Невозможный Кукушкин

Галахова Галина

Весёлая и поучительная повесть о пятикласснике, который прославился на всю школу озорством и плохой успеваемостью.

Фантастические события переворачивают жизнь мальчишки и заставляют его посмотреть на себя другими глазами.

Рисунки С. Острова

 

НА ЗЕМЛЕ И НА НЕБЕ

Ну и Кукушкин, что за Кукушкин! Нет чтобы после школы домой пойти, взял и застрял в футбольных воротах и времени не заметил, протекло куда-то, врезались только семь пропущенных голов.

— Дохляк проклятый, ты кому подыгрываешь?! — набросился на Кукушкина Пчелинцев и принялся выталкивать его из ворот. — Я тебе с самого начала говорил: не устоишь, разиня!

Тут набежали и другие азартные игроки, и злополучный вратарь, как ни обнимал изо всех сил штангу, всё-таки вылетел из ворот, размазывая по лицу пот и грязь, а может, и слёзы — кто докажет?!

Из ворот его выгнали, но с поля прогнать не смогли, потому что — известное дело — Кукушкин. От него никак не избавишься, лезет и лезет. А вызвать бы сюда пожарную машину, чтобы она из пожарного крана ему врезала, окатила бы всего, чтобы бежал отсюда мокрой курицей…

Пчелинцев вытер шершавым рукавом мокрое лицо, и волна слепящей ярости чуть схлынула с него. Прямо не знаешь, что делать с собой. Злой, говорят про него, и физкультурник сказал: «Злой игрок Пчелинцев. Спортивную злость оставить, а остальную — на свалку!» А как определишь, где спортивная, а где — нет?

— Андрюх, ну, Пчёлка, я опять встану?

— Ладно, вставай, но, Славян, гляди в оба!

— Да я!..

Некоторое время Кукушкин держался и даже пару раз отчаянно залепил в «аут», потом напряжение ушло от него и, поплёвывая, маяча у Пчелинцева перед глазами, он принялся руки в брюки расхаживать по вратарской площадке и смешить Нырненко своими дурацкими шуточками.

Мальчишки из 5-го «а» внезапно очутились перед Кукушкиным, а тот от неожиданности заорал и взвился вверх. Мяч пошёл в другой угол, казалось, медленно-медленно стал уплывать от него, но Славка каким-то чудом спружинил и развернулся в воздухе. Некоторое время они висели рядом — он и мяч, а потом быстро и резко упали общим живым клубком. Все рты разинули от восхищения. Нырненко дольше всех не мог прийти в себя.

— Ну, Славян, классно ты взял! — кричал он, подпрыгивая и показывая, как Славка взял мяч. Получалось смешно, и все смеялись, а сверху шлёпал их по головам и спинам град, замёрзшая вода — такая прозрачная рисовая крупка, но этого они не замечали.

Крепко прижимая мяч, как будто не желая расставаться с ним, Кукушкин выбежал из ворот и ударил. Мяч высокой «свечкой» взмыл в небо прямо над его головой.

— Вот так фитиль! — выдохнул подбежавший Нырненко и стал локтями защищать мяч от чужих игроков. Уж как ему хотелось, чтобы Славян хоть чуть-чуть отыгрался!

— Юрик, ты человек! — благодарно засипел Кукушкин и задрал голову, чтобы лучше подстроиться под мяч, даже глаза выкатил.

Но что это? Прямо над его головой висело в синем растворе вечера огромное серебряное блюдце, чуть раскачиваясь и мигая издалека.

Мяч упруго ударился где-то рядом, подпрыгнул, потом отлетел в сторону, и вот его уже подхватили чьи-то быстрые ноги и помчали, а Славка всё стоял, заворожённо уставившись в небо. По тёмно-синим его краям кристалликами поваренной соли смотрели вниз звёзды — точь-в-точь его вчерашний опыт, когда синькой он подкрасил пересоленную воду, и оттуда стали выпадать кристаллы, слабо отражая пламя свечки (он работал при свечах, как настоящий алхимик).

Незаметно наступил вечер. Кажется, только что они мучились в классе, в лихорадке ждали последнего звонка, чтобы первыми примчаться на стадион, и вот уже выпали звёзды, и давно пора идти за Марьяной, а непонятное это блюдце вдруг повисло над головой… Откуда оно? Кто в нём?

Как по команде, блюдце резко дёрнулось и медленно проплыло, и просияло, и скрылось за высокими домами, огромное и серебристое, похожее на гигантскую черепаху, облитую серебром. Кажется, оно даже перебирало светлыми лапками, чтобы быстрей двигаться.

— Ребя!.. — выдохнул Кукушкин, взмахнув руками. — Смотри! — И забегал по полю, и закрутился, как будто его кто-то крутил.

Мало ли что придумает Кукушкин, сколько раз он всем голову морочил, ну и Славян!

— Смотрите, смотрите туда! — орал ошалело Кукушкин и рукой ввинчивался вверх, всё хотел подпрыгнуть и дотянуться до чего-то.

Все стали запрокидывать головы и наперебой спрашивали друг друга, кто что видит.

— Летающее блюдце! — орал Славян.

Всем сразу захотелось тоже увидеть летающее блюдце, что они, хуже Кукушкина?! Но никто ничего не увидел.

— За баламуту! — крикнул Пчелинцев, первым пришедший в себя, и схватил Славяна за шею — такую тонкую ниточку жизни, где бился Славяна отчаянный звон: «Сам видел, честное слово!»

— Врёт он! Врёт, как всегда! — закричали мальчишки враждебных команд, сплотившихся против одного известного им вруна.

— Да честное слово, видел! Оно по небу ползло, наглющее такое, как черепаха, и лапками двигало. За шестнадцатиэтажку заползло, Юрик, честное слово. Ну когда я врал?

Кукушкин врал на каждом шагу, но сейчас ему припомнить этого никто не смог, все думали про летающее блюдце.

Футбол тут же и кончился, пошли разговоры о космосе. А потом заговорили о шаровых молниях, как такая молния жила у одного парня в консервной банке и он её приручил. Она ходила с ним на каток в этой своей консервной банке, и он никогда не замерзал, и даже один раз, когда сгорел прожектор на катке, он её упросил поработать немного прожектором, так было светло, прямо ужас…

— А Славян, по-моему, сейчас не врёт, — сказал Нырненко. — Ему, наверное, показалось это блюдце. Бывает ведь, когда человеку кажется…

— Потому что дурик, — закончил Андрюшка. — Им всегда, дурикам, чего-то кажется, чего нету. Мне так ничего не кажется!

Пчелинцев подошёл к воротам и сдёрнул с верхней штанги свою серебристую японскую куртку, лёгкую и тёплую одновременно. Мальчишки последовали за ним, напяливая куртки, схваченные морозом.

— А к вечеру он всё ж таки жмёт!

— Снегу бы!

— Выпадет, не волнуйся.

— А Славян всё-таки хорошо нас разыграл…

— Это он умеет… Алхимик несчастный!

— Да отстаньте вы от Славяна, — опять заступился за Кукушкина Нырненко. — Ну, ошибся человек! Принял луну за летающее блюдце.

— Луна ещё не взошла, к твоему сведенью.

— Ну, не луна, так фонарь.

При упоминании о фонаре все как-то невольно почувствовали, что уже поздно, что они совсем загулялись и это им даром не пройдёт.

Послышались шумные вздохи, голоса сразу изменились, мальчишки начали расходиться кто куда. Славян, Андрюшка и Нырненко, по обычаю, пошли вместе.

Славка уныло молчал, в голове, испуганно подрагивая, как бы крутилась чёрная блестящая пластинка: «Неужели и правда почудилось? Никому не почудилось… Одному мне. Что же это такое? Выходит, я не как все… Никому не чудится… Почему?»

На мгновение Кукушкину стало страшно, потому что ему стало жалко себя, что уже одиннадцать лет прошло, а он даже в футбол играть не умеет. И вообще, никто его не уважает, вруном обзываются, а сегодня вдобавок наподдали за пропущенные голы.

Где-то в уголках глаз щекотнулись слёзы, но Славка сделал затяжной зевок и несколько раз шмыгнул носом.

— Ага, — сказал на это Андрюшка, — опять шмыгаешь. Химичил вчера?

— Было, — повеселел Славка. — Кристаллы поваренной соли выводил из раствора.

— Вот и занимайся своими кристаллами! Зачем в футбол лезешь? Я же в твою химию не суюсь!

Нырненко сразу вмешался:

— Не приставай к Славяну! Дома ему химичить не дают, здесь ты на него бросаешься, а он у нас рабочий человек — ему ещё за Марьяной в садик идти!

— И вправду, за Марьяной идти! — воскликнул Славка. — Опять забыл, вот балда!

— Самый настоящий, — поддержал его Андрюшка, — и не надоело тебе, балда, быть нянькой?

У Славяна глаза сузились в две щёлочки.

— А тебе завидно?

— Помираю от зависти!

— И не надоело вам рычать друг на друга? — мирно спросил Нырненко.

Славка хотел ответить Андрюшке так, чтобы тот лопнул от злости, но передумал.

С Андрюшкой поссориться легко, зато мириться трудно. Андрюшка нипочём не подойдёт, всегда приходится начинать мириться ему. И Нырненко уже не в счёт. Андрюшку ему не уговорить.

Странная всё-таки у них дружба: ни разу не было такого, чтобы Андрюшка с Нырненкой поссорились или он поссорился с Юркой, всегда он ссорится с Андрюшкой. И всегда Андрюшка во всём виноват. У него ужасный характер, хочет верх над ним взять. Хочет — и берёт.

Андрюшке хорошо живётся. Он один у своей мамочки. И отец у него капитан дальнего плавания, редко дома бывает. Что хочет, то Андрюшка и делает. А мать с него только пылинки сдувает. Везёт Андрюшке! Зато у него, Славки, никакого тебе детства и свободы. Даже химический шкаф обмотали цепью и замок привесили. Ещё и смеются, знакомым показывают: «От нашего оболтуса. Такой прохиндей растёт! Недавно чуть весь дом не спалил».

Это было в прошлом году, он тогда проводил опыты с селитрой. Но взрыв получился совсем слабый, никто не пострадал, кроме него. Да и он отделался лёгким ожогом на руке, правда, ещё половина волос сгорела — пришлось постричься наголо. А зато он получил благодарность от Светланы Леонидовны. Раньше она всё время в дневник писала: «Подстригите, пожалуйста, вашего сына!» Теперь написала: «Благодарю, что наконец-то подстригли сына». В каждом плохом событии всё-таки есть и нечто хорошее.

Об этом подумал Славян и вздохнул.

— Ты чего? — спросил толстый и чуткий Нырненко, уловивший перемену в его настроении.

— Да так.

И подумал он ещё о том, что если бы ему быть таким же свободным, как Андрюшка, и таким же умным, как Андрюшка, и таким же сильным, как Андрюшка, и в себе уверенным, как Андрюшка, тогда бы… Тогда бы нипочём ему не привиделось бы летающее блюдце. А так не только летающее блюдце увидишь, а ещё чёрта с рогами или бабу-ягу во всё небо.

— Ну я за Марьяшей! — сказал Славка и в глаза посмотрел Пчелинцеву. — А знаешь, я рад, что у меня есть сестра. И что я сейчас помчусь за ней, тоже рад. Она меня ждёт. И, наверное, плачет, потому что я, как дурак, про неё забыл. А всё из-за вас. А уж она-то в тысячу раз лучше тебя и даже Юрки!

Так сказал Славка и рванул по улице что есть духу, оставив позади друзей, полных недоумения.

— Что это с ним сегодня? — удивился Нырненко. — Зачем-то и меня сюда приплёл.

— Тебя больше некуда приплетать, — только сюда, — сказал на это Андрюшка и отвернулся.

— Чего ты такой злой, Пчёлка? Не понимаю тебя.

— И понимать нечего. Всё равно не поймёшь, — ответил Андрюшка, а сам подумал: «Как я устал от себя. Почему я один? Почему у меня нет ни брата, ни сестры?.. Может быть, тогда бы я стал хоть чуть-чуть другим, пересилил бы себя…»

— Поговори у меня! — набычился Нырненко. — Я тебе поговорю так со старшими!

Нырненко был старше Пчелинцева на неделю и очень этим гордился.

— Ладно, старикашка! — засмеялся Андрюшка. — А что у меня есть?!

Он полез в карман и достал письмо. Оно было написано по всем правилам почтового искусства и адресовано Андрею Александровичу Пчелинцеву. Обратный адресат значился под именем: Ольге Николаевне Перепёлкиной.

— Перепёлкина? Тебе? Написала? — ахнул Нырненко.

— Знай наших! Славян бы за это письмо жизни не пожалел бы, честное слово!

 

ВПЕРЕД, В ДЕТСКИЙ САД!

Кукушкин примчался в детский сад самым первым из всех последних: на площадке почти всех детей уже разобрали, но ещё оставались дети, за которыми родители не пришли. Их из разных групп свели в одну кучку, и теперь они толпились на деревянной горке и сновали по ней туда-сюда — издалека маленькие разноцветные горошки. Среди них Марьяна.

Он узнал её издали по белому беретику — огромная меховая тарелка, опущенная на уши, а сверху пушистый красный помпон пришит. И как это можно носить, да ещё на самом видном месте — на голове! Он, например, шапку носит в кармане, надевает её перед дверью, чтобы маму не волновать.

Марьяна увидела его издали и закричала счастливым голосом:

— Славик, ну какой же ты молодец! Самый первый за мной пришёл!

До чего же ей нравится отличаться от всех, любит называться самой первой и самой послушной. Воспитательницы не нахвалятся ею.

Он её никогда не хвалил, не задумывался — какая она. Но сегодня, прямо сейчас, когда увидел её на горке, вдруг ни с того ни с сего понял: она совсем маленькая. И этот смешной берет словно впервые увидел. Из-под него метёлочками косицы торчат — беда с ними! На днях она захотела, чтоб у неё выросли косы, и заставила заплетать себе волосы, но волосы-то коротки. Мама по утрам торопится на работу, ей далеко ехать, пришлось учиться ему. Насилу научился.

Намётанным глазом отметил: разлохматилась. Не любит она быть лохматой, порядок любит. «Как у людей хочу», — её любимые слова. Перед зеркалом может торчать часами, а ей четыре года.

Он замер от удивления, пока она спускалась к нему с горки: какое чудо! Её глаза, лицо, волосы — всё необыкновенное.

— Славик, — сказала она таинственным шёпотом, — чего так долго не шёл? Опять футбол? Но я, я маме не скажу, ладно?

Она всегда его хорошо встречала, но сегодня было что-то особенное, когда она обняла его за шею. Он тогда зашнуровывал ей тёплые сапожки, а она обняла его за шею и сказала:

— А теперь домой, да?

Где-то далеко в нём, как слабый свет, вспыхнули так и не выступившие слёзы и погасли внутри. Он ухватился за Марьяшины мышиные хвостики и стал заплетать их. Что это сегодня происходит с ним? Почему ему всё видится не так, как всегда? Будто видится всё впервые. И этот низкорослый детский сад, оцепленный поздней осенью, и сестра Марьяна, и эта горка — всё стало вдруг событиями.

Потом, когда они очутились за калиткой и Марьяна принялась рассказывать ему про свой детский день, всё стало, как всегда, но память где-то далеко ещё держала: запомни, происходит необычное.

Раньше, к примеру, он не задумывался хотя бы над тем, как относится к сестре. Сегодня — понял. Разные мысли ни с чего взялись. Раньше он и не знал, что у него мысли есть. Теперь — знает.

В чём же дело? Может, в том, что Светлана Леонидовна придумала, чего у них раньше никогда не было. Заставила завести дневник, чтобы чувства и мысли туда записывать. Сказала — ей интересно узнать, о чём они думают. Пусть один день опишут, когда думали о чём-нибудь. Срок — неделя.

«До срока три дня осталось. Успеется…»

Когда она про дневник сказала, в классе, конечно, буря поднялась. Он был больше всех против. Что, он дурак — свои мысли всем показывать! Но Светлана Леонидовна сказала ему: «Кукушкин, ты можешь не писать. Наверное, у тебя и мыслей-то никаких нет».

Что-то она про неличности долго ещё говорила. Может, она его неличностью называла?

«Неличность», — незаметно произнёс он вслух.

Марьяна сразу перестала без умолку болтать.

— Что такое «неличность»?! — заинтересовалась она.

Вот именно, знал бы он это!

Хорошо, сестра ответа не ждала, ещё крепче ухватила его за руку и запрыгала и запела:

Халиуси, у бабуси поселился тёплый кот, и скрипучит, и мяучит целый день наоборот!

Потом, дыхания ещё не перевела, опять спрашивает:

— Славик, дети, по-твоему, в детстве живут? А котята, по-моему, живут в котятстве. Мухи — в мухстве. Коровы — в коровстве. Птицы — в птицстве.

И снова запела без перехода:

«Поливальная машина поливает. Ух, как синяя машина поливает. До чего же поливает — поливальная!»

И так она пела, говорила, спрашивала без ответа, скакала всю дорогу, пока они не подошли к дому. И в это время он уже совсем забыл, что день у него неудачный — три двойки, и про летающее блюдце забыл, и про Андрюшку с Нырненкой.

У дома их встретил старик с рыжей кошкой, кошку День звать. Лично Кукушкин думал, что это шутка, но старик каждый день с ней гулял и всякий раз кошка на это имя отзывалась, никуда от старика не убегала, ходила за ним по пятам.

— Кис-кис, День, — позвала Марьяна кошку, присела на корточки, погладила её ладошкой.

Кошка бархатно пророкотала:

— Мур-р!

— Она меня не боится. Она гладить даёт, — засмеялась Марьяна.

 

БЕГОМ ЗА ПОРТФЕЛЕМ

— Ну-с, молодой человек, почему так поздно? А где ваш портфель? Может быть, вы и уроки сделали? — прицепился к нему старик.

Где ж портфель, и правда! Что за дурацкий портфель — всегда куда-то девается… Да ведь он на поле остался, вот чучело!

Ну а старику-то какое дело?! Чего он к нему всегда цепляется? Будто ему очень важно, сделал он уроки или не сделал.

— Марьяша, я быстро. Ты здесь побудь! Только не уходи никуда!

— Можно я с Днём побуду?

— Можно! — хмыкнул Славка.

Ни капли не смешит её эта кличка. Иногда она удивляется пустяку, а иной раз удивить её невозможно. Хотел бы он побыть Марьяной хоть час, чтобы оттуда посмотреть, каким всё кажется для маленьких, чтобы понимать их и никогда не обидеть зря.

Бежал за портфелем, а сам думал, что каких-нибудь семь лет назад он был таким же, как Марьяна. Но всё забылось, ни капли из того не помнит, из детства. А что у него сейчас? Может, птицство, а вдруг коровство?

Нет, Светлана Леонидовна всё-таки не такая зануда, как он думал про неё раньше. Наверное, если бы не она с этим дневником, не задуматься бы ему сегодня.

А задуматься нужно, что написать: он же не Перепёлкина! Перепёлкина уж постаралась, нагрохала в своём дневнике три страницы. Давала ему почитать свою хряпу: «Вернувшись из школы, я уже через час подумала: пора браться за уроки! Когда я сделала уроки, то подумала, что пора ужинать. Стала ужинать и выплюнула из картошки жареный лук. Ненавижу жареный лук, а мне суют…»

Вот опять задуматься надо: с одной стороны — набитая дура, а с другой — все её хвалят, и староста класса она, и фотография её висит на доске «Равняйтесь на лучших!». И на самом деле она — лучшая из девчонок, даром, что ли, он четыре года с ней рядом сидит. Как же так?!

Перепёлкину все хвалят, а про него ни от кого хорошего слова не добьёшься. Одно и то же: «Хулиган Кукушкин! Опять этот невозможный Кукушкин… Этот Кукушкин опять!»

Не так они смотрят на него, не так! По-другому надо. Он и сам понимает, что не сахар, но всё-таки есть в нём что-нибудь хорошее, в конце-то концов. Но где оно?! Кто докопается…

И вчера вот. «Давайте учиться слушать музыку!» — сказала Светлана Леонидовна, и они все как захохочут. Смешно это — учиться слушать, что они, глухие? Принесла в класс скрипку и пиликала весь воспитательский час, хотя она у них по русишу и литературе, не по пению!

На перемене Пчелинцев полез в футляр, и одна струна у скрипки лопнула — прямо ему по лбу. Светлана Леонидовна пришла, чуть не заплакала. «Кто? Зачем? Неужели вас даже музыкой не пронять, какие вы чёрствые, бессердечные!»

Пчелинцева ей, конечно, не выдали. Да и виноват ли Пчелинцев? По лбу ни за что схлопотал, синяк — будь здоров! Знал бы, что так будет, наверное, не полез бы.

— Кто? — спрашивает Светлана Леонидовна расстроенно. — Отвечайте!

— Я! — сказал Славка, чтобы она успокоилась, стало жалко ее.

— Ну конечно, я так и знала! — говорит Светлана Леонидовна.

А он и не собирался в футляр лезть. Не собирался, а всё равно получилось, как будто лез… И родителей в школу вызвали!

А на поле, между прочим, было темно. Прожектор, который им совсем недавно светил, погас. Школа замерла до следующего утра. А интересно было бы побродить по пустой школе…

Кукушкин наклонился и поднял свой портфель. На какой-то миг ему стало жалко портфеля: лежит и ждёт его, словно собака, про которую забыли.

— Брось ты расстраиваться, — сказал он портфелю. — Айда домой!

Обратно он бежал ещё быстрее, чем раньше, но мама всё-таки опередила его. Она стояла рядом со стариком и держала за руку Марьяну.

— Ну вот и ты наконец, — сказала она, как только он холодным носом ткнулся ей в ухо, чтобы хоть как-то поздороваться, а может, и прикоснуться к ней. Но она локтем отодвинула его в сторону и закончила разговор со стариком:

— Да, конечно. Сложный ребёнок. Современные дети — трудные. Это уже и наукой доказано. Ярослав, не скрываю, трудный. Вот Марьяна — другое дело. Она мне в радость. Пошли-пошли. Всего вам хорошего.

Он понимал, что радости от него мало, но зачем на каждом углу она говорит об этом? При чём здесь этот старик с кошкой? Ему и правда больше, наверное, нечего делать, как цепляться к нему. Может быть, старик займётся его воспитанием? Этого, что ли, она хочет?

 

ДОМА. ВЕЧЕР. КАК ОБЫЧНО И НЕ СОВСЕМ

Дома мама сказала:

— А у меня есть хорошие новости. Только не знаю, как вы отнесётесь к ним.

— Почему не знаешь? — удивилась Марьяна, а он промолчал нарочно.

— Ты почему такой хмурый? Что-нибудь случилось?

Мама тут же помчалась к домашнему химическому шкафу, подёргала цепь, погладила замок, убедилась, что всё на месте, и сразу успокоилась.

— Слава богу. А если когда-нибудь этот несчастный шкаф уберётся из нашей квартиры, я, кажется, стану самой счастливой на свете.

— Но отец хранит там самые нужные ему вещества. Он химик, как ты не понимаешь. Он в комнате для этого и вытяжку сделал.

— Все нормальные химики на работе работают.

— Что ж, по-твоему, отец ненормальный?

— Я этого не говорила.

— Этого, Славик, мама не говорила. Мамочка, а я гладила День. Хочу кошку.

— Хочу собаку, — сказал он.

— А я хочу самолёт! — сказала мама.

После маминого самолёта расхотелось разговаривать.

— Ты говорила — у тебя новости, — напомнил он. — Какие?

— По общественной линии. Меня наградили путёвкой Ташкент — Бухара — Самарканд. Самолётом. Целых три дня. Я там никогда не была. Не знаю, что делать. Вот папа придёт — и решим.

Будь этот вечер похожим на остальные вечера, он пропустил бы всё мимо ушей, его это мало интересовало. Но сейчас он подумал: путёвкой наградили его мать, ничего себе! Значит, её уважают. Ему-то нипочём бесплатный билет в театр не дадут. Да и за деньги теперь не берут, потому что у него в ТЮЗе йодистый крахмал в кармане взорвался, шуму было — на всю школу!

Мать у него плановиком работает. Что это за работа, он плохо представляет, неинтересно ему — и всё! Но, между прочим, мать на заводе пропагандист. Рассказывает рабочим про международное положение. Рабочие ей каждую осень и весну цветы дарят…

Кажется, такой же вечер был у них дома в прошлом году. Ну да! Тогда маму наградили путёвкой в Пушкинские горы, но она из-за него не поехала, потому что надо было идти в милицию, в детскую комнату…

Ну почему, почему всё так плохо? Ведь мог же он получить по сочинению хотя бы двойку, так нет же — обязательно единицу! Может, не говорить про единицу и три двойки? А то у матери настроение испортится, опять никуда не поедет. Вот вернётся из поездки, тогда и признаться… Может, к тому времени как раз исправится все.

Нет, почему всё-таки так тяжело сегодня? Верно говорит Пчёлка: всё дело в тяжести! Земная тяжесть тяжела, слишком давит. Вот бы на Луну смотаться — уж там бы скакал, парил! Парить хочется, чтобы жить легко и просто. А здесь почему-то уже не выходит…

Вот бы на другой планете очутиться! Уж там бы легче было. Там людей нет. Другие существа. Будешь единственным человеком — какой есть, такой и есть, спасибо за это. Никто не скажет: «Невозможный Кукушкин!». На другой планете и требования к тебе другие. А что?! Нырненко говорит, что, например, в нашей школе требования завышены. Стоит перейти из нашей школы в другую, как сразу же становишься отличником. Автоматически!

Ну зачем другая планета?! Зачем к ним лететь, к инопланетянам? Пусть лучше они сюда прилетят… Блюдце, летающее блюдце… неужели ты только показалось?

— Слава, почему не отвечаешь? Я пять минут надрываюсь: ужинать!

Славка оглянулся по сторонам — один в комнате, лежит на диване, читает журнал «Пионер».

Ничего себе, увлёкся мыслями! Так вообще свихнуться можно.

Пошёл на кухню, а там Марьяна и мама в одинаковых передниках.

— Ты сегодня какой-то странный, Слава. Не случилось ли чего-нибудь в школе?

Может, признаться и сказать залпом и про единицу, и про три двойки, и про вызов родителей? Всё-таки будет полегче. Ему-то полегче, а маме? Никуда она тогда не полетит, это уж точно… Нет он всё-таки не эгоист!

— У меня всё в ажуре! Думаешь, вру? Честно, не вру!

— Сколько раз я тебя просила: говори красивым русским языком. Просила?

— Угу!

Красивый русский язык — мамина слабость. Когда-то она мечтала в университете учиться, но закончила экономический институт, а слабость к языку осталась. Самые её любимые передачи по радио «Любителям русского языка». И тогда — чтоб дома тихо было!

Только сели чинно ужинать — мать ужасно любит хорошие манеры, — как раз пришёл отец. Когда он приходит домой, чинной обстановке не бывать. Отец объясняет это просто: у него цыганская кровь, прадед был цыганом, и не просто цыганом, а цыганом-конокрадом. Ничего себе предки!

Мама спросила:

— А почему ты без шапки? На улице минус шесть.

— Извини, пожалуйста, я шапку потерял! Я вообще буду теперь без шапки ходить, как Славка.

— Что?! — вскричала мама. — Когда он ходил без шапки?

— Я никогда не ходил без шапки, — быстро сказал Славка и на всякий случай подмигнул Марьяне.

— Славик только сегодня и вчера и потом ходил без шапки. И больше никогда, — поддержала его Марьяна.

Мама это мимо ушей пропустила, а отцу сказала:

— Эх ты, сорок лет прожил, а растяпой остался!

Оказывается, отцу уже сорок лет. Ого, какой старикан! Раньше как-то не обращал внимания, что голова у него седая… ого, какая седая! И лоб большой. Наверное, он всё-таки умный, отец. Он химиком работает в каком-то институте, а чего там химичит, не рассказывает. Всё пишет, пишет. Статьи какие-то. Их печатают в журналах… целая стопка его журналов и шесть книг. Вот сдать бы их в макулатуру, — может, наберётся на «Баскервильскую собаку». А почему он такой рассеянный? Взрослым всё можно — шапку потерять! А детей за это… Потеряй шапку — крику на неделю…

— Я тебя спрашиваю: как дела? — откуда-то издалека послышался отцовский голос. Ничего хорошего этот голос не предвещал.

Кое-как выдавил из себя:

— Полный порядок!

Всё-таки врать тяжело — настоящая пытка. А ну как попросят дневник? Там ещё, помимо всего прочего, вызов к директору…

На этот раз отец почему-то поверил на слово и даже обрадовался:

— Вот и молодец! Я всегда, в конце концов, в тебя верил, хотя виду не показывал.

Ох, отравиться бы этими кислыми щами! Ну чего отец раньше молчал, что верит… в человека? Что ему стоило сказать эти слова вчера? Вся жизнь у человека, может по-другому бы пошла…

— А мамочка на самолёте полетит… — вдруг вспомнила Марьяна.

— Это ещё что? — непритворно удивился отец.

Мама только рукой махнула, мол, никуда она не полетит, потому что расстроилась: опять шапку потерял! Во что его завтра одевать? Но отец умел разговаривать с мамой, как надо. Скоро она про злополучную шапку забыла и рассказала всё подробно.

— Никуда ты не полетишь! — осадил её отец.

— Почему? — удивилась мама. Она раньше, вообще говоря, не надеялась из дома улететь, но вдруг заупрямилась: — Это по общественной линии. Меня выдвинули, и я не имею права отказаться.

— Но у тебя семья. Дети!

— С детьми ты побудешь!

Началась всегдашняя перепалка — кто кого воспитывает, и кто кого не воспитывает, и что от такого воспитания вполне может вырасти… крокодил.

Марьяна, которая вздремнула под их перепалку прямо за столом, услыхав про крокодила, открыла глаза.

— Какой это крокодил?

Она чуть не заплакала, потому что вспомнила, что заснула без сказки, — ей всегда на ночь сказку рассказывали.

Родители поспорили, кто ей будет сказку рассказывать, и в конце концов — так он и знал! — поручили рассказывать ему. Кому это — «ему»? Это — я! Мне! А всё потому, что я у них есть. Но они этого не понимают. Не ценят. А что бы они без меня вообще делали?

Конечно, пойду и уложу Марьяну. Уж лучше она, чем уроки. Ура, есть уважительная причина! Завтра так и скажу: «Весь вечер провозился с сестрёнкой, потому ничего и не выучил». До чего же приятно говорить правду!

Как назло, Марьяна разгулялась, и никакими сказками её было не усыпить, она требовала ещё и ещё. Я совсем выбился из сил. Тогда решил придумать для неё что-нибудь страшное, чтоб хоть смеяться перестала. Начал загробным голосом:

— Однажды, не помню, в каком году это было, на нашу Землю опустились пришельцы с неведомой звезды… как её? Ну, скажем, Дальдиванна. И один человек, который ждал их всю жизнь, по имени… ну скажем, Ярослав, по фамилии, скажем, Кукушкин… встретил их один на один в чистом поле…

— А где я тогда была? — спросила радостно Марьяна и подпрыгнула на кровати.

Пришлось теперь рассказывать и про Марьяну, только после этого она опять улеглась. Причём она не давала разгуляться моей фантазии, вмешивалась в историю и даже потребовала сделать пришельцев похожими на морских свинок и маленьких крокодильчиков, но только чтобы они были резиновые, с выпученными глазами и свистели. Всё так и сделал. Продолжал рассказывать, какими одинокими были пришельцы у нас на Земле, где никто не понимал их космического языка и принимали их только за сплошных морских свинок.

Тут Марьяна не выдержала и заплакала. Она плакала и говорила, пускай они обязательно приходят к нам домой, мы вымоем им лапки и дадим компоту. И тогда грустные пришельцы развеселятся. И сама Марьяша развеселится вместе с ними. И действительно, скоро она так развеселилась, что пришлось вмешаться маме. Мама прогнала меня, но со свинками и Марьяшей воевала больше двух часов.

Когда мама наконец вышла на свет, голова у неё была перетянута платком. Видно, досталось ей. Значит, теперь достанется мне.

Я, не долго думая, схватил со стола газету и стал её читать. Ничего себе, у них, у капиталистов, бензина нету! Теперь они без него попляшут!

Мама рухнула на стул и слабым голосом сказала:

— Вот что, мой хороший! В следующий раз лучше медведю помогай, только не мне. Господи, хоть бы кто посуду в этом доме догадался вымыть. Почему всегда я?

— Послушай, — перебил её отец и сделал на стуле зарядку «руки — вверх, ноги — в сторону», — мы тут со Славкой как мужчины прикинули и решили…

Тут он подмигнул мне. Откровенно говоря, мы с ним как мужчины битый час молчали, каждый занимался, чем хотел.

— Так вот, — продолжал отец, — мы с Ярославом решили, что я полечу в Азию вместе с тобой, — мне тоже хочется Бухару и Самарканд посмотреть!

У мамы на лице изобразился самый настоящий протест, но отца не так-то легко сбить с толку:

— Кстати, по последним научным данным, дела у нашего сына в школе улучшились. Волноваться особенно нечего.

— Так ли это? — засомневалась мама. Как всегда, она была права.

Отец рассердился:

— Ты что, человеку не веришь? Он же человек, пойми!

Наверное, мама поняла это с большим трудом или совсем не поняла, потому что ответа не последовало.

— Я как думаю, — продолжал отец, — Ярослав теперь у нас человек надёжный! — Ну и далось ему это слово! — Марьяна здорова. У неё — детский сад, у него — школа. Что они, три дня без нас не проживут? Но чтобы ты не волновалась, для страховки попрошу помощи у Гуслевичей.

— Ну конечно. Передоверяй сына студентам, раз сам не можешь воспитать как следует!

И пошло, и поехало. Вдруг мама как будто подумала о чём-то, у неё это бывает, и сказала:

— Ну что ж, и полетим! А почему бы нам не полететь?

Вот мама уже и привыкла к мысли, что они с отцом могут на три дня бросить нас на попечение Гуслевичей. До чего же повезло! Три дня свободы…

Скоро мои родители только и говорили о том, как они полетят в Ташкент и что они там увидят. Папа снял с полки том энциклопедии и погрузился в чтение, его уже интересовали только достопримечательности Востока.

Если они и вправду улетят на три дня и оставят нас с Гуслевичами, то я… тоже смогу махнуть куда-нибудь… Уж со Стасом и Ниной я как-нибудь справлюсь. Это вам не родители. Только бы родители улетать не раздумали! А вдруг переругаются к завтрашнему утру? Что бы такое сделать, чтобы у мамы укрепить хорошее, радостное настроение?.. С трудом, но я всё-таки придумал.

— Мама, — сказал я, — давай я посуду вымою. Ты же смотри, как устала!

От неожиданности мама уронила на пол последнюю грязную ложку. Я поднял эту ложку и торжественно завершил мытьё посуды.

Мама уселась напротив меня и не сводила с меня глаз.

— Теперь я и сама вижу, — обратилась она к отцу, — что ты всё-таки прав. Наш сын изменился к лучшему. Раньше он и ложки бы не вымыл.

Мама чуть не заплакала, а мне от её слов стало грустно. Как бы я хотел измениться на самом деле, но этому не бывать никогда. Наверное, я родился под чёрной звездой — и всё у меня происходит совсем не так, как у людей.

 

СОН НЕ В СОН

Я ушёл в комнату, где давно уже спала Марьяна, лёг на свой диван. Лёг-то я лёг, но заснуть не мог долго.

Голова гудела, всё в ней вращалось. Думал я о том, что на моём пути к свободе стоят три препятствия: Марьяна, школа и Гуслевичи. Для школы — я вполне могу заболеть. Навру в последний раз, честное слово! Зато всю остальную жизнь буду честным.

Марьяне и Гуслевичам я бы предпочёл сказать правду, но они меня не поймут. И этим своим непониманием они толкают меня… наврать им. Меня всегда все толкают. Да если бы не толкали, я бы давно уже был честным. Ладно, честным стану ровно через три дня.

Что бы такое сказать Марьяне и Гуслевичам? Им надо говорить одно и то же, чтобы самому не запутаться. А если придумать, что мы всем классом идём в поход на субботу и воскресенье?

Для Гуслевичей — вполне сойдёт, для Марьяны — тем более.

Теперь важно, чтобы никто из приятелей ко мне домой не притащился. А впрочем, чего мне волноваться! Они же у меня не такие чуткие, чтобы навестить больного в тот же день, когда он заболеет. Когда у меня ангина была, явились через неделю — и то хорошо было!

Может, их с собой позвать? Нет, не надо. У Андрюшки мать такая скандальная, потом шагу к нему не сделаешь. А у Юрки очень вредная бабка, да ещё мать в родительском комитете. Он от матери ничего не скрывает, сразу же проговорится — и нас всех сцапают. Нет, лучше всё-таки одному.

Куда махнуть? Может, в Москву или в какой другой город? Денег нет, эх, жалко! А зайцем — отпадает. Зайцев сейчас спокойно ловят. Сцапают — и в милицию. Москва и другой город — отпадает. Ладно, завтра решу — куда, чтобы вернуться до родителей смог и чтобы со смыслом.

Самый лучший смысл — научный. Так учит отец. Что бы мне такое открыть?.. Все реки, дома, улицы, леса — всё открыто, ступить прямо некуда… Может быть, тоннель открыть? Я его видел из окна электрички, когда мы с отцом на рыбалку ездили… А что — идея! И описать его по-научному. Ерунда всё это! Лучше я сделаю над собой опыт. Вот это да! Узнаю, как переношу темноту, холод, одиночество, и опишу всё в дневнике… Это вам не жареный лук! Ну и вытянутся же у всех физиономии, когда Светлана Леонидовна прочтёт вслух в классе мой дневник. Почему это не прочтёт? Обязательно прочтёт! Ведь там будет одна научная правда — без вранья!

Славка вскочил с дивана и в темноте забегал по комнате.

Вот придумал так придумал!

 

ЕЩЁ ОДИН ОЧЕВИДЕЦ

Над городом взошла луна и долго стояла, уставившись вниз немигающим оком. Порой её окутывали быстрым серым плащом взъерошенные облака; они проплывали мимо, и края у них серебрились, как от мороза. Иногда они не успевали коснуться луны, и тогда вокруг неё открывалось небо и прорезывались звёзды, нестерпимо яркими точками, а потом они исчезали в сером блёклом тумане.

В одно из таких ничем особенно не отмеченных мгновений суровый милиционер Пётр Тагер, впервые дежуривший ночью на улице, случайно взглянул на небо, благо ни один дом здесь особенно не возвышался над всеми, и увидел, как что-то большое и странное чиркануло по небу, оставив за собой жёлтый сияющий сноп бегущих лучей.

Это не могло быть северным сиянием, в Ленинграде оно не сияет, падающей звездой тоже быть не могло: он видел падающие звёзды, они совсем другие… «Может, это отсвет какой-нибудь случайной кометы?» — тихо подумал про себя Тагер, но не дал увлечь себя этой мыслью.

Если бы это было так, то про комету он прочитал бы непременно в газете, а раз молчат учёные, — значит, ему просто примерещилось…

Но всё-таки он долго шёл и не отрывал взгляда от серого ночного неба и в конце концов невежливо налетел на одинокую позднюю прохожую: это была Светлана Леонидовна, она возвращалась из театра и спешила по пустынной улице, чтобы поскорее оказаться дома.

— Уж извините… — проговорил Тагер, хватаясь за её рукав, чтобы остановиться и не сбить её с ног. — Я не нарочно, честное слово. Так получилось… Засмотрелся на небо.

— Ничего, — ответила Светлана Леонидовна. — В другой раз будьте осмотрительней.

— Мне кажется, — сказал Тагер, пропуская замечание, — я видел нечто замечательное…

— Не морочьте мне голову, — сказала Светлана Леонидовна, — уже слишком поздно.

— Я могу проводить вас. У меня как раз ночное дежурство. Я должен охранять покой жителей этой улицы.

— Не стоит беспокоиться. Я никого и ничего не боюсь. Разве что своей работы, — добавила Светлана Леонидовна на прощанье и побежала дальше.

Тагер её нагнал.

— А кем вы работаете, если это не секрет?

— Это как раз большой секрет, — ответила учительница и опять побежала по улице.

Тагер не стал её больше преследовать, остановился посреди дороги и сказал вслух:

— Хотелось бы мне разгадать этот секрет, какая таинственная незнакомка!

Он проводил Светлану Леонидовну глазами, потом опять уставился на небо: там снова вынырнуло из синих теперь облаков нечто большое, сияющее…

— Ничего себе! — сказал Тагер, протирая глаза: может, это ему снится.

Но ему ничего не снилось: он был ночным дежурным милиционером, и спать ему не полагалось.

 

ТРЕВОЖНО СПАЛ КУКУШКИН…

— Славик, что с тобой? — прошептала мама, заглядывая в комнату.

Славка быстро и тихо скользнул на диван и замер под одеялом — как будто спит. Мать подошла к нему, постояла, потом подоткнула одеяло, чтобы он не раскрывался ночью и не заболел, и поцеловала в глаза, якобы спящие. Ему захотелось обнять её, прижаться к ней, но он сделал над собой усилие и сказал себе: «Потом, потом. Когда я стану другим. Тогда ей за меня не будет стыдно».

И тут же в один миг, успокоенный, он уснул, бормоча какие-то непонятные слова, из которых она разобрала только: «Спасибо за прилёт!»

Мать невольно улыбнулась этим непонятным словам своего невозможного Кукушкина, перевернула его на другой бок, чтобы он спал спокойнее, и ушла.

Но и на другом боку Кукушкин продолжал видеть свой космический сон: как мчится он навстречу каким-то пришельцам, старается дотронуться до них, но они, словно воздушные шары, отскакивают далеко-далеко. Когда же наконец он всё же изловчился и схватил одного неведомого пришельца, чей-то красивый голос на чистейшем русском языке произнёс: «С добрым утром, дорогие товарищи. Сегодня пятница. Первое ноября, шесть часов утра. В Москве дождь. Москвичи, не забудьте, пожалуйста, ваши зонтики!»

Кукушкин привстал на локтях, непонимающими глазами огляделся по сторонам и не сразу понял, куда попал, потом увидел голую розовую Марьяшкину пятку и расстроился — узнал свою комнату.

Он выключил радио и снова лёг, надеясь вернуться в сон. Но сон потускнел и съёжился, а потом и вовсе исчез. Тогда он заснул просто так, без сновидений.

 

ВСЁ ИДЁТ КАК ПО МАСЛУ

Меня разбудили в восемь часов. Родители были уже в полной парадной форме. Значит, пока я спал, в их планах ничего не изменилось.

— Скорей умывайся, а потом — к столу, — сказала мама и поцеловала меня. — С добрым утром!

Как давно она не говорила со мной так ласково, а всё потому, что ни разу никуда от меня не уезжала.

Я сел завтракать. Мама занялась поисками сумок, куда они с отцом в Ташкенте будут складывать виноград и дыни. Отец ходил по квартире, не зная, чем заняться. Он не любил сборы. Он был готов поехать в Ташкент в одной майке, но мама натолкала полный чемодан белья, и теперь он ворчал:

— До Ташкента я, конечно, его кое-как дотащу. Но там нанимай себе верблюда. Набрала столько, как будто мы отправляемся в кругосветное путешествие!

— Если тебе наплевать, что скажут о тебе мои сослуживцы, то мне — нет! И пожалуйста, подумай о своих манерах. Когда разговариваешь, не кричи и не размахивай руками.

Не успел отец ответить, как раздался звонок: это пришли Гуслевичи. Я никогда не видел, как взрываются вулканы, но уверен, что шуму там гораздо меньше, чем при встречах отца и Стаса.

Стас в два раза выше отца и тоньше, и младше, но отец всегда сгребает его в объятия и трясёт, хотя они, может быть, виделись только вчера. Хоть бы раз он так обрадовался мне!

Они тут же заговорили про какие-то свои научные проблемы, которые никого не интересовали. Зато Нина сразу подключилась к Марьяне, подхватила её на руки и закружилась по комнате.

— Господи, неужели у меня будет когда-нибудь такое чудо?

А это «чудо» уже успело нареветься.

По утрам Марьяна делается какая-то особенно звонкая: ей всех жалко. Звякнешь стаканом — плачет, уронишь ложку — плачет, бросишь подушку — плачет, от всего — плачет. Спросишь: «Ты чего?» Отвечает: «Жалко».

Не знаю, как она маму отпустила от себя. Обычно оторвать её от мамы по утрам просто невозможно. Только я один на это способен. А тут вроде и без меня обошлись. Интересно!

— А ты, мамочка, про попугайчика не забудешь?

— Не забуду. Я же обещала.

— Чтобы маленький был. Синий с красным и белыми усиками. — И Марьяна опять заплакала.

Мать бросила сумки, принялась её успокаивать и дала клятву, что привезёт ей из Ташкента попугая, красного с синим и с белыми усиками.

Марьяна засмеялась, и сразу вокруг стало веселее. Потом мы уже без всяких слёз с дикими радостными криками проводили наших родителей.

Чтобы продлить счастливые минуты расставания, я высунулся в окно, рядом со мной стояла на подоконнике Марьяна, я крепко держал её, и мы изо всех сил махали им руками.

Мама уезжала неуверенно, я даже испугался, как бы она не вернулась, отъезд даже по бесплатной путёвке давался ей с трудом. Зато отец радовался! Здорово он умеет радоваться, молодец!

 

ВОТ ТАК ПОВОРОТИК!

— Ну и прекрасно! — весело сказал Гуслевич, когда родители скрылись из виду. — Считайте теперь, что мы — ваши, а вы — наши!

Мы с Марьяной радостно захлопали в ладоши: Гуслевичи — очень хорошие, мы их давно знаем. Стас на моих глазах заканчивает университет. На свадьбе у них мы с Марьяной гуляли. Свадьба была студенческой и состояла из одних ватрушек. Гуслевичи живут на стипендию, денег у них мало, но зато они уж такие весёлые, что просто рот не закрывается от смеха. Мы с Марьяшей так у Гуслевичей смеялись, что даже не смогли съесть эти ватрушки и унесли их домой. Это было пять дней назад.

Конечно, Марьяна без всякого сопротивления согласилась тут же стать Марианной Гуслевич, и я тоже подумал, не стать ли и мне Ярославом Гуслевичем, но вовремя спохватился. Стас с первых же минут начал закабалять меня.

— Нина, ты полностью прикрепляешься к Марьяне. Шагом марш в детский сад! — скомандовал им Стас. — И вечером будешь заходить за ней. А я беру на себя Славу. Под полную свою ответственность. Слава, как у тебя с уроками? Как не задали? Разве такое бывает? Хорошо, вечером проверю по дневнику. И за сегодня и за вчера. Обещаю тебе серьёзно: эти три дня будешь у меня жить, как на другой планете. Я за тебя возьмусь! Пошли, я провожу тебя в школу. Нам с тобой по пути.

Вот так поворотик! А я ещё считал его хорошим человеком! Как я в нём разочаровался буквально за одну минуту, а ведь знал его с первого своего класса… и так ошибиться в нём!

Под столом отыскал портфель, приплюснул его под мышкой и поплёлся за Стасом. Он совсем не замечал, какое у меня настроение. Всю дорогу он говорил мне о моём отце и восхищался им. Мне даже стало неудобно. По его словам выходило, что мой отец — большой учёный. А по-моему, большие учёные — это Ломоносов и Эйнштейн, их все знают. А моего отца — я, Стас, мама, Марьяна и ещё некоторые. Так и заявил об этом Стасу. И вообще сказал ему, что разочаровался в химии и больше ничего не взрываю. Теперь у меня мечта стать спелеологом. Буду пещеры исследовать. Когда вырасту, конечно. Все остальные науки — чепуха. Знаю я их!

На это Стас сказал, что у меня в голове каша.

Привет! Какая каша? Да если он хочет знать, вчера в овощном отделе, когда я за картошкой без очереди лез, одна тётка назвала меня не по годам умным! А он — каша…

Восхищается моим отцом, а сам не знает, что мой отец — рассеянный, шапки всё время теряет, одним словом, растяпа.

— Что ты сказал?

От удивления у Стаса съезжают очки с носа. Он бросает их на переносицу одним пальцем. Вот здорово!

А что я сказал? Здрасте! У нас в классе все говорят про своих родителей. У одних — приобреталы, у других — книжники, у третьих — выпивалы, а у меня — растяпа. Не лучше, чем у всех!

Стас орёт на меня и смотрит, как на чудовище. Я успокаиваю его, соглашаюсь с ним во всём и в конце концов признаюсь, что никогда не сказал бы так про своего отца и никому не дал бы его критиковать, если бы он у меня был военным. Как я мечтал всегда, чтобы мой отец был военным! Даже погоны специально для него выменивал, когда учился в первом классе. И фуражку. Но он влез в свою химию.

Гуслевич развёл руками:

— Нет, с тобой невозможно разговаривать. У тебя нет никакой логики.

Я и сам знаю, что нет у меня этого. Ну и что?! Но чтобы он не думал, что я какой-нибудь повёрнутый, я ему шёпотом сказал:

— Ты не думай, мы всех критикуем и разбираем. Даже учителей и директора, а не только родителей.

— Ну, брат! — Гуслевич совсем расстроился. — Ты меня так огорчил, как никогда. Неужели тебе непонятно, что взрослые для детей, тем более директор, существа высшего порядка? Как боги?

Я кивнул:

— Проще пареной репы.

— Взрослых, тем более родителей, надо безоговорочно уважать!

— И вон того пьяного? Который уже с утра пьяный? Он ведь тоже кому-то родитель.

Стас смутился и попробовал перевести разговор на другую тему, но я ему не дал.

— Ты не думай, — сказал я Гуслевичу, — мы хороших взрослых уважаем.

— А как вы узнаете, кто хороший?

— Чувствуем.

Стас свистнул.

— Понимать надо, а не только чувствовать.

— Мы и понимаем. Вот, например, у нас Светлана Леонидовна, новая учительница. Мы понимаем. И скоро будем её слушаться. Есть в ней, понимаешь, неуловимое и хорошее. И наш пятый «б» уже не называют «неуправляемый», мы уже управляемся. Ну как, рад хоть немножко?

Стас засмеялся. А чего смешного? Я ему от души всю правду, а он смеётся, хоть смешного ни на грош.

— Да ты не обижайся, чудак человек, — сказал он мне. — Вот уж действительно — невозможный Кукушкин! — Похлопал меня по плечу зачем-то. — А ты ничего формулируешь. Такой маленький — и такое умозаключение: «неуловимое и хорошее»!

Мне понравилось, что он меня похвалил, что я «формулирую» (вот уж не знал!), и «умозаключения» понравились. Только бы не забыть, что они у меня есть. Сегодня обязательно скажу Юрке и Пчелинцеву, пусть завидуют. Но «маленький» — это он зря и даже напрасно!

Дальше наш разговор совсем потеплел. О чём мы только не переговорили! Даже договорились до старика с рыжей кошкой, которую День зовут.

Оказалось, что этот старик — военный в отставке, он недавно переехал в наш город.

Военный? И с кошкой! Ничего себе… Хоть бы раз вышел в форме, показался! И собаку бы завёл… Тогда бы всё совсем было бы по-другому. Везёт же людям, даже не людям, а кошке…

Тут мы совсем близко подошли к школе, и я стал оглядываться по сторонам — как бы кто не увидел, что он провожает меня. Этого ещё не хватало!

— Пожалуй, я всё-таки зайду сейчас с тобой в школу, познакомлюсь с твоей Светланой Леонидовной и попрошу сегодня отнестись к тебе повнимательнее. Какая досада, что у меня сегодня перевыборное комсомольское! Боюсь, что тебя не смогу встретить. Как ты находишь мою мысль?

Я сказал, что нахожу его мысль ужасной.

— Тебя сразу же обзовут моим родственником, — стал я пугать Гуслевича. — На тебя посыплется столько незаслуженных шишек. А меня задразнят насмерть. Будут издеваться, что мои родственники притаскиваются в школу без всякого повода, даже без вызова. И всё для того, чтобы подлизаться к учителям!

Я нарисовал ему такую жуткую картину своих почти физических мучений от его прихода в школу, что неустрашимый Гуслевич, перворазрядник по самбо, кандидат в мастера по шахматам и мастер по подводному плаванью, дрогнул самым настоящим образом.

— Нет, ты пойми меня правильно, — сказал он, — я не против называться твоим родственником, то есть быть Гуслевичем-Кукушкиным. Но, пожалуй, я всё-таки перенесу свой приход в школу на завтра. Завтра суббота. Завтра и схожу.

У меня немного отлегло от сердца. И всё-таки этого прикладного математика ничем не прошибёшь, никакими детскими страданиями!

И хотя он ещё не настоящий прикладной математик, приложится к математике только на следующий год, но, честное слово, я уже боялся его. А вдруг он придёт в нашу школу работать? Ведь от такого не спасёшься: едет на тебя, как танк, и всё…

— Кстати, сколько у тебя уроков? Восемь? Не много ли? Сойдёмся на шести, седьмой — дополнительный. То есть гулять тебе час. Итак, в половине четвёртого я буду звонить… — Тут я не выдержал, нервы так расходились, я рассмеялся. Смеялся потому, что у нас не было телефона, но, как оказалось, смеялся напрасно: Стас собирался звонить одной своей знакомой.

Эта его знакомая живёт на соседней с нами улице — крупная переводчица с английского и обратно!

После его звонка переводчица пойдёт к своей знакомой, которая живёт где-то уж совсем поблизости от нас. Так вот теперь эта его другая знакомая — Стас её тоже хорошо знает — медсестра на пенсии, которой, наверное, больше нечего делать, потащится к нам с переводчицей, чтобы накормить меня обедом. Поскольку мама под страхом смерти взяла со Стаса слово, что он не даст мне зажечь дома спичку, даже для того, чтобы подогреть обед. «Знаем мы его обеды!» — сказала мама. Эти знакомые бабки Гуслевича принесут с собой спички и разогреют мне обед. Фу-у, даже устал!

— А чего они притащатся вдвоём?

— Не притащатся, а придут. Выбирай выражения. Они — люди старой закалки, интеллигенты. Любят хорошее обращение. Не подведи ни меня, ни своих родителей.

Ой, мама! Я почувствовал, как на моей шее затягивается петля. Сначала Гуслевич, теперь эти…

Вот, вот — где моя свобода?! И ради этого я встал сегодня с чугунной головой… Ну почему у меня всегда роятся не те мысли, что у других людей? Ведь будь я нормальный ребёнок, я бы подумал: «А почему бы и мне не полететь в Ташкент? Там столько достопримечательностей. Землетрясение. Я никогда не видел землетрясений». Я бы мог улететь, голову на отсечение! Валялся бы на полу, бился бы головой об стену, орал как резаный. Ну что, разве они мне не пообещали бы что угодно — только прекрати безобразие! Я же знаю их! У меня было так… в детстве.

И билет на меня стоит вдвое дешевле, чем на отца. Сэкономили бы! Отец мог бы и дома посидеть, поработать.

Вот о чём я думал и чуть не ревел от досады, но было поздно: машина взаимопомощи была запущена.

Стас заставил меня дать клятву, что его знакомые не напрасно приковыляют на пятый этаж без лифта и ровно в четыре часа зажгут свою спичку в нашей кухне.

Я поклялся, сжимая в руке огрызок карандаша, но Стас каким-то чудом усмотрел этот огрызок, отнял его у меня, выбросил и заставил дать слово ещё раз.

Когда клянёшься на чём-нибудь деревянном, клятва не считается, он тоже знал это, ну и хитрый!

Наконец мы подошли к школе: я хотел, чтобы он ушёл поскорее, пока его никто не видит.

Я рванул дверь и сказал:

— Я уже пошёл.

— Так-так, — сказал он. — Делаешь правильно.

Из окна на первом этаже я видел, как он всё время оборачивался, — наверное, боялся, не выпал ли я из дверей, но я не выпал.

 

В ШКОЛЕ

Собственно говоря, ну зачем я притащился в школу? Ведь, во-первых, я — больной… Кстати, где мои лук, чеснок, порошок? Ага, на месте, в правом кармане брюк. Не забыть бы! Во-вторых, в школе ждут меня с родителями, а родители укатили в Ташкент… Как это я скажу, что они укатили, когда им надо быть в школе? Пожалуй, больному лучше всего отлёживаться дома. Может, Нина с Марьяной уже ушли…

Я выглянул из школы и нос к носу столкнулся со Стасом. Я этого никак не ожидал и поэтому просто испугался, что он подумает, что я…

— Я хотел домой сбегать за носовым платком, — замямлил я. — Ты, Стас, не подумай, что я удираю!

— Вот тебе чистый носовой платок.

Я стал отнекиваться.

— Бери, бери! — сказал Стас. — Нина его так откипятила в персоли, не волнуйся, не умрёшь!

— Да я разве!

Мы постояли и помолчали вдоволь.

— Ну так можно мне идти, как ты думаешь? — спросил он меня.

— Да, конечно, иди.

— Ты больше дома ничего не забыл?

— Ничего. Честное слово. Считай, что я уже замурован в школе до полтретьего.

— Ну спасибо. Ты меня успокоил. Привет!

— Привет!

Стас помчался на автобусную остановку. Я видел, как он ввинтился в переполненный автобус, как уехал. Но не пойти в школу я не мог, хотя он не взял с меня никакой клятвы. Не мог, и всё. Как-то он на меня подействовал вдруг без всяких слов, что я не мог его обмануть.

Я опять вошёл в школу, поднялся к себе на третий этаж и сразу понял, что притащился сюда самый первый из нашего класса. Такого со мной ещё ни разу не бывало: позже всех я приходил, но чтобы раньше!..

Походил по пустому коридору, потом стал заглядывать в классы. Они все были на замке, у некоторых двери были прозрачные, и я видел пустые парты, таблицы на стенах, плакаты, выставку рисунков. Я и не знал, до чего каждый класс отличается один от другого, если смотреть в тишине: даже 5-й «а» был совсем не похож на наш.

Попробовал побегать по коридору, но не получилось почему-то. Не хотелось бегать, хотелось медленно ходить, думать. Потом мне в голову взбрело одно стихотворение, которое я слышал, а где — не помнил.

«Лошади умеют тоже плавать…» — начал я, а потом тихо запел. Потому что, оказывается, это была песня. Её пели студенты в электричке, когда мы с отцом уже в другой раз ездили на рыбалку.

До этого случая я никогда сам не пел, если только меня не заставляли на уроках пения. Я даже не знал, что петь умею. Послушал — и вроде ничего. Кому бы спеть? Может, я певец? А я этого не знаю. Хоть бы Пчелинцев с Нырненко скорее пришли. Я бы им спел.

Ходить надоело, сел на подоконник, смотрю в окно и пою.

Пришла нянечка.

— Ишь, распелся! Родителей в школу вызывают, а он поёт!

Все знают, даже она. Настроение сразу…

А тут вижу в окошко, как внизу шагает Нырненко. Я смотрю на него сверху. А он меня не видит. Умора! Как хорошо, что он идёт. Он прямо так вот и оживляет всё вокруг себя, потому что я увидел сразу наш школьный двор, деревья, людей. А до этого смотрел — и ничего не замечал. Вот что значит — друг идёт!

Машу ему рукой, а он меня не видит, ну чудило!

Нырненко идёт издалека и бросает перед собой свою папку. Дойдёт до неё, поднимет и опять зафитилит. Мать привезла ему эту папку из туристической поездки по Венгрии. Юрка ставит над ней опыт: чья папка крепче — наша или заграничная.

Мы теперь всё время ставим опыты. Кто на чём. Эта привычка у нас развита с третьего класса.

Юркиному заграничному крокодилу пока два месяца. Честно, папка из крокодиловой кожи. Наш портфель продержался у Юрки весь прошлый год. Дрессированный был — ужас!

Чуть не забыл про самое-то важное! Я же больной для него. Как Юрка подойдёт, начну кашлять. Значит, у меня ОРЗ.

Слышу, как Юрка топает по лестнице, шажищи у него до чего тяжеленные!

Начинаю кашлять:

— Кх! Кхххх!

— Эй ты, Славян?! Привет. Я тебя по смеху сразу узнал.

Я зверски обиделся.

— Это не смех, а кашель.

Я заохал, с трудом слез с подоконника. Вот бегемот, даже не заинтересовался, почему охаю, почему так медленно слез. Я бы уже сто раз спросил. До чего он всё-таки крокодил нечуткий!

— Это я охаю от болезни, — пришлось намекнуть самому. — Еле притащился. Прямо весь горячий, как пылесос.

Никакого сочувствия.

— Чего ж тогда притащился самый первый? Задачу решил? Дай перекатать!

Нет, совсем ничего не хочет понимать!

Пришлось сказать прямо в лоб:

— Когда человек еле на ногах стоит от болезни…

Перебил:

— Какой человек?

— Человек этот — я! — почти заорал я. — Понял?!

— Не смеши. Ты и на больного-то непохож. Разве только «с приветом».

Я ему чуть не треснул, но вовремя вспомнил, что я больной.

Он стал рассказывать как ни в чём не бывало:

— Вчера полчаса решал задачу и два часа звонил Пчёлке, а он, трубочист, тоже в трубе сидел.

Я так и подпрыгнул:

— В какой трубе? Как он туда попал?

Нырненко подозрительно на меня посмотрел, а я уже и не рад был: труба, тоннель — это же моё путешествие. Чуть не выдал себя.

— Ты что, уже слов не понимаешь? В трубе сидели — значит не смогли решить задачу.

— Пай-мальчик, — сказал я и погладил его по голове.

Он отстранился.

— Не решил задачу, понимаешь?

— Какую задачу?

У меня из головы вылетели все домашние задания, я же их не сделал.

— Про самолёт, — ответил Юрка и внимательно посмотрел на меня. — Который летит из Ленинграда в Ташкент и обратно.

— Откуда ты узнал про это? — спросил я и стал надвигаться на него, а он — пятиться. Потом как заорёт:

— Из задачника узнал, дурик! — И сам как налетит на меня.

— Чего обнимаетесь с утра пораньше? — услышали мы Андрюшкин голос. Андрюшка встал между нами, думает разнять нас.

Я чихнул.

Андрюшка отпрыгнул. Реакция у него боксёрская.

— Ты, лапоть, закрывайся! Не видишь — люди!

— Я заболел, Андрюшка, — говорю ему просто без всяких выкрутас, — а этот короед не верит.

— Тогда чего притащился в школу? — холодно спрашивает он.

Мне почему-то обидно, что никто из них не сочувствует мне. Они же не знают, что я притворяюсь. Друг я им, в конце-то концов?! Приятель или не приятель?!

Мне хочется сказать им, что я в последний раз перед своим путешествием пришёл сюда, чтобы увидеть их, пожать им руки на прощание — может, уже и не увидимся, кто его знает, как всё обернётся, — но я говорю:

— Новый материал сегодня проходить будем, Светлана Леонидовна говорила. Боялся пропустить.

— Новый материал он будет проходить! — завопил Нырненко. — А старый списать не даёт!

Он бы и дальше разорялся, да к нашему классу подошла Светлана Леонидовна, открыла дверь и всех нас пропустила:

— Проходите, мальчики! Ваше «здравствуйте» я как-то не вполне расслышала.

Она протолкнула нас в класс, мы запоздало промямлили приветствие и вытаращили друг на друга глаза. Мы же не списали ничего! Я — совсем ничего, а они — только задачу.

 

В КЛАССЕ

Растерянные, мы уселись на свои места. Они — на последнюю парту. Я перед ними через одну. Между нами пролегала одна пустая парта. На ней никто никогда не сидел, её поставили, чтобы изолировать нас друг от друга. Так учителя говорили.

Я повернулся к приятелям, показывая глазами, как здорово мы влипли. Они в ответ — мне по кулаку, хотят всё на меня свалить, как будто это из-за меня. А я при чём? Мне хуже всех. У них, по крайней мере, русский сделан.

Нарочно уронил ручку и полез под парту, чтобы собраться с мыслями и решить, что делать. А то Светлана Леонидовна вскидывает время от времени на меня взгляд, и я прямо цепенею от ужаса. Вот она сейчас спросит и про родителей, и про домашние задания…

Пока ползал, искал ручку, из кармана просыпался перец. Сразу вспомнил про свои лекарства и решил применить.

Применил перец в нос, порошок вдохнул в дыхательное горло, а луком натёр глаза.

Из глаз полились слёзы, я стал чихать и кашлять сто раз подряд, как Карабас-Барабас.

Выбрался наружу, а Светлана Леонидовна мне говорит:

— Слава, никак ты заболел? Подойди, пожалуйста, ко мне.

Вот оно! Всегда звала меня по фамилии. Других-то, своих любимчиков, по имени, а меня — сплошным Кукушкиным.

Всё-таки она хорошая. Иногда мне кажется, что работа с нами не для неё, слишком уж она хрупкая для нас и для всей школы. Нам не таких надо, нам сильных тёток надо, чтобы как рявкнули, так мы под парту свалились. А она голоса никогда не повышает, всё хочет дать нам что-то необыкновенное, сама такая необыкновенная, а мы… Раньше у неё ничего не получалось с нами, а сейчас стало лучше. Наверное, мы её полюбили. А так бы она просто пропала…

Поднялся, иду к столу. Чувствую, что краснею, как свёкла, и становлюсь ужасно неповоротливым. Уже зацепился за собственную ногу и чуть не свалился.

На последней парте веселятся Пчелинцев с Нырненко, им нравится, что я стал жертвой. Они мне всегда говорят, что я дурею возле учительского стола. Это верно. Я храбрый только на своей парте.

Но всё-таки сам про себя иногда думаю, что не такой уж я осёл, каким кажусь учителям.

Подошёл-таки к учительскому столу. Откуда-то запахло луком.

— Ты что, лук ел, Слава?

— Нет. От насморка лечился. Некоторые говорят: помогает.

— Вид у тебя и впрямь нездоровый. Глаза красные… слезятся.

Я победно смотрю на приятелей.

— И ещё кашель и насморк, — добавляю.

Светлана Леонидовна трогает мой лоб. Рука у неё чистая, узкая и прохладная, маникюр.

Стою чуть живой: а вдруг лоб холодный!

— Если и есть температура, то маленькая.

— Тридцать семь и три.

— Зачем же в школу пришёл?

«Пришёл», а не «притащился»! Вот он — русский язык! Как приятно его слушать…

— Он за новым материалом явился. Не может пропустить! — хохочет на последней парте Нырненко.

— А что тут, Юра, смешного? Не понимаю тебя, — удивляется Светлана Леонидовна, и Нырненко затыкается.

Ага! Слопал?!

— Ради нового материала пришёл в школу такой больной? — понижая голос, переспрашивает Светлана Леонидовна и как-то странно смотрит на меня.

Неужели не верит?

— Я очень хочу узнать новый материал, — хриплю я. Будь что будет! Только бы не спросила про родителей, тогда я, пожалуй, умру. Возьму и задохнусь от кашля.

Но она ничего не спрашивает, а только, улыбаясь, говорит:

— Мне это приятно слышать. Именно от тебя, Слава. Спасибо тебе. Постепенно ты становишься добросовестным.

А вчерашние три двойки и единица по сочинению? Но она не вспоминает про это, великодушно не напоминает.

И я начинаю радоваться. Это уже вторая радость. Первая — когда мама смотрела на меня: тогда я вымыл ложку. Сейчас — вторая. Может быть, я и правда становлюсь лучше. Как хочется стать лучше!

— Можешь идти на место. Нет, пожалуй, сходи к медсестре. Пусть она тебя посмотрит.

Но мне не хочется уходить, так хорошо сейчас в классе. Уйдёшь — неизвестно к чему вернёшься.

— Я уже там был. Её там нет. Я на перемене схожу.

Класс стал быстро заполняться. Я никогда не видел, как кто приходит, до чего интересно! Мне кажется, я сегодня что-то нашёл, когда явился одним из первых.

А где же Перепёлкина? Она никогда не опаздывает. Не хватало, чтобы она заболела сегодня… Если я её не увижу, будет плохо. Может быть, в моём путешествии случатся непредвиденные события — и я не вернусь так скоро. Перепёлкину я могу не видеть только один день — воскресенье, и то я обязательно загляну к ней во двор, как она там. Я просто привык видеть её каждый день. Если не вижу, то как-то сразу становится плохо.

Всё-таки явилась! Уже и звонок прозвенел. Все так и ахнули, когда она вошла, и зашушукались: «Перепёлкина опоздала!»

Подумаешь, какое событие! Да я раз сто, наверное, опаздывал, и ни один чёрт не охнул. А говорят ещё — равноправие. Да где оно?

Перепёлкина села со мной. Урок продолжался.

Я всё хотел спросить Перепёлкину, чего она опоздала, но не получалось. А тут Светлана Леонидовна стала ходить по рядам и проверять у всех домашнее задание.

Перепёлкина, красная как рак, показала, а мне показывать было нечего.

— Я, Свет Леонидна, заболевать ещё начал вчера… — тихо сказал я ей и сразу вспомнил про Марьяну. Но Марьяна не понадобилась.

— Ладно. Завтра покажешь.

Я так обрадовался — она не влепила мне двойку! Принялся от радости вертеться и сигналить «Камчатке».

После третьего замечания я окончательно успокоился и принялся списывать с доски.

Урок прошёл незаметно.

 

ПЕРЕМЕНА

На перемене я совсем забыл, что больной, и носился по коридору за девчонками. Хорошо, что Андрюшка напомнил мне, что больным вредно бегать, а то бы…

Потом я уже не носился, а стоял у стенки, чтобы как следует подумать о том, как сяду в электричку, как поеду, как слезу, как залезу, как поползу…

Но в школе на перемене думать невозможно, не дают! Все тебя толкают, лезут, цепляются, прыгают на тебя.

Кто-то лягнул меня, я погнался за ним и налетел на дежурных восьмиклассниц. Одна из них — дежурная жердь — схватила меня своими холодными лягушачьими лапами. Я стал вырываться. Они хотели меня записать — нет уж, спасибочки!

Хоть жердь была и щуплая, но держала — ого-го! Меня спас Андрюшка, пробегавший мимо.

— Эй, что делаете с больным ребёнком?! — закричал он. — А ну отпусти, кому говорю!

И хотя этим жердям Андрюшка по колено, но они меня выпустили. Знают Пчелинцева, хоть и пятиклассник!

— Получай своё барахло! — крикнула дежурная жердь и кинула меня прямо на пол.

Я поднялся и стал отряхиваться. Сказал бы я ей, как она к Серёжке Чугункову из 10-го «а» подлизывается, а он на неё ноль внимания, фунт презрения.

Сказал бы я ей, да меня утащил Андрюшка, а потом раздался звонок и все испарились.

 

ИСТОРИЯ С ИСТОРИЕЙ

На истории я не успел открыть учебник, чтобы посмотреть, что нам задано, как меня вызвали. А я даже вопроса не слышал — рассказывал Нырненко, как меня спас Андрюшка.

Вышел к учительскому столу, а что говорить — не знаю.

— Мы ждём! — говорит историша.

— Мы тебя внимательно слушаем! — говорит она же.

— Все слушают Кукушкина! — опять она говорит.

Молчу и постепенно вспоминаю, что я больной. Где мой платок имени Гуслевича? Достаю платок. Развернул. Свернул. Опять развернул и сморкнулся.

— Ну! — как закричит историша.

Я платок уронил на пол и никак поднять не могу.

— Ну! — опять говорит историша, но спокойно.

— Ну… — повторяю я, а дальше ни с места.

— Хорошо, — говорит историша металлическим своим голосом. — Ещё раз специально для Кукушкина — все слышали? — повторяю вопрос. Нырненко, перестань кривляться. «В чём причины упадка культуры Греции в конце второго столетия до нашей эры?» — растягивая слова, говорит историша.

Ага, значит, причины упадка культуры… Греция… У них там когда-то был переворот… Чёрных полковников… Это у них или у кого другого?

Начинаю всё-таки с чёрных полковников, авось угадал.

В классе становится шумно, но я стараюсь на шум не обращать внимания. Когда я отвечаю, всегда шумят, потому что у меня мимика. Но сейчас я про мимику забываю, потому что мятеж полковников я знаю хорошо, можно обойтись и без мимики.

— Эти полковники задавили всё искусство греков. Грекам даже петь запрещали. А кто поёт, всех бросали в тюрьмы. Одного композитора, фамилию забыл, тоже бросили туда же. Но его освободила общественность всего мира и наш Советский Союз. Он потом приезжал к нам, всех поблагодарил и пел свои революционные песни. А ещё у греков есть театр. И трагическая актриса Анастасия. А дальше не помню. Она играла Медею в «Медее». Мои родители на неё ходили и пришли все зарёванные. Даже отец.

Я говорю про это и про другое и чувствую, как дрожит мой голос.

Понемногу в классе становится тихо.

Историша кивает мне:

— Так-так.

Потом спрашивает:

— У тебя всё?

Признаюсь, что знаю ещё про Кипр и про епископа Макариоса. Там на Кипре тоже Греция участвует.

Историша встаёт, подходит ко мне, кладёт на мою голову тяжёлую свою руку. Она взволнована.

— Молодец, Кукушкин! — слышу я уже третью похвалу за вчера и сегодня. — Ты очень интересно рассказал нам про сегодняшнюю Грецию. Но я просила тебя рассказать о другой Греции. Ты прослушал вторую половину вопроса. Ты всегда слушаешь наполовину.

Историша опять пристаёт ко мне со своими причинами упадка. Почему-то ей не хочется мне ставить двойку.

— В учебник ты заглядывал? Признайся!

— Заглядывал.

— Нет, не заглядывал!

— Нет, загля…

— Кто мне ответит?

Поднимается лес, нет, не лес, а палки рук. Даже Нырненко с Пчелинцевым и те тянут руки. Уж могли бы и не тянуть. Друг всё-таки в беде!

Тут я окончательно вспоминаю, что болен.

— У меня ОРЗ! — кричу я радостно и начинаю шмыгать носом.

— Справка от врача?

Никакой справки у меня, конечно, нет. Историша наконец ставит мне в журнал и дневник пару.

Вот вам и хорошая жизнь Кукушкина!

А я так старался про чёрных полковников, даже охрип от волнения. Знал бы, лучше молчал!

Возвращаюсь на место. Все меня поздравляют, шепчут, что я классно заливал. А я совсем и не заливал. А говорил чистую правду. Сам в газетах читал. Только вот ошибся на две тысячи лет.

Но что это время значит для вечности? Ничего не значит — один миг. А мне стоит дорого — четвёртая двойка… Грустно и грустно…

— Что ж ты на меня не смотрел? Я тебе подсказывала. Три причины… — шепчет мне Перепёлкина.

 

ПЕРЕПЁЛКИНА — ЕДИНСТВЕННАЯ НА СВЕТЕ

Она — мне! — подсказывала. Дохлая отличница!

Да пусть я весь обрасту двойками, как морской царь водорослями, чем посмотрю на неё, когда отвечаю.

С Перепёлкиной у меня сложные отношения. Длятся они уже пятый год, потому что мы сидим с ней на одной парте без измен. Наша парта единственная сидит так, все остальные давно уже запутались, кто с кем сидел. Мы же всё сидим. И никто нас рассадить не может: мы никому не мешаем, на уроках не разговариваем. Вообще, мы с Перепёлкиной разговариваем мало. Сейчас Перепёлкина уже сама не прочь поговорить со мной, но разговора у нас почему-то не получается: я только мычу ей в ответ. Когда её нет рядом, я придумываю тысячу слов, могу рассказать ей обо всём на свете, но стоит ей появиться возле меня, как в голове хоть шаром покати.

В младших классах Перепёлкина была ужасно противная. Помню, в первом классе я очень боялся двоек и от страха всё время лез к ней в тетрадку — подглядеть, как она пишет, чтобы и самому написать так же.

Но Перепёлкина всегда закрывалась рукой и шипела: «Куда лезешь? Не твоё! Сам учись».

Я отвадился.

В третьем классе она уже перестала закрываться, в четвёртом — разрешила списывать, в пятом — сама просит, чтобы я списал у неё.

Но я у неё никогда ни разу ничего не списал и не подглядел. Я списывал у друзей: у Андрюшки или Нырненко, иногда — они с меня.

Недавно Светлана Леонидовна сказала мне:

«Кукушкин, у тебя в сочинении пятьдесят семь ошибок! Хоть бы у соседки посмотрел, как некоторые слова пишутся!»

А я не мог подглядывать к Перепёлкиной. Меня так она воспитала в первом классе. Я тогда легко поддавался и верил всем.

Но ничего! Я её тоже воспитал, хотя она-то как раз поддавалась плохо. Четыре года ухлопал на неё.

Привычка у неё противная была: принесёт из дома целый мешок бутербродов, яблок, конфет — и давай чавкать мне над ухом. Может целый школьный день чавкать. Притом в одиночку. Никогда не угостит. Но я её научил! Теперь делится. Но я никогда не беру. Вернее, редко. А уж если возьму, то Перепёлкина делается такая весёлая и спасибо мне ещё говорит.

Раньше резинку у неё взять — целый скандал. А теперь для меня она таскает ручку, карандаш, линейку, тетрадки чистые. Я часто всё дома забываю, и учебники. Так она мне свои подкладывает. Выходит, я её тоже всё-таки воспитал как следует.

Но об этом никто не знает. Мы никому не говорим про своё воспитание. Это же только нас с Перепёлкиной касается и больше никого.

Но в последнее время что-то не нравится мне Перепёлкина: назад она стала вертеться, всё к Юрке и Андрюшке. И глазки им строит да ещё хихикает.

А уж они-то рады стараться! Но чего лезут к ней? Не их Перепёлкина. Пускай бы сами себе кого угодно воспитывали, тогда и распоряжались. Легко к чужим приставать!

На уроках всё время шлют ей записки. Вот и сейчас она читает записку от них. Я на Перепёлкину никогда прямо не смотрю, а всегда сбоку или уж так искоса, что прямо глаз проваливается внутрь. Когда так посмотрю, могу прочитать, что она читает себе под нос.

«Алёна, сегодня выйдешь? Мы вечером играем в футбол против 5-го «а». Вчера мы продули из-за Славяна. А сегодня он не играет. У него воспаление мозгов. Записку сожги. Твои Юрик и Андрюша».

Меня чуть не вырвало от этой записки. И это ещё друзья называются… Юрик и Андрюша, ха-ха!

— Кукушкин, повтори, о чём я только что рассказывала.

Неужели ещё тянется история? Мне казалось, что прошёл год.

Повторить я, конечно, не мог: ни слова не слышал.

— Тебе с твоими способностями только бы слушать и слушать. Учить даже не надо.

К горлу у меня подступает комок, когда Перепёлкина, аккуратно сложив записку, заворачивает её в белоснежный носовой платок.

Мне как-то наплевать, что меня сейчас по-настоящему похвалила историша, что она не сердится на меня и даже смотрит в мою сторону с хорошей улыбкой.

У меня сжало всё внутри, и я говорю, что в голову взбрело:

— А меня ни капли не интересуют ископаемые греки. Мне что сейчас интересно. Откуда я знаю, может, древних греков никогда не было? А их взяли и навыдумывали…

У историши глаза так и лезут на лоб, загораются огнём. Я знаю, она не переносит, когда говоришь своё собственное. Ей шпарь по учебнику, всегда будешь на коне.

— Завтра, милый мой, с родителями в школу! У таких порядочных родителей — такой сын! Откуда?

Ну ясно, родители у неё — вместо пушек!

Опять плюхнулся на парту, семь бед — один ответ…

Перепёлкина шепчет:

— Славян, что с тобой?

Но я как будто не слышу. Пусть спрашивает своих Юриков и Андрюш.

Начинаю поспешно думать, как полезу в тот самый тоннель и стану его исследовать. Когда окончательно его исследую, то превращусь в учёного. Может быть, в крупного… И мой портрет повесят в нашем классе. Прямо над доской. И все будут гордиться, что в этом классе учился крупный учёный Кукушкин. И никто не скажет правду, что Кукушкина не уважали в детстве. Отец говорит, что в детстве ещё ни разу как следует не оценили ни одного учёного, ни одного писателя. Наоборот, смеялись над ними, ставили двойки, вызывали родителей, обзывали невозможными…

Когда стану знаменитым, сразу перестану учиться. Тогда меня примут в академики и дадут мне чёрную шапочку. Я видел такую шапочку у одного старца на юге. Отец, затаив дыхание, сказал мне: «Академик!» Академик позвал его: «Коллега Кукушкин, рад вас видеть!» И меня тоже будут звать коллегой…

Врывается в уши голос историши. Она рассказывает про мифы Древней Греции.

Начинаю думать про своё вперемежку с мифами. Оказывается, какой-то Шлиман начитался Гомера и древних греков и… ого… отрыл Трою! Значит, она была на самом деле и Гомер её не придумал?.. Неужели и нас заметёт пылью и кто-то будет нас раскапывать?.. Троянцы, наверное, тоже не думали, что их заметёт, что в них будут сомневаться, а потом найдётся мальчик Шлиман… А Гомер их прославит в веках. Вот молодчага!..

Когда заметёт весь наш 5-й «б» и нас будут раскапывать потомки из двадцать девятого века, может быть, они тоже найдут наши кости и наши сочинения. Например, сочинение на тему: «Мой дом, моя школа». Кстати, у меня за него единица. Они прочитают и узнают, как мы жили в 5-м «б», о чём думали… А у меня единица… вот стыдно-то будет…

— Опять, Кукушкин, глаза пустые. Думаешь не на тему!

Но я успокаиваю историшу, говорю, что думаю как раз на тему:

«Нас всех заметёт пылью…» И всё такое.

Она уже кончила объяснять, поэтому улыбнулась. Вообще-то она ничего, строгущая, но отходчивая. А с нами так и надо.

— Славян, — опять мне шепчет Перепёлкина, — ты завтра никуда не идёшь? Вечером?

Я поворачиваюсь к ней лицом и, честное слово, впервые смотрю ей в глаза. И она на меня смотрит.

До чего же она разутюженная и разглаженная вся! Воротник на ней порхает, как белая бабочка, даже крылышками шевелит. А галстук совсем новый и такой уж красный и обстроченный — глазам больно. А коса… Вот бы Марьяне такую! Я б такую заплёл в два счёта. Коса до пояса…

— Завтра вечером, — говорю, — буду далеко отсюда. Я исчезаю…

Она не поняла:

— Как исчезаешь? — Глаза «шесть на девять».

Так ей всё и скажи.

Показываю рукой, как ползу в тоннеле, но она опять не понимает. Говорит:

— Жалко, что исчезаешь. Хотела тебя пригласить на мой день рожденья.

Кого? Меня? К ней домой?

Я свистнул.

После чего историша выгнала меня из класса. Тут как раз звонок с урока… чтоб ему на минуту раньше!

Пока стоял за дверью, решил, что больше сегодня в школе мне делать нечего. Все и так знают, что я заболел, хватит!

Из класса все вылетели, а я влетел. Там сидели Юрка с Андрюшкой. Они, оказывается, сегодня дежурные. Все наши помчались на физкультуру. Оказывается, у нас физкультура. Ну и хорошо — значит, я освобождённый от физкультуры по болезни.

Андрюшка встал ногами на парту, запустил в потолок какого-то летучего зверя. Ага, парашютист. Это его новая игрушка. У него этих игрушек — выше головы. Отец ему из плаванья привозит.

— Славян, зачем портфель берёшь?

— Сам знаю зачем. И вы знаете сами.

— Чего знаем-то? — удивились оба.

— У кого воспаление мозгов?

Они сразу посмотрели на пол, как будто потеряли там что-то, а потом хмыкнули в один голос. У Юрки уши покраснели.

Молодцы! Ради какой-то девчонки, даже хоть и Перепёлкиной, так сказать про друга…

— Да брось, Славян, обижаться. Это мы пошутили…

— Хорошенькие у вас шуточки. Возьмите себе на память. Привет!

— Куда ты?

— Домой. Я же заболел. Ну и память же у вас дырявая!

— Мы тебя проводим. Да, Андрюшка? — спросил Нырненко Пчелинцева и подхалимски посмотрел на меня. — Можно?

— Вы дежурные, — напомнил я.

— Попросим Перепёлкину. Она посидит за нас, — весело сказал Андрюшка. — Я её живо притащу. — И убежал.

Хорошенькое дело! Он уже распоряжается Перепёлкиной!

— Послушай, — сказал мне Нырненко. — А что мы подщедрим ей на день рожденья?

— Кому — ей?

— Привет! Она же и тебя пригласила!

— Как это — и тебя? Она что — и вас пригласила?

— Ну да, — говорит Нырненко. — Меня — в устной вежливой форме. Андрюшке прислала по почте письмо с открыткой. На открытке розы нарисованы. На конверте: «Андрею Александровичу». Откуда она его отчество узнала?

— В журнале! — механически говорю, а внутри всё так и воет, как волк. Юрку — устно и вежливо, Андрюшке — письмо по почте… Розы… А мне на уроке буркнула… Отвлекала меня, слушать материал не давала…

— Ну и катитесь со своей Перепёлкиной!

— Привет! Она твоя, а не наша. Сам в неё вчухался, а мы с Пчёлкой ещё и виноваты.

Я не успеваю ответить, как входят Андрюшка с Перепёлкиной, переглядываются и смеются. Мне это предательство — словно острый нож. Ничего не говоря, срываюсь с места и бегу из класса. Бегу по коридору, по лестнице, по улице.

 

ПОЛЁТ ПАРАШЮТИСТА

Холодный ветер режет мне лицо, но это для меня хорошо, я немного остываю, потом перехожу на шаг и останавливаюсь в конце концов как вкопанный, больше нечем дышать. Рядом со мной остановились Андрюшка и Юрка. Им тоже нечем дышать.

— Ну, больной, и бегать ты здоров! — хрипит Андрюшка. Нырненко вообще молчит, дышит, как паровоз, пар валит у всех нас изо рта: холодно, свежо и замечательно! Народу на улице совсем мало, один-два человека: все работают, остальные учатся.

Мы остановились рядом с моим домом, с той стороны, где нет входа, там тянется большой газон и растут высокие — до неба — деревья. Хотя сейчас поздняя осень, тополя ещё не опали, почерневшие от холода листья дрожат на ветру и развеваются, как пиратские флаги.

— Что делать будем? — спрашивает Юрка и смотрит вверх. — Кажется, скоро дождь будет.

Андрюшка достаёт из кармана парашютиста на резинке и пускает его на газоне. Я против, чтобы пускали на газоне, но он не слушает, потом даёт нам с Юркой.

Юрка запустил три раза удачно, а у меня на второй раз парашютист сорвался и залетел в чью-то открытую форточку на первом этаже.

— Это нам не задавали! — сердито сказал мне Андрюшка и кивнул на форточку.

— Я что, нарочно, по-твоему?

— Нарочно не нарочно, а доставай. У меня один такой. Я его хотел Перепёлкиной подарить.

— Ах, Перепёлкиной! Подарить?.. Ну ладно!..

Я начинаю карабкаться на стену, надеюсь, что всё-таки кто-нибудь меня остановит, может, какие-нибудь прохожие или Юрка…

Юрка шепчет:

— А может, не надо? Лучше постучаться в дверь. Позвониться.

— Какая это квартира? — быстро спрашивает Андрюшка.

Я не знаю. Пока разберёшься в нашем доме, где какая квартира, умереть два раза можно.

— Ну вот. Ничего ты не знаешь! — говорит мне Андрюшка. — С тобой свяжешься — сам не рад будешь! Всегда так.

— Постучи в окно, — снова советует Юрка и подсаживает меня, обнимает за ноги. — Попроси. Извинись. Скажи: нечаянно!

Я так и делаю, но никто из окошка не отзывается. Никто не выглядывает ни из этого окна, ни из соседних окон. Глухо! Наверное, все на работе. Юрка роняет меня. Я валюсь в кусты шиповника: ну и колючий, чёрт!

— Может, до вечера это дело оставим? — предлагает Нырненко и с мольбой смотрит на Андрюшку. Но у Андрюшки глаза холодные, словно кубики льда из холодильника.

— Мне сейчас надо. Я сам полезу! Вот уж действительно трусы!

Ну уж нет! Этого он от меня не дождётся. Знаю я его. Потом шагу не даст ступить, всё вспоминать будет, как я струсил и не полез за его парашютистом. Всем растрезвонит, какой я нехороший человек: всегда в кусты прячусь. Знаем, было!

— Становись! — говорю Юрке. — Держи крепче, а не как сейчас. Я всё-таки бьющийся.

Юрка знает, что делать. Он всегда у нас работает низовым акробатом. Залезаю ему на спину, он начинает выпрямляться, теперь я уже стою у него на плечах. Дотягиваюсь до форточки, заглядываю внутрь и никого в комнате не вижу. Парашютиста тоже не видать.

— Может, не надо, ребята? — стонет внизу Нырненко — видно, тяжело ему приходится.

Откровенно говоря, лезть в чужую квартиру, тем более через форточку, мне самому не хочется. А как обратно?

— Струсил, так и признайся! — говорит мне Андрюшка. — А ну уйди! — Он начинает меня сталкивать, поднимается возня.

Нас с Юркой не так-то легко победить. Мы в школе так натренировались, что наша лошадь (игра называется «люди-лошади») считается чемпионской даже среди шестых классов.

В конце концов он сталкивает Андрюшку на землю, тот летит, а я хватаюсь руками за фрамугу, становлюсь на карниз и заползаю в форточку: неплохая тренировка перед тоннелем.

И тут прямо в форточке я начинаю дико хохотать. Они таращатся на меня снизу и ничего не понимают, а мне смешно стало, потому что я вспомнил клоуна по телевизору — они там дом строили, а он всё время в форточку вместо двери лазил.

 

ЧУЖАЯ ЖИЗНЬ

Я про это вспомнил и засмеялся. Но потом подумал: чего смеюсь, разве смешно в чужую квартиру лезть?

А вдруг здесь собака? Стал судорожно вспоминать, где у нас собаки живут. До того разволновался, что никак не могу вспомнить, где у нас собаки живут.

Знаю, что кошки у многих живут на первых этажах. Взять хотя бы старика с рыжим Днём. Ещё бы не хватало, чтобы я к нему в квартиру залез, он меня и так терпеть не может…

До чего страшно всё-таки лезть в чужую квартиру! Нет, я бы не смог быть вором — уж очень страшно. Зажмуриваюсь, до чего страшно, и переваливаюсь в комнату. И тут кто-то когтями хватает меня за шею, со всего маху прыгает мне на спину. Ору, как сумасшедший. Слышу испуганный Юркин голос:

— Его схватили! Атас! Бежим!

Шуршат за окном кусты, слышу топот ног. Всё — удрали!

Открываю глаза, с меня кто-то тяжело сваливается на пол.

Это же День! Стариковская кошка! Чувствовал, что как-то всё не так, просто не говорил, но чувствовал, что здесь живёт старик, должен жить здесь.

Оглядываюсь по сторонам и ничего страшного не нахожу в его комнате. Наоборот, с первого взгляда мне здесь всё понравилось. Настоящая мужская комната: запах табака, никаких тебе салфеточек, вазочек, занавесочек. На стенах — картины. На картинах — корабли. Морской бой! Вот так сражаются… Наши с кем, интересно? А это яхты нарисованы. А вот ружьё висит. Настоящее охотничье… Я ни разу не целился из такого ружья. Снимаю ружьё, целюсь в аквариум… Там плавают большие красные рыбы, называются золотые. Я видел их на Полюстровском рынке, ужас какие дорогие! Но я ничего не сделаю рыбам. Я рыб уважаю.

Ладно, повешу ружьё, а то ещё само выстрелит, потом отвечай за него.

Стол-то уж очень огромный. Спать на нём можно. И кресло кожаное и диван. На диване я бы не прочь поспать. Хорошо, наверное, спится на таком диване. Снятся корабли… Он сам похож на корабль. Книг много… И все без картинок. Чего там пишут? Всё про войну. Это — дело! А эту книгу кто написал? Бисмарк. Не знаю такого.

«Мурр-мурр-мурр!» — трётся возле моих ног рыжий День. А он, вообще-то, ничего кошка! Ишь, как напрыгнул на меня, как собака. А теперь привык. Я как будто бы и не совсем чужой здесь. Когда я вырасту, у меня обязательно будет своя такая же комната, настоящая, мужская. Я оклею её картами и буду вечерами курить трубку и путешествовать по морям и океанам или взбираться на горы и спускаться в пещеры. Я всё-таки ещё не решил, кем я буду. Мне всем хочется: и химиком, и спелеологом, и кочегаром хочется. В лагере наш кочегар разрешал мне шуровать в топке лопатой. А ничего!

Подхожу к самой двери. У двери на стенке висит портрет старика в военной форме. Он же подполковник! Ого! А с виду совсем не похож. Может, мне военным стать? А это кто с ним рядом?

Рядом с портретом старика висит фотография какой-то женщины с мальчиком. Смотрю на женщину, смотрю на мальчика, и вдруг мурашки у меня заскакали по спине. Да это же я вишу здесь на стенке! Меня обнимает какая-то женщина… У меня дома тоже такая фотография, только она обрезана, и я там один. На ней написано: «Слава. Четыре года».

Комната вдруг становится чужой, мне и раньше было в ней страшно оттого, что она чужая и я влез сюда, как вор. Но потом я немного привык к ней, и страх прошёл, но сейчас…

Сейчас мне страшно потому, что рядом со мной на фотографии неизвестная мне женщина… Я не знаю её, не помню этого лица… Я ничего не помню, что было со мной когда-то, когда мне было четыре года. Я помню себя с первого класса, а дальше — туман. Он окутал всю мою жизнь, которая была у меня когда-то. Я мог тогда быть мухой, коровой, птицей, кем угодно… Женщина печально смотрит на меня большими глазами. Мне начинает казаться, что я видел её когда-то… и слышал её голос. И этот голос был необыкновенный, он пел мне песни. Да, он пел!

Бегу назад, наталкиваюсь на вещи. Они как будто окружили меня и не пускают к выходу. Мне становится ещё страшней. Я вскакиваю на подоконник, опираюсь ногой на аквариум, чтобы дотянуться до форточки, аквариум падает, журчит вода, где-то слышен скрип открываемой двери. Я, как бабочка на стекле, бьюсь, бьюсь возле форточки, обдираю руки о фрамугу, но никак мне не выбраться.

Наконец с трудом я протискиваюсь в форточку и бросаюсь вниз. Земля больно ударяет меня по рукам и в бок. «Некогда, некогда лежать, — подгоняю себя. — Погоня!» И сломя голову бегу прочь.

 

КУДА МЫ ДЕНЕМСЯ БЕЗ ТЕБЯ?

Бегу и слышу за собой шаги, откуда-то берётся сила бежать ещё быстрее.

Кто-то зовёт, кто-то кричит мне что-то, но я ничего не слышу, в ушах — пелена. Если я убегу, всё будет хорошо, если нет… Неожиданно я лечу, что-то бросается мне в ноги: растянулся, лежу. Привет! Это же мой портфель.

Оборачиваюсь. Надо мной стоят Юрка с Андрюшкой.

— Ага, — говорю, поднимаясь с земли и отряхиваясь, — храбрецы вы на редкость. Человека бросили, а сами драпать!

Ох, Андрюшке стыдно! Никогда он не попадал в такое положение. Трусить можем мы с Юркой, но не Андрюшка, это не для него.

— Это Юрка, крокодил, заорал. Я бежать не хотел, клянусь!

— Ну конечно, — говорит Юрка, — самый виноватый всегда я. А что мне шею этот головотяп отдавил своей глупой ногой, это ничего. Это — пожалуйста!

Некоторое время мы препираемся, ищем виноватых. Мне нравится дразнить Андрюшку, не часто такое выпадет.

В конце концов Юрке надоедает наша перепалка, он говорит:

— Успокойся! Куда мы без тебя денемся?! Мы твой портфель захватили, чтобы улик не оставлять. А ты даже спасибо не скажешь.

Говорю: спасибо!

— Ну где парашютист? — хватился всё-таки Андрюшка.

Чёрт, и правда, где он? Я про него совсем забыл. Но признаться в этом не могу, тогда Андрюшка со свету сживёт. Надо наврать такого, чтобы у них носы от страха похолодели.

Начинаю заливать, что в той квартире в углу скелет стоял, и вообще там такие бандитские рожи по стенкам развешаны, не иначе — бандитская квартира.

Нырненко очень доверчивый. Он верит с первого слова. Андрюшка — другой, усмехается:

— Давай, давай, заливай ещё!

— Это я-то заливаю? Да ты знаешь, что говоришь?!

— Знаю-знаю! Твоему ни одному слову нельзя верить.

— А ну повтори! — свирепею вдруг.

— И повторю! — И повторяет.

— Ах так! — говорю и отворачиваюсь от них и ухожу куда глаза глядят. А глаза никуда не глядят, в них слёзы. Ещё чего! Да чтобы эти короеды увидели, как я реву, никогда не дождутся!

Начинается дождь, давно предсказанный Нырненко. Нырненко бежит за мной и кричит:

— Славян, куда ты? Стой! Мы же из-за тебя физкультуру прогуляли. Стой!

Ах, физкультуру! А что человек из-за них в чужую квартиру залез, разбил аквариум, себя увидел с незнакомой тёткой — это им ничего!

— Была охота за вруном тащиться! Эй, портфельчик свой не забудь.

Андрюшка запускает в меня портфелем. Портфель ударяет меня в спину и падает на асфальт. Я не оборачиваюсь, иду дальше.

Нырненко бежит за мной и суёт мне портфель.

— Ты ему ещё слёзки вытри и носик, — кричит нам вдогонку Пчелинцев.

И Юрка не выдерживает, бросает портфель передо мной и мчится догонять Андрюшку. Вот всегда так: они — вдвоём, а я — один.

Тем лучше. Я переступаю через портфель: зачем он мне! Он мне уже больше не понадобится. Я ухожу. Я совсем ухожу. Они меня все обманули. Обманули меня, а мне тогда было четыре года. И обмануть меня ничего не стоило.

Я узнал женщину на фотографии — это моя настоящая мать, теперь у меня никого нет: ни друзей, ни родителей, ни даже Марьяны. Больше всех мне жалко её: я её тоже обманул, потому что, оказывается, я ей совсем не полный брат… но я этого не знал, честное слово!

 

ЧЬЯ ПОТЕРЯ — МОЯ НАХОДКА?

Серафима Петровна Трескунова — старушка в лисьем потрёпанном полушубке, в огромной лохматой ушанке с оторванным ухом — гуляла по улице с карликовой собачкой Расстегаем Иванычем.

Пёс весело бежал с ней рядом, поблёскивая по сторонам огромными, как блюдца, шоколадными глазами. А Серафима Петровна, кутаясь в свой дряхлый полушубок, охала, что нынче лето не то — холоднющее и в дождях, вот и осень такая же, как лето, — какая разница?!

Расстегай Иваныч слушал ворчание хозяйки, а сам прикидывал, чем обрадовать старушку, чтобы она стала весёлой.

Расстегай Иваныч происходит из семейства королевских тойтерьеров. На первый взгляд он производит впечатление кроткого и глуповатого пса: ростом каких-нибудь двадцать сантиметров и в длину чуть побольше, с большими оленьими глазами, полными печали, но был он настоящим забиякой.

Видел бы кто-нибудь, как он лаял на больших собак, как бросался на них!

Однако большие собаки лишь отмахивались от него хвостами. Как заливался тогда Расстегай Иваныч, какой оглушительный лай стоял вокруг! От этого лая просыпалась вся улица. А Расстегай Иваныч печально смотрел на уходившую вдаль большую собаку и начинал ещё больше страдать: она его не уважает! Она не уважает его!

— Расстегай Иваныч, вам не холодно? — спросила хозяйка и наклонилась, чтобы взять его на руки и спрятать за пазуху.

Но Расстегай Иваныч побежал вперёд по блестящему мокрому асфальту, быстро перебирая своими игрушечными лапками. Вдруг непонятное и неизвестное существо налетело на Расстегая Иваныча. Оно загородило собой дорогу. Расстегай Иваныч хоть и был гладкошёрстным, но тут вся шерсть у него от страха затопорщилась и завилась в колечки, как у пуделя.

Неизвестное существо, невыразимо чёрное и мокрое, с единственным хмурым глазом на животе — глаз этот запотевал и слезился, — упрямо стояло поперёк дороги. Оно не лаяло, не прыгало, не кусалось и даже спокойно дало себя обнюхать. Тут вздыбленная шерсть Расстегая Иваныча стала раскручиваться и пришла в порядок.

От неизвестного чудовища пахло старой кожей, чернилами, дождём, грустью, разбитым стеклом, дракой, непонятным отчаяньем и тысячью разных вещей, которые собаки чувствуют на расстоянии, но не могут рассказать о них людям. Поэтому люди эти вещи никак не называют, а всегда говорят о них: «И так далее… и тому подобное… и прочее… проч… проч…»

Расстегай Иваныч дружелюбно ткнулся мордой в нестрашное теперь чудовище, и оно в два счёта опрокинулось на спину. Расстегай Иваныч возгордился и принялся лаять: «Какой я сильный! Какой я храбрый! Самый смелый на свете!..»

Серафима Петровна наклонилась и подняла неизвестное чудовище за ухо.

— Смотри-ка, Расстегай Иваныч, это чей-то портфель! Кто его мог потерять? Не понимаю: как вообще можно потерять портфель?

Она оглянулась по сторонам — не увидит ли того растяпу, который потерял такую важную вещь, но никто не бросился к ней, никто не выхватил у неё из рук её находку — свою потерю.

Серафима Петровна подняла Расстегая Иваныча, сунула его за пазуху, чтоб не путался под ногами, и попробовала вручить портфель нескольким торопливым прохожим, но торопливые прохожие отмахнулись от неё дождевыми зонтиками и побежали дальше по своим дождливым делам.

— Что же мне делать с ним? — воскликнула, совсем растерявшись, старушка. — Поставлю-ка я его, где стоял. Авось хозяин вернётся. Вспомнит, где потерял, и прибежит. А возьми я его — когда ещё они встретятся. И мне тоже будет мороки. С меня одного Расстегая Иваныча довольно.

Серафима Петровна торопливо поставила портфель на асфальт и, не оглядываясь, поспешила к дому. Но не суждено ей было избавиться от этого портфеля. Каждый прохожий, который нагонял её, обязательно отдавал ей портфель.

— Извините, бабуся, вы посреди улицы свой портфель обронили.

Сначала она пробовала объясняться и отнекиваться. Но потом брала его и брала и брала. А когда она в последний раз взяла его с собою, у неё вдруг так закружилась голова от этого мелькания рук и портфелей, что Серафима Петровна захотела немедленно избавиться от этого наваждения, закрыла глаза и отвернулась в сторону. Но даже сквозь закрытые глаза она вдруг увидела, как что-то большое и огненное прорезало сумрачную стену дождя и явилось перед ней совсем близко в небе. Серафима Петровна открыла глаза и увидела в небе огромную тарелку. На тарелке по краям сидели какие-то странные существа, свесив вниз ноги в красных сапожках, на лбу у них светились прозрачные рожки — у каждого по одному. Они махали Серафиме Петровне руками-прутиками и радостно кричали:

— Привет тебе, весёлая старушка! Наш козерогский тебе привет!

— Свят, свят! — вскричала Серафима Петровна, с трудом приходя в себя и отгораживаясь от необыкновенного ладошкой. — Только не это!

И необыкновенное испугалось её протеста и пропало в рябом мглистом небе.

«Не было этого, — продолжала она испуганно уверять себя. — Или я и впрямь с ума посходила с этим портфелем, или этого просто не было. Если это просто было, то оно и сейчас будет, если я на него опять посмотрю!»

И Серафима Петровна уставилась на небо, но ничего не увидела, холодный надоедливый дождь ослепил её, и она разумно ему сказала:

— Вот видишь, и не было.

И больше она не вспоминала об этом случайном чуде, потому что всего боялась, а больше всего боялась необыкновенного — вдруг что-нибудь случится, что она тогда будет с ним делать, одно беспокойство… хватит с неё и портфеля, никак от него не отвяжешься. Вот он снова клонится к ней и просит: возьми!

Она воровато взглянула туда и сюда и, никого не заметив, со всех ног бросилась бежать — не нужен ей портфель! — это в её-то годы!

Но Расстегай Иваныч не дал ей умчаться далеко: он выскочил у Серафимы Петровны из-за пазухи, покатился кубарем вниз, хромая подбежал к портфелю и схватил его за оборванное ухо.

— Ты простудишься! Давай с нами! — пролаял он на собачьем языке. — Ты — моя единственная находка. Я тебя люблю.

Портфель слабо сопротивлялся: он был слишком лёгкий и тощий для того, чтобы кому-нибудь сопротивляться, хотя бы и Расстегаю Иванычу.

Тут набежала Серафима Петровна, схватила непослушного пса на руки и опять затолкала на место.

— Ах, непослушник! — рассердилась она. Но поступок собаки так удивил старушку, что она поняла: портфель придётся взять.

Она открыла портфель и заглянула в него испуганно — нет ли там дохлых мышей. Теперь ей всюду мерещились дохлые мыши, потому что какие-то хулиганы всё время подбрасывали их в её почтовый ящик.

Никаких мышей в портфеле не оказалось, а были книжки и тетрадки, размокшие под дождём.

Серафима Петровна вздохнула и потащила портфель к себе на восьмой этаж.

 

СОЧИНЕНИЕ «МОЙ ДОМ, МОЯ ШКОЛА»

Согревшись и сделав самые неотложные дела, Серафима Петровна подступила к портфелю, который всё это время стоял в коридоре.

Пока портфель стоял в коридоре, с него натекла на пол большая лужа.

— Ну вот, милый, ты и обсох немного, — сказала старушка, заманивая воду в ведёрко. — Теперь пойдём на кухню и совсем высохнешь.

На кухне она зажгла газ, разложила мокрые тетрадки и учебники на столе и принялась вглядываться в надписи, чтобы узнать, кому принадлежат эти вещи. Но как она ни старалась, только и смогла прочитать на одной тетрадке: «для сочинен… учен… класс… шкл… шкина… авы…»

На других тетрадках осталось и того меньше. Учебники были исписаны чёрными чернилами и разрисованы вдоль и поперёк цветными карандашами. Ничего, кроме «Ура, наши опять в космосе» и «Эй ты, прохвост!» она не разобрала.

Оставался дневник. Он был одет в ядовито зелёную клеёнку.

Она отогнула клеёнку и увидела, что дневник не подписан. Об этом же кричали надписи почти на каждой странице: «Надпиши дневник!», «Обязательно надпиши дневник!», «Почему у тебя до сих пор не надписан дневник?», «Когда надпишешь дневник?»

Серафима Петровна вдруг вздохнула. Этот дневник и взрослые замечания напомнили ей о далёком, безвозвратно ушедшем времени, когда она вот так же смотрела в дневник сына и краснела за него…

Господи!.. Сколько лет-то прошло с тех пор… Сколько бы ему сейчас было, Николаше?.. А было бы ему пятьдесят, бог ты мой! Как время-то летит… И у него у самого уже были бы дети, а может, и внуки. А у неё — правнуки. До правнуков дожила бы… А так непонятно, зачем живёт… Разве что для Расстегая Иваныча… А много ли в этом смысла?.. Уж тридцать лет одна на свете перебивается…

Она села и принялась разглаживать тетради и учебники. Учебники были разлохмаченные. Она взяла клей, ножницы, иголку, бумагу и принялась приводить учебники в порядок. На это ушло много времени, но она не пожалела об этом: она любила и уважала книги.

Скоро помолодевшие учебники лежали на столе. Не зная, чем заняться дальше, она тронула тетрадь для сочинений и раскрыла первую страницу. Вода туда не добралась и каракули не испортила. На первой странице значилось: «Мой дом, моя школа. Вольное сочинение». Слово «вольное» было зачёркнуто и сверху написано «свободное». Автор сочинения перепутал страницы и дважды написал всё вверх ногами, приходилось вертеть тетрадку. Вот что с великим трудом смогла разобрать Серафима Петровна:

«Дом у нас большой-пребольшой, тридцатиэтажный. Больше двух тысяч квартир в нём, а может, и все три — я не считал.

Но я знаю всех жильцов в нашем доме в лицо. Со всеми здороваюсь, со всеми разговариваю обо всём, всех уважаю. И они меня тоже знают и уважают. Особенно дети. У меня пятьсот друзей. Если я приглашу их к себе в гости, то они у меня не поместятся, и я не знаю, как мама угостит их пирогами, которые она печёт, как никто».

«Ну и молодец ты у меня! — подумала старушка. — А всё-таки моих пирогов ты ещё не ел. Попробуй — тогда узнаешь, чьи пироги самые вкусные…»

«Наш дом свёрнут в кольцо, как большой рыжий кот, — продолжал накручивать Кукушкин. Это же было его сочинение. — Поэтому его зовут «круглым», а нас, его жителей, — «кругляками».

Через дорогу от нашего дома стоит длинный-предлинный пятиэтажный дом, ни обойти его, ни объехать. Он занимает всю улицу».

— Верно говорит! — воскликнула Серафима Петровна. — Никогда не видела дом в тридцать этажей, а уж про этот пятиэтажный — не прибавил. Есть такой. Всем всё загораживает, и людям в нём плохо.

«В длинном живут «колбасники», потому что дом их называется «колбаса». Колбасники всегда спорят с нами, что их дом самый лучший. У них-то и настоящего двора нет, а только один газон с той стороны. Они ходят играть к нам во двор и при этом обязательно дерутся. Недавно мне глаз подбили. А мы с нашими ребятами дерёмся редко — нам некогда.

Вчера, например, весь вечер играли в футбол, и я один забил десять голов, когда нападающий был. И пропустил один, когда стоял на воротах. А уж так по ним шпарили! В футбол я играю, как…»

— Размыто. Ах, боже ты мой! Глаз подбили! Ну, попадись мне эти разбойники, я им…

«Дом у нас огромный, а двор ещё больше. Он — как цирковая арена. Нет, в сто раз больше. На нём — футбольные поля. Одни — для детей. Другие — для взрослых. Сразу после работы отцы моют руки и — в футбол! У нас такого нет, чтобы кто-то пил водку во дворе.

Для самых малышей у нас придуман городок сказок. Малышам отдельные бабки рассказывают сказки. Недавно была неделя сказок «Бродячего кота».

— Да где ж это? Я бы и сама не прочь послушать сказки.

«А ещё мы в наших школьных мастерских сделали для малышей большие управляемые игрушки: слона, цаплю, вертолёт, автомобиль. Они в них садятся и едут. Никто не ломает игрушки. На ночь мы ставим их в игрушечный гараж. И гараж не закрываем на огромный замок. У нас никто ничего не тащит. Нет у нас воров!»

— Господи, прямо свет перевернулся! А я про это ничего не знаю. Вот как жить без внуков, сущее наказанье…

«Есть у нас во дворе железная дорога. Но малыши боятся по ней ездить. Эта дорога ведёт в страну Бурканию. Там живут Бурканы».

— И про Бурканов ничего не знаю. Уж и верно: век живи, век учись!

«Бурканы всё время буркают: «Тише! Я тебя в милицию отведу!» А в нашем дворе всё можно: прыгай, смейся, веселись, трогай всё руками, только не ломай. Никто на нас не кричит, не сердится. И мы сами — вежливые.

Для хороших старушек и стариков мы своими руками после уроков построили разговорчивые беседки. Они там по вечерам у самоваров пьют мирный чай и рассказывают, и беседуют…

Мы ходим к ним в гости. И они рады нас видеть и за это рассказывают истории из своей жизни. Кто про революцию, кто — про гражданскую, кто — про войну, а кто — о своих путешествиях или о своей работе».

Тут Серафима Петровна совсем обессилела. И не грязь её смущала и утомляла, не бесконечные зачёркивания и подтирки, а эта загадочная жизнь, которая бьётся, где-то близко, рядом с ней, а она про неё ничего не знает.

Она тихо посидела, поплакала тихими своими слезами, которых никто никогда не видел, потому что никого рядом с ней не было, и снова взялась за тетрадку, вытирая лицо передником, на котором разгуливали оранжевые гуси — сама вышивала!

«Неподалеку от нашего дома — школа, — шпарил дальше Кукушкин. — Домашние задания в нашей школе нам не задают. Мы проходим всё в классе. Нас учат наши учителя и помощники их ЭМКИ. На каждого учителя приходится десять учеников и одна ЭМКА. ЭМКИ — это такие маленькие вычислительные человечки. Они нам всё объясняют после учителя, играют с нами. ЭМКИ никогда не обзываются дураками, не выгоняют из класса, не зовут родителей. Случается, мы распаляем ЭМКУ. Тогда он говорит: «Вот сейчас потеряю с тобой контакт и получишь по мозгам удар тока». И всё! Тут сразу понимаешь, что без контакта ты пропащий человек.

За окнами у нас поют птицы: синицы, снегири, певчие дрозды, соловьи, малиновки, попугаи, канарейки. Все поют, все смеются.

Вокруг школы мы посадили сад. На каждое дерево привесили скворечник. Мне прикрепили два скворечника для забот: одна семья — попугайская. Другая — певчего дрозда.

Сад у нас — ого-го! Заблудишься в нём. Яблони, груши, виноградник…»

— Виноградник? — не поверила глазам Серафима Петровна и по слогам перечитала это слово. — Вот виноградника в твоём саду, милый мой, быть никак не может… — сказала она с грустью, потому что уже стала понимать: вводит её в заблуждение этот необыкновенный и таинственный ученик. — Стало быть, виноградник, а ещё что?

«А ещё растут у нас лимонные деревья с тяжёлыми, ну просто чугунными листьями. Когда дует ветер, эти листья чугунно звенят. Лимоны — с арбуз. Как упадёт кому на голову — сотрясение мозгов… у меня раз было в первом классе, об стенку».

— Ах ты, бедная моя головушка! Как же ты так?

И снова старушка уткнула свой острый нос в тетрадку.

«Деревья самых разных пород, — заливался там Кукушкин. — И хлебные, и батонные, и маслянистые. А ещё железное, красное и деревянное… И даже один баобаб».

— Ну и потешник! И баобаб у тебя! — развеселилась Серафима Петровна и так весело засмеялась, что разбудила Расстегая Иваныча, который очень редко слышал её смех.

Расстегай Иваныч вынырнул из-под одеяла и проследовал на кухню.

— Чего смеётесь? — спросил он хриплым лаем, вспрыгивая к ней на руки.

— Да вот тетрадку читаю. Из портфеля, который ты нашёл. Смешно написано. Такой разбойник писал, просто невозможно. Вот послушай.

И Серафима Петровна принялась читать. Расстегай Иваныч слушал-слушал, вертелся-вертелся да незаметно уснул.

«В нашей школе учатся ребята только из нашего двора. Кто на первом этаже учится в первом классе, во втором — на втором и так до десятого. А кто работает и учится в институте, живут на одиннадцатом и до тридцатого. Когда я поступлю работать, мы обязательно переедем на тридцатый — оттуда здорово видать салют!

Наш дом построил нам завод, на котором работает мама и другие отцы-матери. Сам наш завод — за городом. Туда возят рабочих на заводских автобусах. И нет никакой толкотни. И мама ни разу не опоздала на работу. И всегда успевает утром позавтракать.

Отец мой — военный. У него есть шинель, погоны и фуражка, и еще сабля, и пистолет с дарственной надписью за храбрость…»

— Скажи на милость, какой у него отец! Может, он моего Николашу встречал на фронте? Вот бы спросить! Чего в жизни не бывает…

Каждый раз Серафима Петровна — стоит ей где-нибудь в очереди разговориться с каким-нибудь пожилым мужчиной — осторожно наводила справки о своём Николаше, а уж тридцать лет с его гибели прошло…

«В нашей школе есть даже телескоп. Иногда по ночам открывается у нас крыша, и мы смотрим на звёзды. Не всех туда пускают. Только отличившихся. Да и то с хорошей стороны. Я раз отличился с хорошей стороны, и меня пустили. Я долго смотрел вверх на звёзды. И открыл свою звезду. Но дежурный астроном, десятиклассник Серёжка Чугунков, сказал, что она уже открыта и без меня. А я ему ничего не ответил, потому что снова продолжал открывать свою звезду, но уже другую. Про другую я никому не рассказал. Я понял, что нельзя всем рассказывать про свои звёзды: сразу они их закрывают».

На этом сочинение кончалось. В конце стояла жирная «единица» и: «57 ошибок». И ещё такая запись: «Не мог больше ошибок сделать?!»

Серафима Петровна даже тяжело вздохнула, как будто с окончанием этого сочинения в ней оборвалось что-то очень хорошее. А ему-то, сердечному, каково!

Она немного посидела. На руках у неё спал Расстегай Иваныч. Дел не было никаких, и она мысленно пробежалась по прошлой своей жизни, и прошлая её жизнь вдруг в ней так аукнулась, будто не было этих прожитых впустую и в одиночку её тридцати с лишним лет.

Ей представилось, как сидит она сейчас на этой же кухне за большим круглым столом, напротив сидит её муж, а теперь Дед. Рядом с Дедом — отец Николаша и много-много его детей. А уж один из них как пить дать почти сам Николаша, и так он похож на этого неугомона-сочинителя, который потерял сегодня портфель, что просто плакать хочется.

Эта картина каким-то образом сняла с неё тяжесть, и когда пронзительно и резко задребезжал в коридоре звонок, старушка легко поднялась и пошла открывать.

Она знала, кто может прийти к ней. Звонить могла лишь её подруга Мина Ивановна.

— Это вы? Я так и знала, что это вы, — сказала она, распахивая перед приятельницей дверь и пропуская её в прихожую. — Что со мной было! Какие-то существа на небе привиделись…

— Это я! — басом сказала Мина Ивановна и прыгнула в квартиру. — Вы такая фантазёрка, моя дорогая, мне смешно вас слушать!

У Мины Ивановны был грубый прокуренный голос и длинные-предлинные тощие ноги, как ходули. Она не ходила, а прыгала.

Серафима Петровна сразу чуть-чуть обиделась и погрустнела: «Ничего ей больше не скажу, засмеёт».

— Здравствуй, мой дорогой! — набросилась Мина Ивановна на Расстегая Иваныча.

Тот открыл глаз, потом другой и сонно лизнул её в лицо.

Лицо было сухим и морщинистым, как старая посеребрённая тарелка с чеканкой, которая висела у Серафимы Петровны над диваном и которая как-то раз свалилась и чуть не прибила его — хорошо, он вовремя отпрыгнул!

 

ГДЕ ЭТА УЛИЦА, ГДЕ ЭТОТ ДОМ?!

— Хорошо, что вы дома, моя дорогая, — загрохотала Мина Ивановна и прямо-таки наступила на подругу длинными ногами в мокрых ботах — плакал натёртый паркет! — А то бы я не знала, что мне без вас делать. Я к вам с поручением от Гуслевича.

Серафима сразу забыла обиду, потому что была очень любопытная.

— От Гуслевича? А что за поручение?

— У Гуслевича есть какие-то знакомые. Научные работники, заметьте себе. И вот эти его представители науки улетели смотреть Бахчисарайский фонтан — на экскурсию. А дома у них двое детей…

— Батюшки! Двое? Одни, что ли, остались?

— Ну да. За ними Гуслевичи присматривают.

— Да за самими Гуслевичами ещё смотреть надо. Они сами, как дети. Неужто Гуслевичам доверили? Ну и ну!

— Представьте, доверили. И наша задача — накормить детей обедом. Обед сварен, наше дело — только подогреть. Старший у них — мальчишка. И такой разбойник, что всё кругом поджигает. Спички дома нельзя оставить. Поэтому возьмите спички!

— Конечно, конечно! — сказала Серафима Петровна и достала с полки большой коробок спичек. — А полушубок-то ещё не просох от утреннего дождя…

Тут она вспомнила о своей находке и хотела показать её Мине Ивановне, но та её опередила:

— Серафима Петровна, откуда у вас портфель?

Серафима Петровна поставила чай, и пока он согревался, не торопясь, рассказала приятельнице своё утреннее приключение и опять упомянула про тарелку, но Мина Ивановна отмахнулась:

— Ерунда всё это!

Однако сочинение неизвестного её заинтересовало, и, прочитав его, она пришла в ужас.

— Это ж такой лгун! — закричала она. — Сорок лет со студентами работаю, а такого даже среди них не видела! Да где же эта улица, где этот дом?! Скажите мне, пожалуйста! Покажите!

— Хоть и врун, но мальчик хороший, — заступилась за Кукушкина Серафима Петровна. — Уж я-то чувствую.

— Хороший?! Пятьдесят семь ошибок! По почерку вижу, что настоящий хулиган. Уж не он ли подбрасывает вам в почтовый ящик дохлых мышей?!

— Ну вы скажете, Мина Ивановна! Он меня и в глаза не видел! Я же вам говорю, что нашла портфель совершенно случайно… И что с ним делать, ума не приложу.

— Пойдёмте к этому нашему мальчишке и вручим ему портфель. Уж ему-то легче найти владельца, чем нам.

Серафима Петровна обрадовалась и стала напяливать на себя свой потрёпанный лисий полушубок и шапку-ушанку.

Расстегай Иваныч, который уже успел высохнуть и согреться, спрыгнул на пол и стал вертеться у неё под ногами.

— Извините, Расстегай Иваныч, но мы сначала одни пойдём. А то неизвестно, как эти люди относятся к собакам. Если хорошо, то в другой раз и вы к ним в гости пойдёте. Правильно я говорю?

— Неправильно! — пролаял в ответ Расстегай Иваныч, но остался сторожить квартиру.

Старушки вышли на улицу. Мина Ивановна то и дело поглядывала на часы — как бы не опоздать, а то подведёт Гуслевича. Ей так этого не хотелось, потому что ни разу в жизни она ещё никого не подвела.

 

ПОТОП

Когда Старик, он же Игнатий Петрович Новодедов, стал открывать свою квартиру, ему показался подозрительным какой-то неопределённый плеск, который слышался из-за двери. Как будто кто-то там ходил по колено в воде и фыркал.

Действительно, когда он распахнул дверь, он увидел своего кота, разгуливающего по воде.

— Стоп! — сказал Новодедов. — Что случилось? — и вошёл в комнату. Там на полу, разбитый вдребезги, валялся аквариум. Две прекрасные красные рыбы с плавными золотистыми хвостами, которые так дорого стоят на Полюстровском рынке, бесследно исчезли, хоронить было некого.

— Ты что наделал, негодяй? — закричал Новодедов и погнался за котом.

Мокрый кот вспрыгнул на письменный стол, прошёлся по раскрытой книге — с мокрых лап и шерсти текла вода — и жалобно мяукнул, получилось как бы: «Не я!»

— А кто же? — вскричал рассерженный хозяин.

— Не я, — опять мяукнул кот, но назвать настоящего виновника этого бедствия отказался.

— Нет, ты! Ты давно к рыбам примеривался! Ну и съел бы их, раз уж так хочется, хищник несчастный! Но опрокинуть аквариум!..

Кот отряхнулся прямо на столе и принялся облизывать шерсть. В отличие от всех других котов, этот огромный рыжий День очень любил купаться и — спасибо Кукушкину! — сегодня накупался на славу, когда ещё повезёт!

Ворча и проклиная всех котов на свете, старик Новодедов принялся бороться с наводнением. Не скоро он победил стихию — часа три прыгал по квартире с тряпкой.

Когда наконец дело было закончено, Новодедов подошёл к окошку — прикрыть форточку, потому что вспотел, и увидел на подоконнике отпечатки чьих-то следов.

— Вот оно что! — сказал он себе. — Значит, ты и вправду не виноват, День? Здесь кто-то был у нас с тобой в гостях, а ты помалкиваешь.

Кот, гревшийся под настольной лампой, весело замурлыкал.

— Может, ты и рыб не трогал? — спросил хозяин.

Кот зевнул с длинной затяжкой, показал розовый трепетный язык и сделал вид, что не понял острого вопроса.

— Кто же к нам приходил, отвечай! — настаивал хозяин. — И главное — зачем?

Игнат Петрович бросился проверять свои самые ценные вещи, но все они, как ни странно, лежали на своих местах. Только бельгийское ружьё «Бренд» было чуть сдвинуто набок. Он поправил его.

— Кое-что становится понятным. Неизвестный интересовался оружием. Так-так!

В этот момент взгляд его скользнул по дивану, и на кожаном валике он увидел парашютиста.

— Вот и улика нашлась. Если я теперь узнаю, чья это игрушка, мне станет ясно имя преступника. И мне кажется, я знаю его имя…

Старик не договорил, накинул на себя пиджак, выбежал на лестницу. Там он не побежал вниз, на улицу, а стал подниматься на пятый этаж вслед за двумя подружками-приятельницами, которые шли подогреть Кукушкину обед.

 

БОЛЬШОЙ РАЗГОВОР

Старушки шли очень медленно, занимая всю лестницу, при этом они никого не стеснялись и вслух самозабвенно беседовали о каком-то Гуслевиче, который пять дней назад женился и…

Старику пришлось подстроиться под их шаг, а чтобы не подслушивать чужой разговор, он нарочно громко кашлянул, так что старушки разом вскрикнули и посмотрели на него испуганно: ах, как он их напугал!

Вид у него и правда был разбойничий: пиджак напялен на голое тело, остатки волос прилипли ко лбу, и глаза горели во весь накал, как будто в них были вставлены яркие лампочки, борода растрёпана.

Старушки сразу посторонились — пусть их обгоняет этот разбойник, но разбойник тоже остановился.

Тогда они стали подниматься быстрее. И он — за ними. Стал догонять их. Они оборачиваются на него и шепчутся между собой. Глаза у них такие испуганные, спасу нет!

— Господи, — шепчет Серафима Петровна, — боюсь я чужих домов. А ну как обидят?!

— Да не бойтесь вы! — в ответ шепчет Мина Ивановна. — В случае чего кричать будем. Гражданин, вы зачем за нами идёте?

— Я не за вами, а вверх по лестнице, — отвечает старик Новодедов нарочным грубым голосом. Уж больно трясутся бабки, так и хочется их как следует напугать. К тому же эта длинная ему кого-то напоминает — вот только кого?! — Что-то я вас не упомню. В чужой дом пришли, а уже карманы оттопыриваются! — пристал он к Серафиме Петровне, у которой и правда карман оттопыривался из-за большого коробка спичек. — А в портфеле что? Выносите или приносите? — спросил Новодедов.

— Гражданин, да как вы смеете! — закричала Мина Ивановна. — Вы меня оскорбили! Мне честь дороже жизни. Знайте же, что, будь у меня пистолет, профессор Петуховская стрелялась бы с вами! Пойдёмте, Серафима Петровна!

И тут Новодедов вспомнил.

— Я уже стрелял у вас под ухом, мадам Петуховская, и вы упали в обморок. Это было сорок пять лет назад. Школа номер три в городе Сестрорецке. Шестой класс. Последняя парта у окна…

— Новодедов?! Игнаша! Сколько лет, сколько зим! Неужели это ты!

У Серафимы Петровны прорезался голос.

— Ах, как вы нас напугали, молодой человек, — сказала она, укоризненно качая головой.

Старик Новодедов засмеялся:

— Люблю, грешным делом, женщин пугать — уж очень они всего боятся. Кстати, вы к кому?

— В шестнадцатую квартиру. К Кукушкиным.

— К Кукушкиным? Вы знаете их?

— Не знаем. Наши знакомые просили нас подогреть сыну Кукушкина обед.

Старик Новодедов сделался беспонятным:

— А зачем подогревать сыну Кукушкина обед?

— У него родители улетели…

— Улетели родители? А он лазает по чужим квартирам…

— Что ты говоришь! Так он и вправду хулиган?! Видите, Серафима Петровна, я никогда не ошибаюсь. Все мальчишки — хулиганы.

— Это верно, — безобразничает он, как я в детстве. Это же мой внук!

— Да ну?! — удивилась Мина Ивановна. — Сын Василия? А как поживает сам Василий? Очень хочу его видеть!

— Василий… — старик Новодедов помолчал. — С Василием я в ссоре. Он сначала очень любил свою первую жену — мать Славки, даже фамилию её взял, стал Кукушкиным, а не Новодедовым. Когда Славке четыре года было, Татьяна умерла. Через месяц Василий снова женился. Я ему этого не простил! Но это большой разговор.

Старушки по очереди закричали:

— Ох! Ах! Извините! Какое несчастье!

Мина Ивановна всплакнула.

Старик Новодедов повторил:

— Да, большой разговор. Я Василию так и сказал: «Нет у тебя отца!» А он — горячий, весь в меня! — мне в ответ: «Тогда нет у тебя внука!» Так я Славку семь лет и не видел. Пока в армии был, мотала меня жизнь по разным городам, за делом вроде бы забывался, а сейчас, на пенсии, чувствую — не могу больше, надо мириться, а как, не знаю. Большой разговор…

— Грустная история, — сказала вся зарёванная, Мина Ивановна, — расстроил ты нас, Игнаша, не ко времени. Не знаю, как мы после этого подогреем суп твоему внуку, как, Серафима Петровна?

Серафима Петровна многозначительно взглянула на подругу, потом перевела свой робкий взгляд на Новодедова и спросила про своё заветное:

— Скажите, пожалуйста, если вы военным были, значит, вам на фронте довелось воевать?

— Воевал, — ответил Новодедов с грустью и гордостью. — Подполковник в отставке.

Только собралась спросить Серафима Петровна, не встречал ли её случайный попутчик Николая Трескунова, как они остановились на площадке пятого этажа, Мина Ивановна позвонила в зелёный звонок с красной кнопкой, и Серафима Петровна решила с этим вопросом повременить.

Они звонили и звонили, но никто им не открывал.

— Этого негодяя нет дома! — вспылил Новодедов и лягнул дверь с досады. Дверь взяла и открылась.

— Квартира нараспашку, а хозяина нет, — сказала Мина Ивановна, перешагивая через огромную сковородку. — Да что же это за разгром? Что случилось? У меня такое впечатление… что здесь произошло нечто ужасное… Смотрите, следы крови! Ой, мне дурно! Кровь!!!

 

И ПРАВДА, ЧТО СЛУЧИЛОСЬ?

С этими словами Мина Ивановна осела на пол. Новодедов испуганно засуетился возле неё:

— Вставай! Что с тобой?

— Она в обмороке, — коротко пояснила Серафима Петровна. — Я сейчас поищу в этом доме нашатырный спирт. Он её воскресит.

Серафима Петровна деловито направилась на кухню. Вид крови, бесчувственная Мина Ивановна напомнили ей те далёкие времена, когда она работала хирургической сестрой в больнице и была очень нужна людям. Разве оставила бы она свою работу, если б не возраст: руки-ноги трясутся…

— Ах, время! — сказала она себе. — Я столько знаю, столько умею, но уже ничего не могу! — Она вытянула перед собой тонкие сухие руки, всегда снимавшие чужую боль, и руки задрожали. — Ищите нашатырный спирт. Вы привыкли работать на ощупь, ищите! — Как будто ослепшая, пошла она вперёд, и руки в самом деле нашли пузырёк с наклейкой. «Осторожно! Нашатырный спирт! Только нюхать!» — написано было большими печатными буквами специально для Славки.

— Вот и молодцы. Теперь пойдём обратно.

Кое-как — в этом доме всё встало на дыбы, словно прошли слоны-буйволы! — она добралась до приятельницы и привела Мину Ивановну в чувство.

— Как долго я спала, — сказала Мина Ивановна, приходя в себя. — Видела странный сон — как я с бывшим моим одноклассником, его ещё в школе Дедом дразнили, вошли в какую-то квартиру… И представляете, Серафима Петровна… — Она сидела на полу, потом подняла лицо кверху и вдруг увидела перед собой Новодедова.

— Привет! — сказал Новодедов. — Ты что же это делаешь? Как что, так шлеп в обморок?! Ты это мне брось — пугать людей!

Мина Ивановна вскочила легко и быстро.

— Лучше бы ты мне снился, нехороший человек. Ты всегда со мной грубо обращался, Игнаша, поэтому я и не вышла за тебя замуж.

— Я очень сожалею об этом. Извините, мадам! — Церемонно Новодедов склонил голову и поцеловал профессору Петуховской руку.

— Так-то лучше, — сказала Мина Ивановна. — Что-то мне не нравится эта обстановка, вас разве не волнует этот кровавый след на обоях?

На обоях алели отпечатки двух ладоней.

— Хм-м! — хмыкнул Новодедов. — У меня такое впечатление, что это не кровь, а тушь. Что вы скажете, Серафима Петровна?

Серафима Петровна побоялась взять на себя ответственность.

— Может, она. Может, нет. Вот если бы ей анализ сделать! — мечтательно сказала она, и дохнуло на неё таким родным, милым прошлым, что голова у неё закружилась, и она села на стул, но тут же и вскочила: — Ой, что это?

В стул самым зверским способом был всажен гвоздь, на гвозде в слишком большой дырке болтался лист бумаги. На бумаге чёрной шариковой ручкой был нарисован череп со скрещёнными костями. Под ними была надпись с ужасно, просто неприличным левым наклоном: «Долой неродного сына Кукушкина!»

— Что такое? От кого он узнал? — спросил Новодедов растерянно.

— Его убили, — застонала Мина Ивановна и закусила кулак, чтобы рыдания не вырвались наружу.

— Его убить мало, — сказал ужасный Новодедов, потому что вспомнил разбитый аквариум, золотых рыб и мокрого кота по прозвищу День.

— Жестокий. Ты и в детстве был таким! — набросилась на него Мина Ивановна.

— Спасибо, — сказал Новодедов. — А кто всегда успокаивал одну знакомую рёву-корову, отгонял от неё крыс, двойки и темноту?

В разговор вмешалась Серафима Петровна.

— Меня интересует, — сказала она и потрясла огромным коробком спичек, — греть ему или не греть?..

— Здесь была борьба… Его похитили… — снова предположила Мина Ивановна.

— Кто его похитит, не обрадуется! — сказал Новодедов.

— Ты его не любишь?

— Ещё как люблю! Но у меня с ним ничего не получается. Ни один разговор. Впрочем, у нас и разговора-то толкового не было. Я уже месяц здесь живу, а ни разу с ним хорошо не поговорил. Насмотрелся и наслушался о нём столько, хоть со стыда умри…

— А сам какой был? Напомнить?

Подполковник в отставке поднял руки:

— Сдаюсь, не надо!

Серафима Петровна всё это время размахивала коробком — «греть или не греть?»

В это время хлопнула входная дверь — и вошли Нина с Марьяной.

— Ой, сколько гостей у нас! — воскликнула Марьяна. — А почему так грязно и ушиблено?

Гости развели руками.

— А Славик где?

И на это ей никто не ответил.

Тут в квартиру ввалился Стас и весело закричал:

— Ну, как наши дела? Идут?

Гости и Нина с Марьяной хором ответили, что их дела стоят…

— Почему? Его ещё нет? — воскликнул Стас. — Уже семь часов!

Все посмотрели на часы: из них выпрыгнула одноногая птица и прокуковала время. Действительно, было семь.

— Он у меня заработает, — пригрозил Стас и отогнул рукав, чтобы лучше были видны мускулы.

— Не надо! — предупреждающе сказал Новодедов, на которого Стас, Нина и Марьяна давно смотрели с большим удивлением.

— Чему обязан видеть вас здесь? — спросил полувежливо, полусердито Стас.

— Он его дедушка, — вовремя вмешалась Серафима Петровна.

— Чей дедушка? — не понял Стас поначалу.

— Дедушка Ярослава Кукушкина. Вот именно — Ярослава! — веско сказал Новодедов своим командирским голосом и даже прошёлся перед строем всех присутствующих.

— И мой, и мой! — запрыгала Марьяна и захлопала в ладоши.

Она потянулась к Новодедову, и тому ничего не оставалось — только взять её на руки.

Она прижалась щекой к его бороде и прошептала:

— А тебе не страшно жить в бороде? Вдруг там заблудишься?

Новодедов засмеялся и долго ещё смеялся и обнимал Марьяну.

Тем временем Мина Ивановна стала невнятно объяснять Стасу, откуда возник у Ярослава Кукушкина дедушка. И это объяснение заняло ровно час. Так что терпеливая Серафима Петровна, наконец твёрдо решившая «не греть», не выдержала и уснула на том самом стуле, откуда был выдернут гвоздь с запиской.

Проснулась она от шума. Все шумели, что уже поздно, а Кукушкина нет как нет, что в квартире настоящий шурум-бурум, а почему это всё, никто не может понять.

Серафима Петровна потянулась и ногой вытолкнула портфель, который, как собака, сидел возле её ног преданно и терпеливо, прямо на середину комнаты.

— Вот портфель, — сказала она, поднимаясь. — Его Расстегай Иваныч нашёл. Прямо на улице. Сегодня.

Стас сказал:

— Спасибо вашему мужу, что он нашёл портфель, — ведь это портфель Кукушкина. Сейчас мы всё узнаем!

Серафима Петровна кротко пыталась объяснить, что Расстегай Иваныч не муж, а собака, но её уже никто не слушал. Взволнованные гости вырывали портфель друг у друга из рук, потому что каждый хотел поскорее найти разгадку удивительного происшествия…

Но ничего не прояснилось.

— Куда он делся, этот ваш Кукушкин? — снова спросила Мина Ивановна, и всё стало в комнате тихо и таинственно.

Птица в часах прокричала десять часов, на улице стало совсем темно, а Славки всё не было. И никто не знал, где его искать.

 

СТРАШНАЯ ДЛИННАЯ НОЧЬ

Общими усилиями гости навели в квартире Кукушкиных порядок. Правда, Мина Ивановна не хотела убираться и долго ворчала, что для розыскной собаки очень важно оставить всё как есть.

— Ты за наши беспорядки не беспокойся. Мы их так и оставим. Ты мой, мой посуду. Грязная посуда следователей-криминалистов не интересует! — всё-таки уговорил её Новодедов.

Мина Ивановна долго ещё упиралась, но в конце концов посуду вымыла.

Зато Новодедов отличился в другом — он уложил спать Марьяну. Никто не мог уложить, а он — смог!

На это Мина Ивановна завистливо сказала:

— Она сама утомилась и заснула. Ты тут ни при чём. Не очень-то гордись. Я бы её тоже уложила…

Тогда Марьяна снова вылезла в комнату, где сидели гости, и потребовала:

— Уложи-уложи меня. Попробуй!

Новодедов ушёл с ней и со второго раза уложил её как следует. Когда он вернулся, Серафима Петровна собиралась уходить.

— У меня Расстегай Иваныч, — говорила она. — Он долго один не может. Я должна пойти к нему, а потом вернусь с ним. Может, он чего отыщет. Недаром он нашёл портфель. Он у меня почти как служебный. Всё понимает.

Решили, что Стас проводит Серафиму Петровну, чтобы и она не потерялась в темноте, как Кукушкин, потом поищет Славку на улице, а если не найдёт, забежит за Серафимой Петровной, приведёт её сюда, и они все вместе будут решать, что делать.

Так и получилось. Вдвоём, нет, втроём: Расстегай Иваныч тоже в счёт! Они вернулись в квартиру Кукушкиных, где их ждали с нетерпением и надеждой: конечно, нашёлся! Куда ж он может деться, этот невозможный Кукушкин!

Но когда они вошли без него, без Кукушкина, всем стало страшно по-настоящему. Шёл двенадцатый час, и никаких простых хороших объяснений никто не мог придумать. Оставались простые, но страшные, к ним примыкали невероятные и сложные, о которых все думали, но боялись произнести вслух.

Обстановка всё больше напоминала мёртвую тишину перед боем. Все привалились к столу, молчали, спать никому не хотелось.

Так просидели до самого утра, до первых трамваев, потом с трудом дождались, пока откроется школа.

Нина повела Марьяну в детский сад, остальные всей делегацией (вместе с Расстегаем Иванычем) отправились в школу.

Расстегай Иваныч, королевский тойтерьер, собрал столько любопытных ребят, что огромная толпа школьников окружила Серафиму Петровну и оторвала её от Мины Ивановны. Пришлось вмешаться Новодедову, чтобы вернуть подруге подругу.

 

ШКОЛЬНЫЙ ПЕРЕПОЛОХ

Переполох начался сразу. Сначала Новодедов показал директору дневник Кукушкина Славы — весь исписанный сплошными замечаниями: что Кукушкин вертелся, прыгал, жевал промокашку, стучал, хохотал, отвлекался. Подполковник в отставке наорал на директора, что один человек — хотя бы и Кукушкин — никак не может совершить столько противоестественных проступков сразу, всё это выдумки, преувеличения, придирки, которые, может быть, привели к страшному результату… Кукушкин исчез… не ночевал дома.

— Вот видите, — сказал директор и высоко поднял палец. — Я так и знал, что до этого дойдёт! С пятого класса дома не ночует. Значит, он исчез? Может, он в другую школу перевёлся?

— Он без вести пропал. Вы не поняли, — робко вставила Серафима Петровна, и Расстегай Иваныч зарычал на директора: неужели не понимает?!

— У нас собакам вход воспрещён! — обиделся директор. — Сразу видно, что вы родственники Кукушкина… Трудный у вас мальчишка… в корне запущенный случай! Впрочем, если хотите узнать про Кукушкина подробнее, обратитесь, пожалуйста, к классному руководителю пятого «б» — Светлане Леонидовне. Третья дверь направо…

Тем временем в 5-м «б» своим ходом шёл урок русского языка. Как только он кончился, четыре нетерпеливых лица и мордочка Расстегая Иваныча заглянули в класс.

Детей было так много и все они были так похожи друг на друга в своих одинаковых школьных формах, что у пришедших зарябило в глазах.

Кукушкина, как и следовало ожидать, там не было, а то бы он непременно узнал Гуслевича и вздрогнул: мрачный вид был у Стаса, берегись!

Светлана Леонидовна увидела посторонних и перепугалась: чего ж они так рано пришли? Договаривались на пятый урок — воспитательский час, — а они что сделали… опять всё перепутали! И почему их так много? Да ещё собака!

Расстегай Иваныч прочитал её мысли и тявкнул — действительно, собака, и никуда от этого не деться.

Почему она не знает никого из них? Договаривались на два рабочих, а пришли четверо… И спросить неудобно…

— Проходите, товарищи! Милости просим, — сказала Светлана Леонидовна и улыбнулась вежливо и гостеприимно — как-нибудь обойдёмся, главное — без паники!

Толпа из четырёх человек робко вошла в класс. Новодедов и тут сначала хотел нашуметь про дневник, чтобы всем страшно стало. Но до чего милая учительница, какие у нее глаза!

«Да… — подумал он. — Что же это получается… И такого ангела не слушаться! Да я бы…»

На этом мысль у него остановилась.

Стас подумал иначе: «Да где ей справиться со Славкой? Мне и то не справиться…»

Серафима Петровна так устала таскать на себе Расстегая Иваныча, что подумала: «Совсем ноги разбушевались — не держат! Где бы это мне сесть?»

Зато Мина Ивановна оказалась на высоте. Она подошла к Светлане Леонидовне и протянула ей руку:

— Гуд дэй, май диа тиче! Приятно с вами познакомиться. Очень ждала этой аудиенции. Петуховская!

Надо сказать, что класс при этой церемонии завороженно замолчал и даже не запросился на перемену. Гости были какие-то необыкновенные, не наши! Наверно, иностранцы. Они всегда с такими собаками таскаются, а потом завещают им небоскрёб. Ещё подумают, чего доброго, что в 5-м «б» порядка нет, и напишут про это в своих газетах. Не дождётесь! А переводчица у них ничего тётка! По-нашему говорит что надо, не споткнётся!

Светлана Леонидовна чуть-чуть попятилась назад. Господи, почему по-английски? Почему Петуховская, а не Сорокина? Должна прийти токарь Сорокина… Ну ладно, пусть будет Петуховская… какая разница.

— Ребята, — обратилась она к классу, и ей захотелось вложить в эти слова особую теплоту и задушевность.

Всё-таки ей было немного жаль гостей. Сейчас представители начнут путаться в словах: не все же из них умеют разговаривать с детьми. Ей станет немного, самую малость, за них неловко… дети это почувствуют.

Но надо провести мероприятие.

— К нам в гости сегодня пришли наши шефы, рабочие завода «Русский витязь». Поприветствуем гостей, ребята! Товарищи нашли время, чтобы увидеться с нами.

«Хо-хо! — сказал класс про себя, погружаясь в аплодисменты. Хлопали от души. Чем дольше хлопаешь, тем меньше времени им говорить! — Так это, оказывается, наши, а не иностранцы… Ничего себе…»

— Раздевайтесь, товарищи. Пальто можно положить на последнюю парту.

 

ЧТО-ТО БУДЕТ ДАЛЬШЕ?

И вправду — что-то будет дальше? Речь учительницы привела незваных гостей в необыкновенное состояние, они потеряли всякую способность самостоятельно, без подсказки, думать. И даже этот корифей, Гуслевич, который всегда считал себя всех умнее, и тот покорно потащился на последнюю парту и там сбросил свою нейлоновую куртку.

Впоследствии всю вину за это приключение он активно сваливал на подполковника Новодедова, который, дескать, первый потянулся на последнюю парту… На что Новодедов удивлённо отвечал ему: «Ну хорошо, я потянулся… Но у тебя-то своя голова на плечах есть или как?»

Но все эти разговорчики и поиски виноватых начнутся потом. Пока все четверо сняли пальто, а Серафима Петровна сняла вдобавок боты. Она с явным удовольствием рухнула на последнюю парту и посадила с собой рядом Расстегая Иваныча, который счастливыми глазками уставился на Светлану Леонидовну, — он всегда мечтал побывать в школе.

А как же Ярослав Кукушкин? Хотите верьте, хотите нет, но вся великолепная четвёрка, потрясённая новыми событиями, совершенно забыла о нём. И только его дневник, выскользнувший из руки Новодедова, тоскливо вспоминал своего хозяина: надо же — он, дневник, на уроке, а хозяина нет. Обычно всё бывало наоборот.

— Начнём, товарищи шефы. Кто из вас первый?

Все почему-то уставились на Новодедова — этот не подкачает!

Новодедов крякнул:

— Позвольте-позвольте, почему я?

Класс засмеялся, а Новодедов вспомнил, что действительно ему, как бывшему военному, не к лицу отступать и прятаться за чужую спину.

Новодедов вышел на середину класса и густо покраснел. Ох, и тяжело же говорить!

— Значит, так, — кашлянул Новодедов. — Скажу вам откровенно: тут вышла какая-то ошибка.

Светлана Леонидовна высоко взметнула брови.

— Никакие мы не рабочие. Я, например, бывший военный, подполковник в отставке, Новодедов.

В классе возник шум недоверия: военный, а где твои погоны?..

— Да-да, я вас понимаю. Но, к сожалению, уж так получилось. Я не готовился специально прийти к вам, а то бы, конечно, надел парадную форму и подготовил выступление заранее. А сейчас я стою, как под обстрелом… Я вообще так много детей сразу второй раз в жизни вижу. Как это впервые случилось, я вам, пожалуй, сейчас и расскажу.

 

ЛЕГЕНДА О ЛЕЙТЕНАНТЕ

Есть всё-таки на свете необыкновенные люди. Смотришь на них и диву даёшься: как будто бы они как все и всё-таки до чего особенные!

Таким особенным в нашем полку был мой друг Николай — командир разведывательной роты. Увидишь его издали — и уже