы протянул ей нож, и аплодисменты грянули с новой силой.

— Ты резать торт. Я помогать.

— Я первый! Мне самый большой кусок, — крикнул Род, пододвигая свою тарелку.

— Выглядит очень аппетитно, — воскликнул мистер Тейлор.

Миссис Аллен была счастлива.

— Как хорошо, когда есть ресторан, где тебя знают. В других местах нам бы не устроили такой праздник, — сказала она.

Мистер Ли Фу Цзы подмигнул миссис Аллен. Тейлоры смотрели на них в растерянности.

— Дело в том, что торт пекла миссис Аллен, — признался мистер Аллен. — Это ее фирменный клубничный торт, правда, дорогая? Она может соперничать с самим «Сладким Волком».

Миссис Аллен отмахнулась с притворным негодованием, словно мистер Аллен сказал чушь. Кондитерская «Сладкий Волк» считалась лучшей на Манхэттене. Там пекли семьдесят пять разных видов тортов. Эта кондитерская находилась неподалеку от Центрального парка, в ней было два чайных салона, где по вечерам не было мест, хотя оба салона казались огромными.

— Не преувеличивай, — сказала миссис Аллен. — Для начала пусть все попробуют. Надеюсь, у меня получилось. Но судить не мне.

Все, кроме Сары, взяли по кусочку, так что на блюде не осталось ни крошки.

— «Сладкий Волк» мог бы позавидовать, — сказал Филип Тейлор. — Как-нибудь в выходной закажем там столик, возьмем по кусочку клубничного торта и сравним, у кого получается лучше — у них или у Вивиан. Не правда ли, отличная идея?

— Решено, — отозвался мистер Аллен.

Сара отметила, что отец впервые гордился тем, какие вкусные клубничные торты печет его жена. Он смотрел на нее с нежностью.

— Готов поспорить, — продолжал мистер Тейлор, — их торт окажется хуже. И тогда мы позовем хозяина и скажем ему: «И это вас называют Королем тортов? Как бы не так! Зато у нас есть королева — вот она, перед вами. Это настоящая Королева тортов». И Волку придется смолчать, каким бы сладким он ни был.

Все очень смеялись, а миссис Аллен смотрела на Филипа Тейлора с благодарностью.

Ужин, как и ожидалось, завершился похвалами клубничному торту.

Тем же вечером миссис Аллен испекла новый торт, хотя уверяла всех, что очень устала. Был канун субботы, на следующий день они, как обычно, должны были ехать к бабушке.

Когда миссис Аллен достала торт из духовки, а Сара ушла в свою комнату, собираясь почитать бабушкину книжку о статуе Свободы, в гостиной зазвонил телефон. Мистер Аллен снял трубку. Обрывки нервного разговора с продолжительными паузами были слышны и в кухне, и в комнате Сары. Миссис Аллен прислушалась. «Не может быть, в это невозможно поверить!» — восклицал мистер Аллен.

Сара вышла из комнаты и столкнулась с матерью, которая стояла в коридоре, вытирая руки о передник.

— Что случилось? — спросила Сара.

— Понятия не имею. Сейчас узнаем. Похоже, какая-то плохая новость.

Сара вернулась к себе, оставив дверь открытой. Как только телефонный разговор закончился, послышались рыдания. Родители шли по коридору обнявшись и плакали. Сара проследовала за ними на кухню. Всхлипывая, мать проговорила:

— Я же говорила, за веселье расплачиваются слезами. Как раз сегодня за обедом я говорила об этом Линде. А она ответила, что я накаркаю беду. Да, представь себе, так и сказала — накаркаю… Бедный Джозеф!

Из краткого разговора, прерываемого рыданиями, Сара заключила, что дядюшка Джозеф, брат ее отца, которого она никогда не видела, попал в автомобильную катастрофу где-то неподалеку от Чикаго и скончался на месте.

Миссис Аллен, которую катастрофы приводили в ужас, вела себя с мужем нежно как никогда.

Она села к нему на колени и принялась целовать и гладить его по голове, как ребенка. Затем сделала ему липовый чай, и они принялись обсуждать поездку в Чикаго. Мистер Аллен принес из спальни брошюру, где было указано расписание самолетов и поездов.

— По-моему, тебе нет смысла со мной ехать, Вивиан. Это двойные расходы. Кроме того, вы ведь почти не были знакомы, — говорил он ей, изучая расписание и что-то подсчитывая на карманном калькуляторе.

Но отговорить ее мистеру Аллену не удалось. Как она может бросить мужа одного в такую минуту? Долг превыше всего. И что скажут его родственники, если он приедет на похороны одни? Скорее всего, решат, что они на грани развода.

— Бедная Сара, — в конце концов сказал отец, взглянув на дочь. — Как ужасно закончился ее день рождения!