Трон императора: История Четвертого крестового похода

Галланд Николь

1202 год. Тысячи людей со всех концов христианского мира собираются в Венеции, чтобы отправиться в Крестовый поход и освободить святой город Иерусалим от неверных.

Среди них благородный рыцарь, уверенный, что их путь благословлен Богом, бродяга-менестрель, одержимый жаждой мести, женщина, которую все считают арабской принцессой и только удивляются, откуда она так искусна в вопросах христианского богословия…

Никто еще не знает, что поход против неверных приведет к разграблению христианского Константинополя — столицы Византийской империи.

 

КАРТЫ

 

Акт I

ВЕНЕЦИЯ

 

1

На Сан-Николо, изнывающем от жары песчаном островке Венеции, вырос странный лагерь, в котором разместились десять тысяч немытых воинов со своими немытыми оруженосцами, шлюхами, поварами, священниками, лошадьми, глашатаями, оружейными мастерами и кузнецами. Они назвали себя пилигримами, приняли крест, поклялись исполнить волю Папы и отправились в поход. Это означало, что они держали путь в никому не известную пустыню, чтобы отвоевать никому не известный город у его обитателей.

Их транспортные и военные суда, стоявшие на якоре в лагуне, — тяжелые, прочные, вместительные, смертоносные — были построены венецианцами, должны были управляться венецианцами и в данный момент загружались запасами провизии и воды тоже венецианцами. Через два дня армия и флот выступят в поход после нескольких месяцев промедления по политическим и финансовым причинам и совершат великое благо для всего христианского мира.

Но прежде чем они снимутся с якоря, здесь разыграется жуткая трагедия — убийство с самоубийством, — настолько кровопролитная, что еще много лет спустя люди будут говорить о ней шепотом, не забывая креститься.

Во всяком случае, таков был мой план.

Но тут, как, впрочем, и во многом другом в этой жизни, судьба распорядилась по-иному.

Я выпрыгнул из лодки Барциццы на мелководье и, пылая злобой, зашлепал по мутной зеленой воде, доходящей до щиколоток, пока не оказался на сухой земле, на краю воинского лагеря. Венеция — это в основном вода или мощенные камнем улицы, так что я впервые за месяц ступил на живую землю. Приятно было ощущать ее босыми мокрыми ступнями, но я искал не приятных ощущений, а смерти и даже запаниковал от мысли, что меня могут лишить ее каким-то обманным путем. За свою жизнь я успел освоить с полдюжины языков и научился исполнять ненавистную мне музыку. Питался едой, которую едва выдерживал желудок, отрастил шевелюру и бороду и последние три года, просыпаясь на рассвете, заставлял себя жить, готовясь к изумительной искупительной смерти, опасаясь, что ее у меня отнимут.

Оружия при мне не было, если не считать железного штыря — небольшой пики с крючком на конце, украденной в доме Барциццы (что-то вроде рыбацкого гарпуна). Не помню, каким образом я узнал, какой шатер принадлежит верховному предводителю. Не помню, как отвлек охрану у входа, но трюк сработал. Когда я оказался внутри и ждал, пока глаза привыкнут к темноте, я все еще тяжело дышал, и кровь громко стучала в висках.

В прохладном просторном шатре было всего двое: сам предводитель войска и молодой рослый рыцарь, стоявший на коленях рядом с ним, — я предположил, что это его телохранитель. На обоих были туники, украшенные широкими золотыми косами. Они о чем-то шептались. Ни тот ни другой не был мне нужен.

— Где англичанин? — проорал я.

Воины недоуменно уставились на меня, рыцарь неуклюже поднялся с земли, вцепившись в кинжал на поясе, а тем временем его хозяин насмешливо ответил:

— В Англии, полагаю.

Значит, Барцицца говорил правду: эта последняя вылазка оказалась впустую. Я взвыл от ярости и унижения. В голове возник вопрос: как теперь вернуться в Британию? Нет, этого мне не пережить. Единственный шанс отомстить оказался иллюзией, мне так ни разу и не удалось приблизиться к намеченной жертве. Отчаяние и безысходность лишили меня способности рассуждать здраво, поэтому я решил, что раз уж так, то возьму хотя бы одну жизнь, которую пока способен взять, — свою собственную.

Оба воина, не спускавшие с меня глаз, были вооружены. Значит, все будет просто: надо накинуться на главного, и тогда телохранитель мгновенно со мной расправится.

Когда знаешь, что наступает твоя последняя секунда, то время замедляет ход и чувства обостряются. За одно мгновение я воспринял больше, чем за несколько лет жизни: ощутил плетеные циновки под ступнями, разглядел яркий сложный декор на стенах шатра, почуял аромат розовой воды, смешанный с неистребимой затхлостью, отметил аристократизм красивого лица военачальника и приятные черты молодого человека, собравшегося проткнуть меня насквозь. Он был вооружен и мечом, и кинжалом, так что я гадал, каким оружием он воспользуется.

А еще за то короткое мгновение я понял, что прервал важный разговор. Хотя, когда я ворвался в шатер, рыцарь стоял на коленях, между ним и его господином чувствовались свойские отношения, словно они приходились друг другу родней. Как ни странно, но военачальник воспринял мое вторжение с облегчением, пока я не занес над головой свое оружие и не кинулся на него.

Несмотря на свое массивное телосложение, юноша отреагировал быстро, но все-таки я оказался гораздо проворнее и понял, что могу случайно убить его хозяина. Тот съежился, но даже не попытался защититься, целиком полагаясь на своего рыцаря. Я же совершенно ему не доверял, а потому слегка вильнул и отступил немного, так что крючок на конце пики не задел черепа вельможи и лишь костяшки моих пальцев скользнули по его лысой голове. В эту секунду рыцарь схватил меня, зажал горло огромной левой ручищей, а правой приставил к моей печени кинжал. Ну вот и все: со мной наконец будет покончено, несмотря ни на что. Внезапно на меня нахлынула эйфория, и я невольно улыбнулся рыцарю — моему палачу, моему освободителю. От его шевелюры и бороды лицо казалось золотистым. Я сразу полюбил его больше жизни.

Наши взгляды встретились. Он приподнял меня над землей, по-прежнему сжимая горло, нож был приставлен к моему брюху, и я ждал, что сейчас он вонзит его.

Ничего подобного.

Юноша отвел кинжал и с силой швырнул меня на циновки, где я чуть не подавился соломой.

Что-то пошло не так: я был все еще жив.

Рыцарь что-то буркнул своему хозяину, тот что-то ответил. Последовал короткий разговор, из которого по сию пору не помню ни слова. Я продолжал прислушиваться, так и не придя в себя, и постепенно узнал ломбардский диалект, хорошо мне знакомый, хотя в ту минуту они могли бы с тем же успехом говорить на моем родном языке, который все равно казался бы мне тарабарщиной. С меня словно содрали шкуру: в голове стоял туман, мысли путались.

К тому времени, когда я с ужасом осознал, что не только не мертв, а совсем наоборот, жив и здоров, молодой рыцарь вновь обратил на меня свое внимание.

— Ты не убийца, — заявил он. — Ты самоубийца. Самоубийство — грех, и, клянусь святым Иоанном, я тебе в этом не помощник.

Я глупо вытаращился на него.

— Безмозглый осел, я только что пытался убить твоего хозяина и снова это сделаю!

Я с трудом поднялся, пошатываясь, подавляя в себе желание раскричаться, истерически расхохотаться. Занес дрожащей рукой пику, решив что на этот раз не дам маху и докажу шлюшьему выродку, что не шучу. У него не будет другого выхода, как сразить меня наповал.

Но время словно повернуло вспять. Рыцарь вновь схватил меня — теперь оба его огромных кулачища сомкнулись на моей правой руке — и без усилия отшвырнул. Не успел я удариться об пол, как моя пика была уже у него в руке. Юноша отбросил ее в сторону.

— Ты попятился, — заявил он. — Мы оба это видели. Ты специально это сделал, чтобы не поранить его светлость маркиза. Ты подстрекаешь меня убить тебя, но я не стану этого делать. И другие не станут.

Он крикнул, повернувшись к выходу: «Ричард!» — и на зов явился миловидный юноша с бесцветным пушком на щеках. Рыцарь отдал ему приказ, и Ричард, подойдя ко мне, деловито начал вязать мне руки спереди.

— Что ты делаешь? — ужаснулся я.

— Теперь ты мой пленник, — сообщил рыцарь так, словно мне крупно повезло. — И никаких глупостей я не потерплю.

Он перестал мне нравиться, но, непонятно почему, на его лице по-прежнему играли золотистые блики, словно это был его природный дар.

— Я злодей, — вырвался у меня протест. — Казни меня, идиот, окажи услугу миру.

Он неодобрительно поморщился и покачал головой. А потом сказал, словно любящий старший брат, пытающийся вразумить младшего:

— Судя по всему, ты грешник, а вовсе не злодей. Удел грешника — каяться.

Не может быть, чтобы все это происходило со мной наяву.

— Ты хочешь услышать мое покаяние? — слабеющим голосом промямлил я.

Рыцарь кивнул. Элегантный маркиз, наблюдавший за нами, видимо, находил происходящее забавным.

— Ты раскаешься в желании убить себя, — заявил рыцарь. — Не знаю, что за чернота в твоей душе довела тебя до такого отчаяния, но ты должен и в ней раскаяться.

— И тогда ты казнишь меня? — продолжал я упорствовать от безысходности.

Маркиз рассмеялся, рыцарь — нет. Вероятно, у него напрочь отсутствовало то, что хотя бы отдаленно напоминало чувство юмора. Он был — теперь это стало очевидно — германцем.

При других обстоятельствах я бы не остался безучастным, позволив какому-то мальчишке связывать мне руки узлами, с которыми справился бы теленок, решивший удрать с привязи. Но я только что бросился в объятия смерти, а она швырнула меня обратно. Потрясение было слишком велико. Поэтому, когда парень потянул за веревку, я покорно поднялся. И только потом, словно припомнив смутно что-то о каком-то долге, я сделал попытку вырваться.

— Свяжи ему запястья, но не слишком усердствуй, — велел рыцарь юнцу. — Взгляните на его руки. Думаю, он музыкант.

От испуга я перестал дергаться и, выйдя за юношей из шатра, глупо заморгал на ярком венецианском солнце, чуть подернутом дымкой.

 

2

Мы втроем плелись почти целую милю по лагерю. Песок под ногами был мягкий, совсем как пудра. В этот месяц часто шли дожди, но последние два-три дня выдались сухие. Запах костров вызывал в моем животе громкое урчание. Я почти не ел несколько дней, готовясь к величайшему (а теперь, оглядываясь на прошлое, смехотворному) событию, поэтому едва переставлял ноги от слабости. Смесь языков и диалектов превратила лагерь в Вавилонскую башню, хотя к этому времени большинство из них слилось в некий французский говор, на котором умели объясняться почти все. Очень похожие друг на друга по ритму и интонациям французский, окситанский, гасконский, пьемонтский, провансальский были мне знакомы. Но также попадались и языки, которых я пока не знал, а кроме того, венецианский диалект и, временами, официальный — латинский. Тихий низкий гул разговоров прерывался громкими голосами, звонкими, как колокольчик, или басовитыми, подающими команды.

Я ни на что не обращал внимания, но знал, что происходит: проведя несколько месяцев на песчаном острове, изнывающем от летней жары, вся армия пилигримов-христиан готовилась отправиться морем к Святой земле. В лагере закипела жизнь, все радовались, что наконец-то дело сдвинулось с мертвой точки. Завтра палатки разберут и сложат в трюмы кораблей, поджидающих в лагуне, а на следующее утро, если будет попутный ветер, они все отправятся в плавание, чтобы исполнить волю Божью. У меня почему-то возникло неприятное подозрение, что мне суждено быть среди них. Ни о чем другом я больше думать не мог, скованный ужасом от того, что выжил. Туман в голове до сих пор не рассеялся, словно меня пробудили от глубокого сна, и я, окончательно не проснувшись, ничего другого не хотел, кроме как вновь погрузиться в дремоту, теперь уже навсегда.

Одно обстоятельство все-таки не осталось мною незамеченным: пока мы шли, десятки воинов, а может, даже и сотни узнавали моего поработителя, приветствовали его, кланялись или салютовали. В ответ он кивал и улыбался, и маленькая щербинка меж двух передних зубов вовсе его не портила, а даже, наоборот, делала еще привлекательнее. Рыцарь не скупился на добрые слова и, видимо, знал по именам чуть ли не половину войска.

Наконец мы достигли той части лагеря, где в роскошных, хотя и не украшенных шатрах обитали выходцы из Германской империи — во всяком случае, я так решил, когда мне в уши ударил гортанный незнакомый язык. Здесь моего поработителя приветствовали с таким почтением, словно он был барон. Рыцарь величественным жестом откинул полог шатра и на том же самом ломбардском диалекте итальянского (чтобы я мог его понять) приказал оруженосцу привязать меня веревкой за одну руку к центральному шесту.

Шатер был просторный. По обеим сторонам центральные окна оставили не зашторенными, отчего создавалось впечатление открытого пространства. Еще один молодой блондин (прилично одетый) и какая-то красотка (в плотно облегающем льняном одеянии) суетились в рассеянном свете, складывая вещи и распихивая их по сундукам и котомкам. Тут же находился и слуга постарше. Все они испуганно замерли при нашем появлении.

— Отто, Лилиана, Ричард, — назвал их по именам мой поработитель. — А ты?

— Смотрятся они хуже меня, — огрызнулся я, хотя это было вовсе не так. — Ты что, коллекционируешь образцы человеческого убожества? — Я показал на Лилиану. — Взглянешь разок на такую — поневоле прибегнешь к воздержанию.

На самом деле она была умопомрачительно привлекательной, особенно для того, кто стремился покинуть этот мир. Один только рот мог породить фантазий на целую неделю.

Юноша по имени Отто посмотрел на меня презрительно. Если судить беспристрастно, он был симпатичнее моего поработителя, но ему не хватало той легкости в общении и той вальяжности, которыми обладал его рыцарь.

— О даме нельзя так отзываться, — заметил он.

Я изобразил, будто ушам своим не верю.

— Что-что? — Я мотнул в ее сторону головой. — Меня не проведешь, это шлюха.

Юнец схватился за кинжал, но Лилиана миролюбиво сказала:

— Мессир, я ведь и вправду шлюха.

— Он не смеет так тебя называть, — вскипел Отто, — если не хочет, чтобы ему перерезали горло.

Юноша вытянул кинжал из ножен с намерением доказать, что не шутит. С виду доброе, острое оружие. Тем более мне по-прежнему хотелось умереть.

— Она шлюха, — повторил я еще раз. — Скорее всего, больная и уж точно отвратительная.

Юный Отто в бешенстве рванулся ко мне. Я развернулся, подставив ему грудь, но тут нападавшего остановил рыцарь, который так шлепнул по его запястью, что кинжал упал на землю и зазвенел.

— Не смей его трогать! — приказал рыцарь и вытолкал удивленного Отто из шатра, выкинув вслед за ним кинжал, прежде чем я успел до него дотянуться. — Лилиана и вы, Ричарды, оставьте нас. — И он добавил что-то на германском.

Оставшись вдвоем, мы с рыцарем посмотрели друг на друга. На мне было одеяние слуги, и, вероятно, поэтому он ожидал от меня соответствующего поведения. А я взял единственную складную табуретку, что стояла у выхода, выволок ее на середину почти пустого шатра, разложил и плюхнулся сверху, раскинув в стороны ноги, словно марионетка без кукловода. Теперь ему было не на что присесть, так как все сундуки громоздились один поверх другого. Было видно, что он недоволен. Хорошо. Если его разозлить побольше, то появится шанс, что он передумает и все-таки расправится со мной. Но прежний пыл безумства во мне поугас, и план довести рыцаря до белого каления уже казался чересчур утомительным.

Передо мной стоял высокий крупный мужчина лет двадцати с хвостиком, симпатичный, хотя его лицо свидетельствовало скорее о добром нраве, чем о знатном происхождении. Наверняка в рыцари он был посвящен недавно и если только не участвовал в каких-нибудь приграничных стычках, то, вероятно, впервые собирался на войну.

— У тебя какой-то странный выговор, — заметил он, стоя на пороге и сложив ручищи на широкой груди. — Ты на каком языке говоришь?

— На многих.

— Вчера вечером с той стороны, где живут лагерем шлюхи, доносилась музыка. Это ты играл?

Вот уже во второй раз он упоминал о моей причастности к музыке. Я пожал плечами.

— Понятия не имею, меня ты слышал или нет. Откуда мне знать, что ты там слышал?

— Надо тебя покормить, — объявил он, внезапно сменив тактику.

Рывком отведя полог, он протянул руку, и я увидел, как оруженосец передал ему буханку хлеба. Рука с хлебом поднялась над головой. Я ничего не мог с собой поделать, так и приклеился к буханке глазами.

— Белый хлеб, — сказал рыцарь, держа его высоко. — Королевская еда. Буханка целиком твоя.

— Какова ее цена?

Я облизнул сухим языком растрескавшиеся губы, проклиная все на свете: был бы мертв, меня бы уже не беспокоили ни жажда, ни голод.

— Назови мне свой язык.

— Ты что, не слышишь? Я говорю на твоем проклятом пьемонтском.

— Это вовсе это не мой проклятый пьемонтский, — возразил он. — Мой родной язык — германский, а еще я знаю французский.

— Тогда перейдем на французский, — сказал я, мгновенно на него переключаясь. — Для уха гораздо неприятнее, раз у нас с тобой такой неприятный разговор.

— Так каков твой язык?

Я открыл рот, высунул язык и подвигал им.

Рыцарь пожал плечами.

— Ладно, не говори. Все равно твой язык, наверное, неблагозвучный. — Он откусил от буханки и удовлетворенно помычал, захрустев корочкой. — Вкуснятина!

— Нет, благозвучный! — возмутился я. — И как ты можешь заявлять такое, когда все эти ваши злосчастные европейские языки бьют по ушам, словно камни!

— Европейские? — улыбнулся он. — В таком случае ты, должно быть, из Англии.

— Из Британии, — быстро поправил я, вскочив с табурета.

Нужно было с этим покончить. Нужно было покончить со мной.

— Из какого города?

— Города? — фыркнул я. — Это страна. Не хочу даже называть ее на твоем языке.

— Вероятно, ты просто не можешь назвать ее на моем языке, — терпеливо произнес рыцарь и задумался. — Так значит, ты один из уроженцев острова, бритт?

Я долго ломал голову, как бы так ответить, чтобы заставить его меня прикончить, но ничего не придумал.

— Britannicus Gentes, — пояснил я с усталым вздохом, не справившись с аппетитом, и протянул руку. — Хочу получить за это хлеба.

Он отломил большой кусок и швырнул мне, как швыряют сырое мясо пойманному волку. Я поймал хлеб, отвернулся и, сев на табуретку, запихнул кусок в рот. Попробовал было жевать, но тут же расстроенно замер.

— Пересохло во рту? — поинтересовался он и протянул мне бурдюк, который до этого висел на колышке у входа.

Я поднялся, сделал несколько шагов, неловко зажал бурдюк связанными руками и выпил почти все за один присест, после чего с наглой ухмылкой швырнул пустую шкуру ему под ноги.

Но рыцарь всего лишь пожал плечами и подобрал шкуру.

— Вот и хорошо. Нам все равно нужно было опустошить бурдюк, чтобы упаковать его. Итак, подведем итог: ты бритт и почему-то считаешь важным держать это в секрете. — Он шагнул на середину шатра, передвинул табуретку поближе к выходу и уселся. Я, не проронив ни слова, опустился на земляной пол. — Как тебя звать? — строго спросил он. — Хочу разговаривать с тобой, как полагается христианину.

— А-а, так ты один из этих? За последний месяц уже третий. Эпидемия, что ли? Буду молиться, что ко мне это не пристанет. Все христиане, которых я встречал за последнее время, оказывались настоящими ублюдками.

— Так ты распростишься с жизнью скорее, чем при покушении на маркиза, — предостерег он. — Можешь оскорблять сколько угодно меня, но мою мать оставь в покое.

— Никакое это не оскорбление. Я сказал просто по-дружески, так как почти уверен, что сам принадлежу к этой братии. Знаешь, прошло три года, а я все никак не могу привыкнуть к отвратительному вкусу пшеничного хлеба.

Повисла долгая пауза. Рыцарь явно не собирался меня убивать. Он ждал от меня объяснений, а давать их я был не намерен. И конечно же, ни за что не назвал бы ему своего имени, с которым расстался, когда ушел из дома.

— Меня зовут Грегор Майнцский, — наконец объявил он, вероятно, чтобы показать хороший пример.

Я с удивлением смотрел на него несколько секунд, а потом разразился злобным хохотом. Рыцарь слегка удивился, но продолжил:

— Я рыцарь и землевладелец в Священной Римской империи…

— Знаю, кто ты! — чуть ли не проорал я. — Ведь пою песни о тебе!

Пытаясь освоить европейский репертуар, я выучил умопомрачительное количество песен о великих героях-рыцарях и пел об их идеальных душах, идеальных семьях, идеальных дамах сердца и идеальных подвигах. Чтобы не сойти с ума, я придумал несколько пародий на эти популярные баллады и сейчас, поддавшись порыву, процитировал несколько строк про силача-геркулеса, что сидел передо мной:

Грегор Майнцский туп как пробка! Наш кастрат поет так звонко. Реализуя свои набожные амбиции Он глотает Папины поллюции.

Ну вот тут он не выдержит и точно разрежет меня на полоски.

Рыцарь, однако, лишь дернул плечом.

— И дальше этого неприличия твое воображение не идет? В свое время я слышал кое-что и похуже.

И он запел с легким германским акцентом на тот же мотив, хотя размер строки укладывался не совсем хорошо:

В борделе у Грегора Полно прокаженных козлов, И дьявол каждый день Имеет его в задницу.

Все это он пропел мягким приятным баритоном, причем вполне серьезно и в то же время с долей юмора, чем ввел меня в замешательство.

— Само собой, приведенные факты не совсем соответствуют истине, — продолжал он, словно я мог подумать иначе. — В действительности я имею честь — вот уже целых две недели — состоять в браке с Маргаритой, побочной дочерью маркиза Бонифация Монферрата, предводителя этого похода, того самого человека, которого ты только что притворно хотел убить. Но довольно, мы уделили моей особе неоправданно много внимания. Теперь твоя очередь. Кто ты такой?

— Злодей. На моих руках кровь, хотя ты так любезно меня пощадил. — Прочтя непонимание во взгляде Грегора, я продолжил осипшим голосом: — Мне нужно еще хлеба, а то совсем сил не осталось, раз уж я пока живой.

Грегор швырнул мне всю буханку, и я начал откусывать от нее, не разламывая на куски.

— Объясни, почему ты считаешь себя злодеем.

— В двух словах не расскажешь, чтобы удовлетворить твой праздный интерес, — ответил я, не переставая жевать.

Он начал терять терпение.

— Ты кого-то убил?

— А все эти баллады о тебе правдивы? — поинтересовался я. — Ты действительно воплощение рыцарства и набожности?

— Сейчас разговор о тебе.

— Почему ты не хочешь ответить? Быть может, у тебя есть что скрывать?

— Нет, — сказал он. — Зато у тебя есть, и ты сейчас мне расскажешь, что именно.

— Ради всего святого, я ведь заслужил право выслушать хотя бы слухи. Расскажи мне что-нибудь. Произведи на меня впечатление. Заинтригуй. Унизь. Но только не наводи на меня скуку. Если ты настаиваешь, чтобы я жил, то пусть моя жизнь будет того стоить. Ты можешь мне потрафить хотя бы в такой мелочи. Начни с рассказа о том, к чему все это бряцание оружием. — (Разумеется, я это уже знал.)

Грегору не понравилась моя болтовня, более того, его возмутило, что какой-то плебей смеет разговаривать с ним таким образом.

«Отлично, — подумал я, — если продолжать в том же духе, то, возможно, ты хотя бы выкинешь меня пинком из шатра».

Но вместо этого он почтительным жестом указал на столбик возле полога, где на колышке висел маленький деревянный диск с восковым отпечатком, изображавшим простенький щит с оленьими рогами и рукой, держащей кинжал.

— Это печать предводителя нашего войска, маркиза Бонифация.

— Твоего тестя, — уточнил я с насмешливым почтением.

— Да, хотя по закону это не совсем так, ведь я женился на его внебрачной дочери, — без раздражения уточнил Грегор. — Мы дорожим друг другом, я когда-то служил оруженосцем при его дворе. Печать дает мне свободный доступ к нему. А знаешь, его трубадур Рамбальд иногда называет его в песнях и балладах «англе», то есть «англичанин», — возможно, из-за этого ты и запутался. Как бы там ни было, он великий человек и возглавляет беспримерное паломничество.

— Беспримерное? Разве до сих пор никто ни разу не отправлялся в Иерусалим покарать неверных? Могу поклясться, что за последнее столетие или около того прошли по крайней мере три большие кампании…

— Я имел в виду другое, — сказал он. — Ты вот о чем подумай: Бонифаций родом из Монферрата, что в Пьемонте, к западу отсюда. Но войско в основном составляют французы и фламандцы, а еще есть выходцы из Германской империи вроде меня, и все мы сейчас служим вместе с венецианцами…

— И видимо, ваш предводитель — тайный англичанин, вот в чем проблема.

— Да ты послушай, о чем я толкую, — увещевал меня Грегор и вдруг заговорил как церковник: — Мое сердце принадлежит отцам Израиля…

— Так это иудейское паломничество?

Он бросил на меня недовольный взгляд.

— Этот человек — а ведь он даже не помазанник Божий, не король! — объединяет различные народы под единым знаменем — знаменем Святого отца. И все на благо христианства.

Рыцарь говорил так, словно я мог стать лучше от того, что пойму и оценю задачу Бонифация.

— Должно быть, он амбициозный придурок.

Рыцарь покачал головой и сделал еще одну попытку.

— Они пришли к нему, преклонили колени и умоляли возглавить их войско! Он не думал ни о какой личной выгоде. Просто ответил на чаяния христиан и исполнил свой долг воина Христа.

— Судя по всему, у него неплохой трубадур, если подобная история передается из уст в уста. Хотя зачем мало-мальски стоящему трубадуру называть своего хозяина англичанином и считать это комплиментом?

Грегор сердито фыркнул.

— Я только зря трачу с тобой время. Немедленно отвечай, кто ты такой, иначе передам тебя тому… — он запнулся, — тому, кто добьется результатов.

Многообещающее предложение. Я хоть и крепкий, но мелковатого сложения и вряд ли выдержу пытки. Лучше бы со мной покончили разом. Впрочем, выбирать не приходилось, поэтому я промолчал.

Грегор раздраженно шагнул к пологу шатра и остановился, освещенный заходящим солнцем. Его тень падала на меня. Потом он вышел, обратился к кому-то, кого я не увидел, и что-то долго втолковывал ему на германском. На прощание он послал мне предостерегающий взгляд, в котором я прочел одно лишь дружелюбие, словно он знал, что добьется своего, потому что намерения у него добрые. Потом Грегор ушел, и я вновь приготовился встретиться с Создателем.

 

3

На второй допрос ко мне прислали Лилиану. Она вплыла в шатер, держа в руках деревянную чашу, от которой шел пар, на лице ее сияла радостная улыбка, словно она давно ждала возможности побыть со мной наедине. Я понимал, что это не так, но не мог убедить в том свое тело и потому слегка обмяк, почувствовав, как кровь вскипела в жилах.

— Приветствую тебя, мой маленький британец, бродяга-убийца, — пропела Лилиана, опускаясь на землю рядом со мной.

Я по-прежнему сидел на привязи у центрального шеста. Как только она села, ее шелковистые распущенные волосы коснулись земли. Они напоминали отполированное золото — не совсем каштановые и не совсем пшеничные. Цвет глаз тоже трудно определялся: какой-то ореховый оттенок, неуловимо переходящий из карего в зеленоватый. От всей этой незаурядности на удивление полные губы становились еще более заметными, кроме них взгляд притягивала красивая грудь, едва прикрытая. На ней было такое тонкое платье, что мне казалось, через него просвечивал пупок.

— Ты немного похож на Иоанна Крестителя, но судьба у тебя будет счастливее — не сомневаюсь. Одни только большие темные глаза чего стоят.

— Как банально, — хмуро буркнул я. — Надо полагать, тебе поручили разговорить меня? Клянусь всем пивом в мире, твоему драгоценному Грегору недостает воображения.

Не обращая внимания на мои слова, Лилиана протянула мне деревянную чашу.

— Подогретое пряное вино, — сказала она ласково.

Чашу я взял, но, прежде чем пить, с подозрением понюхал.

Проклятье, пахло отлично.

— На костре уже греется вода, чтобы ты вымылся. Мы сострижем эти грязные лохмы и подправим бороду. А что касается мессира Грегора, то он поручил мне просветить тебя, а вовсе не расспрашивать. — У нее была раздражающе приятная улыбка, говорила она сочувственно и в то же время весело, как будто уже знала, что все пойдет так, как ей хочется. — Начнем с перечисления действующих лиц.

Я мотнул в ее сторону головой.

— Номер один — шлюха, — сказал я и быстро глотнул вина.

Оно оказалось превосходным, что окончательно довело меня до бешенства. Не хотелось вновь знакомиться с радостями жизни.

— Шлюха — лицо постоянное, — продолжили. — Она проходит по всей истории, появляясь там, где много мужчин, например в армиях. Или в городах. Или в монастырях. В армии шлюхи часто притворяются, что кашеварят, или пекут хлеб, или… — Я устало махнул рукой, приглашая ее завершить фразу.

— Моя обязанность — чистить оружие, — сказала Лилиана с притворной обидой.

— Смазывать маслом пики.

— Подстригать фитили.

— Вскармливать младенцев. — Я ткнул большим пальцем в сторону полога. — Особенно смазливых.

— Отто, — сказала она и усмехнулась. — Он обожает меня. Когда-то он спас мне жизнь, избавив от ада, и теперь временами бывает чересчур… заботлив.

Лилиана была непозволительно красивая, как бы я ни старался этого не замечать, хотя далеко не юная; лет на десять, не меньше, старше своего защитника.

— Это может вылиться в проблему. Излишняя заботливость обычно порождает чувство собственности, а ты по виду не… В общем, я хотел сказать, что ты не похожа на тех, кто позволяет обращаться с собой, как с вещью. Но на самом деле все как раз наоборот. В этом и проблема.

Она доверчиво улыбнулась.

— Какая редкость… мужчина с глубоким пониманием. — Тут она понизила голос, и я невольно наклонился к ней поближе. — Мне известны способы провести свой корабль через любые рифы собственнических инстинктов.

— Еще бы тебе их не знать. Уверен, твой корабль беспрерывно находится в плавании, притом с полным трюмом.

Она тихонько засмеялась и пожала плечами с девичьим восторгом. У нее это здорово получалось.

— О-о, какие тонкие намеки от иностранца. Жаль, в этом шатре не часто услышишь подобное остроумие. — Лилиана выдержала точную паузу, а затем произнесла с надеждой в голосе (надежды было ровно столько, сколько нужно): — Ты побудешь с нами? Хотя бы недолго?

Я слегка отпрянул от нее — для этого потребовалось огромное усилие — и пожал плечами.

— Нет. Цель моего приезда в Венецию — принять здесь смерть. Но твой хозяин, видимо, намерен помешать этому.

Лилиана весьма убедительно изумилась.

— Зачем же смерть? — воскликнула она, словно только и думала о моем благополучии.

Я чуть было не ответил ей, но вовремя спохватился.

— А этот твой корабль, — вместо ответа произнес я, указывая на ее колени, — какой предпочитает груз? Наверное, любишь покрупнее?

— Я люблю, когда он умный, если удается такого заполучить, — многозначительно сказала Лилиана.

Я хоть и знал, что это игра, но не мог не поддаться соблазну. Слишком давно не оказывался так близко от женщины. А она тихо и доверительно добавила:

— То, чем я занимаюсь, — скукотища. Стосковалась по разумной беседе.

Я знал, что Лилиана всего лишь играет со мной, но тем не менее уверял себя, что она на секунду забыла о своем ремесле и откровенничает с таким же неудачником, как сама.

— Я могла бы рассказать тебе обо всех нас, как велел мне милорд Грегор, — сказала она. — И это было бы моей самой длинной речью за последние несколько дней — ну разве не гнусность? Поэтому расскажи мне свою историю, пусть даже очень страшную и темную. Расскажи и дай хоть что-то, о чем я могла бы подумать день или два. Все интереснее, чем размышлять о минете. — Она понизила голос: — Если, конечно, ты не предпочитаешь, чтобы я начала размышлять о нем прямо сейчас.

Лилиана уставилась на мой пах, а потом отвела взгляд и зарделась.

— Ты чуть меня не провела, — сказал я. — Только в последний момент перегнула палку.

Тогда она посмотрела мне в лицо и так обаятельно улыбнулась, словно отныне мы стали заговорщиками.

— Ты давно уже мой, и сам это знаешь. Ты изнываешь от желания засунуть руку мне под юбку, чтобы узнать, хочу ли я тебя так же, как ты меня.

Теперь пришла моя очередь зардеться.

— Нет, потому что знаю, ты меня не хочешь. Все это обычная игра.

Лилиана по-прежнему улыбалась искренне и открыто.

— А ты не думаешь, что меня подкупает именно твоя способность угадывать притворство? Я к этому не привыкла и потому буквально трепещу.

— Для таких случаев есть специальные настойки. Примешь — и успокоишься.

— Значит, ты смыслишь и в снадобьях? — спросила она и состроила смущенную гримасу от такой неловкой попытки что-то разведать.

— Не лучше любого монаха-отшельника, — бросил я.

— Ну какой же ты монах? — сказала она с понимающей улыбкой и, схватив мою левую руку, провела по ней кончиками пальцев.

От такого интимного жеста меня буквально подбросило.

— Это мозоли музыканта, хотя… — Она отобрала у меня чашу и обеими руками распрямила мне правую руку, повернув ее ладонью кверху.

Я не ожидал, что это получится у нее так эротично. Лилиана проводила костяшками пальцев вверх и вниз по моей ладони, а я чуть ли не стонал.

— Рука писаря, поэтому возможно, что ты все-таки церковник. — Она наклонилась и весело прошептала: — Наверное, ты защекотал какого-то монаха до смерти, шалунишка этакий. Покажи мне, как ты это сделал.

Я резко выдернул руку. Она задела меня за живое. Продолжать ее игру не хотелось, и мне уже было все равно, узнают обо мне что-то или нет. Хотелось поскорее покончить с допросом.

— Был один монах, но я выходил его от ран, которые нанес ему англичанин. Этого англичанина и нужно убить.

— Потому что он защекотал твоего монаха?

Ее веселье бесило меня.

— Потому что он убил моего короля.

Лилиана сразу перестала смеяться.

— Это случилось много-много лет назад. Но с тех пор этот англичанин натворил немало других бед, еще худших — он завоевал целое королевство. Поэтому я решил, что должен его убить.

Лилиана не ожидала такого поворота.

— Понятно, — запинаясь, проговорила она. — И как же ты намеревался его убить?

— Он не знает меня в лицо. Я собирался стать одним из его придворных, втереться в доверие и убить его в постели, а затем принять быструю смерть от охраны.

Заинтересованность на ее лице больше не была игрой.

— Как… принять смерть?

— Моя вина не меньше, чем его. Он сумел завоевать королевство только потому, что именно я довел страну до гибели.

На секунду женщина пришла в замешательство, но потом сказала, тряхнув головой:

— Как же ты это сделал? Я имею в виду, как убил его.

— В том-то и дело, что не убил. Но я подготовился к убийству, поэтому и оказался здесь.

Она жестом показала, чтобы я продолжал.

— Отшельник, которого я вылечил, Вульфстан, помог мне подготовиться. Он привез меня в Европу, и мы жили в монастыре, среди его братьев, пока я учил латынь, французский, а также приобретал навыки, необходимые для осуществления замысла.

Ее удивление нарастало.

— Все монастырское братство помогало тебе подготовиться к убийству и последующему самоубийству?

— Вульфстан — большой оригинал. Думаю, у него собственное представление о Христе. Он так и не раскрыл братьям истинной причины моего пребывания в монастыре. Они считали, что я хочу стать послушником, а христиан хлебом не корми — дай спасти чью-то душу. Кроме того, я умел писать, поэтому отрабатывал свой хлеб, переписывая самую бессмысленную чушь насчет любви к ближнему, если, конечно, он ест свою облатку точно так же, как ты. В противном случае его следует спалить. Через несколько лет я отпустил норманнскую бородку, отрастил шевелюру, разговаривал, как европеец, играл на музыкальных инструментах и почувствовал себя готовым вернуться в Англию, чтобы напасть на своего врага.

— Ну и… что случилось потом? — нетерпеливо спросила Лилиана, по-прежнему глядя на меня округлившимися глазами.

Ее рука нежно опустилась на мою ногу чуть повыше колена, разрушив внутреннюю защиту, которая могла бы предупредить, что со мной ведут игру. Мне хотелось произвести впечатление на эту женщину.

— Чертовщина какая-то. В монастыре до нас дошел слух, что англичане присоединились к армии пилигримов, держащих путь в Святую землю, и что их возглавляет тот, кто должен был принять мое возмездие, — моя намеченная жертва. Поэтому я отправился в Венецию, где они все собрались. Прибыл на место несколько недель назад, но этот лагерь оказался самым проклятущим местом из всех, что я когда-либо встречал. Людям здесь тесно, как стрелам в колчане. Вот я и решил, ради сохранения тайны, раздобыть сведения у венецианцев. Сегодня наконец отыскал одного, которому было знакомо расположение лагеря. Я спросил у него об англичанах. И знаешь, что услышал в ответ?

— Что здесь нет англичан, — тихо ответила Лилиана.

— Да. Видимо, это известно всем, кроме меня.

Она понимающе кивнула.

— Трубадур Бонифация в шутку называет его англичанином. Возможно, ты услышал это, вот откуда недоразумение.

— Самое важное то, что моего англичанина нет среди пилигримов и потому я не могу его убить. — Мне сдавило горло. — Передо мной была единственная цель — попытка мщения, деяние, за которое люди могли бы простить мне грехи, хотя бы отчасти, но я провалил все дело. И тогда, — я заставил себя пожать плечами, словно всю жизнь принимал подобные решения, — мне подумалось, если Всевышний настолько испорчен, что защищает этого выродка, то пусть тогда расправится хотя бы с одним из нас двоих. Оружия у меня нет, но я могу заставить десятитысячное вооруженное войско отправить меня к Создателю. И мне удалось бы задуманное, если бы не твой проклятый Грегор Майнцский.

В этот момент в шатре вновь появился рыцарь и, не обращая на меня внимания, сказал:

— Молодец, Лилиана, ты оказалась права — это более действенный метод, чем обычное соблазнение.

Я почувствовал, что краснею, и отпрянул от нее.

— Надеюсь, тебе понравилось, хотя бы чуть-чуть.

Она положила руку повыше, но я дернулся в сторону.

— А ты гораздо хитрее, чем кажется на первый взгляд, — упрекнул я Грегора.

— На самом деле нет, — заверил он меня. — Просто умею быть хитрым, когда нужно. Ты теперь под моей опекой, я за тебя отвечаю. Любое убийство, даже самоубийство, — это грех, и спросят с меня, если ты…

— Никому до этого не будет дела.

— Кроме Господа, — спокойно возразил Грегор.

Я застонал и уткнулся лбом в плечо Лилианы.

— Не может быть, он и взаправду христианин.

— Ну, раз уж все равно тебе терпеть наше общество, быть может, все-таки откроешь свое имя? — проворковала Лилиана, поглаживая мой висок. Мне было приятно и больно от ее прикосновения. — Называть тебя маленьким британским бродягой-убийцей — сложновато.

Я скосил глаза в ее сторону. Очень трудно ей отказать, но единственное, что мне удалось сохранить в тайне, — мое имя, и очень нужно было, чтобы так продолжалось и впредь.

— Квифивр Ллофруддивр, — ответил я, прикидываясь, что полностью капитулировал.

Эти слова означали «бродяга-убийца».

Лилиана и Грегор поморгали немного, а потом уморительно попробовали повторить.

— Имя… мм… красивое, но нет ли варианта покороче? — поинтересовался Грегор, после того как чуть не сломал себе язык.

— Нет, — торжественно заявил я и приосанился. — Уменьшить имя — означало бы оскорбить мой род и честь.

Кажется, Грегор поверил. Лилиана явно догадалась, что я порю чушь, но подыграла мне.

— Тогда ладно, — сказала она с дружеским сочувствием. — Будем звать тебя просто — бритт.

— Бритт, — повторил Грегор, словно польщенный честью назвать меня так.

Лилиана подстригла мне волосы, ногти и бороду, затем заставила вымыться в деревянной лохани. Мне не показалось это личным выпадом против меня — в тот вечер все воины подстригали волосы и ногти, хотя я нуждался в этих процедурах гораздо больше, чем любой из них, даже самый последний пехотинец. Переночевали мы в пустом шатре, расстелив только скатки на мягком, пыльном полу. Ко мне приставили двух слуг: молодого Ричарда и старика, его деда, тоже по имени Ричард. Они по очереди сторожили меня.

Зря только беспокоились. Той ночью мне было совершенно не до побега. Я провалился в глубокий сон. Мой план рухнул, я был в шоке, терзался отчаянием и стыдом и в то же время не мог даже пальцем пошевелить.

 

4

Канун праздника святого Иеронима,

29 сентября 1202 года

Клянусь головой святого Иоанна, что смиренный рыцарь Грегор, сын Герхарда из Майнца, искренне желает освоить искусство письма на его скромном родном языке, чтобы возвысить этот язык и записать на нем славные подвиги нашего похода, предпринятого именем Иисуса Христа, Сына Божьего. Аминь. С этой целью я прибегаю к мудрости его преосвященства Конрада, епископа Хальберштадтского, посоветовавшего мне записывать определенные события. Не земные каждодневные дела и не великие политические и военные победы, что ждут высокочтимого Бонифация, маркиза Монферрата, который возглавляет это славное войско и который в своей глубокой мудрости убедил меня, смиренного рыцаря, жениться на его внебрачной дочери Маргарите. Я также не буду пытаться осветить поэтическим светом славные битвы и невзгоды нашего путешествия. Мои хроники будут всего лишь перечислением собственных скромных попыток как слуги нашего повелителя и Святого отца в Риме исполнить свой долг пилигрима.

Вероятно, пока мое перо не станет достаточно свободным, буду краток, ибо теперешняя запись заняла у меня больше времени, чем утренняя месса, а ведь я еще ничего не рассказал.

Наши ряды пополнились еще одним пилигримом. Это хорошая новость. Он бритт. Если все мужчины его страны такие, как он, тогда молю Бога, чтобы мне не довелось ступить на тамошнюю землю.

Сегодня утром его преосвященство Конрад Хальберштадтский оказал мне великую честь, придя в мой скромный шатер, когда я послал ему записку через слугу. Я объяснил его преосвященству епископу Конраду, что душу бритта, настроенного против меня, осаждают демоны, и просил совета. Его преосвященство полагает, что бритта следует доставить в Иерусалим и что путешествие избавит этого человека от недуга, который его донимает. Я поклялся его преосвященству епископу Конраду все исполнить, и он меня заверил, что это явится великим благодеянием для души бритта, а также для моей собственной.

Мой брат Отто был с нами в ту минуту, когда мы стояли над спящим бриттом. Его, как мне показалось, очень позабавило, что я дал такую клятву. Пока его преосвященство рассказывал мне о моих обязанностях — что я должен оплатить проезд нового пилигрима, кормить его, одевать и убедить в необходимости паломничества, — этот человек проснулся и уставился на него так, словно мы и были теми самыми демонами, которые его осаждают. Он дерзко поинтересовался, не обсуждаем ли мы его персону, и, получив утвердительный ответ, принялся распекать нас, требуя оставить его в покое. Отто вел себя неподобающе — открыто смеялся. Я представил бритту его преосвященство епископа Конрада как моего духовного пастыря. Тогда бритт заявил, будто в моем шатре воняет потому, что мы с Отто похотливые козлы, и наговорил других грубостей и оскорблений, которые я не стану повторять. Он даже не попытался хоть как-то выказать уважение его преосвященству епископу, хотя не часто лицо такого ранга удостаивает своим визитом простого рыцаря.

Пришлось дернуть бритта за руку, поднять с земли и, довольно сильно надавив на затылок, заставить согнуться в поклоне. Я проделал это все без малейшей угрозы, просто потому что не видел другого способа добиться от него приличных манер.

— Его преосвященство заявил, что паломничество, которое нам предстоит совершить, и есть необходимое тебе лекарство, чтобы излечиться от терзающей твою душу болезни, — сказал я.

И тут бритт поразил нас тем, что произнес на прекрасной латыни:

— Моя душа не нуждается в лечении, ей нужно всего лишь вернуться к Создателю.

— Сын мой, — сказал его преосвященство епископ Конрад, — именем Святого отца в Риме настаиваю, чтобы ты остался с нами в этом походе.

— Святого отца здесь нет, и потому невозможно заставить меня сделать это, — ответил бритт. — Я благодарен вам за совет, но не в вашей власти принудить меня.

После этого он зевнул прямо в лицо его преосвященству и собрался вновь принять лежачее положение. Тогда я схватил его повыше локтя и удержал, ибо валиться тюфяком на постель перед епископом — непростительная грубость.

— Вот почему я поручил Грегору нести это бремя, — ответил его преосвященство епископ Конрад нашему грубияну. — Он поклялся на своем мече провести тебя через ворота Иерусалима.

Тут бритт громко застонал и попытался — безуспешно — вырваться из моей хватки. Брат Отто в голос расхохотался, что, я считаю, было с его стороны весьма не по-товарищески.

— Это пойдет на пользу твоей душе, — заверил бритта его преосвященство.

— Вы ничего не знаете о моей душе, — посетовал бритт.

— Господь знает, — ответил его преосвященство.

— Господь с одинаковым успехом принесет облегчение моей душе что в пустыне, что на этом проклятом болоте, — заявил бритт.

— Нельзя говорить о чудесах, о которых пока не знаешь, — сказал его преосвященство, проявив великую мудрость.

— Вот удобный способ завершить разговор, — ответил бритт и снова попытался вырвать руку. Не желая причинить ему увечье, я отпустил его. — Почему ты согласился с этой глупостью? — раздраженно спросил он.

Я отвесил поклон его преосвященству епископу и ответил бритту, что принял это бремя потому, что я сын церкви. Его преосвященство верит в меня, раз поручил заботиться о благополучии другой души, особенно такой истерзанной.

После этих слов бритт выплеснул поток брани и замечаний, которые ошибочно считал остроумными. Но спор с нами ему наскучил, и он уже стоял спокойно, пока мы объясняли, что от него требуется. Он отказался считаться пилигримом, но более не возражал. Я поручил его в этот день заботам моих слуг — Ричарду (сыну Ричарда) и его дедушке Ричарду (сыну Ричарда). Его смешат их имена, и он называет их Ричардусами. Как ни странно, но это прозвище им льстит.

То, что мне доверили заботиться о другой душе, — большая ответственность. Мне оказана честь, и в то же время я ощущаю свое ничтожество, так как его преосвященство считает меня настолько праведным пилигримом, что моей веры хватит на двоих, какова бы ни была наша участь. Для меня честь записывать все это, мое первое достижение как пилигрима, а ведь мы даже еще не отправились в поход.

Теперь пора распрямить затекшие пальцы и отправиться в шатер Бонифация, чтобы продолжить неприятный разговор, который состоялся у нас вчера, прежде чем его прервал бритт.

Как только епископ удалился, тотчас скатали подстилки, сложили шатры и все погрузили на корабли. На лошадей — боевую кобылу Грегора по кличке Самма, кобылу Отто по кличке Оро и двух вьючных животных — надели шоры и подняли по деревянным сходням в чрево грузового корабля. Там животных поместили в стропы, чтобы они не поранились во время путешествия, а потом заделали смолой все боковые иллюминаторы. Эти суда были своего рода новшеством, их специально сконструировали для перевозки лошадей в таких масштабах, каких Венеция прежде не знала.

Грегор, как и многие из его соотечественников-германцев, получил койку на корабле «Иннокентий», названном в честь патрона всего похода, амбициозного молодого Папы. В течение дня мне пришлось болтаться между Ричардусами, дедом и внуком. Хотя германским я не владел, но благодаря другим языкам кое-что понял из их разговоров. За работой они все выражали недовольство — по поводу курьера с деньгами, который так и не прибыл из Лиона, по поводу какого-то города Задар, а то принимались бранить торговца соленой рыбой, заломившего неслыханную цену. Временами всплывало имя Грегора, но не прозвучало ни упрека в его адрес. Среди рыцарей империи, Франции, Фландрии, Италии человек, спасший меня от меня самого, почитался как высокородный знатный господин. В то же время на борту «Иннокентия» его разместили между палубами, предоставив каюту получше, чем пехотинцам, плотникам, кузнецам, конопатчикам или матросам, но очень похожую на общую спальню.

Я заметил своим соглядатаям, что зятя командующего могли бы устроить с большими удобствами. На что старший Ричард проявил такую прозорливость, которой я от него никак не ожидал. Он объяснил, что по просьбе маркиза Бонифация Грегор согласился отправиться в путешествие не в его свите, а как обычный германский рыцарь, лишь отдаленно связанный с людьми епископа Конрада. Грегор не возражал, когда узнал, что лишится права общения с благородными господами, в чье общество он теперь мог попасть благодаря женитьбе. Он предпочел остаться с простыми людьми, ибо так мог принести больше пользы своему командующему. Бонифаций представлял Грегора как персонажа героических баллад: его верность и доблесть были вознаграждены (отсюда и брачный союз), а он тем не менее остался непритязательным воином, стремящимся только служить своему командиру. Родство с Бонифацием придало Грегору более высокий статус, но он все равно селился в лагере рядом с рыцарями, которые обожали его и считали, что он один из них. Старший Ричард понимал это яснее, чем сам Грегор.

На многих судах вдоль палуб были выстроены башни. Ричардусы пояснили, что позже их надставят и с их помощью станут осаждать высокие стены прибрежных городов, где живут неверные. А пока каюты в этих «замках» разгородили на тесные клетушки для пилигримов высшего ранга. Пространство под палубами было разделено на несколько длинных перенаселенных спален, нестерпимо пахнувших уксусом. В каждой спальне разместилось до десятка рыцарей с оруженосцами и сундуками, набитыми оружием и доспехами. Прочим пилигримам, включая Отто, предстояло отправиться на кораблях, на которых перевозили лошадей, чтобы приглядывать за ними. Пехотинцам выпало совершать поход еще в большей тесноте на других кораблях. Заполучив меня в свою команду, Грегор выторговал за огромные деньги дополнительную клетушку.

— Только не это! — сказал я Грегору убитым голосом, оглядывая тесное помещение, куда свет проникал лишь из люка над головой. Остальные, кто здесь располагался, не обращали на нас внимания. — Переезд из Британии по морю был самым худшим, что случилось в моей жизни. Не заставляй меня проделать здесь весь путь до Иерусалима. Если бы ты перерезал мне горло, то поступил бы добрее.

— Иерусалим — не прибрежный город, — сказал Грегор тоном снисходительного отца.

Возможно, его не очень радовала роль моего духовного наставника, но он отнесся к ней очень серьезно. (Позже оказалось, что Грегор просто по своей природе был не способен воспринимать вещи по-другому.)

— В самом скором времени, — добавил он, — мы вновь окажемся на суше. Сначала отправляемся в Египет.

Это меня смутило.

— Вот как? Разве Иерусалим перевезли в другое место?

Я не был сведущ в географии, но отшельник Вульфстан назубок знал весь Ветхий Завет, и после того, как я провел с ним столько времени, я уже понимал, что бессмысленно искать Иерусалим в Египте.

— Прежде чем мы отправимся в Святую землю, решено завоевать Александрию. А она находится в Египте. Впрочем, такие подробности тебя не касаются.

— Если эта подробность увеличивает мое пребывание в плену, то я должен не согласиться.

— Тогда иди и докучай кому-нибудь другому, — миролюбиво буркнул Грегор.

Я начал докучать Ричардусам, но без всякого удовольствия. По приказу Грегора они отвезли меня на гондоле на главный остров, суетный Риальто, и накупили, несмотря на мои протесты, кучу не нужных мне вещей: новую одежду, плед, бурдюк для воды, подстилку, амулеты против морской болезни и неудачи. Еще они приобрели клеть с полудюжиной кур, виноград, дикие грибы (в большом количестве) и мерзкого вида сушеные травы с поэтическими названиями, как, например, лекарственная дымянка и льнянка, которые, если верить их разъяснениям, помогут опорожняться кишечнику во время морского похода.

Последний месяц я почти все время провел на этой поразительной рыночной площади, выходящей на Большой канал.

Как всякий, кто впервые оказался в Венеции, я поражался богатству нарядов, снеди, специй, товаров, домов, а также разнообразию языков, традиций и одежды. Я, проживший всю жизнь далеко от моря, среди холмов, удивлялся тому, какое же это было плоское, тесное и перенаселенное место, какими затхлыми были все запахи, как неровно отражался свет от воды, а кроме того, какое громкое и странное эхо разносилось в этом городе из камня и воды. Но сегодня я ни на что не обращал внимания. Все еще пребывал в шоке оттого, что должен был умереть, но не умер. Даже ни разу не попытался удрать от Ричардусов — не мог шевелить мозгами.

Переделав все дела, мы вернулись гондолой на корабль, уселись на палубе и принялись скучать до зевоты, вдыхая отдававший болотом воздух лагуны, такой густой, что хоть режь его ножом. Наивные Ричардусы хоть и отличались подозрительностью, но слушали меня открыв рот, поэтому мне было легко выудить у них все, что они знают. О намерении свернуть в Александрию им было ничего не известно. Однако кое-что они все-таки знали и с удовольствием поделились со мной сведениями о том, что составляло мой второй интерес во всей Венеции: об их шлюхе.

Лилиане, младшей дочери неимущего рыцаря, с рождения было суждено стать либо монашкой, либо наложницей. (Младший Ричард рассказал все это мне, практикуясь в завязывании и развязывании узлов. Его дед тем временем вырезал маленьким ножиком из деревяшки шахматную ладью.) Когда господин отца впервые увидел хорошенькую мордашку Лилианы, ее будущее было определено: она получила выучку, соответствующую ее новому положению — или положениям, как с ухмылкой выразился Ричард. Его светлость оказался человеком добрым и любящим. Такой расклад всех устраивал, но потом лорд умер, и все перешло к его сыну, включая отцовских женщин. Лилиане, которую лорд-отец берег пуще глаза и баловал, не понравилось, что сын обращался с ней как с рабыней. Поэтому она убежала в далекий город, где, пытаясь преуспеть в единственном знакомом ей ремесле, внезапно осознала, насколько легче ей жилось в наложницах. Два года она провела как простая шлюха, черпая несчастье ложкой (юный Ричард, не веривший, что шлюха может быть несчастной, не вдавался в подробности об этом периоде ее биографии). Однажды ночью, после того как она закончила обслуживать некоего юношу по имени Отто Франкфуртский, которого (по авторитетному мнению Ричарда) нашла довольно милым, на нее напала пьяная компания, и никто из них не был мил. Отто Франкфуртский не успел уйти далеко, погруженный в раздумья и страстное томление (в изложении Ричарда) по женщине, которая только что его ублажила. Он услышал ее крики и пришел на помощь. В одиночку справившись с нападавшими, Отто нанял знахарку, чтобы та обработала раны несчастной, и пригласил Лилиану уехать с ним в Германию, куда он возвращался после турнира, на котором был оруженосцем своего знаменитого сводного брата Грегора Майнцского.

После этого рассказа Отто приподнялся в моих глазах. Немного, но вполне достаточно, чтобы выслушивать все бредни, которые рассказывал о нем Ричард, а самому тем временем решать в уме задачу, как покончить с жизнью прямо здесь, на палубе, под лучами вечернего солнца. Я давно отказался от надежды заставить кого-нибудь расправиться со мной: Грегор постарался, объявил во всеуслышание, что меня нельзя трогать. Старший Ричард крепко держал в руке маленький складной ножик. Он был очень проворен для своего возраста, так что вряд ли мне удалось бы вырвать у него это оружие. Видимо, мне придется здорово постараться для собственной кончины, хоть и сил на это почти не было. По снастям можно было бы добраться до марсовой площадки на мачте, и если там найдется веревка (а веревок на корабле всегда вдоволь), то я мог бы скрутить петлю…

— У них один и тот же отец, — объяснял Ричард. — Отто на несколько лет моложе и давно готов стать рыцарем, но хочет, чтобы его посвятили в это звание за какой-то подвиг…

— Как, например, расправа с неверными в Святой земле, — предположил я и огляделся, не найдется ли поблизости кусочка веревки, чтобы можно было поднять его на снасти и повеситься, но вокруг лежали только толстые канаты, да и не просто так, а уже к чему-то прикрепленные.

— Совершенно точно, — подтвердил старый Ричард.

Он закончил вырезать маленькую шахматную фигурку — если, конечно, это была именно она, — засунул нож за пояс, чтобы я не мог дотянуться, и отнял веревку у внука, чтобы самому попрактиковаться. Молодой Ричард от нечего делать кинул деревянную щепку в серую цаплю, усевшуюся на поручни, и она с такой легкостью взлетела, что я ей позавидовал.

— Вот, значит, как, — продолжил старый Ричард. — Отто намерен путешествовать с войском и сражаться, но не желает прибыть туда уже в качестве рыцаря, потому что хочет получить это звание там. Как можно раньше, разумеется, чтобы ему досталась рыцарская часть добычи, когда начнется дележ. Поэтому он предложил мессиру Грегору отправиться в поход вместе с его челядью в качестве конного воина. Хотя, конечно, на самом деле он наследник вовсе не маленького имения по материнской линии. Отто оплачивает свой проезд, а также покрывает большую часть расходов мессира Грегора, к тому же он предоставляет шлюху.

— Но почему Лилиану? Она намного старше его. Почему бы ему не завести бродяжку помоложе? — спросил я и небрежно протянул руку к веревке — дескать, сейчас моя очередь.

За этот долгий вечер мы уже успели определить, что мне известно в четыре раза больше узлов, чем этим двоим, вместе взятым. Мне удалось освоить их под руководством Вульфстана, когда я проходил в монастыре выучку убийцы.

Старик Ричард пожал плечами и передал мне веревку.

— Говорит, что она лучше всех, кого он знал. Временами он пользуется и другими для разнообразия, но я никогда прежде не видел, чтобы юноша был так привязан к одной женщине.

— Тогда меня удивляет, что он готов ею делиться, — сказал я, не сводя глаз с веревки: пожалуй, длины хватит.

Я перебросил одно кольцо через голову и плечо и начал вязать узел палача, делая вид, что вожусь с нею бесцельно.

— Ну, это как раз ему не по нутру, — рассмеялся юный Ричард чуть ли не с виноватым видом — видимо, прелюбодеяние было ему в новинку, просто он не хотел в этом признаваться.

— Но он видит в этом и хорошие стороны, — сказал старик. — Во время величайшего похода всей жизни лучше иметь под боком любимую наложницу, чем платить деньги за услуги уродливых незнакомок. Если бы он не согласился делиться ею, это создало бы напряжение, ведь все мы здесь живем в тесноте. Поэтому у нас есть, знаешь ли, своего рода договоренность.

— И нас она устраивает, — вторил деду молодой, заливаясь краской.

— Все будут соблюдать умеренность, — пояснил старик.

— Будут? А пока не соблюдают?

Я поднялся, якобы собираясь потянуться, а сам схватился рукой за оснастку, которую один моряк при мне назвал выбленкой (плетеная лестница, ведущая прямо к корзинке у вершины грот-мачты). Проверил, хорошо ли она натянута, выдержит ли мой вес. Как большинство моряков, я был бос, так как успел убедиться, что лучший способ не слететь с палубы — зажать липкую паклю, что торчала между узких планок, пальцами ног.

— Почему же, давно соблюдают, — похвалился старик, изо всех сил стараясь не показать радости от того, что рядом с ним столько времени проводит красивая и доступная женщина. — Но с нами в Венецию приехала невеста Грегора. Вообще-то они только что поженились, так что он регулярно вспахивал ее поле, чтобы до отплытия успеть сделать ей наследника. Она уехала вчера. Поэтому у него пока не возникало необходимости практиковать умеренность.

Молодой оруженосец по-идиотски заржал, сопроводив свой смех характерным жестом.

— Черт! — выругался его дед и начал отчаянно хватать меня за ногу — но где там, я уже был слишком высоко.

Оба Ричарда принялись на меня орать, испугавшись, что им влетит за такой недогляд, и через несколько секунд на снастях уже висело три матроса-венецианца. Один находился пониже, на той же лестнице, что и я. Он быстро меня догонял. Два других приближались с флангов и, похоже, были готовы перелететь по воздуху со своих снастей на мою. Все трое были вооружены.

— Не трогать его! — прогремел снизу сердитый голос Грегора. Я глянул вниз, проклиная все на свете. Грегор держал старика Ричарда за ухо и выглядел взбешенным. — Спустите его вниз и передайте на попечение Отто, если эти два крестьянина не способны с ним справиться.

— Простите, хозяин, — пролепетал Ричард.

— А я тут при чем? — протестующе заорал Отто. — Мне надо съездить на весельной лодке к Лилиане, посмотреть, удобно ли она устроилась.

— Уверен, Лилиана мирится с теми же неудобствами, что и мы, — сказал Грегор. Отпустив Ричарда, он направился к Отто, но лишь для того, чтобы дать знак баркасу, что болтался внизу возле корабля. — Мне необходимо найти Бонифация до захода солнца. Ты — на вахте.

 

5

Итак, в этот вечер моим стражником стал Отто. У юноши в голове было только одно — война. Он замучил меня до тошноты, объясняя разницу между правилами корректной войны (когда не позволялись грабежи, мародерство и выкуп пленных), обычной войны (в которой можно и грабить, и мародерствовать, и требовать выкуп за пленных, но нельзя трогать гражданских) и его любимым типом войны, существовавшим до этой последней кампании только в воображении: беспощадной войны, или войны беспредельной.

— Как раз она мне знакома, — устало промолвил я.

К этому времени погрузка и обустройство кораблей закончились, трюмы наполнились бочонками с галетами, сушеным сыром, сушеными бобами и горохом, соленой рыбой (на праздничные дни), луком, маслом, вином и пресной водой. Солнце над лагуной начало опускаться. Судя по всему, нас всех загонят пораньше спать в тесные вонючие клетушки «Иннокентия». Вряд ли найдется хоть один узел, завязанный человеческой рукой, который мне не удалось бы развязать. Поэтому я пребывал в абсолютной уверенности, что смогу удрать. Но все мои стремления к мести поутихли от унижения: я не заслуживал достойного ухода. Теперь мне гораздо больше подходила бесславная, непримечательная смерть. Еще до полуночи выскользну на палубу, отыщу нож и упаду на него, чтобы покончить со всем этим.

Меня здорово огорчило, что устраиваться на ночь никто не собирался. У Энрико Дандоло, слепого восьмидесятилетнего старца, венецианского дожа, были на наш счет другие планы. Знаток тонкой дипломатии, он уговорил нескольких богатых венецианцев пригласить кое-кого из пилигримов (как называли себя крестоносцы) провести последний вечер в городе, у них в гостях. Этот шаг должен был доказать, что у венецианцев не было злого умысла, когда они на полгода задержали отправку кораблей, а заодно внушить рыцарям мысль, что неплохо было бы вернуться в Венецию и здесь потратить добычу, которую они наверняка раздобудут в следующем году.

Один из богатейших горожан, аристократ и делец (в Венеции эти два понятия взаимно не исключали друг друга), был ветераном императорского крестового похода в Святую землю, что состоялся пять лет назад. Он предложил угостить небольшую группу рыцарей Бонифация, включая Грегора (причем особо подчеркнул, что ему нравятся германцы), и поделиться с ними своим опытом, прежде чем они отправятся на поиски собственных приключений. Грегор был не прочь попировать, прежде чем провести несколько недель в корабельной тесноте, но не знал, что делать со мной. Оруженосцам он не доверял, понимая, что им меня не удержать, а Отто наотрез отказался подчиниться приказу остаться на корабле и охранять пленника.

— Я слышал, какие пирушки закатывает этот Барцицца, — сказал Отто. — И тоже хочу пойти.

Я чуть не взвизгнул от такого совпадения. Сразу по приезде в Венецию мне понадобился местный житель, знакомый с расположением иностранного лагеря. Под теплым мелким сентябрьским дождиком я прочесывал Риальто вдоль и поперек. А потом, два дня назад, болтаясь без дела возле недавно отстроенной колокольни, набрел на Барциццу, главного торговца сушеной рыбой. Он оказался общительным, но почти уморительно глупым человеком. Я назвался придворным музыкантом французского короля, и Барцицца сразу в это поверил, хотя видок у меня был, как у дикаря. Он решил, что мы должны стать друзьями, дабы в дальнейшем с моей помощью он мог представиться моим покровителям во Франции, чьего общества он скоро будет достоин. Прежде чем сообщить, что на Сан-Николо нет никаких англичан, он провел меня по своему дому-палаццо на Большом канале. Поэтому теперь я держал в голове четкий план первого этажа с главным вестибюлем. Удрать оттуда будет легче, чем с корабля, к тому же по дороге я смогу стянуть с кухни острый нож.

— Возьми меня с собой как своего слугу, — предложил я Грегору.

Он подозрительно на меня посмотрел, а я поднял руки вверх, словно сдаваясь. Тогда Грегор и Отто переглянулись.

— Отвечать за него будешь ты, — предостерегающе сказал Грегор.

Отто пожал плечами.

— Я справлюсь. Если только не лишать меня ужина.

Нас доставили на изящной просмоленной гондоле с «Иннокентия» к мраморным воротам дома Барциццы, украшенным изображениями листвы и пальм.

Увидев меня, хозяин так и просиял.

— О, мой любимый вагант! — воскликнул он, тепло пожал мне руку и расцеловал в обе щеки, как только мы выбрались из гондолы прямо на его склад. Грегор и Отто заморгали от удивления. — Как я рад такому совпадению! Но ты вчера оставил здесь все свои инструменты. Знаешь об этом? Прикажу мальчишке принести их, чтобы ты мог продолжить поиски своего англичанина.

Меня словно ударили по щеке: еще одно напоминание о том, как бездарно провалился мой план.

— Благодарю вас, господин.

Это означало, что, возможно, я все-таки его осуществлю… хотя возвращение в Британию теперь казалось мне невероятно сложным, несмотря на то что было потрачено несколько лет на подготовку к такому путешествию. Мне невесело подумалось, что, вероятно, лучше остаться здесь, в Венеции. Отто вряд ли хитер; если притихнуть на час или два, он ослабит бдительность, и тогда можно будет удрать.

Барцицца провел нас через демонстрационный зал с высоким потолком, украшенный сложным волнистым узором, самым распространенным в Венеции. Вода, здешний источник богатства, также служила и эстетическим целям. (Должен признать, вода мне больше по душе, чем остроконечный колючий декор, по которому все сходят с ума. У меня такое украшательство вызывает лишь сострадание к камнетесам.) В зале воняло сушеной рыбой. «С языческих, варварских, промерзших берегов Черного моря!» — извинился Барцицца, ведя нас в окружении факельщиков вверх по широкой мраморной лестнице на следующий этаж своего огромного дома. Мы оказались в длинном зале с плоским потолком, мраморными панелями на стенах и высокими сводчатыми окнами, выходящими на Большой канал. На полу, перед складными столиками высотой до колена, вместо скамеек мы увидели подушки. Они были в шелковых чехлах, ярких, с богатым цветочным узором, и стоили, вероятно, целое состояние, но тем не менее лежали на полу. Рыцари во всем своем церемониальном блеске принялись неуверенно поглядывать друг на друга.

— Пусть это будет для вас первым знакомством с роскошью Востока! — важно произнес Барцицца, наслаждаясь смущением гостей. — Ваши собратья, пожив там немного, только так устраивают застолье. Вспомните меня, когда будете обедать за таким же столом со своим господином Бонифацием, как только его провозгласят королем Иерусалима!

Рыцари вновь переглянулись.

— Вероятно, вы неправильно понимаете цель нашего паломничества, господин, — осторожно заметил один из рыцарей. — В Иерусалиме уже есть король — Амори. Мы собираемся освободить этот город, с тем чтобы он вернулся на трон.

Барцицца понимающе улыбнулся.

— А в чем тогда выгода Бонифация?

— Он совершает паломничество, господин, — ответил Грегор. — Несомненно, его величество наградит маркиза землями и титулами, но маркиз отправляется в поход как слуга Христа.

Барцицца расхохотался.

— Ну да, все так говорят. — Он панибратски кивнул. — Кажется, я сам так говорил.

— Маркиз — редчайший человек.

Замечание одного из рыцарей прозвучало одновременно и вежливо, и с упреком.

— Конечно, конечно, — поспешил успокоить гостей Барцицца. — Я вовсе не хотел никого оскорбить. Если ему удастся осуществить эту кампанию, я первый отвешу ему низкий поклон. Как видите, я очень набожный человек.

После этого он подверг гостей испытанию, которое я пережил на день раньше: начал объяснять религиозный смысл всех картин на стенах. Лично мне все эти сложные символические изображения представляются смехотворными. Какой-то там орел символизирует архангела, а этот подразумеваемый архангел, в свою очередь, подразумевает какой-то особый аспект Бога. Таким образом, глядя на орла, ты должен проникнуться каким-то особым религиозным чувством. Мне не нравится, когда приходится объяснять, почему какая-то вещь важна и трогательна. Я люблю музыку — там только и нужно, что слушать и понимать самому, трогательна она или нет.

Второсортный музыкантишка в углу наигрывал на хрипло звучащем псалтерионе трубадурские баллады, которые я сам когда-то учил. Начал он с «Календы мая» — заигранной привязчивой песенки по случаю майского праздника, обязательной для репертуара любого трубадура. Потом перешел на примитивные германские миннезанги в честь родины Грегора. Капеллан Барциццы благословил нас, после чего подали угощение с не меньшими церемониями, чем на высоком пиршестве. Блюда были разнообразные и пахли еще лучше, чем на том обеде, которым меня потчевали здесь накануне. Но, как и в тот раз, я отведал лишь чуть-чуть: по опыту знал, насколько послабляюще могут действовать все эти цветные пряности на незнакомый с ними организм. Не хотелось бы мне оказаться рядом с койками всех этих рыцарей сегодня ночью.

Барцицца почти весь ужин говорил об опасностях и неудобствах морского путешествия, о которых знал не понаслышке, поскольку сам много лет ходил в море. Он предупредил нас (по меньшей мере семь раз), чтобы мы взяли с собою достаточно слабительного (по его рекомендации, следовало втирать в тело мяту, смешанную с маслом и уксусом), так как запоров в путешествии никому не избежать. Советовал остерегаться местной рыбы, дичи и мягких сыров, но вполне доверять твердым сырам и засахаренным фруктам. Барцицца напомнил, чтобы никто из нас не забыл перед отъездом написать завещание (он мог бы заверить их со скидкой на площади Сан-Марко). Он предупредил, что стоит только соленой воде попасть на кожу, как она уже не высохнет, и ты так и останешься липким. Еще он советовал научиться морской походке — сгибая колени и широко расставляя ноги. Учил бороться с морской болезнью, утверждая, что лучшее средство от нее — выйти на верхнюю палубу, встать посредине корабля (где меньше всего качает) и смотреть прямо вверх на небо. Рассказывал, что моряки общаются на странном, только им известном языке и нам лучше бы выучить его, если мы хотим их понимать.

Он также просветил нас насчет предрассудков среди моряков всего мира, чтобы мы ненароком не вызвали у них страх и не оказались вышвырнутыми за борт как предвестники неудач. Нельзя садиться на корабль с левой ноги. Нельзя швырять камни за борт. Нельзя оглядываться на порт, после того как корабль взял курс. Нельзя убивать дельфинов (знать бы, какие они), альбатросов (аналогично), а также чаек (их я помню еще с той поры, как пересекал Ла-Манш). Нельзя, пока находишься в море, стричь волосы и ногти. Нельзя произносить слово «утонувший». Нельзя свистеть. Нельзя брать на борт женщин и священников (тут придется кое-что пересмотреть). Кроме того, нельзя выкидывать за борт корабельных кошек, ибо этим можно вызвать неудовольствие богов — кошки приносят в море счастье, а также борются с мышами и крысами. Все эти запреты касались нас, обычных пассажиров. Для моряков существовал еще целый свод неписаных законов: что можно и чего нельзя делать в отношении оснастки, крепежа, ремонта, прокладывания курсов…

После такого полезного, правда обескураживающего, монолога хозяин продолжал разглагольствовать, пока подавали последние блюда. Можно было подумать, что он лично когда-то освобождал Иерусалим, хотя в последний раз его освобождали еще до рождения любого из присутствующих. Тут я попробовал улизнуть в туалет (а на самом деле на свидание со смертью), но Отто прорычал, не переставая жевать, что придется подождать, пока ему самому не захочется облегчиться. Других предлогов отделаться от него у меня не было.

После расспросов, особенно со стороны Грегора, стало ясно, что Барцицца не часто выезжал на поле брани, оказавшись в Леванте пять лет назад как участник прерванного Крестового похода, объявленного королем Грегора. В его задачу входило обеспечить материальные блага, каков бы ни был исход битв. Он знал, как получить выгоду даже после поражения, а не только после победы. А выгода, заявил Барцицца, сверкнув глазами, бывает разная.

— Например, — сказал он с ангельской улыбкой, — я сейчас вам продемонстрирую свое величайшее сокровище.

И Барцицца подал сигнал слуге, словно тот был посвящен в предстоящий розыгрыш. Этот человек был знаком мне по прошлому визиту. Вроде бы евнух, хотя я сомневался в этом (начать с того, что у него росли усы). Слуга, которому, видно, все наскучило, принужденно поклонился и покинул зал сквозь потайную дверь в стене.

Эта дверь оставалась абсолютно невидимой, пока он ее не открыл. Располагалась она как раз напротив того места, где сидели мы с Отто. А что, если прямо за нашими спинами находилась еще одна такая же потайная дверь? Я заерзал на подушках и начал ощупывать штукатурку позади себя.

Барцицца вновь обратился к заинтригованной компании.

— Теперь не забывайте о своих манерах, ибо вам предстоит встреча с принцессой. — Этим он приковал всеобщее внимание, даже мое — ни о какой принцессе я не слышал, когда был его гостем позавчера. — О да! — Он заулыбался в ответ на нашу общую реакцию. — Вот поэтому, друзья мои, вы всегда должны быть начеку, не подвернется ли неожиданный случай. Наше последнее сражение во время императорского крестового похода, до того как объявили перемирие, состоялось у небольшого, но очень богатого городка на египетском побережье. Там господствовал неверный правитель, по сравнению с которым сам венецианский дож выглядел бы бедняком. Неверные отказались перейти на путь христианства, поэтому их поубивали…

— Показав, таким образом, любовь Христа ко всему миру, — пробормотал я и тут же получил локтем в костлявый бок, прежде чем успел произнести еще одно слово.

Пришлось ответить Отто тем же. Саданул его посильнее, а тот инстинктивно потянулся к моей голове, чтобы дернуть за волосы. Мне удалось увернуться.

— Вот почему тебя до сих пор не посвятили в рыцари, — прошипел я ему на ухо. — Ты ведешь себя как щенок.

А потом я молча выругался. Надо же было допустить такую непростительную глупость! Теперь Отто глаз с меня не спустит, и это как раз в тот момент, когда мои пальцы действительно нащупали потайную дверцу, прямо позади нас. Я мысленно вспомнил расположение помещений в доме. Мы находились над кухней. Все могло бы сложиться идеально: можно было бы ретироваться через эту дверь, спуститься по лестнице, пройти через кухню, позаимствовать там нож и просто-напросто сделать это, не предаваясь слишком долгому раздумью.

Барцицца не заметил нашей потасовки.

— Не все жители погибли, — с важным видом продолжал он. — Среди выживших оказалась дочь предводителя неверных — не ангельской чистоты, разумеется, так как у нее уже были собственные дети, хотя к этому моменту, как мне кажется, им всем перерезали глотки. Но все же привлекательная и плодовитая. Мне были должны еще очень много, но мои корабли разве что не лопались от добычи, поэтому я взял ее в качестве оплаты долга и привез сюда. А знаете зачем? — спросил он подобострастно.

Мои пальцы к тому времени целиком ощупали дверцу, она открывалась в сторону лестницы. Я нажал, и дверца поддалась — значит, не заперта. Мне оставалось только распахнуть ее. Теперь, когда все ожидали появления принцессы, удрать было бы легко.

— Не для выкупа, нет, потому что никого не осталось в живых, чтобы заплатить за нее, — продолжал Барцицца. — И богатств у нее никаких не было, кроме одежды и драгоценных украшений, правда в изобилии. Но чего стоят побрякушки, когда тебе предоставлен на разграбление целый дворец? Она женщина красивая, но цветущим бутоном ее не назовешь, к тому же после рождения детей такие женщины не очень интересны в постели. Нет, я взял ее себе только потому, что у меня есть мечта. Венеция — важный торговый центр, но лишь потому, что мы в основном все покупаем и продаем: шерсть из Британии отправляется на Восток, азиатские шелка идут на Запад и так далее. Сами мы производим очень мало, разве что стекло и парчу. Для многих из нас это непосильный труд. Я разбогател благодаря тому, что не жалея сил занимаюсь неприятным делом. Рыбу мне привозят из варварских земель, что к северу от Черного моря, — из Новороссийска и Керчи. Поэтому мне приходится много общаться с варварами, кстати, некоторые из них практикуют человеческое жертвоприношение! Но есть у этих варваров, ха-ха, кое-что и получше, если их заставить делать дело. Однако некоторые вещи, говоря откровенно, ты можешь сделать только сам. Конечно, если у тебя есть мечта.

За первой потайной дверью, что находилась напротив нас, раздался шорох. Барцицца самодовольно улыбнулся.

— Кстати, о мечте. Позвольте вам представить мою собственную принцессу Джамилю.

Он сделал широкий жест, и сомнительный евнух втолкнул в зал женщину под покрывалом. Отто привстал, чтобы разглядеть ее получше. Мне бы тогда и дать деру, но любопытство пересилило, и я остался.

По залу разнесся восторженный рокот. Гостей поразила не ее красота (лица нельзя было разглядеть из-за покрывала, оставлявшего открытыми только глаза), а то, как она держалась. На ней было длинное шелковое платье сине-зеленого цвета с необычными арабскими мотивами. Она споткнулась, когда евнух грубо впихнул ее в зал, но все равно двигалась с грациозным достоинством. В ней не было девичьей стыдливости, что так ценится на Западе. По глазам было трудно определить возраст, но она не боялась и не стыдилась своей женственности. Вернув равновесие, она сделала несколько шагов и взглянула на своего господина с таким презрением, что я буквально ощутил его всей кожей, хотя ее лицо было скрыто покрывалом.

«Нужно уходить», — подумал я… и остался.

— Да, — удовлетворенно изрек Барцицца, оглядывая гостей. — Теперь вы понимаете одну из причин, по которым я захотел взять ее себе. Общеизвестный факт, что язычницы ведут себя в постели раскованнее, чем даже иудейки. В этом плане она меня не разочаровывает, хотя по прошествии пяти лет я успел пресытиться.

Признание вызвало дружный свист за столом. Женщина сделала вид, что ничего не слышит. Я на секунду представил, как бью Барциццу в челюсть.

— Но есть кое-что получше, друзья, — доверительно сообщил Барцицца. — Она единственная уцелевшая представительница правящего рода… до тех пор, пока не родит… — последовала эффектная пауза, — моего ребенка, сына. Он будет хоть и незаконнорожденный, но все равно королевской крови. Когда мы вернем себе Святую землю, как повелел Господь, ребенок, вышедший из ее чрева, сможет претендовать на трон. Неплохо для простого торговца рыбой? Основать династию неверных с христианской примесью?

То ли из вежливости, то ли по глупости, а может, из-за выпитого вина, но большинство молодых людей, собравшихся за столом, приветствовали подобные рассуждения криками «ура!»; только Грегора слова хозяина, видимо, не убедили и даже возмутили.

— Но ведь прошло пять лет, и до сих пор никакого сына, — осторожно заметил он. — Вы уверены, что она плодовита?

— О да! — ответил Барцицца, бросив в сторону женщины злобный взгляд. — Плодовита и дьявольски хитра. Семь раз она вызывала у себя месячные, когда по всем признакам должна была бы распухать от моего семени. Это какая-то сарацинская магия, не иначе, но я велел одному доктору из Салерно поискать противоядие. Если понадобится привязать ее к моей кровати на целый год и поставить охранника, чтобы он следил за ней круглые сутки, я так и сделаю.

Женщина вроде бы ничего из этого не поняла. Но потом Барцицца приказал:

— Ступай сюда!

Она подошла к нему с неожиданным смирением и сложила ладони перед собой.

— Жду вашего приказания, господин, — чопорно произнесла она на венецианском диалекте с акцентом, какого мне раньше не приходилось слышать.

Голос ее звучал тихо и низко, словно рычала львица. Мне показалось, будто она разговаривала сквозь стиснутые зубы.

— Прошлой ночью ты у меня вызвала недовольство, — громко сообщил ей Барцицца, явно играя на публику. — В наказание тебя нужно унизить. — Он оглядел зал с гаденькой улыбочкой. — Кому-нибудь здесь доводилось лапать принцессу?

— Именем святого Иоанна!.. — донеслось до меня бормотание Грегора, который уже не скрывал своего отвращения, но его голос утонул в дружном хоре сотрапезников, с удовольствием согласившимся на оговорку Барциццы ограничиться только тем, что было выше пояса.

Орда поднялась из-за стола и, пошатываясь, образовала веселую очередь перед женщиной, которая, отведя взгляд и не открывая лица, начала спускать с одного плеча платье. Отто прищелкнул языком и тоже поднялся, чтобы присоединиться к очереди и поучаствовать в том, что должно было последовать. Тут-то мне и выпал очередной шанс исчезнуть навсегда.

Но я им опять не воспользовался. Мне хотелось остановить Отто. Больше того, хотелось остановить всех рыцарей.

Опасное чувство — чего-то хотеть. Оно означало, что я вернулся в мир живых, что я исцелился. Это был всего лишь проблеск любви, вовсе не огромной любви к жизни, а просто внутренний порыв позаботиться о ком-то, кроме себя. Но его хватило, чтобы вернуть мне ясность мышления, потому что нужно было немедленно выработать план. Мои планы, как правило, не реализуются, но я понимал, что, удрав через потайную дверь, не добьюсь того, чего хочу.

Поймав взгляд Грегора, я, не теряя времени, потянулся к кинжалу Отто. Грегор свистнул, перекрывая шум, и Отто, узнав тайный сигнал, о котором они заранее договорились, раздраженно повернулся к брату, так что кинжал оказался для меня вне досягаемости.

Грегор многозначительно показал глазами в мою сторону поверх голов других рыцарей, и до Отто дошло, что от него требуется. Ему очень хотелось вернуться в Германию, имея за плечами длинный список подвигов, одним из которых было бы лапанье сарацинской принцессы за грудь. Но сегодня ему этот шанс не выпал. Впившись в мой локоть, Отто потащил меня к лестнице. Наш уход остался незамеченным на фоне нервного возбуждения, вызванного разоблачающейся пленницей.

Главные ворота открывались прямо на Большой канал, но мы не увидели ни одного гондольера, который мог бы отвезти нас на корабль. Отто рассердился и попросил выпустить нас через ход для слуг на освещенный факелами двор, где находился колодец. Оттуда мы свернули в узкую, освещенную только луной улочку, затем в другую, затем свернули еще раз.

— Вредина! — прорычал Отто. — Нарочно сделал так, что нам пришлось уйти.

— Да, — с виноватым видом проговорил я. — Мне стало жаль несчастную.

— Она трофей, добытый в войне с неверными, живет в праздности в одном из богатейших домов Венеции, и ты еще смеешь ее жалеть? — изумился Отто. — Да этой язычнице следовало бы не вставать с колен и благодарить всех своих языческих богов за такую удачу.

Я замедлил шаг, когда мы дошли до конца очередной узкой улочки, которая дальше никуда не вела.

— Мне кажется, в ее случае можно говорить только об одном-единственном языческом боге. Впрочем, ты прав. Теперь, когда ты так хорошо все объяснил, я сожалею о своем поведении. Вернемся назад? Буду тих как мышка.

Он подозрительно зыркнул в мою сторону, но тоже замедлил шаг.

— Честно?

— Конечно. Мне действительно очень жаль.

— Чего тебе жаль, интере… — начал говорить Отто, но на полуслове сдавленно охнул, так как я, вырвавшись вперед на полшага, ударил его локтем прямо в поддых. Он старался глотнуть воздуха и скрипел, как несмазаная телега.

Я толкнул его и, когда Отто качнулся, сильно пнул под колено, отчего тот рухнул на холодную мостовую. Падая, он оцарапал лицо о шершавую стену.

— Жаль лишаться такого чудесного ремня, — сказал я, снимая с себя кожаный пояс.

Потом завел руки Отто, лежащего лицом в навозе, за спину и, воспользовавшись ремнем, связал его мощные запястья. Он застонал, задыхаясь, и попытался перевернуться. Я услужливо помог ему, а потом плюхнулся изо всей силы ему на грудь. Отто вновь захрипел от боли, не в силах шевельнуть руками, сплющенными под двумя нашими телами. Я сел на него верхом лицом к ногам, развязал его пояс и, сняв кошелек и нож, отложил в сторону. Не выпуская пояса из рук, поднялся, вновь перевернул его на живот и начал связывать ему ноги так, что они оказались подтянутыми к связанным рукам.

При лунном свете лицо Отто — во всяком случае, та часть, что не была вымазана в уличном дерьме, — казалось почти таким же темно-красным, как и его накидка. Он начал ругаться, почти беззвучно, давясь слезами ярости. Ему все не удавалось отдышаться, чтобы вступить в борьбу. Убедившись, что связан он крепко, я ласково похлопал его по щеке.

— Не воспринимай это на свой счет, парень. В тебе есть стержень, и при других обстоятельствах мы, возможно, стали бы лучшими друзьями. Да поможет тебе Господь на этих опасных улицах.

Я подобрал с земли его кошелек и кинжал, после чего не спеша заковылял в темноту, туда, откуда мы пришли.

 

6

Маленькая угловая комнатушка на последнем этаже дома Барциццы не освещалась и не обогревалась. Свет проникал только через единственное окошко, выходящее во двор. Должно быть, это и есть та самая комната — пустая, если не считать узкого тюфяка и аналоя в углу, которого, к счастью, нельзя было разглядеть, стоя в дверях. Пока я ждал, глаза привыкли к темноте. Внизу музыкант извлекал из своего инструмента совсем дикие звуки, а рыцари неприлично хрюкали, щупая сарацинскую принцессу.

Пять лет заточения в этой пустой комнатке — у меня даже мурашки пробежали по коже от одной только мысли.

Наконец музыка прекратилась, голоса стихли, хотя рыцари продолжали ржать. Чуть позже внизу раздались шаги. Дверь открыл скучающего вида слуга и жестом велел женщине войти первой. Она была вновь одета и задрапирована покрывалом, но вид у нее был растерзанный. Слуга закрыл пинком дверь, стоя ко мне спиной. Она не смотрела на него, просто сложила руки и стояла, полная достоинства и печали.

— Ну как, понравилось? — спросил он с ленью, скрывавшей похоть, и потянулся к своему паху. — Уверен, что понравилось. Иди сюда и задирай юбку.

Я так и знал, что никакой это не евнух. Барцицца оказался еще тупее, чем можно было предполагать.

Прямо со своего шаткого насеста, устроенного на аналое, я прыгнул на плечи слуги и, обхватив его рукой за шею, потянул назад и вниз. Он попытался оторвать мою руку, но безуспешно. Мне показалось, что я провисел в воздухе целую вечность, пока мы боролись. Он хрипел, я мычал от усилия удержать хватку, и вместе мы медленно кружили по комнате. Я молился всем богам, чтобы они не дали мне воспользоваться кинжалом. Женщина тем временем молчала и изумленно смотрела на нас — наверное, удивительное было зрелище, ведь слуга был на две головы выше меня и раза в два крупнее.

Когда я уже подумал, что мне не справиться с ним, громила наконец отключился, повалившись спиной на деревянный пол и едва не раздавив меня своей тяжестью. В последнюю секунду мне удалось отскочить в сторону. Потом я обратил свое внимание на женщину.

Принцесса отступила назад, но никакой другой реакции не последовало.

— Чего ты хочешь? — строго спросила она со своим странным гортанным акцентом, и меня буквально обдало презрением, прозвучавшим из-под покрывала.

Я улыбнулся, стараясь ее успокоить.

— Я собираюсь вернуть тебя твоему народу.

— Каким образом? — Женщина удивленно округлила глаза.

— В бухте ждет целый флот, первый заход — в Александрию, в Египет. У них недобор, поэтому есть свободные койки. — Я помпезно протянул ей руку.

Она только качнула головой.

— С какой стати? Кто ты такой?

Да, не такого ответа я ожидал.

— У меня много долгов перед белым светом, и один из них — благополучие некой особы королевских кровей. Сама пойдешь или мне связать тебя и заткнуть кляпом рот?

Женщина аккуратненько сложила ладошки перед собой и оглядела меня с ног до головы.

— Зачем мне покидать черта знакомого ради черта незнакомого? — поинтересовалась она.

Я очень невежливо хмыкнул и сурово переспросил:

— Что-о?

— А вдруг ты второй Барцицца? Или, что еще хуже, можешь оказаться полным неумехой, несмотря на все свои благие намерения, и навлечь на нас погибель.

Я ушам своим не поверил, но быстро нашелся:

— Хочу спасти тебя, а ты сомневаешься в моих способностях. Уж не ждешь ли ты предложения получше?

Тут «евнух» запыхтел за моей спиной, хотя так и не очнулся. Принцесса Джамиля шагнула в сторону и сорвала с тюфяка сначала одеяло, потом простыню.

— На, свяжи его вот этим. Через секунду он очнется. Веревку принес? — Я покачал головой, тогда она швырнула простыню в мою сторону. — Так как же ты надеялся вызволить меня отсюда?

— Я вскарабкался вверх по стене. Спускаться вниз — чуть сложнее, но ненамного…

— Ненамного для тех, кто знает, как драить стены. Другого плана в запасе нет?

Я буквально почувствовал, как ее темные глаза оценивают меня в слабом свете из окошка, и начал гадать, разглядела ли она, что я покраснел.

— Мы воспользуемся простыней, спущу тебя на ней из окна, — торжествующе произнес я, как будто сказал что-то умное. — Затем выберусь сам.

— В таком случае чем мы его свяжем? — спросила она, передразнивая мой тон.

— Неужто твоя постель состоит из одной простыни? — язвительно поинтересовался я и показал на одеяло. — Оно выдержит твой вес не хуже простыни.

— Ты не француз? — Джамиля пыталась определить мой акцент.

— Говорю по-французски, но не француз.

Я легко оторвал кусок от ветхой простыни и забил его в рот слуге. Принцесса заговаривала со мной то на одном, то на другом языке. Некоторые были мне знакомы, хотя среди них не было моего родного языка. Пока шла эта языковая пытка, мне пришлось воспользоваться кинжалом Отто, чтобы искромсать остаток простыни и связать неподвижное тело. Перетаскивать бесчувственного громилу оказалось сложнее, чем бороться с ним. Принцесса, похоже, не собиралась двигаться с места, прежде чем не выяснит, кто я таков и зачем сюда явился. Поэтому, закончив возиться со слугой, я выпрямился и прервал ее строфой из одной бардовской элегии, исполненной на родном языке. Она наклонила голову, словно собачка, услышавшая странные звуки.

— Ну что, сбита с толку? — Я улыбнулся, переключившись на французский. — Мне часто выставляют выпивку, проиграв пари, на всех турнирах по спасанию девиц. Кстати, один из них начинается прямо сейчас… Идем, миледи?

Джамиля секунду молчала.

— Если нам предстоит путь по морю, — сказала она после паузы, — то нужны припасы.

Я расстроенно охнул, в последний раз затянув узлы на слуге.

— Ваше высочество…

— Какой смысл убегать отсюда, если нас ждет смерть в пути? — резонно заметила Джамиля. — А ты явно не подумал об этом. Мне приходилось раньше путешествовать, а тебе — нет.

Она проскользнула мимо слуги, который со стоном приходил в себя, и подошла к аналою в углу. Потянула за верхнюю доску, куда молящиеся кладут руки, и доска отошла. Принцесса достала из мелкого углубления небольшой мешочек. Увидев удивление на моем лице, она пояснила:

— Ты думаешь, все эти пять лет я не готовилась к побегу? Думаешь, просто сидела в этой клетке и жалела себя всякий раз, как этот деревенский увалень раздвигал мне ноги? Да такую женщину и спасать не стоило бы. — Она взглянула на свои пожитки. — Я должна спросить у тебя откровенно, ожидаешь ли ты от меня плотских услуг в обмен на побег, потому что если так, тогда мне придется…

— Вовсе нет! — возмутился я. — Клянусь всем, что считаю святым: мое единственное намерение — доставить тебя благополучно на твою родину. Готов заложить собственную жизнь ради того, чтобы вернуть тебя домой в целости и сохранности.

— Очень хорошо, одной заботой меньше. — Джамиля швырнула мешочек обратно в ящик и продолжила громким деловым тоном: — Раз ты босой, возьми обувь у этого мерзавца. По размеру она будет велика, но, возможно, на борту корабля нам удастся обменять ее на пару поменьше. В пустыне без нее не обойтись.

Уверен, у меня в ту секунду был ошарашенный вид.

— Меня поражает твоя невозмутимость.

Она заморгала. Я не мог видеть ее лица, но моргание было достаточно выразительным: принцесса сочла меня идиотом.

— А ты что, хотел, чтобы я билась в истерике? Тогда тебе было бы легче выкрасть меня отсюда?

— Нет, — признался я.

— Ты будешь чувствовать себя большим героем, если я стану вести себя как обиженный ребенок или взволнованная капризница? — спросила принцесса тем же строгим голосом.

— Не знаю, — признался я и тут же сварливо добавил: — Возможно.

— И в чем смысл этой словесной перепалки? Чтобы ты захотел настроиться на героический лад?

— Думай, что хочешь, а пока заткнись и ступай за мной.

 

7

На рассвете следующего утра,

то есть в день святого Иеронима,

30 сентября 1202 года

К моему величайшему сожалению и стыду, должен внести исправления в предыдущую запись и сказать, что бритт не отправится с нами в паломничество до Иерусалима. Я спал в каюте «Иннокентия», тесной, сырой и душной. Долго ворочался, но потом Господь наконец даровал мне дремоту. Мой брат Отто, дрожащий и промокший до нитки, разбудил меня, когда солнце начало вставать, и сообщил о злодействе, которому я не знаю равного. Покинув дом благородного Барциццы, бритт вытащил из-под одежды булаву и пригрозил ею Отто, после чего затеял спор с несколькими варварами-бандитами: в начале рассказа Отто говорил о двух, но, продолжая объяснять, что случилось, он припомнил и третьего. Всех этих людей нанял бритт, чтобы они помогли ему сбежать. А спорили они о том, что лучше — отрубить Отто руки и ноги или связать его и бросить в Большой канал. Брат самоотверженно одолел четырех злодеев голыми руками, лишив при этом бритта половины шевелюры, а двух бандитов — надежды завести потомство: ему помогли в этом мастерские удары коленом и милость Божья. Везение было на его стороне — он остался жив, и я благодарю Господа за это. Музыкальные инструменты бритта (он был известным музыкантом у себя на родине) я привез из дома Барциццы. Мы продадим их и выручку пожертвуем на дорожные расходы, а то неоплаченные долги задерживают наше отправление.

Около тысячи женщин разместили на двух кораблях, получивших вполне предсказуемые названия — «Венера» и «Афродита». Я знал, что Лилиане выделили койку на первом из них. Никто, даже священники, не притворялся ни на секунду, что корабли не будут кишеть мужчинами с той минуты, как бросят якорь на стоянку. Каждую ночь.

Я заплатил кошельком Отто за места на «Венере» в надежде, что Лилиана не откажется помочь мне управиться с принцессой Джамилей. Наше прибытие на корабль посреди ночи не вызвало ни малейшего волнения, но сердце мое упало, когда стало ясно, в какую кучу дерьма я привез ее высочество. «Венера» оказалась настоящим адом. На палубе располагались женщины, которые действительно повсюду таскались за воинами и никому не отказывали за кошелек, еду или тряпку. Тесные помещения под палубой, где можно было укрыться от непогоды, были отданы особам вроде Лилианы, чьи «покровители» питали слабую надежду получить хоть какое-то уединение в открытом море. Меня приводила в ужас мысль, что Джамилю могут узнать моряки — я не знал, у скольких венецианцев была возможность лапать ее. Барцицца наверняка забьет тревогу, и поскольку одного-единственного гондольера наняли посреди ночи отвезти парочку беглецов на корабль, то, как неоднократно повторила ее высочество, нас очень легко выследить.

Хорошо хоть она не выделялась на корабле — женщина под покрывалом, как прочая восточная экзотика, не считалась редкостью в Венеции. Было очень поздно, и на корме, на носу и в центре корабля горели фонари, но их света было недостаточно, чтобы кто-то разглядел некогда роскошный, а теперь поношенный наряд принцессы. Мы пробрались между спящими женщинами, спустились по трапу вниз, и я услышал, как ее высочество тихо фыркнула, когда в нос ей ударил спертый воздух. В этом трюме воняло не так сильно, как в мужском, все-таки большинство женщин старались пахнуть хорошо, но все равно дышать было неприятно. Как «Иннокентий», да и любой корабль, недавно спущенный на воду, «Венера» тоже отдавала уксусом, причем так сильно, что начинало гореть лицо.

В отличие от рыцарских кают на «Иннокентии» здешние спальные помещения были устроены бессистемно, без всякой мысли об удобстве. Не было ни кают, ни коек, просто один большой неразгороженный трюм. Поскольку на женских кораблях, чаще, чем на других в целом флоте, предполагались ночные попойки, то нижние палубы на них были отданы под запасы вина и пива. Гамаки висели между палубами так тесно, что стоило какой-нибудь из женщин повернуться во сне, как она тут же будила всех вокруг. Теснота была везде, за исключением центрального и боковых проходов. Ей способствовали и две огромные бочки с водой по обе стороны прохода. Несколько женщин огородили небольшие пространства под бочками и спали там, прижимаясь к их бокам, — все-таки лучше, чем в гамаках, появлялась хоть какая-то иллюзия покоя. Вспомнив замечание Отто, я проскользнул между гамаков к ближайшей бочке, чтобы взглянуть, нет ли среди этих женщин Лилианы.

Моя догадка оказалась верна. Не зная, что я дурно обошелся с ее хозяином и удрал, она не изумилась, увидев меня, однако ее удивило, что я не один, а с такой богато одетой спутницей. Места не было, но Лилиане удалось кое-как нас пристроить. Кончилось тем, что я простоял, как гвоздь, зажатый между бочкой и стеной, слушая всю ночь, как журчит вода, ручейком стекавшая под палубу. Лилиана с принцессой, даже толком не познакомившись, пролежали, прижавшись друг к дружке под бочкой, там, где места едва хватало лишь для одной. Условия были нечеловеческие, но принцесса не издала ни одного слова жалобы. Более того, она крепко уснула, а вот мы с Лилианой не смогли сомкнуть глаз.

Утро выдалось яркое и солнечное, дул попутный ветер. У моряков отлегло от сердца, ведь мы уже упустили северо-западный ветер, отдалившись на восток. Теперь они беспокоились, что мы так же упустим бору — ветер, дувший в это время года с Доломитовых Альп и облегчавший курс на восток. Энрико Дандоло, слепой старец, венецианский дож, который решил принять участие в походе несколькими неделями ранее, когда я только приехал в Венецию, был с помпой доставлен на свой корабль, но предварительно попетлял между стоявшими на приколе кораблями, чтобы мы могли поглазеть на него. Судя по шумным приветствиям матросов, этого человека народ обожал не меньше, чем Грегора Майнцского обожали его соратники-рыцари. Я слышал то же самое и от Барциццы — тот готов был часами рассказывать о набожности, рассудительности и заботливости к людям этого великого дожа. Дандоло почти каждый день собирал толпы поклонников. Какой король или император мог похвастаться тем же? И это при том, что он не имел власти помазанников Божьих: каждое его решение обсуждалось и одобрялось комитетами богатейших горожан Венеции, что расцвели в этом городе пышным цветом. Но его влияние было весьма ощутимым, а Барцицца питал к нему особую симпатию из-за того, что дож посвятил много лет своей жизни установлению миролюбивых отношений с неким краем, носящим имя Византия. Барцицце часто приходилось там бывать по пути к рыболовным местам.

Дандоло, несмотря на возраст, выглядел внушительно. Невысокий, но крепкий, поджарый, иссушенный соленой водой и солнцем. Он не тратил время на писанину, колесил по морям, прежде чем его избрали дожем. Слепота, как почтительно перешептывались моряки, поразила его относительно недавно, после несчастного случая в далеком Константинополе. До этого он много лет был также воином. Дандоло был на три десятка лет старше Бонифация Монферрата — элегантного придворного, поставленного во главе войска. Но если бы сошелся с ним в поединке, то, возможно, была бы ничья. Он носил длинные яркие одежды с восточным орнаментом, как у Джамили, и подвязывался шарфом вместо пояса. А еще у него была золотая шапочка, напоминавшая корону. Ему предоставили самую большую галеру на триста гребцов с выкрашенным алой краской корпусом и красными парусами с серебряной отделкой. Галеру снарядили в поход последней, но ей предстояло первой покинуть гавань и обеспечить зрелище: на обеих мачтах поднимут флаги с крылатым львом святого Марка, будут громко играть трубы, греметь бубны.

Как только подняли паруса, на палубе оказался излишек веревок. Теперь матросам будет чем заняться долгими часами — раскладывать их прямо, не скручивая, а потом снова сматывать в кольца. Были разведены походные костры. В зависимости от корабля они горели либо в трюме, либо на приподнятой палубе кормы (моряки почему-то называли ее ютом). Палубы на каждом корабле щедро поливали вином в знак символического подношения древним морским богам. Лично меня это удивило: во-первых, зачем попусту тратить вино, а во-вторых, какое-то странное начало для христианского паломничества. Командир каждого корабля гаркнул своим матросам, и те не совсем дружно загорланили «Veni Creator Spiritus». Тошнотворное исполнение. Корабль за кораблем выходили в море под парусами или на веслах. Когда все суда покинули бухту, море превратилось в покачивающийся город из весельных галер, транспортных и грузовых судов, гребных барж и баркасов. На верхней палубе каждого корабля расположилось по отряду арбалетчиков — хорошо вооруженных венецианских юношей. Пятьдесят галер были вкладом Венеции, на всех других кораблях плыли благородные господа со своими последователями. Епископ Конрад Хальберштадтский возглавлял паломников на «Иннокентии», но «Венера» осталась без такого покровительства. От кого-то я слышал, что если выстроить этот флот в цепочку, то она протянулась бы на три мили. Когда мы вышли из лагуны, паруса поймали ветер и распустились с таким оглушительным шумом, что я чуть не оглох. Ошеломляющее зрелище — всех этих парусов из грубой холстины и шелка хватило бы, чтобы целиком задрапировать Венецию.

Среди праздничного шума, барабанного боя и всеобщего волнения куда-то исчез Бонифаций Монферрат — тесть Грегора, набожный предводитель пилигримов, человек, которого я чуть не убил.

Последний раз мне довелось быть в открытом море три года назад, когда переправлялся на континент, и я успел позабыть, какой нестерпимо-шумной была эта однодневная переправа. Вокруг все скрипело и грохотало: дерево билось о дерево, просмоленное волокно (пакля, как говорили знающие люди) повизгивало между досками обшивки корпуса. Веревка (линь) натягивалась между деревянными блоками (шкивами); паруса вздрагивали так громко, что казалось, будто они разговаривают с богами. Барабаны, задававшие темп галерным гребцам, гремели в ушах каждого. Оснастка издавала отвратительные звуки — я даже не предполагал, что обычная веревка способна на такое. Даже птицы (вокруг кораблей всегда кружили падальщики) пронзительно орали.

Ветер дул свежий, но холодный и резкий. Он вырывал слова прямо изо рта, так что мы с Лилианой быстро отказались от попыток обсудить Джамилю, оставшуюся внизу. Моряки говорили очень кратко. Одна фраза у них составляла целый абзац: «ветер», «Задар», «Византия», «другой линь» — подобные высказывания воспринимались как длиннющие монологи.

Такой качки мне раньше испытывать не приходилось, разве что во время мрачного перехода через «рукав» — пролив, плохо защищающий Британию от варварских орд. Те, кто сравнивает выход в море с прогулкой верхом на лошади, скачущей легким галопом, или сильно ошибаются, или это должна была быть хромая кобыла высотой с десяток ярдов, которая бежит не переводя духа и каждые несколько секунд сильно взбрыкивает. Когда то, что должно быть незыблемо, начинает уходить из-под ног… В общем, это не то испытание, которое боги предназначили смертным.

Почти весь день солнце жарило немилосердно и злобно отражалось от воды с ничуть не меньшей силой. Принцесса Джамиля оказалась совершенно невосприимчива ко всем неудобствам путешествия и большую часть времени проводила в трюме, где ветер и солнце ее не беспокоили, хотя качка действовала сильнее в темноте и смраде.

Первые несколько часов все женщины на верхней палубе валились друг на дружку, хватаясь за все, что попадалось под руку, — за тяжелые витки линя, оснастку, мачты и даже за сундуки, привязанные по бокам судна. Матросы то и дело на них покрикивали, чтобы они сидели на месте и не путались под ногами. Я устроился в центре корабля, ибо Барцицца был прав: здесь меньше качало. Подумал о боевых конях на грузовых судах, прикидывая, как они все это перенесут. Отто, конечно, объяснял, что каждого коня поместят в стропы, так что даже самая сильная качка их не покалечит, но все равно для животных такой переезд — настоящий ад. Как только их выпустят на травку на первой же стоянке, обратно на корабли загнать коней не удастся. Теперь, когда у меня была собственная причина быстро добраться до Египта — благополучное возвращение принцессы Джамили, — эта проблема не на шутку тревожила меня, чего раньше никогда бы не случилось.

Зато на моряков смотреть было любо-дорого. Не то что мы, сухопутные крысы. Они относились к кораблю, как рыцарь относится к своему коню или музыкант к своей лире: бережно, заботливо, внимательно. Все они были загорелые, и я никак не мог определить их возраст, ибо среди них были молодые мужчины с лицами стариков и старики с гибкими, как у юношей, телами. Капитан стоял на корме и весь день просто глазел на нас (так это выглядело со стороны). На каждом борту он поставил по мальчишке. Если ему казалось, что мы слишком близко подходили к другому кораблю, он кричал мальчишкам, а те, в свою очередь, передавали приказ рулевому. Тот натягивал лини, чтобы выправить рули, торчавшие с боков корабля наподобие чересчур длинных весел. Матросы подскакивали в одну секунду, словно стайка рыбок, и кидались выполнять громко отданный приказ. Они натягивали какие-то веревки (фалы), бросаясь с ловкостью акробатов на одну веревку вчетвером или впятером. Какое-то время меня забавляло зрелище, когда они что-то натягивали в одном месте, а совсем в другой части корабля поднимался треугольный парус, привязанный к реям, которые, в свою очередь, крепились к высоченным мачтам.

Мы все время шли в виду берега, потому что венецианцы каждый третий день пополняли запасы воды на галерах. На таких стоянках нанимали временную команду моряков, знакомых с местными опасностями. На переговоры с этими людьми тоже уходило довольно много времени. Дни становились короче, а из-за мелководья Адриатики можно было безопасно плыть только при хорошем дневном свете. Путь на юг предстоял долгий.

После нескольких часов тяжелых испытаний я оступился и чуть не свалился за борт. Корабль шел так быстро, что вряд ли остановился бы выловить меня, и я вдруг остро осознал, насколько бренно мое существование и насколько мне нужно — просто необходимо — избежать смерти. А ведь днем раньше мне было бы трудно даже представить такое. Вопреки собственным намерениям пришлось пожить чуть подольше, чтобы доставить ее высочество домой.

В первый же день путешествия выяснилось, что моряки не любят, когда на корабле находятся женщины, из-за каких-то страхов, связанных с русалками. (Лично мне это показалось бессмысленным: если русалка опасна тем, что заманивает мужчину в воду, то почему бы не держать под боком хорошеньких женщин, способных соблазнить тебя остаться на борту? Я приводил этот аргумент многим матросам, но они упорствовали в своем страхе, словно гордились им.) Самые суеверные матросы отказались пополнить команды кораблей, которые перевозили шлюх. Поэтому «Венеру» обслуживали два типа моряков: те, кто совершенно не был подвержен суевериям, и те, кто решил, что они все-таки могут побороть свой страх за хорошую плату — деньгами или натурой. Первые быстро поняли преимущества вторых и притворились, что тоже к ним принадлежат. Шлюхи — самое смышленое подразделение войска — все это заранее предвидели и потому приготовились. Наше судно было, наверное, самым веселым в целой Адриатике.

Как только корабли бросили якоря на ночь, во всем флоте началась сумасшедшая гонка к баркасам, тащившимся за галерами и транспортными судами, — каждый стремился быть первым. Морякам, разумеется, отдых не полагался. Им предстояло очистить борта от ракушек и водорослей; проверить, не спутаны ли веревки; смазать и залатать мачты, пострадавшие на сильном ветру; проверить швы парусов — самые уязвимые места.

Но для армии вечер означал кутеж. Женщины, чтобы мужчины точно знали, куда держать путь, увешивали борта «Венеры» и «Афродиты» своим бельем — по примеру других кораблей, где на ветру хвастливо трепетали рыцарские вымпелы. Наш корабль был таким же грязным и пропахшим уксусом, как и другие, но колдовство женского смеха преобразило его во всех умах во дворец с парусами. На «Венере» было больше фонарей, музыкантов и вина, чем на других кораблях, и это тоже способствовало поддержанию иллюзий.

Когда Отто впервые оказался у тюфяка Лилианы и узнал сине-зеленое покрывало Барциццовой принцессы, он почти сразу понял, что вляпался. Сильно вляпался.

— Что она здесь делает? — рявкнул он смущенно.

Лилиана, сидевшая рядом на корточках, потупилась, чтобы не смотреть ему в глаза; а Джамиля тем временем крепко спала и даже не шелохнулась. Наступила короткая неловкая тишина. Неловкость усилилась, зато стало не так тихо, когда я высунул голову из-за бочки и сказал:

— Она здесь по моей инициативе.

По-моему, именно в эту секунду до Отто дошло, что ему придется пересмотреть свой рассказ о нашей последней стычке.

Эта мысль не привела его в хорошее настроение.

Подозреваю, он с большим удовольствием прибил бы меня прямо там, если бы ему дали волю. Но Лилиана подняла руку и прижала ладонь к его колену. Он взглянул на нее, закипая.

— Не привлекай внимания! — яростно прошептала она, искоса глядя на шумную толпу, напиравшую на юношу с трех сторон.

Целую минуту Отто оглядывал нашу троицу, пытаясь понять, что же случилось и как теперь ему быть.

— Ты тоже участвовала в сговоре? — злобно спросил он Лилиану.

Я поспешил ответить первым:

— Нет, это моя работа.

Немного успокоившись, Отто прошипел:

— Какая глупость — привести ее сюда!

— Согласен, — ответил я. — Но любой другой шаг был бы еще глупее.

Отто перевел дух и собрался сказать что-то еще, но в последнюю секунду засомневался.

— Да, — сказал я. — Тут есть о чем подумать. Советую отвезти меня на «Иннокентия», а ее оставить здесь.

— В таком случае именно этого я и не стану делать, — взбрыкнул Отто.

— Как знаешь. Любое другое решение будет еще глупее, — пожал плечами я.

Отто посмотрел вокруг на шумное пестрое собрание раздевающихся тел. Некоторые пытались что-то сделать в близко повешенных друг к другу гамаках, другие устраивались целыми группами на палубе. Фонари дико раскачивались вместе с кораблем и отбрасывали на всех нас тени, от которых начинала кружиться голова. От такого скопления тел становилось жарко. Дышать в трюме было нечем, а уж о том, чтобы уединиться, не могло быть и речи.

— Как только окажемся на «Иннокентии», получишь от меня взбучку, — предупредил Отто.

— А я-то думал, ты меня поколотишь по дороге туда, в баркасе.

— От той взбучки, что я тебе закачу, проклятый баркас может перевернуться, — заверил меня Отто и оглянулся на спящую принцессу.

Лилиана дернула плечом.

— Она никуда не денется.

Отто задумчиво поморщился.

— Наверное, мне следовало бы и ее доставить на «Иннокентий».

Лилиана покачала головой.

— Здесь ее пока никто не приметил. Если ты выставишь принцессу впереди, как знамя, кто-нибудь может украсть ее у тебя.

— Ну и что? Сбудем с рук, — ответил Отто, но как-то не очень уверенно.

— Не сомневайся, подержать ее при себе будет выгодно, — продолжала уговоры Лилиана, прекрасно поняв по его лицу все, что он думал. — Если она останется здесь, я пригляжу за ней.

Не совсем понимая, кого Лилиана поддерживает — меня или Отто, я с благодарностью держал язык за зубами.

 

8

Перед койкой Грегора я предстал лишь с синяком под глазом и распухшей губой, без серьезных увечий. Отто был сторонником честного боя и не видел большой радости колошматить противника, если тот не защищается.

Грегор зажег фонарь, взглянул на незваных гостей и сонно произнес на родном германском несколько отборных ругательств. Пару раз, как мне показалось, прозвучало имя Иоанна Крестителя — наверное, ему точно так же захотелось поступить с моей головой. Через минуту он покинул неопрятную узкую лежанку, набросил на плечи накидку, вытащил меня на палубу и там, в темноте, поволок на корму, где располагалась каюта епископа Хальберштадтского. Его преосвященство был поднят с постели и кратко введен в курс дела при горящей свече. Никого из нас не удивило и не особенно обрадовало, когда он объявил, что отныне попечению Грегора вверяются две души для препровождения в Иерусалим.

— Мы с ее высочеством едем только до Александрии в Египте, — поправил я епископа, сидя на полу, прислонившись спиной к переборке и делая вид, что занят чисткой ногтей. — Но мы вам очень благодарны за предоставление мест на корабле.

Грегор вцепился в мой воротник и рывком поднял с пола.

— Я верю, — торжественно заговорил епископ, двигая челюстями, которые при пламени свечи казались еще тяжелее, — что к тому времени, когда мы достигнем Египта, вы так изменитесь под влиянием этого доброго рыцаря, что вашим самым горячим желанием будет отправиться в Иерусалим.

— Если это предсказание обеспечит нам бесплатный проезд до Александрии, то я считаю его грандиозным. А кормить нас будут? Хотелось бы также пару сапог, поскольку не удалось стянуть обувку со слуги. — Я бросил взгляд на свою скудную одежонку. — Наверное, неплохо было бы разжиться и новым поясом…

— Мы должны забрать принцессу, — сказал епископ Грегору, не обращая на меня внимания. — Ей следует находиться под моим непосредственным присмотром.

— Непосредственный присмотр, — вторил я. — Так вот как теперь называется нижнее одеяние духовного лица.

— Знатная женщина такого ранга не должна пребывать на корабле, полном шлюх…

Я открыл было рот, но Грегор стиснул мне локоть, призывая к молчанию, и пришлось подчиниться.

— Ваше преосвященство, — сказал Грегор, — примите во внимание ее положение. Все-таки она египетская принцесса.

— Вот именно! Мы не только наставим ее на путь истинный, но и возьмем за нее выкуп, когда доберемся до места, а это означает, что нам следует позаботиться о ее здоровье.

— Она для нас гораздо более ценное приобретение, — спокойно сказал Грегор. — Я, кажется, забыл упомянуть, что принцесса предложила нам помощь в переговорах с повелителями Александрии о сдаче города.

— Она… — начал я возражать, ушам своим не веря, но Грегор вновь сжал мне локоть.

Тут вдруг до меня дошло, что Грегор — покорная христианская овечка — лжет своему пастырю.

У епископа был такой вид, будто он только сейчас узнал, что его собственное дерьмо ценится на вес золота. Лучшей новости он не слышал за последние десять лет.

— В таком случае она чрезвычайно ценная персона и должна определенно находиться под моим присмотром, пока мы не передадим ее на руки самому Фацио.

— Кто такой Фацио? — всполошился я. — Не пойдет она ни к какому Фацио.

— Так называют маркиза Бонифация его друзья и знать, — пояснил Грегор.

— Мне казалось, они называют его Англичанином.

— Когда человека любят, то награждают его многими эпитетами, — миролюбиво сказал Грегор.

— Надо же! — Мне пришлось изобразить радость на лице. — А я-то всю жизнь думал, что меня распекают на все корки. Оказывается…

Грегор вновь обратился к епископу:

— Ваше преосвященство, я разделяю ваше желание передать ее маркизу, но она сарацинская принцесса и поэтому никак не может оставаться среди нас на «Иннокентии».

Епископ не ожидал такого поворота и нахмурился.

— Отчего же? Принцесса…

— Сарацинская принцесса, — примирительным тоном уточнил Грегор. — Вы разве не слышали о тамошних традициях? Она привыкла жить только среди женщин. На данный момент единственное, что мы можем ей предложить, — оставаться на борту «Венеры». И разумеется, мы не вправе просить ее разделить тесную каюту и постель с высокопоставленным духовным лицом. Такое предложение чрезвычайно бы ее расстроило и оскорбило бы ее добродетель так глубоко, что, вполне вероятно, она бы отказалась помочь нам в нашем деле.

Слабый свет от свечи и качка не помешали мне разглядеть, что Конрад пытался придумать возражение и при этом не выглядеть ханжой. Но такого возражения не нашлось, и в конце концов он признал доводы Грегора разумными, после чего объявил, что завтра самолично побеседует с ее высочеством. Потом он отослал нас прочь и вернулся в постель.

Никто даже слова не проронил, пока мы не добрались до трапа, ведущего в каюту Грегора. Светила полная луна, ночь выдалась ясная, поэтому нам хорошо были видны лица друг друга.

— Спасибо, — прошептал я.

Он покачал головой.

— Это было одолжение не тебе. — Грегор показал на крест, нашитый на его рубаху сзади, от плеча к плечу. — Видишь? Я дал клятву освободить Святую землю. Естественно, меня заботит благополучие дамы, но это, — он вновь показал на крест, — в первую очередь. Я заинтересован в ней, потому что она может пригодиться маркизу Бонифацию, только и всего.

— Тогда при чем здесь Конрад?

Грегор потянулся к оснастке, чтобы удержать равновесие, словно уже знал, что мы сцепимся рогами.

— Бонифаций и епископ Конрад, само собой разумеется, союзники, они оба служат императору Священной Римской империи. Но в последнее время я почувствовал между ними какое-то напряжение и, пока Бонифаций не вернется на флот, хочу подержать ее…

— Как это — не вернется на флот? Погоди минутку, ты говоришь о Бонифации — том самом человеке, которого я чуть не прибил? Так он сейчас не с войсками? Не с войсками, которыми командует?

— Верно, — подтвердил Грегор, который выглядел при свете луны почти оскорбленным. — Ему пришлось вернуться в Монферрат, чтобы разрешить одно личное дело до того, как он предпримет этот великий и очень долгий поход. Пока он не вернется, не хочу, чтобы кто-нибудь другой претендовал на принцессу, пусть даже сам Конрад.

— Когда вернется Бонифаций?

— Не знаю, — ответил Грегор (он всегда разговаривал со мной, как с младшим братом, испытывавшим его терпение). — Он уехал так поспешно, что я не успел с ним переговорить.

Мне это показалось странным. Но самое странное, что Бонифаций не взял с собой Грегора — своего любимого воина и зятя.

— Бонифаций тебя избегал, — высказал я предположение.

Грегор поморщился.

— Возможно, ты прав, — согласился он.

— И какова причина? — Я вспомнил, что мое нападение на Бонифация прервало частную беседу этих двоих.

Грегор посмотрел на меня с подозрением и не ответил.

— Я только что был свидетелем, как ты солгал своему епископу, Грегор. Теперь мы практически союзники.

Он снова поморщился. Но потом все-таки заговорил.

— Я никогда не подвергал сомнению суждения моего господина, но недавно услышал нечто, что меня обескуражило. Как раз расспрашивал его об этом, когда нас прервал некий бритт, настроенный на самоубийство. Бонифаций покинул лагерь прежде, чем у меня появилась вторая возможность поговорить с ним с глазу на глаз.

— Выходит, он действительно избегал тебя. О чем же ты его расспрашивал?

— К нашему делу это не относится. — Он покачал головой.

— Если ты собираешься передать ему мою принцессу, то я хочу знать, что с ним не так.

— Она не твоя принцесса, она украденная собственность и…

— Джамиля была пленницей! — вскричал я, позабыв, что нужно шептать.

— Она была одним из военных трофеев, — спокойно парировал Грегор и настороженно оглядел палубу. — Барцицца имеет право потребовать ее обратно.

Проклятье, он вспомнил о законе.

— Тогда зачем передавать ее твоему драгоценному маркизу? — раздраженно огрызнулся я. — Почему не отослать ее назад, в Венецию, этому глупому пердуну?

Он знаком велел мне говорить потише, оглянувшись в ту сторону, где несли вахту венецианские моряки.

— В этом походе я выполняю приказы Бонифация. Если он скажет передать принцессу епископу, я так и сделаю, с радостью. Если он скажет воспользоваться ею как козырем по прибытии в Александрию, я с радостью исполню и этот приказ. Но если он скажет вернуть ее Барцицце… я подчинюсь.

Мне всегда не по себе в присутствии людей, которые с таким хладнокровием и упорством выполняют свой долг. Частично это происходит оттого, что мои собственные неудачи в этой области, как известно, приводили к катастрофическим последствиям.

— В таком случае почему ты вообще упомянул о ней в разговоре с епископом, если он подчиняется Бонифацию?

— Главным образом потому, что голова была как в тумане. А еще потому, что сейчас глубокая ночь и ты меня застал врасплох. Но иерархия не так проста. Бонифаций командует нами как воинами, а епископы — как пилигримами.

Грегор тяжело вздохнул.

— В результате получается ни то ни се, — фыркнул я.

Он устало взглянул на меня.

— Ситуация слишком серьезная, чтобы говорить о ней так. В прошлом подобные походы в Святую землю возглавлял король или даже несколько королей. На этот раз все не так. Бонифаций взял на себя командование только потому, что три других военачальника отыскали его и умолили встать во главе войска, когда предыдущий командующий умер. Бонифаций не первый, к кому они обратились, и он не ухватился за эту возможность, потому что знал, какая перед ним стоит трудная и абсолютно неблагодарная задача. Мало кто из тех, кем он командует, говорят на его языке. Нет почти никого, кто присягал бы на верность одному суверену. Да к тому же епископы…

— Ясно, ясно. Мы об этом уже говорили, — сказал я. — Мне и в первый раз было наплевать, а теперь тем более. Просто хочу быть уверенным, что принцесса вернется в Египет. И чтобы ей как можно меньше досаждали всякие там маркизы, епископы или рыцари вроде тебя.

— Если нам не удастся договориться с правителями Египта, мы будем вынуждены их атаковать. Предположительно, они связаны с твоей принцессой. Раз ты стремишься вернуть ее в лоно семьи, то разве для тебя не было бы предпочтительнее, чтобы мы не поубивали оставшихся родственников?

— Это было бы славно.

— Тогда давай объединимся. Оставь мысли о смерти, не лезь на рожон и помоги мне защитить ее от притязаний других, пока не вернется Бонифаций.

Я наконец раскусил его замысел.

— Ага. Буду присматривать за ней, чтобы тебе было легче присматривать за мной.

— А что, у тебя с этим проблема? — спросил он.

— Нет, — после некоторого раздумья признался я. — Но готов оставаться под твоей пятой только до тех пор, пока она не окажется дома. И никаких планов насчет Иерусалима. Как только мы высаживаемся в Египте, всем нашим договоренностям конец.

— Мы высаживаемся в Египте и смотрим, какова воля Божья, — поправил меня Грегор.

— Это одно и то же, — согласился я и протянул ему руку для пожатия.

 

9

Меня отвезли обратно на «Венеру», где все еще бушевала оргия. Я сразу же спустился вниз, чтобы проверить, как там Джамиля, и изумился, увидев, что она по-прежнему спит, прижатая к бочке с водой, от которой ее отделял лишь тонкий шерстяной лоскут. Старик Ричард как раз задирал Лилиане юбку, а его внук восхищенно наблюдал за происходящим. Я оказался в полном одиночестве среди смеха, смрада и блуда.

Моя душа вернулась к жизни не полностью: она не чувствовала ничего привлекательного ни в веселье, ни в одной из женщин. Я находился среди живых, но только в качестве оболочки. Я предпринял собственный крестовый поход, мне предстояло выполнить свой долг, спасти даму, и только. Я ничего о ней не знал и не хотел знать. У меня не было никаких личных мотивов, лишь слабая попытка показать тем богам, которым я был небезразличен, что все еще способен на хороший поступок. После чего я вернусь к предыдущему плану. Чего скрывать, я был рад отложить свое последнее в жизни дело, но все равно не нуждался в обычных человеческих удовольствиях. Мне не хотелось ни компании, ни веселья, ни женщин.

Но мне хотелось музыки. Любой музыки — если не родных задорных кельтских мотивов, то хотя бы сложных и чопорных песен труверов, или простых рифм трубадуров, или германских напевов с тяжеловесным акцентом, или даже (на худой конец) хотелось послушать глупую майскую песню «Календа мая».

Грегор забрал мои инструменты у Барциццы и держал их у себя на «Иннокентии» как гарантию моего хорошего поведения. Моим главным инструментом с детства была лира, но я умел также играть и на свирели. Живя в Европе, научился играть на гитаре, неплохо управлялся с фиделем, хотя считал, что смычковые инструменты требуют много суеты. Публика мне была не нужна, но отчаянно была нужна деятельность. Поэтому той ночью на шлюшном корабле я замечал не сколько женщин задирали юбки, а сколько псалтерионов и фиделей валялись без дела или плохо звучали в неумелых руках кавалеров, решивших, что способны произвести впечатление на дам. Ко мне в руки попало нечто смычковое: длинная плоская дека в форме капли и всего три струны, настроенные на до-соль-до. Я немножко повозился с инструментом и обнаружил, что если держать его у плеча и водить коротким, туго натянутым смычком там, где он сужался, то можно играть на отдельных струнах, что очень подходит для танцевальных мелодий. Звук получался тонкий и резкий — словно старуха истошно верещала, — зато выходило громко и быстро. Отличное развлечение. И прежде чем зашла луна, я с этим инструментом стал официальным музыкантом на корабле. Мне пытались подыгрывать десяток горе-менестрелей, и казалось, палуба проломится от эстампи. Вряд ли когда-либо кто-то другой за одну ночь получал столько предложений от стольких красоток, не имея ни малейшего интереса принять хотя бы одно.

Незадолго до рассвета я наконец рухнул как подкошенный в главном проходе между гамаками. Но примерно через час меня оторвала от сна какая-то суета наверху. И как всегда, с первым проблеском сознания пришла тяжелая мысль, что, будь оно все проклято, я по-прежнему жив.

Зловоние в трюме стало совсем нестерпимым: к уксусу и густому цветочному аромату женских духов прибавился запах прокисшего пива, пота и спермы. По трапу начали спускаться изящно сшитые кожаные сапоги, о голенища которых бился подол элегантной черно-пурпурной накидки.

— Пришли поговорить? — устало выкрикнул я. — Не терпится выполнить свой долг, ваше преосвященство?

«Заткнись!», «Хватит!» — понеслись со всех сторон дружеские восклицания женщин: кое-кому из многих сотен не спалось.

Епископ Конрад даже хрюкнул, когда затхлый запах ударил ему в ноздри.

— Приведи ее наверх, — приказал он, — а то меня здесь вырвет.

Я кое-как поднялся с пола и, пошатываясь, направился по узкому проходу к бочке с водой. У Лилианы был усталый вид, однако она не смыкала глаз. Поразительно, но принцесса по-прежнему спокойно дрыхла.

— Она спит! — прокричал я Конраду.

— Захлопни пасть, мерзкое отродье! — раздался мелодичный хор женских голосов.

— Тогда разбуди ее, — велел Конрад, после чего наступила тишина: женщины узнали голос епископа, а если не узнали, то интуитивно угадали его ранг. — Она здесь заложница, а не принцесса.

Сапоги поднялись по трапу и скрылись из виду.

— Да и вообще, принцесса ли она? Что-то я сомневаюсь, — прошептала захмелевшая Лилиана. — Какая принцесса смогла бы спать среди всего, что здесь творилось?

— Разве ты не дала ей снадобье? — прошептал я в ответ.

— Шутишь? Будь у меня такое действенное снадобье, сама бы его приняла.

Несколько минут спустя я был уже на палубе вместе со своей спасенной, и мы оба щурились от света. Лилиана переодела ее в верхнюю тунику, подпоясанную ремнем, которая не очень-то ей подходила по размеру: туника была с низким вырезом, чтобы демонстрировать все прелести Лилианы, потому ее следовало носить с точно так же низко вырезанной сорочкой, но сорочка Джамили скромно доходила до шеи. Сочетание облегающей туники со свободной сорочкой под ней было не очень удачным. Кроме того, Джамиля была ниже Лилианы почти на голову, и пропорции у нее были другие, так что все на ней сидело плохо. В наряде с чужого плеча, со смуглой кожей, без блестящего покрывала на лице принцесса Джамиля выглядела почти серой мышью, но осанка у нее была по-прежнему королевская, аж дух захватывало.

Мы осторожно переступали через спящих на наклонной палубе женщин, а те просыпались и потягивались, разминая затекшие конечности. Большинству из них ночью так и не удалось поспать, и теперь они не скатывали тюфяки, намереваясь соснуть днем, во время пути. Матросы, не желавшие, чтобы палубу усеивали спящие тела, покрикивали на женщин, чтобы те собирали манатки. Женщины не обращали на них внимания. Еще больше не радовало матросов появление Конрада, ибо все они, разумеется, знали, что священник на корабле приносит неудачу. К тому же в отличие от шлюх священники вряд ли способны компенсировать риск, связанный с их присутствием.

Епископ Конрад пристроился на огромной канатной бухте в носу корабля. У его ног сидели двое слуг, рядом находился Грегор. Был еще и третий господин, с виду аристократ и ровесник Конрада. Он стоял по другую сторону бухты, скрестив руки и прислонившись к фальшборту.

— Приветствую тебя, дочь моя, — произнес на местном наречии Конрад, когда мы с принцессой приблизились. Он протянул ей руку, чтобы она поцеловала его кольцо, но принцесса только равнодушно посмотрела на него.

Я впервые видел ее лицо при дневном свете. Они с Лилианой были примерно одного возраста — на несколько лет младше меня, — но в остальном принцесса на нее не походила. Лилиана была от природы наделена веселым и добрым нравом. Джамиля лет в двадцать, должно быть, отличалась строгой красотой, и даже сейчас ей нельзя было отказать в удивительной привлекательности, но живости в ней не было. Широкое лицо. Очень темные глаза и брови. Волосы, спрятанные под длинным шарфом, были либо курчавые, либо давно не чесанные, ибо шарф лежал неровно. Смуглый цвет лица. Я как собственник (все-таки она была моей принцессой) счел ее симпатичной, хотя ей недоставало женской красоты в общепринятом смысле слова.

Джамиля повернулась к Конраду и на говоре, который мы все интуитивно использовали — смесь итальянского, французского и других языков, — ответила строго, словно отчитывала епископа:

— Полагаю, вы желаете обратить меня в религию святого Павла.

— Я намерен, госпожа, разделить с вами религию Иисуса Христа, — исправил ее епископ, словно наставляя несведущего ребенка.

— Вы хотите обратить меня в иудейскую веру? — растерялась принцесса.

Мне это понравилось. Может быть, у нее все-таки есть чувство юмора.

Конрад и не подозревал, что ему подсунули наживку.

— Госпожа, я с прискорбием вижу, что вы, хоть и провели пять лет среди нас, по-прежнему не знаете нашей веры. Начнем с самого начала.

— «В начале было Слово», — тут же процитировала она.

У Конрада округлились глаза.

— Вы знаете Библию?

— От Бытия и дальше. Альфу и омегу, как говорят в Византии.

— Чудесно. Значит, вы уже приобщились к Слову Божьему, — улыбнулся Конрад.

— Там, откуда я родом, Словом Божьим называют Коран. Но меня очень позабавили рассказики из вашей книжки. Особенно из Ветхого Завета. Не обижайтесь, ваше преосвященство, но после смерти Иисуса все стало как-то назидательно и скучно.

Аристократ-незнакомец возмущенно фыркнул, я громко захохотал, а Конрад злобно на меня посмотрел.

— Прошу прощения. — Мне пришлось изобразить кашель. — Продолжайте.

Конрад внимательно вгляделся в лицо принцессы.

— Итак, вы читали Слово Божье, но оно не наполнило вашу душу сиянием.

— Не понимаю, что вы имеете в виду, — ответила Джамиля, помолчав секунду. — Это сияние… — Она стала подбирать подходящие слова. — Оно должно было бы заставить меня жить по-другому или просто вдохновить на то, чтобы я молилась Господу по-другому?

Конрад заморгал.

— Тонкий вопрос. У вас больше ума, чем у большинства женщин. — Он бросил взгляд на Грегора. — Вам предстоит не просто спасти душу, а, возможно, взрастить ее.

— Да, из нее может получиться вторая Хильдегарда Бингенская, — изрек незнакомец по-французски и не без доли иронии.

Его теноровый голосок разнесся по всей палубе, несколько женщин взглянули на него и тут же отвернулись без всякого интереса.

— Я читала Хильдегарду Бингенскую, — парировала принцесса, обратившись к вельможе на безупречном французском. — Она неплохо разбиралась в медицине, особенно в той части, что касается кровотока в человеческом теле, но до просвещенных мужей моего народа ей далеко. И музыка у нее довольно красивая, если учесть ограничения, в которых ей приходилось сочинять. Однако мне бы не хотелось стать аббатисой. Религия святого Павла не пробуждает во мне отзыва.

— Почему ты называешь ее религией святого Павла? — возмутился тенорок, пропустив остальные ее замечания (которые нас с Грегором не оставили равнодушными).

— Потому что до Павла никакого христианства не существовало, — деловито ответила она. — Ваш Иисус просто пытался реформировать иудаизм, как впоследствии это делала секта караимов или шииты внутри ислама. Его последней вечерей была иудейская Пасха. И отдельной верой это не было, пока один парень по имени Саул не перегрелся на солнце до галлюцинаций. В голове у него все смешалось так, что он даже перепутал собственное имя.

Такой ответ не понравился незнакомцу, а епископу, видимо, причинил смертельную муку.

— Где ты все это услышала? — строго поинтересовался Конрад.

— Священник Барциццы пытался меня обучить, — сказала она. — Разумеется, он высказывался по-другому, но не нужно обладать большой прозорливостью, чтобы понять, что вашу религию основал человек, страдавший солнечным ударом. Наверное, поэтому он изрекал безумные вещи, например, что не должно совокупляться, если есть возможность этого избежать. Даже Маймонид не проповедует такую чушь. — Она презрительно оглядела палубу. — Я нахожу странным, что этот корабль специально выделен для совокуплений, хотя мы находимся на его борту с высокой целью — способствовать распространению христианства. И еще более странным считаю то, что вы будете убивать людей, проповедуя христианство. Не припоминаю, чтобы Христос кого-то об этом просил.

— Христос ни за что бы не потерпел, чтобы его святой город оказался в руках кровожадных неверных, — упорствовал епископ.

— Этот город и был в руках кровожадных неверных, когда Христа распяли, — возразила она. — Они тогда звались римлянами. Но, уверена, он бы обрадовался, узнав, что в конце концов город возвратили его соплеменникам, иудеям. А вы собираетесь вернуть его иудеям, после того как вырежете всех мусульманских женщин и детей, что окажутся в пределах города?

— Мы не собираемся уничтожать женщин и детей, — оскорбленным и в то же время умиротворяющим тоном произнес Грегор.

— Разве? Что, традиция успела измениться? — поинтересовалась принцесса. — Когда вы впервые пришли к нам, более века назад, вы истребили всех, а ведь город даже не пытался помешать вашему вторжению. Вы убивали десятками тысяч мусульман и иудеев, вы разрывали трупы на куски в поисках проглоченного золота и танцевали в реках крови, что текли по улицам. А потом вы отправлялись в свои церкви и возносили хвалу своей святости. Мы до сих пор ждем объяснения.

— А объяснение таково, что за несколько веков до этого ваш народ точно так же поступил с нами, христианами! — взорвался Конрад.

— Ну да, око за око, я уже слышала, — сказала Джамиля. — Разумеется, это иудейская доктрина, и в первоначальном контексте она означала нечто совсем другое. Однако как интересно: вы подражаете иудеям, даже когда стремитесь стереть с лица земли их нацию. Хотя, конечно, Павел никогда не цитирует Библию в иудейских переводах — только в греческих. Лично я, прочитав его послание, думаю, что он был язычником, который захотел распространить свои языческие верования с помощью иудаизма.

— Языческие верования? — ошеломленно повторил Конрад.

— Языческое верование, — исправилась она. — По сути, римское верование. Понятие о боге-человеке и его жертвенной смерти. На самом деле это, разумеется, Вакх, которому поклонялись римские язычники, угнетавшие иудеев. Вера вовсе не является исполнением какого-либо иудейского закона, как говорил Павел. Никто до Павла не рассматривал Иисуса в такой языческой манере — включая самого Иисуса, ведь он был хорошим раввином. Он вовсе не заявлял, что умирает во искупление чьих-то грехов. Иначе всем его последователям такая смерть показалась бы бессмысленной или, что еще хуже, еретической.

— Иисус не был простым раввином! — разгневался Конрад. — Он изменил мир новым словом и новой мыслью…

— Что там было нового? — спросила принцесса. — Возлюби ближнего, как самого себя? Это был основной постулат фарисейской мысли. Суббота для человека, а не человек для субботы? Это записано в фарисейских законах. Как и вера в воскрешение мертвого. Как и притча о верблюде, проходящем сквозь игольное ушко. Ваш Иисус был отличным иудеем и, если судить по его учению, отличным фарисеем…

— Иисус Христос не был фарисеем! — прошипел Конрад.

Принцесса даже бровью не повела.

— …а ваш Павел был обычным политическим предателем, снюхавшимся с римскими тиранами. Он добивался прекрасных результатов во всех своих начинаниях, что возвращает нас к вашей бойне: вы продолжаете истреблять людей, хотя никакого толку от этого больше нет. Теперь, разумеется, всем очевидно, что вы так поступаете в основном из-за алчности…

— Неправда! — Грегор вновь вступил в перепалку, когда она перешла на тот уровень, где он мог что-то понять. — Большинство людей, отправляющихся в поход, возвращаются из него беднее прежнего. И они знают, что так будет, еще до начала похода. Мы делаем это, чтобы укрепить нашу веру.

— Убийство людей укрепляет вашу веру? — ошеломленно спросила Джамиля. — Не помню, чтобы Иисус предполагал нечто подобное. — Она повернулась к Конраду. — А вы помните?

— Паломничество укрепляет нашу веру, — пояснил Грегор снисходительным тоном старшего брата, который я уже не раз слышал. — Мы убиваем только тех, кто может нам помешать.

Она посмотрела на него, как на ребенка, разочаровавшего ее своим поведением.

— Во-первых, ваши первоотцы церкви высмеивали навязчивую идею отправляться в святые места, ибо для истинно верующего Бог повсюду. Кроме того, когда Салах-ад-дин завоевал Иерусалим… по-вашему Саладин, — уточнила она, увидев недоумение на лицах слушателей, — он позволил вам совершать паломничества, а вы все равно продолжали нас убивать. Так что дело тут вовсе не в доступе к святым местам. Вы лицемерите. Не желаю выслушивать ложь. Беседа окончена.

Принцесса повернулась и пошла прочь, осторожно обходя полусонных женщин и прикрепленные к палубе деревянные сундуки. Потом она скрылась в люке. Мы все смотрели ей вслед. Грегор, подающий надежды рыцарь, выглядел так, будто получил пощечину. Конрад был просто смущен.

— Да, с ней придется много повозиться… — наконец произнес епископ.

— У вас не будет такой возможности, если только в моих силах помешать этому, — перебил его я и перевел взгляд на незнакомца с тенорком, который отпустил комментарий насчет Хильдегарды Бингенской. — Кто вы такой? Вы что, тоже пытаетесь предъявить на нее права? — После этого я прошептал Грегору: — А обещание спрятать ее где-нибудь до возвращения Бонифация? — Затем я предостерегающе погрозил вельможе и сказал: — Эй, вы даже пальцем ее не коснетесь!

Тот хмуро посмотрел на меня.

— Я барон Симон де Монфор, — торжественно представился он по-французски, явно предполагая, что одно только имя произведет на меня впечатление. Не произвело. — Я пришел на этот корабль, чтобы поговорить с тобой, а не с твоей мусульманкой.

Он властно махнул Грегору и Конраду, и те, покорные как овечки, сразу отошли подальше, чтобы нас не слышать; за ними резво поскакали слуги Конрада.

Симон держался величественно, напоминая мне Бонифация, хотя у последнего это получалось лучше. Он жестом велел мне приблизиться к канатной бухте. Я не послушался. Поэтому мы так и говорили на расстоянии.

— Я разместился на «Иннокентии». Брат Грегора, Отто, рассказывает про тебя совершенно удивительные истории, которые случились вчера.

Так я узнал от Симона де Монфора о нанятых мною бандитах и прочие подробности нашего невероятного, пусть и выдуманного, нападения на Отто. Рассказ меня позабавил и даже поднял в моих глазах этого молодого простофилю-германца.

— А этим утром, еще до мессы, — продолжал Симон, — я услышал, что ты вернулся на корабль по собственной воле. Весьма неожиданный поступок. Меня также поразил интерес, который проявляет к тебе Грегор.

— Он не взаимен, — заверил я барона. — Не имею никаких нечестивых планов насчет него.

— Твои планы никого не волнуют, — сказал Симон.

Даже не стараясь скрыть, как его раздражает то, что я не подошел поближе, он неторопливо обошел вокруг канатной бухты и уселся на нее с другой стороны. Чтобы как-то оправдать это передвижение, он на секунду прикрыл веки и, казалось, просто наслаждался утренним солнцем. Потом барон снова жестом призвал меня подойти поближе, и, хотя я не тронулся с места, он понизил голос, словно добился своего:

— Опасность заключается в том, маленький еретик, что людей может увести в сторону даже тот, кто вовсе не намеревался никуда их уводить. Дьявол или его поборники, возможно, используют тебя, чтобы добраться до Грегора, а ты об этом даже не подозреваешь. — Симон внезапно еще больше понизил голос: — Он один из самых важных рыцарей в войске. Не только как воин, не только как зять Бонифация, но как истинно верующий. Грегор обладает способностью воздействовать на людей. Видел бы ты, с каким восторгом его встречают на состязаниях.

— Я знаю, мне все время приходится об этом петь.

— Он пока сам не подозревает об этом качестве. Ужасна даже мысль, что кто-то захочет им манипулировать.

Мне внезапно захотелось защитить Грегора.

— Вы хотите сказать, вам ненавистна одна только мысль, что кто-то другой, кроме вас, захочет им манипулировать?

— Если уж от этого не уйти, я бы предпочел, чтобы он действовал в интересах Бога, а не дьявола.

— И вы, по-вашему, обладаете достаточной мудростью, чтобы знать интересы Бога?

— Не я, — ответил барон лицемерно, — эта честь принадлежит Святому отцу из Рима. Я лишь солдат и поборник его святейшества.

— А почему вас, собственно говоря, заботит, что Грегор может стать игрушкой в чьих-то руках? — поинтересовался я. — Что именно заставило вас завести об этом разговор?

— Задар, — произнес он и пытливо посмотрел на меня.

Я пожал плечами. Знакомое слово, но все равно для меня оно было пустым звуком.

— Известно ли тебе, — продолжил он, — что Святой отец и Бонифаций Монферрат в натянутых отношениях?

Ничего подобного я не подозревал, и, должно быть, на моем лице отразилось удивление.

— Да. Папа и предводитель папского войска презирают друг друга. — Симон кивнул, указывая на Грегора. — А этот славный молодой человек верит, будто он может и должен сохранять лояльность к ним обоим. Он вбил себе в голову, что все эти отцы ему как родные. Но Грегор еще убедится, насколько ошибался, когда мы достигнем Задара и ему придется выбирать между Богом и… тем, за что ратует маркиз. И тогда я без колебаний направлю его к Богу. Надеюсь, ты со мной согласишься.

— А если не соглашусь, то стану еретиком? — спросил я. — Или ересь, по сути, состоит из более важных ошибок, чем, например, на какой зуб класть облатку?

Симон нетерпеливо поморщился и резко спросил:

— Каковы твои намерения по отношению к нему?

Я захлопал ресницами, скроил невинную улыбочку и коснулся кончиками пальцев его воротника.

— Не хотелось бы выдавать ничьих секретов, — прощебетал я, — но, так и быть, скажу: он ревнивец, поэтому мне не следовало бы стоять к вам так близко.

Я кокетливо дернул плечом, сморщил нос и улыбнулся Симону, а тот схватил меня за локоть и рывком притянул к себе, так что я чуть не уткнулся в него лицом, почувствовав на ресницах его жаркое дыхание.

— Вы завтракали рыбой, — сообщил я ему. — С горчицей. Не тяжеловато для пищеварения?

— Что ты замышляешь? — прошипел он.

— Ничего особенного… поиметь троих за раз, предпочитаю венецианцев. Ночь, правда, выдалась не очень удачной. Женщины обучают меня языковым упражнениям, так что скоро дело пойдет быстрее.

Я провел кончиком языка по верхней губе и снова подмигнул ему.

— Ты агент Бонифация? — взревел Симон, теряя терпение.

Так вот, значит, чего он опасался.

Я закатил глаза и состроил презрительную гримасу.

— Не имею дела с мужчинами, названными в честь святых. — Я вздернул губу, изображая отвращение. — На мой вкус, они все извращенцы.

Симон смотрел на меня совершенно серьезно, без тени юмора.

— Да ты, я вижу, обыкновенный весельчак, — сказал он словно самому себе и кивнул с мрачным удовлетворением. — Большого вреда от тебя не будет.

Мне захотелось всей душой, чтобы Симон оказался прав.

 

10

В последующие дни, а потом и недели на борту «Венеры» царило равновесие. Я был рад тому, что Лилиана и принцесса Джамиля, между которыми только и было общего, что принадлежность к женскому полу, легко поладили — не как близкие подруги, а как давние знакомые, не вызывающие друг у друга раздражения. Этому немало способствовала необходимость терпеть тесноту, но, по крайней мере, они могли спать, свернувшись калачиком. Мне же за целую неделю не удалось поспать ни одной ночи. Содержанки быстро смекнули, что устроены на корабле хуже обычных шлюх, и после короткой визгливой стычки две касты распутных дамочек поменялись местами. Я был рад этому, предпочитая спать на палубе. Большую часть жизни мне пришлось провести в чертогах маленького сырого замка, поэтому корабельный трюм не наводил на меня ужаса, но мне нравилось видеть звезды. Я научился читать по ним под руководством Вульфстана и теперь развлекался, узнавая созвездия из незнакомого края.

Самое сложное было привыкнуть к человеческой речи. Вокруг звучало столько языков и диалектов, столько ритмов и тональностей, что я пристрастился слушать музыку языка и не пытался понять, о чем говорят, особенно если учесть, что был равнодушен ко всему происходящему. Мой родной язык — самый красивый на земле. Венецианский диалект тоже напевный, и у германского тоже есть интересные звуки, но только мой язык может похвастаться и тем и другим качеством. Французский или хотя бы то наречие, которое, к сожалению, вошло здесь в обиход, ничем примечательным не отличается.

Принцесса со мной почти не разговаривала — не из холодности, а просто потому, что место было неподходящее, да и болтливостью она не отличалась. Но Джамиля стала тенью Лилианы, молчаливой и полной достоинства. Она не чуралась принимать участие в каждодневных делах на корабле, поразительно хорошо разбиралась в медицине и травах, ее немалые способности к языкам помогали улаживать конфликты, которые неизменно возникают, когда сталкиваются различные культуры. Если некоторые женщины и моряки и знали, кем она была на самом деле, то они помалкивали. Если ей и досаждало тесное окружение шлюх, то она ни разу даже виду не подала. Каждый вечер, когда корабли становились на якорь, принцесса скрывалась под бочкой. В среде, где большинство женщин пытались добиться мужского внимания, никто ее не замечал и не тревожил. И все же каждую ночь я по нескольку раз бегал по трапу вверх-вниз, желая убедиться, что с ней все в порядке.

На палубе от меня требовали музыки, и приходилось играть, пока простолюдинки развлекали своих клиентов («Календу мая» я отказывался играть больше трех раз за ночь). За эту услугу, по молчаливому соглашению, мне предоставлялось чуть больше места для сна и чуть больше еды, а кроме того, я мог беспрепятственно пользоваться расположением женщин.

К этому последнему преимуществу я оставался равнодушен. Иногда наблюдал за Лилианой в бесстрастной ностальгии, вспоминая, как мое тело реагировало на ее близость в палатке на Сан-Николо, но теперь она мне казалась всего лишь частью общего хаоса. И, видя каждое утро, как она измотана, мне трудно было вообразить нечто, хотя бы отдаленно эротическое. Отто являлся к ней на корабль каждую ночь. Обычно кому-нибудь из Ричардусов удавалось переправиться на «Венеру» для свидания с ней, причем младшенький был настолько неискушен в плотском грехе, что его свидание длилось не дольше чиха. Потом Отто, почти неизменно, требовал свою долю внимания, прежде чем вернуться к себе на корабль. Грегор тоже приезжал на «Венеру», но не каждую ночь, а если Лилиана жаловалась на усталость, то он платил какой-нибудь шлюхе. Меня подкупало, с каким виноватым видом прелюбодействовал Грегор. Сам святой Павел одобрил бы его поведение.

Дни растягивались в недели, и самым злейшим врагом для всех стала скука. Моряки хотели, чтобы все сидели в трюме, пока они управляют кораблем, но мы бунтовали и находили разные способы подышать воздухом — и все равно скука расцветала пышным цветом. Пассажиры «Венеры» не только спали, совокуплялись и питались (посменно, возле кормы, уминая бобовую похлебку, в отличие от матросов, употреблявших солонину). Большинство из них играли в детские игры, рассказывали друг другу истории, гадали по руке, бились об заклад на что угодно. Кто-то пытался научиться игре на новых музыкальных инструментах (чтобы исполнять «Календу мая»), и все немало времени тратили на уход за собственной персоной: давили паразитов, штопали разорванную одежду, сидели с надеждой в плетеных корзинах для дефекации и глотали самые отвратительные из всех существующих слабительные. Как только матросы убедились, что я ловко управляюсь с оснасткой, особенно с выбленками, они позволили мне, к моей радости, исполнять небольшие акробатические трюки. Я даже удостоился призывных взглядов всех шлюх, однако принцесса Джамиля лишь по-матерински посмотрела на меня, и я прочел в ее глазах страдание. По крайней мере, это был способ убить время.

Ежедневно — хотя от скуки это не спасало — проводили мессу, устраиваясь на палубе лицом к востоку. Из опасения, что подверженные морской болезни могут срыгнуть тело и кровь Христову (тем самым породив интересный теологический вопрос), проводилась особая, «сухая», месса, во время которой прихожане ничего не глотали, кроме слов священника. Еще одним развлечением, гораздо менее приятным, было сидение в трюме во время бурь или когда нас прогоняли с палубы для усмирения. Случалось это не часто, но в открытом море даже обычный туман — не то явление, на котором хотелось бы задерживать внимание, ибо моряки в такой момент становятся еще более суеверными. К тому же нас всегда охватывал невысказанный страх, что в тумане собьемся с пути. Мы все ходили в сырой одежде, с липкими телами. Некоторые дамочки с поэтическими наклонностями сравнивали это состояние прохладной липкости с определенными анатомическими частями мертвой шлюхи.

Иногда епископ, посещавший наш корабль под любым предлогом, затевал со мной беседу. Вскоре он пришел к выводу, что я препротивный, но безвредный чудак. Гораздо забавнее были неизменные попытки его преосвященства побеседовать с принцессой. Они неоднократно затевали споры, после которых у епископа был озадаченный вид, а у принцессы — самодовольный. Однажды Конрад уговаривал ее обратиться в другую веру, недоумевая и горюя по поводу того, что так мало сарацинов пошли на такой шаг. Принцесса сказала ему, что в этом нет ничего удивительного, и вина здесь целиком лежит на неких христианах, называющих себя рыцарями Храма или тамплиерами.

Эти рыцари правили той частью Святой земли, где обитала таинственная, наводящая страх секта ассасинов, которые решили обратиться в христианство. Ассасины как христиане в буквальном смысле послужили бы толчком для распространения христианства по одной простой причине: каждый член секты был готов отдать свою жизнь ради истребления врагов, мешавших осуществлению их новых целей. Если бы ассасины на самом деле стали христианами, продолжала объяснять Джамиля, ислам быстро потерял бы свою силу. Христианство стало бы доминирующей верой на всей Святой земле. Но в этом случае, продолжала она объяснять, они перестали бы платить тамплиерам налоги, которые те взимали с неверных. Вот в этом-то и была загвоздка. Тамплиеры не были готовы отказаться от мзды: деньги ассасинов были им нужны больше, чем спасение их душ, и даже больше, чем их воинская доблесть. Поэтому, когда ассасины приехали на крещение, тамплиеры напали на них и не прекращали бойню, пока те не согласились оставаться и впредь неверными. После этого рыцари по-прежнему продолжали истреблять ассасинов, теперь уже потому, что они неверные.

В другой раз Джамиля внесла поправки в рассказ Конрада о распятии, утверждая, будто каждый мусульманин знает, как все было на самом деле. Иисус только сделал вид, что его распяли, ибо Господь слишком любил своего единственного сына, чтобы подвергнуть его пытке. И если христианам это не известно, значит, они абсолютно не разбираются в собственной религии. Конрад возражал — дескать, нет, Иисус был распят без всяких оговорок, на что принцесса преспокойненько процитировала ему Деяния Иоанна, то место, где Иисус заявляет, что распят был только его призрак, а не он сам.

— А если Христос не был распят в действительности, тогда, простите, непонятно, в чем смысл вашей веры, — сделала она сочувственный вывод, и это стало концом беседы.

Лично мне показалось, что она прошла по воде, как по суше.

Через месяц я свыкся с мыслью, что по-прежнему жив и, скорее всего, поживу еще немного. Случилось это однажды утром, самым обычным утром. Впервые за несколько лет я проснулся и не ощутил приступа боли. Я не был счастлив оттого, что проснулся, но просто воспринял реальность. Я все еще не мог думать, что будет со мной после того, как верну принцессу Джамилю в Египет, зато дело перестало быть «предсмертным», превратившись в «очередное». Если честно, душа теперь меньше терзалась.

В тот день я начал обращать внимание на происходящее вокруг. И тем самым совершил ошибку, потому что еще до наступления ночи оказался вовлеченным во вселенскую неразбериху.

 

11

Я потихоньку начал возвращаться к жизни. Однажды, когда сгустилась тьма, мы с Грегором вышли на палубу. Джамиля, редко покидавшая свое убежище, пока корабль стоял на приколе, на этот раз присоединилась к нам, чтобы подышать свежим воздухом. На палубе, как всегда, дым шел коромыслом, но мы хотя бы не теснились в толпе, да и прохладный осенний бриз очищал воздух. Я умудрялся держаться от ее высочества на расстоянии почти в целый локоть, чтобы в случае неожиданной качки или толчка от проходивших мимо гуляк не оказаться к ней прижатым.

Грегор пытался мне что-то объяснить. Я не был внимателен с самого начала и потому теперь не совсем понимал, о чем идет речь, да и не старался понять. Меня больше занимала одна шлюха на корме, которая обчищала один за другим поясные кошельки трех своих кавалеров, а те ничего не замечали.

— Прежде чем собрать войско, — говорил Грегор своим покровительственным тоном старшего брата, — еще до того, как Бонифаций согласился взять на себя командование, предводители похода заключили соглашение с венецианцами через дожа Дандоло.

— Ты говоришь о слепом крепком старике с огромного роскошного корабля? — рассеянно поинтересовался я.

Четвертый кавалер шлюхи поймал ее в тот момент, когда она развязывала его кошелек, но она быстро убедила его, что это была просто безобидная шалость.

— А еще у него пронзительный голос. Армия подписала с ним договор о том, что венецианцы предоставят нам на год определенное количество кораблей вместе со своими мореплавателями. За это мы им выплатим восемьдесят пять тысяч марок серебром.

— Что такое марка серебром? — спросил я, думая о другом.

— Я рыцарь и потому не интересуюсь такими вопросами, — почему-то оскорбился Грегор.

— Если ты знаешь английскую монету под названием «стерлинг», выпущенную лет двадцать назад, то серебряная марка стоит сто пятьдесят таких монет, — разъяснила мне принцесса, словно ее позабавило невежество Грегора.

— Бьюсь об заклад, таких денег не нашлось бы даже у английского короля, — рассеянно заметил я.

Женщина, за которой я наблюдал, передала неправедную добычу своей товарке, которая пробралась сквозь толпу к открытому люку. Я знал ту вторую; она неплохо играла на свирели, и мы иногда музицировали на пару, если у нее случался перерыв в клиентах. Она была единственной шлюхой на корабле, к которой у меня несколько раз за прошедший месяц возникало мимолетное желание.

— Эта сумма превышает даже казну Филиппа, короля Французского. Вот почему так жаль, что оба их величества отказались присоединиться к кампании, — сказал Грегор. — Они слишком заняты войной друг с другом. В итоге поход взялись организовать несколько вельмож, и, как ни печально, они дали обещание, которое не смогли выполнить.

Мне всегда нравились истории о вельможах, попавших впросак. Я решил прислушаться повнимательнее и отвлекся от бедер музыкантши.

— Какое обещание?

— Что прибудут почти тридцать пять тысяч воинов. На самом же деле в Венеции собралось меньше трети этого числа, включая тех из нас, кто прибыл с опозданием, откликнувшись на призыв. Каждый участник паломничества оплачивает свой проезд, но, даже когда все внесли свои доли, даже когда бароны порылись в своей казне, пытаясь восполнить разницу, нам не хватило почти половины. Долг предстояло выплатить полностью еще в прошлом апреле, но ни одна марка не перешла из рук в руки. Флот по договоренности должен был выйти в море прошлым летом, но люди просто сидели на песке, изнывая от жары и голода, и ждали, когда к ним присоединится достаточное количество воинов, чтобы хватило денег оплатить сумму по договору. — Он сочувственно посмотрел на меня. — Твой англичанин был, видимо, из тех, кто пообещал, но так и не приехал.

Мне тоже приходила в голову эта мысль.

— И конечно, как только другие прослышали о проблеме в Венеции, им не очень захотелось туда отправляться, чтобы самим увязнуть в долгах, — сделал я вывод.

— Совершенно верно, — сказал Грегор. — Многие пилигримы отправились в Марсель и другие порты и отплыли на место собственным ходом. Некоторые, вроде твоего англичанина, вообще не приехали.

— Разве их не накажут за нарушение договора? — поинтересовался я, рассчитывая, что «мой англичанин», быть может, все-таки получит по заслугам без моего участия.

Грегор покачал головой.

— Как и все в этой кампании, дело обстоит не так просто. Когда подписывался договор с венецианцами, армии еще не существовало. Договаривающиеся стороны надеялись, что соберется примерно тридцатитысячное войско и выполнит все условия договора. У них не было законного права заставить столько людей исполнять договор. Они верили, что их собратья-пилигримы съедутся вместе и дружно выступят в поход, но их ждало разочарование.

Последнее замечание привело меня в восторг.

— Полный идиотизм! И те же самые люди поведут вас на битву? Разве можно доверять их здравомыслию?

— Договор подписывали не вожаки, а только их посланники из Венеции.

Все это походило на фарс.

— Выходит, кучка нерадивых посланников натворила дел? Кто такие эти посланники? Кто наделил их полномочиями?

— Один из них Жоффруа де Виллардуэн, маршал Шампани.

С каждой фразой становилось все смешнее!

— А разве маршалу не следует хоть немного смыслить в том, как собираются армии? — прогудел я. — Разве не это, выражаясь не слишком деликатно, делают маршалы?

Грегор скроил умиротворяющую мину, словно понимал, что прав, но считал невежливым признать это публично.

— Маршал обвиняет всех рыцарей, которые не приехали вопреки его обещаниям, — сказал он. — Будь они здесь, у нас не было бы этой проблемы.

— Если бы он не дал такое глупое обещание, что они приедут, тогда у вас не было бы этой проблемы.

— Но тогда у нас не было бы и этого флота.

— Да, у вас был бы флот поменьше, который вы смогли бы оплатить. Какое отношение имеет ко всей этой истории твой любезный Бонифаций?

В глазах Грегора я прочел долготерпение.

— Как раз это я и пытаюсь объяснить.

— Отлично, валяй дальше.

— Прошли недели, месяцы, и стало ясно, что, сколько бы мы ни запускали руки в наши кошельки, с венецианцами нам не расплатиться. Но на создание этого флота у всей Венецианской республики ушел целый год — в кампании участвует половина мужского населения и почти все корабли. Венецию ожидает полный крах, если мы не расплатимся. Поэтому дож Дандоло обратился к Бонифацию с предложением: мы повезем вас по морю в долг с двумя условиями — во-первых, вы заплатите нам, как только получите добычу после сражения, и во-вторых, по пути… мы воспользуемся этим флотом, чтобы произвести впечатление на наших соседей по Адриатике.

— Понятно, — кивнул я.

— Вожди, включая Бонифация, согласились. Меня это беспокоит. Как и всех священников, особенно епископа Конрада, а также многих вельмож вроде Симона де Монфора.

— На то нет причин, — заметила принцесса.

Мы оба слегка поморщились, уверенные, что сейчас она сделает из Грегора дурака.

— Венецианцы просто хвастаются своей мощью, — продолжала Джамиля. — Да, действительно, корабли полны вооруженных воинов, но большее впечатление производит сам флот — его размеры и великолепие, за что честь и хвала венецианцам. Ваше войско на самом деле не станет нападать на народ, с которым у вас нет спора, — вы ведь воины Христовы, а не нанятые Венецией головорезы. Да, щиты и вымпелы рыцарей наводят ужас, но они просто висят на бортах кораблей. По-настоящему запугать портовые города предстоит Венеции, построившей корабли и управляющей ими. Рыцари и вельможи спокойно могут проспать все путешествие, а эффект будет тот же. Вас ведь не просят ни о чем, а только лишь проделать морскую прогулку.

— Все это так, — согласился Грегор, — если бы не одна злосчастная деталь.

— Какая?

Грегор осторожно оглядел палубу. Раскачивающиеся фонари освещали мужчин и женщин, которые смеялись, обнимались, целовались, пели, танцевали, совокуплялись и пили. Никто не обращал на нас внимания, но Грегор, не переносивший сплетен, чувствовал себя сейчас не совсем удобно. Он шагнул к принцессе, жестом велел мне тоже подойти поближе и только потом тихо произнес:

— Еще до отплытия прошел кое-какой слушок, возмутивший Симона де Монфора. На далматинском побережье есть город Задар…

— А-а, Задар, — сказала принцесса. — Барцицца часто вспоминал Задар и его пиратов.

— Так что там Задар? — спросил я, не раз слышавший это название, все чаще и чаще всплывавшее в ночных разговорах мужчин на палубе, но это было в ту пору, когда я дал обет не интересоваться ничем важным из того, что происходит вокруг.

Прежде чем Грегор успел ответить, принцесса объяснила мне:

— Задар соперничал с Венецией в Византийской империи и около века назад оказался в ее подчинении. А потом, примерно двадцать лет назад, он восстал и попросил защиты у венгерского короля. С тех пор Венеция пыталась вновь покорить этот город, но всякий раз безуспешно.

— Дандоло намерен предпринять новую попытку, — сказал Грегор. — С нашей помощью. По крайней мере, идет такой слух.

Джамиля округлила глаза. Я презрительно фыркнул и хотел было начать обличительную речь, но меня прервал смех Лилианы за спиной. Она подошла вместе с Отто, держа его за руку, а я даже не заметил.

— Опять глупые сплетни про Задар, — сказал Отто. — Всех это так волнует, что можно подумать, будто нас попросили осквернить Гроб Господень.

Джамиля покачала головой.

— Этот слух наверняка полная глупость. Папское войско не может атаковать католический город без всяких на то причин. Венгерский король принял крест, поэтому город находится под защитой Папы. Если вы нападете на Задар, то всю армию отлучат от церкви.

— Знаю! — печально произнес Грегор.

— Откуда тебе столько известно обо всех этих христианах? — обратился я к Джамиле.

— Я прожила среди них пять лет. А вот почему ты всего этого не знаешь? — Она обратилась к Грегору: — Неужели вы полагаете, что слух правдив?

— Поначалу я так не думал, — сказал он. — Но когда попросил Бонифация опровергнуть слух официально, он уклонился.

Наконец стало ясно, зачем Грегор читал мне эту лекцию.

— Вот, значит, какой разговор я прервал, когда мы впервые встретились, и невольно помог ему.

Грегор мрачно кивнул.

— А после он исчез.

— И тебя не взял с собой. Что по этому поводу говорит епископ Конрад?

— Конрад постоянно избегает этой темы, — ответил Грегор после секундного замешательства, но было сомнительно, что наш доблестный рыцарь настойчиво требовал разъяснений.

— Вот такие у вас вожди, — сказал я. — Один отмалчивается, второй отсутствует…

— Пусть лучше так, — весело заметил Отто. — Нам меньше от них достается.

— А я не считаю, что так лучше, — сказал Грегор, строго обращаясь к брату. — Хочу знать, что происходит на самом деле и как правильно поступить. Отлучение от церкви — хуже смерти, Отто.

— Если тебя это так волнует, обратись к своему епископу, — подстегнул я Грегора. — И не позволяй ему уклоняться от темы. Сегодня он будет здесь выслушивать исповеди. Не выпускай его с корабля, пока он не ответит на твой вопрос.

Мой совет пришелся Грегору не по нутру.

— Если он избегает говорить об этом, то, наверное, на то есть весомая причина, и было бы неуважительно с моей стороны…

— Ради всего святого, господин, ради твоей любви к Богу, поставь вопрос ребром! — настаивал я. (Оглядываясь назад, скажу, что, наверное, именно в этот момент я и угодил в ловушку Грегоровой морали. Каждый раз, переходя какой-то Рубикон, я делал последний решительный шаг, в основном просто ради развлечения, чтобы потешить себя.) — Выясни, действительно ли мы отклоняемся от курса в сторону Задара, и если так, то что ты можешь сделать, чтобы не допустить этого. Есть ли цель более высокая, чем достойное выполнение миссии папской армии?

Грегор немного подумал, кусая нижнюю губу. Только сейчас я начал разбираться в характере этого молодого человека: он принадлежал к редкой категории послушных сынов и при этом понятия не имел, как вести за собой. Золотистый свет, переполнявший его существо, когда он делал то, что от него ожидали, превращался в тепловатый серый туман нерешительности, когда ему приходилось чеканить собственные монеты. Такова была ирония судьбы, при том что он невольно оказывал огромное влияние на остальных рыцарей. Я сам был свидетелем того, как на борту «Венеры» другие воины старались подражать Грегору во всем — ив манере говорить, и в манере одеваться, и в прическе. А он этого не замечал. Он делал только то, что считал своим долгом, и предполагал, что остальные рыцари поступают точно так же. На самом деле он совершенно не привык принимать собственные решения по какому-либо вопросу. Поэтому теперь, когда его взгляд сказал, что он наконец-то готов сделать самостоятельный шаг, меня обуяла родительская гордость.

— Ладно, — сказал он. — Я поговорю с ним не откладывая.

Грегор повернулся и направился к носу корабля.

— А тебе не все равно, если армия отклонится от своей божественной цели? — спросила меня Лилиана.

Я скорчил рожу.

— У этой армии нет никакой божественной цели. Я просто хочу как можно быстрее добраться до Александрии и доставить на родину ее высочество.

— За что она тебя благодарит, — бесстрастно сказала Джамиля, хотя ее глаза чуть ли не с тревогой смотрели вслед Грегору.

— Признаю, — добавил я, не удержавшись, — что питаю врожденное неприятие тех, кто пытается завоевать себе подобных. Если это не твое, не трогай, отдай обратно или отдай взамен нечто равноценное, и тогда мы все прекрасно поладим друг с другом. Спасибо за внимание.

— Но то, что ты считаешь своим, является твоим только потому, что ты или твой народ забрал это у кого-то другого, — самодовольно возразил Отто.

Я хмыкнул с превосходством.

— Неправда. Мой народ населял нашу землю от начала мира.

— Сомневаюсь, — сказал Отто. — Кто-то там был все-таки первым.

— Да, мы были первыми! — громко огрызнулся я.

Парочки вокруг нас побросали свои дела и оглянулись.

— Сомневаюсь, — засмеялся Отто.

— Естественно, тебя ведь воспитали с этой верой, — сказала Джамиля.

Я подумал, что она хотела успокоить меня, но в ее устах это прозвучало как-то снисходительно. В голове у меня пронеслось несколько резких ответов, но я прикусил язык. Решил подождать, пока не найду доказательств своих слов, и тогда точно так же снисходительно ей отвечу, и настанет ее черед смущаться в присутствии других.

— Ладно, даже если мы не были первыми, — сказал я, — прошлое переделать невозможно. Мой народ веками жил с чувством мести, и это нам ничего не дало. Месть как способ жизни слишком переоценена.

— Лицемер! — во всеуслышание заявил Отто, по-прежнему забавляясь нашим разговором. — Ты пришел в Венецию с тем, чтобы бросить свою жизнь на алтарь мести.

— Как способ жизни месть абсурдна. Как способ смерти она эффективна и соблазнительна, — парировал я. — Если бы во мне осталась хотя бы одна частичка, стремившаяся к жизни, я бы выбрал другой курс.

— О чем это ты? — изумленно спросила принцесса.

— Он неудавшийся самоубийца, разве ваше высочество не знали? — рассмеялся Отто. — Грегор взял его под свою опеку, чтобы помешать этому. Болван так и не сумел ничего с собой сделать, но как одержимый не оставлял попыток самоуничтожиться, пока не украл вас у Барциццы.

Он собрался продолжать, но Лилиана увидела смятение на лице Джамили и подала ему сигнал заткнуться.

Джамиля принялась в упор меня разглядывать. Я попытался отвести взгляд, но не смог. Попытался сострить, но и это не удалось.

Вокруг нас все шумело и бурлило, а среди нас четверых внезапно воцарилась мертвая тишина.

Я уставился на грязную палубу и весь напрягся в ожидании, что принцесса сейчас что-нибудь скажет своим высокомерным тоном, и тогда мне придется резко ответить, чтобы скрыть смущение. Она ничего не сказала. Неловкость тянулась целую вечность.

— Что ж, поеду-ка обратно на свой корабль, — в конце концов произнес Отто, явно чувствуя себя не в своей тарелке.

Он поцеловал Лилиану, отвесил короткий поклон ее высочеству и подал сигнал на баркас, пришвартованный к кораблю.

Оставшиеся трое продолжали неловко молчать.

— Пошли, — бросил я. — Неплохо бы сейчас выпить.

Я показал на люк, и женщины молча последовали за мной. Лилиана погладила меня по локтю, стараясь успокоить, но я вырвал руку с такой силой, что нечаянно задел плечо Джамили. Это прикосновение так потрясло меня, что я резко отскочил назад. Там как раз проходила пьяная пара, которая качнулась прямо на меня. Потеряв равновесие, я упал на Джамилю.

— Прости, госпожа, — пробормотал я, запаниковав, и отпрянул от нее, уцепившись за ближайшую веревку. — Непредвиденная случайность.

Лилиана нервно захихикала, а принцесса как-то странно посмотрела на меня.

— Понимаю, — ласково сказала она. — В жизни не встречала второго такого мужчины, который бы так сторонился меня. Даже Грегор менее церемонен, чем ты.

— Он что, приставал к тебе?

Теперь Лилиана и принцесса захохотали почти в один голос — так обычно женщины смеются над какой-то своей шуткой, известной только им.

— Принцесса сказала совсем о другом, — возразила Лилиана. — Ты только и думаешь, как бы оказаться к ней поближе. Разве нет?

Я пришел в ужас, узнав, над чем они смеются. Из всех женщин на корабле принцесса была последней, которую я действительно был готов приласкать.

— Она под моей опекой. Ей и так досталось от человека, не имевшего никакого права дотрагиваться до нее. И мне невыносимо думать, что кто-нибудь посягнет на нее снова, пусть даже самым невинным образом.

Лилиана посмотрела на Джамилю выразительным взглядом — мол, опять он за свое. Но Джамиля остановила ее жестом.

— Вот уже много дней мы проводим в невероятной тесноте, — сказала она, обращаясь ко мне, — и все это время ты стараешься ценой невероятных для себя неудобств не дотрагиваться до меня. Ты и пальцем меня не коснулся, с тех пор как перевез на этот корабль. И хотя я очень благодарна тебе за доброту, мне кажется, из-за этого ты ужасно напряжен.

— Тут даже я не в силах тебе помочь, — пояснила Лилиана.

Я бросил на нее злобный взгляд, почувствовав, что краснею до кончиков ушей: совершенно ясно, что эти женщины болтали обо мне много дней, а может, и недель.

— Итак… — Принцесса потянулась и взяла мою руку в свою.

Я тихо охнул и попытался вырваться. Она переплела свои пальцы с моими и удержала руку.

— Ради всего святого, позволь себе сегодня спать, прижавшись спиной к моей спине, не съеживаясь. Ты буквально с ног валишься от недосыпа, — тихо сказала она.

Я посмотрел на свою руку, зажатую в ее руке. У нее были мягкие пальцы, дарившие приятное прикосновение. Что-то здесь было не так. Я понял, что именно, и тут же поспешил произнести это вслух:

— Принцесса никогда не сказала бы такое человеку моего положения.

— Я знаю тебя только как человека, который вырвал меня из ада и продолжает защищать. Поэтому и впредь буду обращаться с тобой соответственно, — ответила она, ничуть не встревоженная моим намеком.

— Не нужно никакой романтики, — мрачно изрек я. — Ты тогда высказалась без всяких экивоков, что мои действия необдуманны и не подготовлены должным образом.

— Прости меня. Я была напугана и наговорила резкостей, — сказала Джамиля. — Ты действовал очень хорошо, обходясь тем, что нашлось под рукой, а для этого требуется особая смекалка. Твой план удался, это самое главное.

— Он удался, потому что ты улучшила его.

— Правильно. Следовательно, в будущем постарайся воздерживаться от рискованных действий. Всегда прибегай к чьей-либо помощи. Но знай: я бы ни за что не сбежала с тобой, если бы интуитивно не поверила, что тебе все удастся. Мое доверие оказалось оправданным, и теперь я целиком полагаюсь на тебя. Для меня ты быстрее орла и сильнее льва.

— Ты говоришь совсем по-старозаветному, — тихо заметила Лилиана.

— Эта часть христианской Библии нравится мне больше всего, — ответила принцесса.

Лилиана отошла в сторону — она почувствовала еще раньше меня, что Джамиля хочет сказать мне словечко наедине. И действительно, это было одно-единственное слово:

— Почему?

Я покачал головой.

— У меня есть привычка — действовать не думая. С такой привычкой долго не прожить. Прошу, госпожа, не заставляй меня говорить об этом.

Она пошла к Лилиане, когда поняла, что, кроме этого, ничего от меня не услышит. Джамиле я больше, чем кому-либо другому, с тех пор как расстался с Вульфстаном, мог бы спокойно довериться. Но, постепенно сознавая, какой огромный и безумный мир меня окружает, понял, что стремление к самоубийству было всего лишь капризом жалкого слабака. На глазах этой женщины убили ее детей и мужа, после чего она целых пять лет провела запертой в пустой комнате, пока какой-то безмозглый болван надеялся завести от нее потомство. И у нее хватило стойкости все выдержать, дождаться перемен. Разве мог я поступить иначе?

Праздник святой Елизаветы,

5 ноября 1202 года

Если же делаю то, чего не хочу, то соглашаюсь с законом, что он добр.

Послание к Римлянам, 7:16

Я, Грегор, сын Герхарда из Майнца, в последнее время совсем забросил хронику событий, относящихся к моей эволюции в качестве примерного пилигрима. И хотя я не стремлюсь найти оправдание подобной небрежности, все-таки объясню ее двумя причинами. Во-первых, движение кораблей, даже когда они стоят на якоре, затрудняет процесс написания, о чем, несомненно, свидетельствует теперешний мой почерк. Во-вторых, вокруг ходило столько противоречивых слухов, поднялось столько споров, что я счел своим долгом воина, пилигрима и зятя нашего предводителя маркиза Бонифация не касаться подобных вещей, а стряхнуть их с себя, как стряхивает воду со спины селезень. В общем, старался держаться в стороне. Но с каждым часом мне все труднее оставаться безучастным. Частично это объясняется влиянием бритта, который теперь настроен не так меланхолично, как прежде, но не менее желчно. С содроганием думаю, каким образом повлияет на его нрав жаркая, сухая пустыня. Сегодня вечером я наконец решился посовещаться с глазу на глаз с его преосвященством епископом Конрадом, и сейчас мое душевное равновесие почти восстановлено. Я предам наш разговор пергаменту, с тем чтобы в будущем можно было освежить его в памяти, если моя решимость вновь ослабеет или я потеряю ориентир. Речь шла о Задаре.

Я перешел на нос корабля, чтобы переговорить с его преосвященством. Епископ налагал епитимьи на простолюдинок, поэтому я подождал, пока он закончит свои дела. Стоял и думал о том, что провел с некоторыми из этих женщин больше часов, чем с собственной женой, — таковы странности и горести святой войны. Когда простолюдинки отошли от нас, я спросил епископа, одобряет ли его святейшество Папа Иннокентий III подобное осквернение нашего дела (имея в виду заход в Задар по настоянию Дандоло из Венеции).

Мой вопрос огорчил епископа. Он ответил:

— Разумеется, его святейшество никогда бы не одобрил осквернения нашей святой миссии, но он знал, что подобное отклонение от курса может произойти, ибо венецианцы очень несговорчивы насчет денег. Легат Святого отца Пьетро Капуано признался мне в Венеции, что его святейшество не одобрил изменения курса, но Пьетро также добавил, что прежде всего его святейшество хочет сохранить целостность войска. Капуано трактовал это следующим образом: духовенству следует смириться с подобным отклонением, чтобы флот без потерь покинул венецианскую лагуну.

В эту секунду нас прервал не кто иной, как бритт, чей силуэт высвечивался чудовищно раскачивающимся фонарем. Он заявил, что слова легата Пьетро Капуано «циничны до умопомрачения», потом отпустил еще несколько таких же неприятных замечаний. Я, к своему стыду, обрадовался его появлению, хотя он говорил доброму человеку резкие слова и мне следовало бы рассердиться. И все же он произнес вслух то, с чем я был согласен. Потом бритт спросил у его преосвященства, что произойдет, когда мы достигнем Задара. Осмелев оттого, что бритт так откровенен с его преосвященством, я признался, что тоже хотел бы получить ответ на этот вопрос.

— Принимая во внимание, что Папа против, можете ли вы допустить, чтобы дело дошло до военных действий, ваше преосвященство? — спросил я.

Епископ протянул руки в покорном жесте.

— По правде говоря, меня это мучает уже несколько дней, Грегор, — посетовал он, и мне было тяжело видеть, что даже этого слугу Христа одолевают сомнения.

Я молил легата дать мне совет. Тот долго хмыкал, прокашливался и бормотал и наконец сказал, что, когда придет час, я должен поступить так, как велит мне совесть.

Бритт не преминул отпустить очередное саркастическое замечание, но мы не обратили на него внимания, и он умолк.

— Я размышлял над всеми возможными вариантами, — продолжал Конрад. — По правде говоря, ни один из них меня не устраивает. Но вы, Грегор, другой. Вам не нужно отягощать себя заботами, как это делаю я. Перед вами ясный путь. Вы солдат. Военачальники, Папа, маркиз и дож — все предводители хотят сохранить армию в целостности. Ваш единственный долг — действовать соответственно.

— Клянусь головой святого Иоанна, не верю, что Бонифаций согласился бы напасть на город, если бы знал, что Папа против, — сказал я, ибо маркиз — лучший из всех сынов Святого отца и самый послушный.

— Бонифация здесь нет, и потому помешать осаде он не может, — напомнил мне его преосвященство. — Если бы он считал, это важным, то был бы сейчас с нами.

— Он не может быть здесь, его позвало домой срочное дело, — возразил я.

— Какое такое срочное дело? — влез в разговор бритт.

Тут мне пришлось признать, что не знаю подробностей, но уверен, что так было нужно.

— Возможно, — сказал бритт, — он просто захотел избавить себя от участия в деле, которое считает омерзительным.

— Омерзительным, но неизбежным, — поправил его епископ. — По крайней мере, он знает, что отклонение от курса необходимо. Грегор, сын мой, я хоть и высоко ценю роль вашего духовного наставника, но мы оба с вами знаем, что вы должны перво-наперво исполнять желания своего командующего.

— Не знаю, какие у него желания! Его здесь нет! — вырвалось у меня, ибо к этой минуте я успел основательно разозлиться; правда, тут же овладел собой и извинился перед высокочтимым пастырем за то, что повысил на него голос.

— У Бонифация всегда будет одно желание — сохранить армию в целостности, — повторил епископ Конрад.

— Каким образом — вступив в битву или отказавшись от нее? — уточнил я.

— Этого мы не можем знать, пока не окажемся на месте, — ответил епископ Конрад, и, конечно, правдивее нельзя было сказать при данных обстоятельствах, ибо его преосвященство мудрый человек. — Это испытание, сын мой, которое мы должны выдержать, а после продолжить наш первоначальный курс к Святой земле. Если вам придется делать выбор, помните, что его святейшество тоже желает сохранить армию.

На душе стало легче от этого напоминания. Мой долг все-таки очень прост.

На следующую ночь, когда луна шла на убыль, флот охватило растущее чувство надвигающейся беды. Воины переговаривались приглушенными голосами о том, что венецианцы ими манипулируют, заставляя изменить святому делу. В конце концов начались разговоры о дезертирстве.

О Задаре говорили только шепотом.

Одним из тех, кто говорил в полный голос, был я. Если бы еще месяц назад кто-нибудь мне сказал, что я приму сторону Папы по какому-либо вопросу, мне стало бы очень смешно. Но вот прошло время, и мы с Папой стали заодно. В принципе не приемля любую бойню, я пришел в ярость, получив подтверждение о неминуемой осаде, и даже спровоцировал спор с несколькими моряками «Венеры» — все они, родившись в Венеции, ненавидели Задар. Мои усилия привели к тому, что сейчас я хожу с двумя фонарями под глазами и синяками на теле. Симон де Монфор, мой собеседник в первый день похода, тот самый, что с опаской расспрашивал о Бонифации, также в открытую выступал против плана напасть на Задар. Прослышав от Грегора, что я получил тумаков, затеяв спор на эту тему, он явился на «Венеру» и принялся меня расхваливать. Уж лучше было бы терпеть побои.

Целых два дня Отто и Грегор пытались меня успокоить. Вряд ли их волновало мое телесное благополучие; просто они не хотели, чтобы я опять ввязался в какую-нибудь историю, раз Грегор за меня отвечает. Принцесса Джамиля, проявляя ко мне внимание, которого я никак не заслужил, спокойно, но твердо предостерегла меня от каких-либо действий — все равно я наверняка провалил бы любой план. Пришлось напомнить ей, что в прошлый раз она мне советовала лишь не планировать ничего в одиночку, и попросить помочь придумать что-то ради задарцев. Джамиля ответила мне со своим характерным жестом, слегка поводя рукой, что относилось как к ней самой, так и ко всему окружающему:

— Я сейчас не в той ситуации, чтобы заниматься этим.

Сказала, как отрезала.

Больше всего толков ходило о том, что флот подойдет к берегу и одним своим видом нагонит на задарцев такого страху, что они тут же сдадутся и никакого сражения не будет. Я буквально с пеной у рта набросился на Грегора, когда оказалось, что он разделяет надежду большинства на подобный исход. До порта Задар оставался день пути, когда Грегор и Отто предприняли последнюю попытку урезонить меня во время вечернего визита на «Венеру».

— Если задарцы сдадутся без боя, — объяснял Грегор, — армия сможет войти в город и найти себе кров на зиму, не используя силу против своих единоверцев, христиан, и не беря на себя греха.

— Угроза силы и есть использование этой силы, — возразил я. — Задарцы умрут от холода и голода, а не от мечей и стрел, и все равно это будет ваших рук дело. Если план такой безгрешный, тогда почему Симон де Монфор старается подкупить капитана своего корабля, чтобы тот откололся от флотилии и продолжил курс прямо на Египет?

— Это просто сплетня, — сказал Грегор. — Симон ни за что не станет дробить армию.

— А что самое важное, — добавил Отто, — как только задарцы капитулируют, мы сможем забрать все их добро и наконец расплатиться с венецианцами. Так что успокойся, бритт, их капитуляция будет лучшим исходом из всех возможных.

— Только не для задарцев! — сказал я.

— Да с какой стати нам думать о задарцах? — удивился Отто.

— Не могу оставаться в стороне и наблюдать, как целый народ запугивают, чтобы добиться от него покорности. Где в Библии Христос говорит своим ученикам, чтобы они так поступали? — заявил я, топнув ногой.

Братья дружно уставились на меня.

— По-моему, тут что-то личное, — осторожно заметил Отто. — Плюс определенная дремучесть. Задарцы не чураются пиратства в своем стремлении оставаться свободными.

— Возможно, если бы их не преследовали громилы, они вели бы себя более вежливо, — огрызнулся я.

— Ну, это не оправдание. Каждый грозит кому-то, — сказал Отто, пожав плечами. — Так устроен мир.

— Интересно, кому грозил Христос? — спросил я, жалея, что Джамиля сейчас не является свидетелем моей находчивости.

Но Отто быстро сбил с меня спесь.

— Иисус грозил своим последователям, — моментально отреагировал он с упрямой прямотой, через которую, как я знал, мне никогда не пробиться.

Махнув на него рукой как на безнадежного субъекта, я обратился к Грегору с последней мольбой:

— Хотя бы признайся, что подобная осада осквернит вашу миссию. Вы позволяете Венеции манипулировать войском Христа в ее собственных меркантильных интересах.

Грегор расстроенно кивнул.

— Я все понимаю, но, если мы откажемся от осады, венецианцы не повезут нас туда, куда мы хотим попасть, и тогда мы нарушим наши святые обеты.

— Мы их нарушим в любом случае, — безразлично заметил Отто. — Выбирать придется из двух зол: провести всю зиму в холодных мокрых палатках или в хороших теплых домах, полных всякого добра. По-моему, решение очевидно.

Я заставил себя пропустить его слова мимо ушей и сосредоточился на Грегоре.

— Если вы пойдете на это, то предадите собственное дело. И это больше, чем отступничество. Это грех.

Отто нетерпеливо махнул рукой и отвернулся, а Грегор, как ни странно, остался доволен тем, что я сказал это, и даже с видом старшего брата похлопал меня по плечу.

— Хотя меня огорчает, что, возможно, ты прав, — сказал он, — но я, по крайней мере, рад слышать, что ты наконец рассуждаешь как сын церкви.

— Что-что? — переспросил я, ибо ничего подобного не ожидал.

— Нападать на них грех, потому что они католики, — пояснил он.

— Нападать на них грех, потому что они слабые, а вы сильные, — поправил я.

Грегор оторопел.

— Неужели я единственный человек на этом корабле, кто читал Евангелие? — завопил я и в гневе ушел, обходя раздетых до различной степени шлюх и солдат.

Мне стало ясно, что если здесь и будет совершено праведное дело, то мне придется потрудиться самому.

 

Акт II

ЗАДАР

 

12

В периоды опасности вход в порт Задар преграждала огромная металлическая цепь, растянутая между баржами, стоявшими в ряд. К тому времени, когда к Задару подошла «Венера», венецианские галеры уже успели протаранить цепь своими железными носами.

Задарцы хоть и устроили демонстрацию силы со своих башен, но все же ретировались за городские стены. Уже несколько недель до них доходили слухи о приближающемся флоте, поэтому они задрапировали стены и крыши смотрящих на море домов целыми рулонами белой ткани с нашитыми огромными золотыми крестами, как бы говоря тем самым: «Мы дети Святого отца, от имени которого вы совершаете свое паломничество». Наша огромная флотилия бросила якоря на глазах приведенных в ужас жителей. Город был возведен на полуострове — узкой полоске земли, проходившей параллельно материку и почти со всех сторон окруженной водой. Он располагался не так низко, как Венеция, и не был таким плоским, но размерами значительно ей уступал и, несмотря на крепостные стены, не выглядел неприступным.

Корабли, прибывшие первыми, заполнили всю гавань, после того как выгнали задарские суда в открытое море. Венецианские корабли стали на прикол так близко друг к другу, что матросы перемещались по ним без всяких сходен. Войско начало изнуряющую работу по устройству лагеря на материке, чуть скошенном на восток. Военные галеры обогнули город, на их палубах выстроились арбалетчики, державшие на прицеле стены и башни. А на этих самых башнях развевались флаги с изображением павлинов, возвещая о недавнем дерзком переходе Задара под покровительство венгерского короля Эмерика.

Два последующих ноябрьских утра корабли прибывали группами, но каждая группа насчитывала более сотни судов, а столько за один раз было не разгрузить. Иерархия и необходимость диктовали порядок выгрузки: сначала на землю спускали лошадей, чтобы те размялись; за лошадьми следовали самые знатные вельможи, после них — рыцари, затем пехотинцы и работники, которые начинали быстро собирать камни для катапульт и выполнять другую черную работу. Так что задарцам стало совершенно ясно — осада неминуема. После разгрузки каждый корабль покидал гавань, освобождая место для следующего.

В конце концов, когда самые важные люди и вещи окажутся на земле, будет позволено сойти на берег и пассажирам двух последних веселых кораблей. А пока тянулись долгие скучные часы ожидания, я, Джамиля и Лилиана бездельничали с толпой простолюдинок и наложниц на палубе «Венеры», глазея, как на каменистом берегу раскидывают лагерь. Вода, даже после того как ее взболтали лошади и люди, оставалась невероятно прозрачной. И вообще, море здесь было необычного цвета, какой бывает у ткани, сплетенной из зеленых и пурпурных нитей, что создает особый оттенок синего. По сравнению с этим морем британские моря какие-то серые. Воздух был влажный и бодрящий, словно осенним днем в Британии. Ярко светило солнце, только вдали, над белым горным хребтом, зависли густые облака.

Я места себе не находил от скуки и отвращения, успев придумать с десяток способов сорвать нападение на Задар. Но почти все мои планы были заранее обречены на провал (как выразилась Джамиля), и все они требовали моего присутствия на берегу, в лагере. Вряд ли я мог довериться Грегору в этом деле. Что касается Отто, то ему доверять нельзя было ни под каким видом, а значит, и Лилиане тоже. В одном не было сомнений: Симон де Монфор не подведет, если только найти к нему правильный подход.

Я прошелся по палубе, разглядывая широкую полосу воды между Задаром и лабиринтом островков, защищавших его от открытого моря. Эта бухта не уступала размерами венецианской лагуне, но помимо разницы в цвете вода здесь казалась чище, прозрачнее и холоднее, да и ветер дул сильнее. Кроме того, островки, в отличие от венецианских болот и песчаных отмелей, торчали из моря, как вершины крутых подводных гор.

Услышав барабанный бой с другой стороны, я обернулся и увидел небольшую галеру под развевающимся красным флагом с двумя перекрещенными ключами, золотым и серебряным. Окликнул женщин, и те присоединились ко мне у другого борта.

— Посмотрите. Кто-то спешит.

— Я видела такой флаг раньше, — сказала Джамиля. — Кажется, перекрещенные ключи принадлежат Папе.

— Дело принимает интересный оборот, — заметила Лилиана, явно забавляясь.

Галера держала курс прямо к нам, так как «Венера» была самым дальним от берега кораблем флотилии. Кто-то принялся размахивать руками на борту маленького суденышка. Матрос с «Венеры» помахал в ответ и выкрикнул:

— Груз?

— Папский легат! — проорали с галеры. — По срочному делу!

Ритм барабанов сменился, гребцы затабанили веслами, а потом оставили их в воде без движения. Галера остановилась параллельно нашему борту, подпрыгнув на волне.

— Где нам лучше пришвартоваться, чтобы нас не раздавили? — крикнули с ее борта.

Я в великом волнении оглянулся через плечо на женщин.

— Посланник Папы! Как раз в такое время! Он приехал, чтобы запретить осаду.

— Готова побиться об заклад на твою лиру, что никто слушать его не станет, — сказала Лилиана.

— Готов побиться об заклад на твою задницу, что заставлю их выслушать его, — усмехнулся я.

— Ты? — удивилась Лилиана.

Джамиля застонала и начала мне выговаривать:

— Нет…

— Чур вы ничего не видели, — сказал я и прыгнул за борт в ярко-голубую воду.

Вульфстан в свое время настаивал на том, чтобы я научился плавать. Это была его единственная просьба, которую мне не удалось выполнить. Его всегда приводило в недоумение, почему такой ловкий акробат вроде меня ведет себя в воде как абсолютное бревно. А для меня все было логично: мое проворство объясняется напряжением, соединяющим пустоту с твердой материей, — так фидель создает музыку. Тут все дело в игре с противоположностями. Но вода сама по себе нечто среднее, и, находясь в ней, ты лишаешься противоположностей, на которых можно было бы сыграть. Вот поэтому я никак не могу освоить плавание. По крайней мере, таково мое оправдание.

Оставалось рассчитывать на то, что меня спасут. Если быть более точным, я рассчитывал, что меня спасут с галеры папского посланника, а не с «Венеры». В этой части плана меня ждал успех: с большого судна бросили канат, но почти одновременно от галеры отошел баркас, и в него спрыгнул матрос. Со скучающим видом он сделал несколько гребков по спокойной воде в мою сторону, а я к тому времени уже ударился в панику.

Я голосил во все горло, бил руками и ногами по воде и столько ее наглотался, что уже не мог кричать. Вода была отвратительно-соленой, до тошноты. Я-то думал, что мы стоим на мелководье, поэтому, как дурак, попробовал нащупать ногой дно и каждый раз, опуская ногу, уходил под воду с головой. А мои усилия вынырнуть напоминали попытку вскарабкаться вверх по промасленному канату. Ребра, пострадавшие в недавней стычке, готовы были лопнуть. Соленая вода хорошо держит людей на плаву, но только не меня. Вода попала в глаза, и я почти ничего не видел, даже не мог разобрать, куда бросили канат.

«Это была ошибка», — подумал я, злясь на себя.

Перспектива утонуть меня не волновала: Джамиля, скорее всего, благополучно доберется до Египта и без моей помощи, а ведь только это меня и связывало с жизнью. Но мысль погибнуть, не выполнив новой задачи, приводила в бешенство, придававшее мне сил. Я снова попытался вынырнуть, и на этот раз чья-то шершавая, как неструганая доска, рука вцепилась мне в загривок и приподняла над водой.

К тому времени, когда я, еле дыша и дрожа, оказался на суденышке, вновь зазвучал барабанный бой, и галера легата понеслась к берегу.

— Чего вдруг ты решил спрыгнуть с корабля, полного шлюх? — поинтересовался спасший меня гребец, хрипло посмеиваясь. Матрос говорил с мелодичным акцентом венецианца, но сиплым и грубым голосом. — Идиот, что ли?

Он показал на корабль. Лилиана и Джамиля вцепились в поручни, а рядом с ними орали до этого скучавшие шлюхи, которые услышали всплеск воды и разом кинулись к одному борту, чуть не перевернув корабль.

— Вон капитан. Наверное, кинет сейчас второй канат. Будешь ловить?

— Скоро все и так окажутся на берегу, — ответил я отплевываясь. — Поеду с вами. На таком корабле весело одну-две недели, а потом тело невольно запросит монастырских порядков!

Моряк покачал головой.

— Мне бы такую проблему, — проворчал он.

Земля, на которой был воздвигнут Задар, в отличие от Венеции, выступала из моря на высоту человеческого роста. Материк у берегов был низкий, но потом круто переходил в лесистый холм. На горизонте и по ту и по другую сторону высились огромные серо-белые скалы, такие же высокие и грозные, как Альпы. Лагерь располагался примерно так же, как на Сан-Николо, хотя теперь палатки пришлось устанавливать на склоне, поскольку, как и следовало ожидать, на плато раскинулись шатры вождей. Нетрудно было догадаться, где окажется шатер Грегора.

Песок здесь напоминал скорее камень. Ступив на сушу впервые за шесть недель, я едва удержался на ногах. Мне казалось, будто все кости ног превратились в жидкость, будто я весь превратился в желе. Земля ходила под ногами гораздо сильнее, чем палуба в открытом море. Я кое-как ковылял, по-прежнему мокрый до нитки, по узким проходам между наполовину возведенными шатрами, наполовину выкопанными выгребными ямами и колодцами и между воинами, без особого усердия готовящимися к битве. Чуть не свалился в один из колодцев, настолько у меня ослабели ноги. Никакого четкого плана у меня пока не было, но я знал, что должен добраться до посланника Папы и остаться как можно ближе к нему, а значит, сначала предстояло раздобыть рекомендации. Так как никаких вверительных грамот у меня не имелось, я решил позаимствовать у Грегора восковую печать маркиза Бонифация Монферрата.

Когда я дошел до сектора германцев, то сразу увидел красно-белый шатер Грегора, но издали он казался мне пустым. Я приблизился к нему с задней стороны, прижал ухо к матерчатой стенке и ничего не услышал. Двигаясь осторожно, бочком, на слабых ногах, завернул за угол, сунул голову внутрь и… пусто. Ричардусы, должно быть, занимались лошадьми. Несколько германских пехотинцев как-то странно посмотрели на меня, но только потому, что я был весь мокрый: половина войска знала меня как мелкую сошку с «Венеры». Я сделал вид, будто мне здесь самое место, и больше никто не обращал на меня внимания — у них были более важные дела.

В шатре стояли три деревянных сундука. Они были не заперты и ждали, когда их распакуют. Я попытался вспомнить, в каком сундуке что хранится. Полтора месяца назад, в свой первый день в качестве пленника Грегора, я мало что соображал, погруженный в собственные беды, и совершенно не видел, что творилось вокруг. Зато теперь я узнал сундук, в котором перевозили алтарь, и второй сундук, побольше, где хранились скатанные тюфяки. А вот и третий — маленький, самый красивый. В него должны были уложить самые важные для Грегора вещи, которые он хотел бы иметь под рукой, например печать Бонифация. Этот третий сундук стоял на алтарном сундуке и уже был открыт. Я поспешил к нему, собираясь перерыть все сверху донизу.

Обыск не понадобился. Сверху лежал деревянный диск с восковым отпечатком. Я схватил его и чуть было не сунул в мокрую рубаху, но тут же передумал и повернулся, собираясь уйти.

На пороге стоял молодой Ричард и пялился на меня, открыв рот. Проклятье!

— Что у тебя с глазами? — спросил он, так как мы не виделись после моей драки с матросами.

— Чур ты меня не видел. Сколько возьмешь за молчание?

Мальчишке польстило, что его пытаются подкупить.

— И как долго мне молчать?

— Пока не знаю, — ответил я. — Думаю, вернусь позже, но даже тогда ты не должен говорить, что видел меня сейчас. Назови цену.

— Да тебе денег не хватит расплатиться со мной! — рассмеялся юнец. — К тому же я все равно связан словом чести и несу ответ перед хозяином Грегором.

— Парень, я говорю тебе правду: я действую в интересах Грегора.

— Ну и как же ты действуешь?

— Этого не могу тебе сказать, — ответил я, увиливая от прямого ответа, потому что сам пока его не знал. — Но верь мне. Я пекусь о душе Грегора. Скажу больше: действую в интересах Святого отца.

Юноша округлил глаза. Он был примерным сыном церкви, пусть даже пока в данном путешествии его больше всего интересовала задница Лилианы. Нужно взять на заметку.

— Да, парень, — продолжал я. — Прошу тебя не испортить дело. Обещаю, наступит время и ты будешь гордиться, что помогал мне. Значит, так: меня здесь не было. Если хватятся какой-то пропажи, то ты ничего об этом не знаешь. Если вдруг кто-то захочет узнать, чьи это мокрые следы остались на полу, скажешь, что нечаянно забрел в грязь и эти следы твои. Если все-таки угодишь в серьезную переделку, тогда можешь меня выдать — не хочу, чтобы ты кончил на дыбе, да и его святейшеству это не понравилось бы. Во всех других случаях держи язык за зубами. Понятно?

Стать частью благочестивого заговора в союзе с Папой оказалось еще более заманчивым, чем просто быть подкупленным. Ричард закивал со страхом и благоговением.

— Не хочешь переодеться в сухое? — Теперь он стремился помочь. — Моя парадная форма должна тебе подойти, ее сшили на вырост.

Через несколько минут я был облачен в сухую белую тунику с семейным гербом Грегора на груди.

Предводитель войска, кумир Грегора и его тесть, маркиз Бонифаций Монферрат до сих пор не присоединился к войску после своего таинственного исчезновения за день до отплытия. Его заместителем был молодой добродетельный граф Балдуин Фландрский. О счастливом браке Балдуина слагали песни: жена ожидала его в Святой земле, он был единственным вельможей, который ни разу не позвал в свою каюту какую-нибудь простолюдинку. Он также отличался от всех графов своей пресловутой набожностью. Нет, право, Балдуин был идеальным вожаком крестоносцев. Но в отсутствие Бонифация, особенно здесь и сейчас, фактическим главой кампании стал венецианский дож. Обо всем этом я узнал из разговоров на «Венере». И сейчас смекнул, что если где и состоится совещание с прибывшим посланником Папы, то не иначе как в шатре Дандоло. Скромному темноволосому человеку в одежде оруженосца не пришлось прибегать к ухищрениям, чтобы примоститься у бокового хода, за спинами собравшихся.

Совещание проходило в тесном кругу: десятка два вельмож, несколько слуг и оруженосцев. Тут же присутствовало духовенство, включая Конрада, епископа Хальберштадтского, вид у которого был несчастный. Чтобы не попасться ему на глаза, я держался в тени, где несколько изумленных саламандр пытались понять, что из себя представляет шатер. Тут же присутствовал некий молодой человек, скорее всего это был Балдуин Фландрский. Рядом с выступавшим восседал Энрико Дандоло, венецианский дож — слепой, старый, разряженный, но все еще сильный и твердый человек. Дандоло еще в первый раз, перед отплытием, вызвал во мне симпатию. Сейчас я стал его тайным противником, но при иных обстоятельствах, думаю, мы бы понравились друг другу.

Во-первых, мне было известно, что он любил хорошую музыку, она стала его единственным утешением после потери зрения. В Венеции музыка доносилась из его дворца почти постоянно, а во время похода более амбициозные музыканты, чем я, соперничали за честь играть на его галере, где (по слухам) он желал слушать нежные мелодии день и ночь.

Когда я вошел, речь держал внушительного вида незнакомец. Спереди на его длинной красной тунике была эмблема в виде перекрещенных ключей. Судя по всему это был Пьетро Капуано, посланник Папы. Выглядел он усталым. Скажу больше, при такой орлиной внешности он выглядел очень… робким.

— В Венеции вы согласились, что мы так поступим, — сказал Дандоло, сверкнув незрячими глазами. — Вы говорили от имени Святого отца и не выразили протеста против предстоящего похода на Задар. И теперь у вас нет ни малейшего права отрекаться от своих слов или заявлять, что от них отрекся его святейшество.

У меня словно камень с души свалился: если Папа запрещал своей собственной армии нападать на город, то очевидно, что армия не может не подчиниться. Значит, у флота не будет другого выбора, кроме как продолжить курс на Египет еще до наступления зимы, и проблема с моей принцессой быстро разрешится.

Капуано пробормотал что-то нечленораздельное и взял в руки свиток.

— Слово его святейшества неоспоримо. И в этом послании он выразился абсолютно недвусмысленно. Я снова зачитаю его, господин. — Он развернул свиток, поднес к глазам дрожащими от гнева руками и зачитал на латыни: — «Обращаюсь к графам, баронам и другим крестоносцам без приветствия. Я, Папа Иннокентий Третий, отец Христианской церкви, строго запрещаю всем, кто слышит или читает это послание, вторгаться на земли других христиан, если только они не препятствуют осуществлению вашего паломничества. Всякий, кто поднимет оружие против католиков Задара по любой причине, кроме самообороны, будет отлучен от церкви, лишится всех папских индульгенций, включая отпущение грехов. Если вы погибнете, совершая насилие против католиков, гореть вашим душам в вечном огне».

Собравшиеся переглядывались друг с другом. Папский легат опустил свиток, понимая, что произвел впечатление.

— Вы не должны этого делать, господа, — сказал он.

— Не слушайте его! — воскликнул Дандоло; его звенящий от старости и злости тенорок напоминал тявканье маленькой злобной собачонки. — Папа ведает делами духовными и не занимается мирскими проблемами. А данная мирская проблема заключается в том, что ваша армия осталась нам должна, и единственный, повторяю, единственный способ решить эту проблему — подчинить Задар. О душе можно будет подумать после, когда уладите дела земные, а главное из этих дел — ваши обязательства перед Венецианской республикой. Мы добросовестно выполнили нашу часть договора, а вот вы не сделали того же самого. Не заплатили нам ничего, хотя по срокам пора было бы заплатить все. А мы тем не менее построили для вас флот, ибо верили, что вы сдержите слово. Вы обязаны принять ответственность за это. Его святейшество — молодой идеалист, который ничего не знает о жизни.

Все взгляды обратились на графа Балдуина Фландрского, который явно был встревожен.

— Я должен поддержать дожа, — мрачно изрек он. — Без особой радости в душе, разумеется, ибо какая уж тут радость, если приходится обнажать меч против своих же братьев христиан. Но из-за мнимых пилигримов, не отозвавшихся на наш призыв, мы попали в непростую ситуацию. Если мы не сохраним армию в целостности, то не сможем исполнить нашу истинную цель — освободить Святую землю.

— Это будет насмешка, а не освобождение Святой земли, если мы пойдем туда с запятнанными душами, — сказал епископ Конрад из другого угла шатра. — И те, кто не хочет подвергнуться отлучению от церкви, должны воздержаться от подобного шага.

«Тебе, Конрад, давно пора занять решительную позицию!» — подумал я, надеясь, что к нему прислушаются — кто из любви, а кто из страха. Возможно, стоит рассчитывать на него, если все-таки понадобится осуществить мой план, которого пока не было.

— Спасибо, что напомнили нам об этом, — сказал Жоффруа, маршал Шампани. Теперь, когда мне было известно, что именно он, действуя как посланник, заварил всю эту кашу, я надеялся, что он и здесь проявит свою нерадивость и выставит себя дураком. Держался он с раздражающим самодовольством. — Легат Пьетро, прочтите, пожалуйста, еще раз начальную фразу от слов «строго запрещаю».

Пьетро Капуано взял свиток и быстро нашел первую строчку.

— «…строго запрещаю всем, кто слышит или читает это послание, вторгаться…»

— Благодарю вас, — оборвал его Жоффруа. — Наша армия, включая венецианцев, насчитывает около двадцати тысяч человек, из которых менее двух десятков слышали или читали это послание. Строго говоря, все, кто не читал и не слышал его, не подвергнут никакой опасности свою душу, если согласятся на условия, предложенные нам высокочтимым дожем, и нападут на город.

— Бессовестное двуличие! — гневно воскликнул Конрад.

— Вам ли говорить о двуличии, епископ? — парировал Дандоло. — Сначала вы призывали пилигримов согласиться на наш план, лишь бы мы вывезли вас из Венеции. А теперь, когда мы уже в пути, когда поздно что-то менять, вы призываете их отказаться от соглашения? Вы знали обо всем еще в Венеции. Почему же тогда молчали?

Епископ, получив выговор, не проронил ни слова. Я тут же отверг его кандидатуру как возможного соучастника заговора — у меня не было времени, чтобы тратить его на пустословов.

— Прошу прощения, господа, — умиротворяющее произнес Балдуин Фландрский. — Призываю всех, сидящих здесь, открыть сердца предостережению Папы, подумать над его словами во время вечерней молитвы и на следующий день прийти к какому-то единому выводу. Мы все приняли крест от имени Святого отца, оба их преосвященства правы — мы не можем просто пренебречь его пожеланием. В то же самое время мы, разумеется, несем обязательства перед Венецией и благодарны ей за содействие, хотя много раз подводили ее, не выполняя условия договора. Дайте нам время до завтра поразмышлять, и тогда мы скажем свое слово. А пока предлагаю сохранить в тайне от всех угрозу отлучения от церкви. Если она дойдет до людей, то вызовет глубокую тревогу. Ваше преосвященство, — обратился он к легату, — могу я просить вас не разглашать послания до завтрашнего дня, пока мы постараемся решить, как действовать дальше?

Капуано нахмурился.

— Согласен утаить послание, пока не будет найдено решение.

С тех пор как у меня появилась задача помешать крестоносцам напасть на город, я с лихвой восполнил прежний недостаток интереса к жизни: выведал все, что было можно, на «Венере», а теперь познакомился и с политическими играми знати. Поэтому, когда епископ Суассонский предложил брату Капуано устроиться на ночлег в его шатре, я знал, что легат с неохотой принял приглашение: епископ Суассонский находился в лагере Дандоло — часто в буквальном смысле.

— Но отобедать прошу в моем шатре, брат, — сказал епископ де Труа, закадычный друг Жоффруа, маршала Шампани.

Хоть оба епископа и служили Папе, но явно не собирались оглашать его послание. Капуано это знал.

Совещание было окончено, вельможи бормотали что-то друг другу, с трудом передвигая ноги — на земле они чувствовали себя не увереннее меня. Дож подал знак, что желает проследовать в свой личный шатер, поэтому венецианцы тоже ушли — они не ковыляли, как остальные вельможи, но все равно ступали неуверенно. Капуано остался наедине со своими помощниками. Он сидел и расстроенно смотрел на послание Папы, которое по-прежнему сжимал в руке.

Я вышел к нему из темного угла и отвесил низкий поклон, стараясь привлечь его внимание. Хорошо хоть в шатре было темновато. Это давало надежду, что он не заметит фонарей под моими глазами.

— Ваше преосвященство, — произнес я с ломбардским акцентом и принялся доставать печать главнокомандующего, но тут же одумался: если маркиз Бонифаций и Папа недолюбливали друг друга, мои старания выдать себя за слугу маркиза с помощью маскарада не позволили бы мне втереться в доверие к человеку Папы.

Капуано изучающе смотрел на меня.

— Ты служишь у Грегора Майнцского? — с надеждой спросил он.

В первую секунду я даже испугался, но сразу понял, что он смотрит на тунику Ричарда с изображением зверобоя на груди. Вот теперь я действительно проникся уважением к Грегору: даже папский легат узнавал его эмблему!

— Да, господин. Он считает ваше прибытие в Задар в один день с нами почти чудом. Мой хозяин Грегор прислал меня к вам для услуг. Он хотел бы принять послание Папы на хранение, чтобы не возникло никаких споров среди тех, кто намерен использовать свиток в неблаговидных целях.

Я понимал, что рискую: если этому человеку известен символ Грегора, значит, он наверняка знал, кто повелевает Грегором.

Видимо, не знал. А если и знал, то уважение к набожности Грегора перевесило.

Ибо не прошло и минуты, как я держал в руках письмо Папы и точно знал, что с ним делать.

 

13

Проскользнув во французскую часть лагеря, помеченную красными крестами, я без всякого труда добился аудиенции Симона де Монфора и пасмурным вечером предстал перед его ясными очами. К несчастью, я оказался в очень неудобном положении — зажатым между двумя высоченными солдатами, висящим в полуметре от каменистой земли, и все потому, что вопил дурным голосом, как мартовский кот, распевая пародии на христианские гимны. Зато удалось добиться внимания Симона.

— Да это же британский еретик, — сухо произнес Симон своим приятным голосом. — За форму — хвалю, но, как вижу, ты до сих пор не принял крест.

— Не беру чужого, разве что если попадется какая-нибудь принцесса. Или нечто подобное, — небрежно добавил я, передавая ему папское послание. — Мой господин Грегор Майнцский пожелал, чтобы вы увидели сей документ.

— Откуда он у тебя? — едва выдохнул пораженный Симон, когда узнал печать.

— Мой господин передал свиток мне, я просто выполняю приказ. Сам точно не знаю, о чем там идет речь, знаю только, что дож хотел сохранить содержание в тайне. Господин Грегор подумал, что вы лучше сумеете распорядиться документом, ведь вы барон, а он простой рыцарь.

Симон де Монфор часто моргал, читая гневное послание Папы, запрещающее нападать на Задар.

— Есть один важный момент. Если Грегор Майнцский раздобыл документ с тем, чтобы можно было предать его огласке, значит, можно предположить, что он открыто выступит со мной против взятия города?

Я кивнул, понимая, что никоим образом не имею права гарантировать подобное развитие событий.

Было ясно, почему этот момент столь важен для Симона: стоило Грегору Майнцскому совершить какой-то поступок, то по крайней мере половина воинов и большинство рыцарей сразу решали, что так и нужно поступать, независимо от мнения их собственных баронов.

— А как насчет остальных рыцарей империи? — не унимался Симон.

Он уже начал заглатывать наживку. Глаза его горели, как у одержимого какой-то идеей человека. Я быстро просчитал в уме все варианты и решил, что в данном случае надежнее всего прибегнуть к честности.

— У него нет официального права повелевать германцами, но все они относятся к нему с огромным уважением. Если он воздержится от участия в сражении, то, скорее всего, они последуют его примеру.

Навязчивая мысль все больше овладевала Симоном.

— Это все меняет. — Он бросил взгляд через плечо на свою многочисленную свиту из родственников и друзей, передав письмо аббату, вновь обернулся ко мне, едва сдерживая волнение. — Очень хорошо, мой маленький еретик. Дай мне время подумать до утра, и завтра я скажу свое слово Грегору. А пока держи язык за зубами. Письмо Святого отца пусть хранится у меня.

— Разумеется, мой господин, — сказал я и тут же недовольно заворчал, когда два охранника уронили меня на землю.

Боги, отвечавшие за время, благоволили ко мне сегодня. Я вернулся к себе и успел переодеться в задубевшую от морской воды одежду как раз перед приходом Лилианы и принцессы, которые наконец-то, ковыляя, покинули «Венеру». Грегор и Отто по-прежнему отсутствовали — вместе с оруженосцами выгуливали лошадей. Лилиана, увидев на моей рубахе следы морской соли, принялась энергично ее чистить. Впервые за последний год кто-то обо мне по-человечески позаботился. Мне это понравилось.

— Ты пропустила вот тут еще немного, — сказал я с надеждой, приподнимая рубаху.

Лилиана усмехнулась.

— Не знаю, что ты там затеял, но, видимо, это дело вернуло тебя обратно в ряды живых, — одобрительно заметила она.

— Что же ты там затеял? — спросила Джамиля строго, без тени одобрения. — Мне кажется, мы договорились, что ты не станешь ничего предпринимать самостоятельно…

— Я, госпожа, принял твой совет близко к сердцу и теперь действую сообща с лучшими из лучших.

Когда поздно вечером в шатер вернулись мужчины, то они решили, будто я весь день пробыл с женщинами. Последние, как и юный Ричард, не обмолвились ни словом, чтобы опровергнуть это впечатление. Я решил не обрабатывать Грегора до тех пор, пока не получу вестей от Симона де Монфора. У меня было подозрение, что выпадет только один шанс склонить Грегора к своему плану действий, поэтому хотелось быть совершенно точным в формулировках, прежде чем Грегор заподозрит, что у меня есть какой-то план.

Джамиля помогала Лилиане готовить вечернюю трапезу недалеко от шатра: походные кухни установить пока не успели. Как приятно было вновь оказаться на твердой земле — пусть даже эта твердая земля все еще ходила под ногами, как палуба. Простой ужин казался роскошным из-за того, что проходил в шатре, хотя пришлось довольствоваться твердыми сухарями и сушеной свининой, к которой ее высочество, кстати, даже не притронулась. В шатре, рассчитанном на пятерых, собралось семеро: Грегор, Отто, двое слуг-оруженосцев, две женщины и я. Странная, пестрая компания людей, имевших мало общего друг с другом, если не считать единодушной радости, с которой все покинули корабль. Поэтому и разговор за ужином в основном шел об этом: кто-то восторгался тем, что можно пользоваться настоящим туалетом, кто-то радовался запаху свежевскопанной земли и осенних листьев.

Я настолько привык приглядывать за Джамилей с утра до ночи, что невольно потащился за ней после ужина, когда она вызвалась помочь Лилиане помыть посуду.

— Ограничения в питании, госпожа? — язвительно спросила ее Лилиана, пока мы все вместе сбрасывали объедки с деревянных блюд в общую помойку.

Я слышал эти слова, но почти не обратил на них внимания, сосредоточенно глядя на холм, где располагался лагерь Симона де Монфора.

— Мусульманский обычай запрещает есть свинину, — ответила Джамиля.

— Думаю, дело тут не только в мусульманском обычае, — прошептала Лилиана.

Наступило молчание. Мне показалось, будто из лагеря Симона в нашу сторону движется огонек, но я ошибся. Становилось холодно. Облака, висевшие над горами, опустились к нам, и казалось, что пойдет дождь.

— Разве я в опасности? — прошептала за моей спиной Джамиля, стараясь казаться равнодушной.

— Ты в лагере, среди вооруженных крестоносцев, — сказала Лилиана, — поэтому придется ответить «да».

Кажется, на флагштоке Симона зажгли фонарь? Нет. Что ж, он, конечно, не станет оповещать о своем приходе, сделает все по-тихому. Погоди-ка… Кто это там? Никто, просто слуга. Женщины продолжали разговаривать, шепотом обмениваясь короткими фразами; единственное, что я четко расслышал, — это когда Лилиана произнесла: «…нападет вскоре на Задар…»

— О нет, дорогие мои, — пробормотал я, оборачиваясь к ним, и тоже перешел на шепот. — Мы не станем нападать на Задар. Я об этом побеспокоился. Так что можете обе размять ножки, пока есть возможность, ибо не пройдет и дня, как мы вернемся на корабль и возьмем курс на Египет.

Порадовавшись недоумению на их лицах, я подхватил блюда и направился к недавно вырытому колодцу, довольный самим собой. Только гораздо позже мне пришло в голову хорошенько задуматься над их разговором.

Утро следующего дня выдалось серое, зарядил дождь. Полностью обустроив лагерь, мужчины приступили к зловещим приготовлениям — точили копья, собирали булыжники для катапульт. Все знали, что грядет, и все, от пеших солдат до баронов, готовились к этому, хотя большинство из них либо ворчали по этому поводу, либо выражали полное недоумение. Я самодовольно радовался, что все они трудятся впустую и что вскоре откажутся от этого безумства, причем сами будут этому рады. Болтаясь без дела у шатра, я старался не слишком часто поглядывать на лагерь Симона и не показывать виду, что я чего-то жду.

Джамиля, следившая за мной, как коршун, вполголоса поинтересовалась, что я задумал. Моя беззаботность вызвала у нее подозрения.

— Ваше высочество, — прошептал я в ответ, — когда-то я способствовал, пусть и косвенно, тому, что мой народ попал под гнет наших соседей-завоевателей. Сегодня хочу помешать тому, чтобы это случилось с другим народом. Тем самым искуплю свою вину, совсем чуть-чуть.

— Значит ли это, что ты больше не должен пытаться себя убить? — спросила она.

— Вполне возможно, — нехотя ответил я в смущении оттого, что принцесса заговорила об этом. — Но не беспокойся, госпожа, даже если и не откажусь от этого намерения, то сначала верну тебя на родину.

Она пронзила меня острым взглядом.

— Если мое возвращение домой — это все, что удерживает тебя в этом мире, тогда я буду чувствовать себя обязанной отсрочить достижение твоей цели.

Вскоре после завтрака, когда моросящий дождь перешел в тяжелый туман, от городских ворот Задара к лагерю приблизилась торжественная процессия: мужчины, одетые исключительно в длинные белые туники, поверх которых были наброшены плащи, заколотые на груди огромными брошами. Таких длинных бород, как у них, я в жизни не видел. Шатры дожа располагались ближе ко входу в бухту, поэтому делегации пришлось пройти мимо всех палаток венецианцев и пересечь почти весь военный лагерь. На всем пути их сопровождали завороженные взгляды, росла толпа зевак, среди которых затесались и Грегор с Отто. Чтобы не потерять Грегора из виду, я тоже подошел к толпе, все еще дожидаясь весточки от Симона де Монфора.

Дож принял задарцев в своем шатре, не пригласив больше никого. Опущенный полог шатра защищал его обитателей от ноябрьского холода. Два германца и я шатались среди сотен, может, даже тысяч воинов, нетерпеливо надеясь, что разговор приведет к сдаче без боя. Многие, включая Грегора, поворачивались к востоку и вслух молились об этом. Меня давно подмывало махнуть на Отто рукой как на безнадежного кровожадного громилу, но на сей раз он тоже вроде бы надеялся, что вопрос разрешится без оружия. Я молчал и чуть не прыгал от нетерпения по жиденькой мокрой травке. Куда подевался Симон? Как подготовить Грегора, если неизвестно, к чему все-таки его готовить? Я нервничал оттого, что у меня назревал конфликт с тем, кого я плохо знал и кому не симпатизировал. Если Симон в самом ближайшем времени ничего не предпримет, то будет поздно.

Вскоре зазвучали фанфары, и Энрико Дандоло в окружении поводырей и охранников вывели из шатра, в котором остались одни задарцы. Вся свита проковыляла, словно стая уток, по небольшой открытой площадке к его личному шатру, который был гораздо больше, чем тот, где он принимал визитеров. Через секунду оттуда вылетела стая гонцов и понеслась вдоль берега, а потом вверх по склону, к палаткам командиров. Из шатра дожа донеслось нежное пение виолы, словно хозяину было наплевать на все на свете. Тем временем в шатре поменьше задарцы сбились в кучку и горестно молчали.

Тысячи воинов переминались с ноги на ногу, но не расходились. Всем было ясно, что происходит: задарцы предложили Дандоло свой город без боя, а тот разыгрывал из себя великого полководца. Он растягивал сладостные минуты дипломатической победы, заставляя посланников Задара томиться ожиданием в пустом шатре, пока он совещался в своих личных покоях с армейскими вожаками, в чьем одобрении, по сути, не нуждался и чье мнение его абсолютно не интересовало. Дандоло созвал их лишь для того, чтобы продлить унижение задарцев. Он затеял грубый сюрприз, как мне казалось, но это давало нам, тем, кто хотел спасти город, чуть больше времени, чтобы сорвать его замысел. Но где же Симон? Время шло быстро. Через несколько минут все закончится, и папская заповедь в руках Симона превратится в ничего не значащую подробность, потому что Задар успеет сдаться дожу.

Туман вновь перешел в дождь. Вскоре из всех уголков лагеря начали появляться командиры, откликнувшись на зов гонцов. Они быстро заполнили личный шатер Дандоло. Где же Симон? Я взглянул на Грегора, прикидывая, стоит ли признаться в содеянном, хотя вряд ли он помог бы спасти ситуацию. Он солдат и подчиняется приказам, а у меня никакого приказа при себе не было — я сам передал папский приказ в чужие руки.

Из шатра Дандоло начали доноситься победные возгласы и смех. Голос Дандоло звенел от самодовольного торжества, когда дож начал предлагать, как поделить богатства Задара сразу после капитуляции. Я мельком увидел посланников Задара в шатре поменьше. Прислушиваясь к голосу Дандоло, двое из них не выдержали и начали всхлипывать от унижения.

Наконец из самой дальней стороны лагеря к шатру дожа быстрым шагом направился Симон де Монфор, за ним следовала растущая с каждой секундой толпа высокопоставленных воинов. Симон улыбался. Я постарался напустить на себя небрежный вид. До сих пор мне не приходилось бывать в подобной ситуации: лично начав что-то, я затем не мог уже ничем управлять.

«Прошу тебя, Господи, — думал я, — умоляю, не дай Симону де Монфору испортить дело».

— Он идет вовсе не к Дандоло, — встревоженно сказал Грегор; меня тоже это немного обеспокоило.

— Почему он машет тебе, Грегор? — спросил Отто, не спускавший глаз с Симона.

— Понятия не имею, — пробормотал в ответ Грегор.

Теперь мне не удастся подготовить ни его, ни даже самого себя. Проклятье! Следовало бы получше присматривать за Симоном. Оставалось надеяться: он знает, что делает, и Грегор попадет в нужное русло.

— Ступай к нему, — прошептал я, когда Симон подошел совсем близко. — Он ждет.

Но Симон уже был перед нами.

 

14

На следующий день после праздника святого Мартина,

12 ноября 1202 года

Я должен теперь позабыть об изящном стиле, ибо то, что случилось, требует простого изложения событий. Клянусь головой святого Иоанна, то, о чем я здесь повествую, — истинная правда. Так много нужно сказать, а я по-прежнему очень неловок с пером, так что, если бы я попытался описать события в надлежащем стиле, у меня ушли бы на это дни. Придется представить сию запись на суд маркиза Бонифация, когда он присоединится к войску, иначе мое имя пострадает от незаслуженного унижения и оскорбления.

Начну с того, что случилось на берегу материка, как раз напротив Задара. Представители города явились, чтобы сдать его Дандоло, достопочтенному венецианскому дожу. Капитуляция избавила бы паломников от необходимости поднять оружие против братьев-католиков, поэтому я был ей рад, но, по правде говоря, никого из нас не радовало прибытие в этот край. Я примерный пилигрим и, как и другие примерные пилигримы, стремлюсь лишь достичь Святой земли и защитить ее от неверных.

Подобно прочим примерным пилигримам, я ожидал услышать от господина Дандоло, что он принимает капитуляцию, но дож оставил задарцев одних и призвал к себе в другой шатер лидеров войска. Однако граф Симон де Монфор прошел не к Дандоло, а к задарцам, где поблизости от входа в шатер ожидали решения рыцари и я среди прочих.

Велико было мое удивление, когда Симон де Монфор заключил меня в теплые объятия. Я был настолько обескуражен этим жестом, что позволил увести себя в шатер, совершенно не представляя, что произойдет дальше.

Граф Симон поприветствовал ожидавших послов. В их глазах читалась покорность. Один из них плакал. Тогда Симон сказал:

— Господа! Братья-христиане! Я принес вам весть, от которой возрадуются ваши сердца: не сдавайтесь Энрико Дандоло!

Задарцы были потрясены таким приветствием не меньше меня. Они недоуменно переглянулись и вновь обратили взоры на Симона.

— Ты смеешься над нами, господин? — спросил один из них.

Граф Симон подал знак какому-то аббату из своей свиты. Тот держал в руках пергаментный свиток, которого я прежде никогда не видел. Затем он произнес ложь, хотя, как я теперь понимаю, принимал ее за правду. Никакими словами не передать мое глубочайшее изумление, когда он сказал:

— Аббат Гюи держит в руке послание от самого Святого отца, которое прибыло сюда вчера и достигло нас благодаря благородным стараниям этого достойного рыцаря, Грегора Майнцского, сына верховного предводителя нашей кампании. Послание запрещает войску пилигримов нападать на вас под страхом отлучения от церкви.

Не знаю, чему я поразился больше — известию о существовании письма или моей объявленной во всеуслышание причастности к нему, ибо и вправду никогда прежде не видел письма и не слышал о нем до этой секунды. Я собирался выразить громкий протест, но понял, что ничего полезного этим не добьюсь в минуту кризиса, поэтому воздержался от каких-либо слов, решив сначала разобраться, в чем тут дело. Мой подопечный бритт улыбался мне с порога, как проказливый ребенок, который думает, что совершил хитрую проделку. Это он во всем виноват, и я обязательно расскажу об этом маркизу Бонифацию, когда тот вернется в войско, иначе всегда будут обвинять меня, вместо того, кто набедокурил. Однако должен признать, я верю, что бритт поступил так из хороших побуждений, желая угодить мне или подтолкнуть меня к действию, которое на самом деле считал благим. Сколько же мути в его душе, если он пошел на злодейство ради достижения своей якобы праведной цели.

— У франков нет к вам претензий, господа! — продолжал Симон. — Мы не для того принимали крест, чтобы преследовать наших братьев-католиков, и мы не станем этого делать!

Задарцы взирали на него в оцепенении.

— Вы можете мне верить. Ни один воин этой армии не желает проливать кровь христиан. Только у венецианцев против вас предубеждение. Да, венецианцы могут напасть на вас, но, клянусь именем Иннокентия Третьего, им не будет помогать ни один пилигрим. Безусловно, вы сумеете отразить нападение нескольких нечестивых моряков! Разве вы не понимаете, что если капитулируете сейчас, то лишитесь всего, кроме жизни?

— А если не капитулируем, то потеряем и ее тоже, — сказал кто-то из задарцев.

— Мы не станем нападать на вас, — медленно и четко повторил граф де Монфор.

Он взял у аббата Гюи послание Папы и зачитал его вслух, делая паузу после каждого предложения. Один из задарцев не знал латыни, поэтому второй тихо переводил ему на родной язык, показавшийся мне грубым и состоящим из одних согласных.

Задарцы изумленно переглядывались и лопотали что-то на своем языке.

— Легко давать подобные обещания в частном порядке, — сказал один из них, после того как Симон вернул письмо аббату. — Но повторите ли вы свои слова открыто, перед всем нашим народом? Перед всем городом?

— Это уже сделано, господа, — настаивал на своем граф Симон. — Мой человек, Робер де Бов, уже отправился к городским воротам, чтобы успокоить ваших сограждан и заявить о том, что пилигримы не причинят вам вреда. — Граф Симон с огромной любовью смотрел на задарцев. — Спокойно возвращайтесь в свой город и готовьтесь встретить венецианцев, если они настолько глупы, что будут настаивать на своем. Вы сумеете выдержать их атаку с гораздо меньшими потерями, нежели при капитуляции. Я зачитаю это послание баронам, которые собираются сейчас у дожа, и обещаю, что одно это письмо защитит вас от армии.

И Симон благодушно улыбнулся мне, ибо верил, что все это моя затея, хотя, клянусь своим долгом воина, ничего не было и в помине. Я чувствовал себя совсем как в тот раз, когда однажды мне на голову упало дерево (за секунду до того, как потерять сознание). Должно быть, у меня был встревоженный вид, но граф Симон не обратил на это внимания.

Задарцы в конце концов убедились, что граф Симон не шутит. Они пали ниц, произнося слова благодарности, а затем поспешно покинули шатер. Опять начался дождь, но он не мог остудить всеобщего ликования.

Граф Симон оглядел своих единомышленников и великодушно улыбнулся, когда они дружно поприветствовали его. У него красивый, зычный голос; я даже порой думаю, ему самому нравится себя слушать. Симон произнес:

— Мне радостно сознавать, что дух истинного христианства победил. Это вселяет надежду на успех нашей кампании. Особо хочу обратиться к Грегору Майнцскому с благодарностью за то, что он тайно взял письмо у тех, кто хотел его скрыть. Так давайте же отпразднуем этот благословенный поворот событий. — И он жестом показал на дальний угол, где стоял бочонок с вином венецианского дожа.

Я не пил. Стоял в середине шатра, окруженный весельем, и пытался разобраться, нужно ли огорчаться или радоваться тому, что сейчас случилось. Ко мне подходили рыцари, кланялись и даже прикладывались к руке для поцелуя. Они восхищались моими подвигами на турнирном круге, говорили, что для них большая честь участвовать в этом великом событии вместе со мной. Некоторых когда-то я брал в плен, забавляясь на поле. Вспомнив о пленных, я оглянулся на порог, где стоял мой подопечный бритт.

Таким счастливым я его еще не видел за все полтора месяца нашего знакомства. Даже не подозревал, что эта физиономия может так светиться от удовольствия. Натворив гнусностей, он искренне верил, что поступил, как ангел. Признаюсь, в ту минуту даже мне не верилось, что он как ангел-проказник явился сюда, чтобы поддержать мою репутацию. Клянусь честью, я бы ни за что не вступил в подобный сговор с графом Симоном, но теперь, когда все закрутилось, мне казалось, будто я участвую в праведном деле. Даже сейчас мне кажется праведным деянием истинного пилигрима защитить пожелания Папы от тех, кто готов действовать им вопреки. Несмотря на все последующие события, верю, что маркиз Бонифаций будет доволен, когда узнает о моей попытке исполнить приказ его святейшества.

Однако для нас ситуация развивалась дальше не лучшим образом.

Почти сразу венецианский дож Энрико Дандоло вернулся в шатер, сопровождаемый охраной и радостной толпой из двухсот благородных баронов. Лицо дожа выражало триумф, ибо он верил, что город безропотно покорится ему, так что ни одна стрела не будет выпущена из лука.

Но ликовал он чуть дольше остальных, пока изменившийся шум вокруг него не подсказал дожу: что-то пошло не так.

— Что случилось? — строго спросил он во внезапной тишине. — Где наши задарские просители?

Граф Симон де Монфор подождал, пока свита дожа полностью не собралась в шатре, отчего стало очень тесно. Потом он заговорил, отнюдь не церемонно:

— Они не просители, Дандоло. Их посвятили в истинное положение дел, и они вернулись в свой город, чтобы защитить его от безбожников-венецианцев, которые намерены на него напасть. Пилигримы не будут участвовать в нападении, и задарцы теперь это знают.

Лицо Дандоло порозовело от гнева.

— Что это за безумие? Конечно, пилигримы пойдут в атаку, мы уже обо всем договорились. Какое злодейство ты готовишь, Симон?

Симон зарделся, совсем как Дандоло.

— Это я готовлю злодейство? А какое злодейство готовил ты, когда хотел утаить волю Святого отца в угоду собственной алчности? Гюи! — Он повернулся к аббату с письмом и указал на раскладной стол. — Забирайся сюда! Огласи послание Папы всем этим господам.

Аббат взобрался на стол и поднес к глазам письмо Святого отца.

— От имени Папы, — произнес он, — запрещаю вам нападать на этот город, его жители католики, а вы — пилигримы!

Гюи развернул свиток, выискивая глазами суть послания. Не успел он его найти, как Дандоло заверещал от ярости, и его охранник, неправильно истолковав причину хозяйского гнева, вскочил на стол с кинжалом в руке. Выхватив письмо у Гюи, он швырнул его наземь, затем схватил аббата за воротник и занес кинжал, словно собираясь заколоть его.

Я тут же протиснулся сквозь толпу, отпихивая локтями взволнованных людей, и оказался рядом со столом. Обхватив венецианца за колени, я дернул его так, что он повалился мне на спину, задевая попутно других. Он упал на землю, а я развернулся и оседлал его. Вырвать из ослабевшей руки кинжал и приставить к его собственному горлу уже не составило труда. Симон де Монфор вскочил на стол, собираясь защитить аббата Гюи от нового нападения, которого не последовало. Всех настолько испугал мой поступок, что они окаменели и уставились на меня.

— Ты не прольешь крови святого человека! — прокричал я,

— Кто это? — взревел дож. — Мне незнаком этот голос!

— Зато ты слышал об этом человеке. Мы все наслышаны о Грегоре Майнцском, — объявил Симон де Монфор. — Он зять маркиза Бонифация и его помощник, герой и объект зависти почти всех воинов. Если ты довел его до того, что он поднял оружие на тебя, то десять тысяч воинов узнают об этом и решат, что ты безбожник.

Мужчины закивали, мрачно выражая свое согласие. Меня же после такой похвалы охватило двойственное чувство: гордость и осознание тяжелого бремени ответственности.

Передав венецианца в руки Симона, я выпрямился и сунул кинжал себе за пояс. Все взгляды были обращены только на меня. А я, в свою очередь, посмотрел на бритта, который ошивался у открытого полога. Он разок кивнул, понимая, насколько я рассержен за то, что он втянул меня в это дело, но потом он заулыбался. Я чуть не признался перед всеми, что это его рук дело, поскольку сам никогда не ввязываюсь в политику. Но было стыдно, что меня провел какой-то безродный проныра, к тому же такое признание ничего не изменило бы.

Мне надо было не говорить о политике, а просто выразить свое скромное кредо:

— Господа, я не для того вступил в это войско, чтобы уничтожать христиан.

— А тебе и не нужно их уничтожать! — закричал Дандоло. — Они и без того сдаются. Так что никакой моральной дилеммы перед тобой не стоит.

Могу поспорить, что более серьезная моральная дилемма — ослушаться приказа Папы. Но дож был настроен, как солдат перед боем, для которого главное не принципы, а выгода. Поэтому я тоже заговорил о практичной стороне дела:

— Теперь задарцы не сдадут город, господа, ибо они верят, что мы подчинимся предписанию Папы и не станем на них нападать. Поэтому моральная дилемма по-прежнему очень остра…

— Никакая это не дилемма, если решение очевидно! — выкрикнул граф Симон. — Те из вас, кто готов не подчиниться приказу его святейшества, помогают венецианцам вести вендетту против католиков, никогда не причинявших вам зла. Но успеха не ждите. Стены Задара выстоят, а от всех ваших стараний пострадает только наше дело. Армия должна сохранить свою целостность, как желает того Папа, и она подчинится его приказу.

(Действительно, с этим я должен согласиться.) Дандоло начал сыпать проклятиями, а потом сказал:

— Господа, сейчас не тот случай, чтобы доказывать свое духовное превосходство! Кризис неминуем, а его последствия опровергнут даже самые горячие клятвы. Город был сдан мне на милость, а ваши люди лишили меня возможности распорядиться им! Неужели вы из тех, кто не держит собственного слова? Так вот, вы поклялись помочь мне завоевать Задар, и теперь я призываю вас так и поступить!

Вельмож охватило сомнение. Я понимал всю сложность ситуации, но молился, чтобы бароны уважили его святейшество. Молился, чтобы в решительный момент они отказались от захвата города.

Но они согласились.

Шатер огласили злые выкрики согласия. Гнев собравшихся был направлен на обоих — и на Дандоло, и на Симона, — но в большей степени на Симона, ибо он был одним из них, и он же был причиной теперешней неловкости. Граф Симон был потрясен, когда понял, что его соратники-бароны пошли против него.

— Я не вступлю в бой, и мои люди тоже! — прокричал он.

— Как и мои! — проорал один из его вассалов (по-моему, это было уже лишнее).

Граф Симон обратился к Пьеру Амьенскому, одному из своих самых стойких союзников. Мессир Пьер покачал головой, глядя в глаза графу Симону, ибо он не собирался раскалывать армию.

— Грегор Майнцский? — выкрикнул граф Симон то ли с вызовом, то ли с мольбой.

Клянусь головой святого Иоанна, не стоило графу Симону обращаться ко мне, я ведь не командую ни одним отрядом. Я взглянул на бритта, стоявшего у порога. Вид у него был понурый, и я испугался, как бы он не совершил чего-нибудь более катастрофического, чем это вмешательство в наши дела, которое привело бы к совсем тяжким последствиям для меня.

— Мессир! — прокричал я, перекрывая шум, и распростерся у ног Дандоло. Толпа притихла, тогда я поднялся с земли. — Правда ли, что эти бароны будут сражаться по твоему приказу и прикажут своим людям поступить так же?

Я оглядел шатер, и две сотни голосов уверили меня, что так оно и будет. Было ясно, что они не хотели так поступать. Не менее ясным представлялось и то, что мне их не отговорить. Сейчас для меня как для послушного воина самым главным было сохранить целостность войска, если оно пойдет на штурм по приказу. Я бы ни за что не допустил раскола армии, но мне отчаянно хотелось избежать предстоящей битвы, ведь по вине моего подопечного бритта мы лишились возможности получить победу без боя.

— Мы все еще можем избежать кровопролития, — сказал я. — Направьте посла к задарцам. Сообщите им, что их ввели в заблуждение. Предупредите, что если они не сдадутся, то армия пойдет на штурм и всех их уничтожит. Если они поймут, какая опасность им грозит, то, возможно, они все-таки капитулируют. Пусть они не сохранят свободу, зато, по крайней мере, останутся живы.

Мои слова встретили единодушное одобрение. Но мессир Дандоло утихомирил толпу жестом руки и презрительно вы сказал следующее:

— И кому они поверят? Я не пошлю ни Робера де Бова, ни Симона, ни даже тебя — никому из тех, кто участвовал в этом дебоше, доверять нельзя. Но если пойду я или мои представители, то задарцы решат, что мы пытаемся их провести.

— Епископ Конрад Хальберштадтский, мессир. Он лицо духовное, — ответил я.

Дандоло согласился, и его преосвященство Конрад немедленно отправился в путь. Страсти не утихали, и дож распустил собрание, пообещав, что глашатаи сразу оповестят весь лагерь, как только задарцы ответят.

Я выбежал из шатра, так как заметил, что бритт исчез и есть основания опасаться самого худшего. Действительно, оказавшись за порогом, я заметил его шагах в десяти, согнутого в три погибели, словно его выворачивало наизнанку. Мимо него как раз проходила группа молодых воинов, и он, падая на колени, протянул к ним руку. С ловкостью закоренелого злодея он каким-то образом умудрился вытянуть кинжал у одного из воинов. Я побежал к бритту, но мой брат Отто тоже за ним наблюдал и настиг его первым. Он схватил запястье бритта с такой силой, что тот выронил кинжал.

— О нет, — сказал Отто, — ты не умрешь и переживешь все это вместе с нами.

 

15

Все подумали на Симона, но ведь это я заварил кашу. Если сейчас погибнет хотя бы один задарец, который остался бы жив в случае капитуляции, то его кровь будет на моих руках. Этот грех был даже хуже, чем тот, что я совершил у себя на родине, где мы, по крайней мере, все принадлежали к одному племени. А здесь я был сующим нос не в свое дело чужаком среди таких же чужаков. Я с содроганием думал, как Джамиля отнесется к последней новости.

По дороге к себе в лагерь я растратил весь свой гнев на Отто и теперь был не живее мокрой тряпки. Он толкал меня перед собой, а когда мы вошли в шатер, бросил меня на нераскрученные тюфяки. Дождь шелестел по крыше шатра.

— Привяжи его к шесту. Глаз не спускай и держи подальше от него все острые предметы, — велел хмурый Грегор старшему Ричарду.

Старик, как всегда в свободную минуту, вырезал очередную шахматную фигуру. Он загнал нож по рукоять глубоко в землю, подальше от меня, и предложил Отто и Грегору полотенца, чтобы утереть лица. Грегор огляделся по сторонам. Поморгал и снова огляделся.

— Где мальчишка? — спросил он.

— И принцесса? — подхватил Отто, обращая свой вопрос к Лилиане, которая нарезала сушеную свинину, деля ее на шесть порций.

Никто не ответил. Нависла тишина.

— Отвечайте же кто-нибудь! — приказал Грегор. — Куда они подевались?

— Она ушла, мессир, — сказала Лилиана и отодвинула деревянное блюдо со свининой, после чего достала из плетеной сумки нечто похожее на гриб и принялась мелко крошить.

— Что? — прохрипел я, вскидывая голову.

— Джамиля ушла, — повторила Лилиана. — Взяла с собой Ричарда, но он скоро вернется.

— Куда ушла?

— В город. — Лилиана отодвинула нарезанный гриб и указала ножом в сторону бухты и стен Задара. — В тот город.

— Когда? — в ужасе вскричал я, приподнимаясь на локтях. — Зачем?

— Когда послы Задара радостно возвращались к себе, не думая больше о сдаче города, она и Ричард потихоньку проскользнули в ворота вслед за ними.

— Это ты позволил ему уйти? — сердито спросил Грегор, оборачиваясь к старику. — Отпустил собственного внука на вражескую территорию?

Лилиана поспешила ответить:

— Люди Симона де Монфора разнесли по всему лагерю, что задарцы нам не враги. По крайней мере, не были ими какой-то промежуток дня, хотя и очень короткий. Джамиля попросила мальчишку пойти с ней, чтобы он мог забрать награду в благодарность за ее спасение от Барциццы.

— Забрать награду откуда? — спросил я. — Куда она ушла?

Раздраженно фыркнув, Лилиана воткнула лезвие маленького ножика в деревянный поднос и посмотрела на нас, вернее, только на меня.

— Она там кое-кого знает. Семью египетского купца. Она решила, что для нее будет безопасней отдать себя его заботам и вернуться в Египет в сопровождении единоверцев, а не христиан, направляющихся на Восток, чтобы убивать ее народ. Или, лучше сказать, убивать народ, который она выдает за свой.

— Что ты хочешь этим сказать? — опешил я.

— Да брось ты, — с преувеличенным терпением сказала Лилиана, — ты ведь знаешь не хуже меня, что Джамиля никакая не принцесса.

— Подозревал, но не знал точно, — фыркнул я.

— Лилиана, ты говоришь так, словно ее происхождение очевидно, — вмешался Грегор, пребывавший в большем спокойствии, чем я. — Лично мне ничего не известно, кроме того, что она была невольницей Барциццы. А что ты знаешь?

Лилиана удивленно посмотрела на нас и расхохоталась.

— Вы в самом деле не догадывались? А мне казалось, я была последней, до кого это дошло: что взять с невежественной шлюхи? Мне казалось, мы заключили молчаливый договор не обсуждать ее. — Глядя на наши оторопелые физиономии, она кивнула с обычным своим выражением веселости и сочувствия. — Ладно, так и быть, — сказала она. — Полагаю, невежественная шлюха не совсем тупа. Сами подумайте. Она хорошо образованна, говорит на нескольких языках, разбирается в законах, знает обычаи и даже деньги многих стран. Умеет отстоять свое мнение в философских и теологических спорах. Не склонит покорной головы ни перед одной земной властью…

— Это не доказывает, что она не принцесса, — нетерпеливо перебил ее Грегор.

— Она не принцесса, мессир. — Лилиана покачала головой. — У ее семьи никогда не было никаких владений. Всю жизнь она провела, словно на чужбине, и знала, как смешаться с толпой, как исчезнуть, если понадобится, не испытывая при этом жалости к самой себе, не теряя ни капли достоинства.

— Совсем как ты! — сказал Отто, поддавая мне коленом в спину.

Я дал сдачи, шлепнув его по ноге, тогда он больно щелкнул меня по затылку. Продолжать возню у меня не было сил.

Лилиана закатила глаза.

— Вы по-прежнему ничего не понимаете. Наверное, я сообразила быстрее, потому что когда-то ее соплеменники жили недалеко от нашего дома. Неужели вы не видите, что она иудейка?

Все потрясенно молчали, а потом я разразился горьким смехом.

— Что же она делала в египетском дворце? — удивился Отто.

Лилиана пожала плечами.

— Думаю, ее муж работал на хозяина. Мне кажется, к иудеям там относятся терпимее, чем в христианских странах.

— Выходит, она отправилась в дом соплеменника здесь, в Задаре? — уточнил Грегор, пытаясь разобраться.

— Не знаю, иудей ли он, но то, что он из Египта, это точно. Джамиля знала его раньше, и по какой-то причине он перевез сюда семью. А юного Ричарда она забрала с собой, чтобы прислать с ним знак благодарности. — Лилиана посмотрела прямо на меня. — И просила передать особо, чтобы ты не смел себя убивать, — сказала она и вновь принялась кромсать таинственный гриб.

Мы сидели и подавленно молчали; потом у входа послышался шум, и вошел юный Ричард, промокший под дождем, но веселый, с кожаной сумкой размером примерно с его голову. Сумку он положил у моих ног, раздуваясь от важности и мальчишеского ликования.

— Это тебе, от принцессы, — объявил он, улыбаясь.

— Мы знаем, что она не принцесса, — сказал Грегор.

— Почему бы, мессир, вам не позволить ему открыть сумку? — спросил самодовольный юнец, забыв на секунду, кто он такой.

Я продолжал тупо сидеть, не шевелясь, зато Отто был рад помочь. Изумленно вскрикнув, он достал из сумки две полные пригоршни серебряных монет. Потом, блеснув глазами, посмотрел на Грегора.

— А за городскими стенами такого добра еще больше. — Он кивнул на юного Ричарда. — С помощью этого парня мы точно узнаем, где оно лежит.

— Даже не думай! — угрюмо сказал я.

— Пока тебя не было, здесь началось какое-то безумие, — поспешно пояснил Грегор. — Теперь, оказывается, мы все-таки пойдем на штурм города.

— Это означает, — благодушно продолжил Отто, — что в конце концов мы обшарим все закоулки. Поэтому скажи мне прямо, парень, в самых ясных выражениях, где стоит дом со всеми этими сокровищами.

С этого момента события развивались совсем скверно. Симон де Монфор и Робер де Бов были очень убедительны в своих заверениях, и, как следствие, ни один житель Задара не мог представить, чтобы армия франков приняла участие в штурме, поэтому они отмахнулись от епископа Конрада как от пешки венецианцев. Задарцы с радостным энтузиазмом (и все по моей вине) готовили город к нападению, в котором, по их убеждению, будут участвовать самое большее несколько сотен моряков.

Но на самом деле десять тысяч воинов и почти столько же моряков провели остаток этого ненастного дня в подготовке к завтрашнему штурму. За исключением Симона де Монфора, который вывел своих людей из лагеря и разбил палатки в нескольких милях, чтобы не видеть того, что последует. Когда солнце клонилось к горизонту за облаками, Симон отправил к нашему шатру делегацию, которая во всеуслышание попросила Грегора Майнцского вывести германских рыцарей из лагеря. Сотни германских воинов собрались, чтобы посмотреть, как поступит рыцарь.

Грегор, на лице которого застыла нерешительность, извинившись, скрылся в шатре и опустил полог. Воины окружили шатер и тихо переговаривались, отгородив нас от всего мира, как снежной бурей.

Грегор уселся на пол рядом с Отто и мной и принялся рассуждать сам с собой о том, что теперь делать. Мы с Отто не годились ему в советники. Для Отто все было просто: армия решила атаковать, а Грегор был частью армии, следовательно, и он должен атаковать. Для меня, по-прежнему опутанного веревками и несчастного, тоже все было просто: предстоящая атака была гнусным грехом, тем более гнусным, что наши (ну хорошо, мои) никчемные попытки защитить задарцев на самом деле подвергли жителей города еще большему риску. Грегор будет не чем иным, как воплощением лицемерия, если хотя бы не уйдет в знак протеста из лагеря.

— Не я пытался отговорить их от капитуляции! — сказал, как отрезал, Грегор и закрыл лицо руками. Отбросив в сторону метафоры и поэтические домыслы, отмечу, что он и в самом деле излучал то серый, то золотистый свет в зависимости от его душевного состояния — это было подлинным физическим явлением, словно порожденным его собственной верой. В эту минуту его окутывал серый туман. — Если я уйду, то буду повинен в расколе армии. Если армия распадется на части, мы никогда не освободим Святую землю, а я жизнью поклялся ее освободить.

— Вспомни песню Деворы, — сказал Отто. — «Что сидишь ты между овчарнями, слушая блеяние стад?..»

Тут он для большего эффекта врезал мне по плечу — наверное, я и был овцой из того стада.

— «Пришли цари, сразились…»

— Они не сражались с католиками, Отто, — сказал Грегор.

Возле входа поднялась суета, послышался шум, прорвавшийся сквозь нашу снежную бурю, и кто-то откинул полог. Грегор нетерпеливо подал знак старику Ричарду, чтобы он снова завесил вход, но не успел тот протянуть руку, как в проеме показалась промокшая макушка епископа Хальберштадтского. Грегор и Отто поспешно вскочили, чтобы приветствовать его, а я остался сидеть.

Но у меня появилась надежда. Я знал, что Конрад был настроен против штурма, хотя и повел себя ужасающе пассивно.

— Ваше преосвященство, — с облегчением выдохнул Грегор. — Эта толпа…

— Эта толпа — вина Симона, а не твоя, — ответил Конрад, стараясь успокоить рыцаря.

Выглядел он постаревшим на десять лет.

— Неважно, кто виноват в том, что собралась толпа, ваше преосвященство, — сказал Грегор. — Важно то, что люди ждут, хотят услышать мое слово. — А потом, к моему разочарованию, он добавил, словно обожающий своего хозяина прислужник: — Скажите, что мне делать?

— Велите ему сражаться, молю вас, ваше преосвященство! Иначе он будет плохим воином, — настаивал Отто. — А это отразится на всех, кто служит вместе с ним.

Конрад нахмурился, глядя на Отто.

— Сын мой, — сказал он, — ты не просто воин, ты воин Христа.

— Я буду воином под шестифутовым слоем глины, если всю зиму проведу без еды и крова, ваше преосвященство, — возразил Отто. — А благодаря этому идиоту, — он опять пнул меня коленом в спину, — больше ничего нельзя добыть мирным способом.

— Заткнись! — пискнул я и свернулся калачиком на своей стороне подстилки.

— Если не участвовать в битве, то никакой пользы от этого не будет, разве не так, ваше преосвященство? — продолжал спорить Отто. — Симон де Монфор ничего не добьется своим благородным отступлением.

— Симон собирается покинуть армию и отправиться прямо в Сирию, — объявил Конрад. — Он не будет завоевывать Задар, он не примет крова от задарцев и не позволит, чтобы зима помешала ему двигаться вперед. Он пример для всех пилигримов.

— Если не считать того, что он ослабляет армию, — сказал Грегор.

Конрад печально кивнул.

— И вы не хотите, чтобы я тоже так поступил, — заключил Грегор.

— Истинно так, — печально кивнул Конрад.

— Неужели вы хотите, чтобы он напал на католиков? Не может быть! — упрямо твердил я, привстав с подстилки.

— Хочу, чтобы он остался с армией, — сказал епископ и вновь повернулся к Грегору. — Но бритт прав, надеюсь, ты не станешь сражаться.

— Вы хотите, чтобы мы отсиделись в шатре? — резко спросил Отто. — Простите, ваше преосвященство, но это не сделает нас хорошими христианами, это сделает нас женщинами!

— От женщины требуется кое-что еще, — едва слышно вставила свое слово его прачка-кухарка-посудомойка-любовница, занятая приготовлением вечерней трапезы.

Грегор расстроенно посмотрел на Конрада. Я проникся к Грегору сочувствием. Его кукловоды совершенно не справлялись со своей работой: я провалил все дело, Бонифаций вообще куда-то исчез, а Конрад опять темнил.

— У этой проблемы нет решения, которое удовлетворило бы всех, — сказал Конрад, как всегда увиливая от прямого ответа. — Есть только множество моральных компромиссов.

— Мне не придется идти на компромисс, если я вступлю в бой, — объявил Отто.

— Если Грегор воздержится от боя, ты должен поступить так же, — сказал епископ.

— Чепуха, ваше преосвященство, — возразил Отто. — Он мне не начальник и не подчиненный, а сводный брат, и моя мать была знатнее.

— Я рыцарь, а ты нет, — напомнил Грегор. — И я тебя старше.

— А я оплачиваю почти все наши расходы, — парировал Отто. — И буду сражаться, если захочу, и никакой это не компромисс.

Конрад мрачно посмотрел на него и решил его поправить:

— Твой компромисс, сын мой, в том, что ты позволишь венецианцам превратить себя в их наемника. И если ты не понимаешь, в чем здесь компромисс, значит, нам с тобой предстоит еще много работать над твоей духовностью. С другой стороны, компромисс Симона заключается в том, что он ослабляет армию в преддверии будущих сражений, уводя своих людей и призывая остальных покинуть поле брани. Грегор вообще не хочет идти ни на какие компромиссы и потому при данных обстоятельствах рискует проявить бездействие, так как другого выхода не видит. — Епископ повернулся к Грегору. — Оценка справедлива?

Грегор задумчиво поморщился.

— Да, ваше преосвященство, — ответил он.

Конрад вновь обратился к Отто:

— Поэтому лучшим решением для Грегора будет то, которое позволит совершить меньше всего зла. Если это означает остаться с армией, но отказаться применить оружие против задарцев, то пусть так и будет. Это достойный компромисс. Обладай ты подлинным достоинством солдата, пусть даже тебе не хватает христианского сострадания, ты пошел бы тем же путем, вместо того чтобы пресмыкаться перед венецианцами.

Получив наконец приказ, которого он так ждал, Грегор разогнал серый туман и снова засиял золотом. Он незамедлительно вышел из шатра и обратился к германцам, высоко держа над головой факел, который излучал меньше света, чем сам Грегор. Наш доблестный рыцарь объявил, что не собирается никуда уходить, но в битве участвовать не будет. Ему не нужно было просить их последовать его примеру. Золотой свет вполне гарантировал, что так все и сделают. По крайней мере, одному из нас стало легче на душе.

 

16

Когда мы проснулись на следующее утро, Отто в шатре не было.

Чтобы так бесшумно исчезнуть, требовалась большая ловкость. Шатер был просторный, но, дабы не замерзнуть, мы все спали вповалку, прижавшись друг к другу, под накинутыми внахлест одеялами: Лилиана с одного края, затем Отто, Грегор и два оруженосца с обеих сторон от меня, ближе к выходу (им было поручено следить за мной). Ничего волнующего в такой близости не было, даже когда Отто, решив погреть руки, сунул их под юбку Лилианы и принялся рассказывать, что он там нашел.

Видимо, на рассвете, сыром и холодном, нашему юноше каким-то образом удалось выпутаться из-под одеял, никого не разбудив — даже любовницу и брата, лежавших с обоих боков, — и покинуть шатер в полных доспехах и с мечом. Даже я, спавший очень чутко, не шелохнулся. Лилиана проснулась первой, поняла, что случилось, и произнесла вслух, почти весело: «О господи!» Это и разбудило всех нас.

Мы сели и огляделись по сторонам, мгновенно прогнав остатки сна. Потом, как по команде, посмотрели на Грегора, хотя, судя по его виду, напрасно это сделали.

Снаружи раздался короткий и громкий призыв труб и барабанов. Наступила гнетущая тишина, а потом послышались совсем кошмарные звуки: в нескольких сотнях ярдов от бухты огромные катапульты, установленные на галерах, начали со свистом швырять камни через стены Задара. Вскоре к ним присоединились более мощные сооружения, метавшие булыжники, способные разрушить сами стены. Запрещенная атака на Задар началась, и где-то там, на воде, Отто принимал в ней участие.

В первую минуту никто из нас ничего не говорил. Мы просто сидели плечом к плечу, сознавая с каждым глухим ударом невозможность повернуть дело вспять. Штурм проводился только с кораблей, которые почти окружили город. В паузах между грохотом каменных снарядов до нас доносился барабанный бой и всплеск весел. От Грегора исходило такое напряжение, что мне даже казалось, стоит протянуть руку, и я сумею извлечь звук из воздуха, как из натянутой струны. В нем боролись две его сущности: пилигрим отказывался сражаться, а воин был глубоко уязвлен тем, что где-то рядом идет бой, но без него. Он напоминал мне распалившегося священника, на глазах которого происходит оргия.

Наконец Грегор подтолкнул локтем юного Ричарда:

— Одевайся, ступай туда и отыщи Отто. Скажешь ему, чтобы возвращался в шатер.

— Позволь мне пойти вместо него, господин, — вмешался старик Ричард.

— Я справлюсь, — коротко буркнул юноша.

— Не хотелось бы, чтобы мальчишка болтался на поле сражения, господин, — обратился старик к Грегору. — Именно так мы и потеряли его отца, упокой Господь его душу!

— Как хочешь, — миролюбиво согласился Грегор.

Старый Ричард строго кивнул в знак благодарности и жестом велел внуку оставаться на месте, после чего оделся и тихо вышел из шатра.

В липком рассветном тумане Лилиана поддерживала огонь и разогревала эль, чтобы потом размягчить в нем сухие галеты — нашу основную еду. Мы с мальчишкой скатали тюфяки и засунули в сундук. Потом я свернулся калачиком на циновке, приказав своей душе отбыть в чистилище. Душа не подчинилась. Все молчали.

Когда галетная кашица была готова, все вышли и сгрудились у костра. Я один остался в шатре, чувствуя, как тепло из тела уходит в землю. Грегор перед трапезой произнес короткую благодарственную молитву. Завтракали молча; я не проглотил ни крошки.

В шатер врывался грохот битвы. Барабанный бой на военных галерах и далекие людские крики смешивались с раскатистым грохотом камней из катапульт. Не было бы никаких этих криков, если бы я просто дал людям возможность капитулировать. По обеим сторонам шатра раздавался топот — это воины бежали со всех уголков лагеря на помощь атакующим.

Поев, все молча сидели какое-то время.

— Ричард, займись Саммой и Оро, — донесся до меня тихий голос Грегора. — Лилиана, тебе поручаю собрать хворост. Но не забывай приглядывать за бриттом. И близко не подпускай его к своему кухонному ножу.

Шум атаки нарастал с каждой минутой, воины швыряли камни в стены, где висел тот самый крест, который они поклялись защищать. Наверное, гибли люди. Они остались бы в живых, если бы я не сунул нос в чужие дела и предоставил действовать тем, кто умнее.

Настал час обеда, когда старик Ричард вернулся в шатер. Об Отто он ничего не разузнал, так и не сумев его найти ни на одном из кораблей в бухте.

Весь этот день мы провели, не отходя от шатра. Мне хотелось, чтобы мое сердце перестало биться. Думаю, на этот раз Грегор не стал бы слишком меня ругать. Он сам был в паршивом настроении из-за вынужденного бездействия. Я считал, что Конрад оказал ему дурную услугу своим советом, но, конечно, радовался, что Грегор не участвует в битве. Лучше бы ему сняться с места и уйти подальше. Мои слабые попытки склонить его к такому шагу оказались пустой тратой времени.

День тянулся бесконечно долго. Ричардусы меньше всех страдали от скуки: дед продолжал выстругивать фигурки и пытался привить какие-то навыки работы с деревом внуку. Грегор ни на секунду не расслабился. Как пес, выдрессированный реагировать на определенный раздражитель, он рвался в бой и оттого, что не мог сражаться, совершенно выбился из сил. В течение дня германские рыцари под давлением графов, у которых служили, приходили к шатру просить у Грегора прощения за то, что пойдут выполнять свой воинский долг. Остальные германцы — включая нескольких баронов — отказались участвовать в битве. Целый день они шли один за другим, чтобы подтвердить лишний раз Грегору свое решение и поблагодарить его за то, что он подал им пример. Граф Бертольд Катценелленбоген (даже в случае крайней необходимости я не смог бы придумать такое имя) осчастливил нас личным посещением, заполнив шатер слугами и помощниками, от которых несло горчицей. Он пришел с Конрадом, и оба принялись нахваливать молодого рыцаря, который нашел, благодаря счастливому сочетанию благоприобретенных и наследственных душевных качеств, достойное решение «проблемы Задара», чего не удалось никому другому: пассивный сидячий протест. Если кого из вельмож и не устраивала позиция Грегора, то сейчас им было недосуг бранить его за это.

Солнце закатилось рано, как бывает ближе к зиме, и, когда стемнело, Отто наконец вернулся, как из другого мира. Дождь, принимавшийся периодически лить в течение дня, совсем прекратился час назад. Отто был грязный, взъерошенный и усталый, будто славно потрудился. События дня скорее воодушевили его, чем расстроили.

Прежде мне никогда не доводилось видеть воина в железных доспехах — мои соотечественники пользовались кожаными. Вид у него был грозный даже без шлема, который он держал под мышкой. Отто был закован в кольчугу буквально с ног до головы, только лицо и сапоги остались незащищенными.

— Видели катапульты? — спросил он, стаскивая зубами одну из рукавиц.

Лилиана с облегчением закрыла лицо руками. Он бросился к ней, облапил своими ручищами в пыльных кольчужных рукавицах и поволок от того места, где она чистила на ужин неизвестные мне корнеплоды.

— Так ты беспокоилась? — Он расхохотался и уткнулся грязным лицом в вырез ее платья. — Ммм, покажи мне, милая, как ты обо мне волновалась.

Лилиана принужденно рассмеялась, стараясь казаться спокойной и даже строгой.

— Никому не интересно смотреть, как ты развлекаешься. Думаю, они даже не захотят накормить тебя ужином.

— Ха! — фыркнул Отто. — Я здесь единственный, кто исполнил сегодня свой воинский долг. И поэтому заслужил ужин больше, чем все вы, вместе взятые! Если речь идет об уединении, то мы можем выдворить остальных из шатра!

— Этой мой шатер, Отто, и ты не смеешь оскорблять меня в нем, — сказал Грегор, гневно вспыхнув. Было ясно, что он ревнует к Отто, который весь день действовал. — Если тебе не хватает дисциплины, чтобы управлять собой, можешь взять одеяло и взгромоздиться на Лилиану где-нибудь в горах.

Отто, стянув вторую перчатку, оглядел остальные хмурые лица, на которых, однако, читалось облегчение.

— Во всяком случае, это веселее, чем оставаться здесь. Боже правый, бритт что, умер? — спросил он, указывая на меня, и, не дождавшись ответа, продолжил: — Идем, Лилиана.

Усмехнувшись, он жестом велел ей забрать одеяло из сундука. Тут Грегор вытянул руку, преградив ему выход.

— Сначала расскажи, что происходило сегодня. Я рад, что ты цел и невредим, — добавил он с неохотой.

Отто пожал плечами и подошел к сундуку, так как Лилиана не шелохнулась.

— Мы сели на военные галеры, установили катапульты и начали швырять камни, чтобы прогнать задарцев со стен. Почти ничего не добились. Задарцы тоже швыряли в нас камни. С тем же успехом. Скучновато было. Но галеры, скажу я вам, перемещались молниеносно! Такое впечатление, что гребцы сделаны из железа, и дисциплина у них, какой я в жизни не встречал. Знаешь, — неожиданно перешел он на доверительный тон, которым один взволнованный воин беседует с другим, — цель в таком бою такая же, как на земле: подобраться поближе, чтобы забросить абордажные крюки и вскарабкаться на башни. Ты скажешь, что это легко, поскольку городские стены не так уж высоки. Но задарцы набрали камней с пол горы и довольно успешно отбивались с помощью своих катапульт. Насколько мне известно, никто не пострадал. Мы прекратили штурм, когда стемнело. Завтра снова пойдем в бой и на следующий день тоже. Пока не снесем стены или не уморим их голодом.

— А потом? — подал я голос со своей циновки.

Отто, забрав одеяло, захлопнул сундук, выпрямился и потянулся к руке Лилианы.

— А потом мы поступим, как поступают все воины, когда захватывают город, — ответил он с довольным видом. — Начнем мародерствовать и грабить.

— А еще насиловать и убивать, — с отвращением выдохнула Лилиана и покорно направилась к выходу. — Идем, господин пилигрим, бросим вызов святому Павлу.

Грегор отошел в сторону. Хмурая Лилиана повела сияющего Отто из шатра.

Я резко сел, в ужасе от самого себя — целый день провел, как во мраке, и только сейчас до меня дошло:

— Я должен вызволить оттуда Джамилю!

— Она не принцесса, — устало сказал Грегор.

— Она человек. Я поклялся доставить ее домой живой и здоровой, да и с тебя пока никто не снимал клятвы отвезти ее в Святую землю в качестве новообращенной. Если мы останемся безучастны, пока ее будут насиловать и убивать, то мы самые великие грешники во всей этой армии.

Грегор переварил услышанное. Я пытался разобрать, какой от него исходит свет — он был каким-то средним между серым и золотым.

— Зато у нас появится хоть какое-то дело, — сказал я в отчаянии.

— Согласен с твоим порывом, — произнес через минуту Грегор. — Но с тех пор как мы знакомы, каждый твой план оказывается провальным.

— Тогда ты придумай план, — быстро сказал я, потирая ладони. — Обещаю согласиться с любым твоим предложением, лишь бы с ней ничего не случилось.

Грегор, прославившийся подвигами на рыцарских турнирах, считал абсолютно необходимым тщательно взвесить все обстоятельства, прежде чем планировать, как спасти чью-то принцессу, выбить из седла противника или совершить какой-то другой рыцарский поступок. Поэтому на следующее утро на рассвете, прежде чем трубы возвестили о возобновлении осады, мы с ним отправились в бухту на разведку, чтобы как следует осмотреть длинную отмель, соединявшую Задар с материком. Городские стены почти везде уходили прямо в воду, но здесь, на расстоянии примерно двух полетов стрелы, полоска земли соединяла город с далматским побережьем, и стену от атакующих защищал только ров, заполненный городским мусором. С суши в город вели одни ворота. Изнутри их забаррикадировали задарцы, чтобы не пустить захватчиков, а снаружи баррикаду соорудили воины, чтобы не выпустить жителей из города.

Вдоль наземной стены не стали устанавливать стенобитные орудия. Была, правда, сделана попытка протаранить стену, но задарцы спустили сверху цепи, и таран в них запутался. Теперь этот участок стены просто охраняли, чтобы задарцы не пустились в бега. Никаких военных действий тут не велось, поэтому нам с Грегором не пришлось особенно ухищряться или рисковать, чтобы спокойно все осмотреть. Не удастся ли здесь проникнуть в город? Три дня, с рассвета и до темноты, мы рыскали вдоль стены, и ни один часовой не поинтересовался, зачем нам это нужно. На четвертый день мы смочили тряпки духами Лилианы, завязали ими носы и рты и спустились в сухой ров под стеной, заполненный гниющим мусором. После целой недели моросящих дождей отсыревшие кучи источали чудовищное зловоние.

Грегор опытным глазом воина сразу обнаружил ахиллесову пяту в обороне задарцев: над одним участком рва образовался естественный каменный карниз, способный защитить тех, кто мог бы попытаться вырыть здесь подкоп. Как он объяснил, если разрушить стену с помощью подкопа, то захватить город уже не составит труда. Победа будет гарантирована, а после начнется всеобщее мародерство. Если бы он считал эту осаду оправданной, то немедленно отправился бы к дожу или Балдуину Фландрскому, чтобы сообщить о своем открытии.

Но Грегор не хотел нести ответственность за падение католического города, в разгроме которого ему запретили участвовать. С другой стороны, долг воина велел ему доложить такую важную подробность.

Я слушал его нытье, пока мы в который раз утюжили один и тот же участок рва, пробираясь между грудами мусора.

— Скоро сложу новую песню о тебе, — наконец предостерег я, чтобы заткнуть его. — «Скулящий кавалер». Послушай: «О, скулящий кавалер, он висит, как лавальер…»

— Это ты, бритт? — раздался сверху знакомый голос.

Грегор поморщился, когда над краем рва появилась голова его брата. Отто недоуменно уставился на нас.

— Чем вы заняты внизу? — спросил он.

— А чем ты занят наверху? — парировал я.

Отто пожал плечами.

— Меня перевели на службу в караул после того, как я ввязался в кулачную драку с какими-то моряками. Тоска зеленая, все равно что крутить любовь с монашкой. Эй, братец, ты просто разминаешь ноги или наконец-то решил исполнить свой воинский долг? Погоди-ка минутку! Ты только посмотри!

Мы с Грегором переглянулись, и у обоих похолодело внутри: Отто разглядел тот самый участок, где будет легко сделать подкоп.

— Там же можно вырыть тоннель! — радостно объявил он кому-то через плечо. — Хью! Позови графа, покажи ему это! — Он снова посмотрел на нас и заулыбался. — Вы приносите мне удачу! Не уходите!

Мы с трудом выбрались из рва, чтобы самим не пришлось разрушать стену.

Не успел бы я допеть до конца «Песнь о Роланде», как люди уже приступили к рытью подкопа под защитой не только естественного карниза, но и деревянного навеса, укрытого пропитанными уксусом шкурами, которые не воспламенялись от горящих стрел задарцев. По какой-то злосчастной прихоти судьбы каменный карниз образовался как раз над естественным разломом в породе, который словно специально был создан Всевышним с единственной целью — облегчить подкоп и разрушение стен Задара.

Задарцы, наблюдая с башен за деятельностью пилигримов и слушая их довольные крики, поняли, что шансов не осталось, и сразу отправили делегацию к венецианскому дожу, чтобы еще раз объявить о капитуляции. Обо всем этом мы узнали, вернувшись в шатер, в пересказе Ричардусов, которые были в восторге от того, что можно заняться каким-то делом, а не только вытачивать из древесины шахматные фигурки.

На этот раз Дандоло принимал задарцев вместе с Балдуином Фландрским, молодым заместителем Бонифация. Балдуин явно проигрывал Дандоло в уверенности. Эти двое заранее договорились об условиях, которые задарцы приняли сразу и с большим облегчением: город перейдет к венецианцам в строгом порядке; имущество задарцев станет добычей воинов, но сами задарцы не пострадают. Грегор, присутствовавший на переговорах, рассказал мне об этом с мрачным удовлетворением. У осажденного города, вынужденного сдаться, нет причин надеяться на пощаду. Но Балдуин вместе с духовником настояли на проявлении милосердия, чтобы репутация кампании окончательно не пострадала. Запрещалось проливать кровь, запрещалось мстить «пиратам», которые только что испытали поражение от венецианцев. Вряд ли, конечно, эти условия будут соблюдены, но оставалась надежда, что хаос будет минимальным.

Балдуин Фландрский обратился к Грегору с просьбой приглядеть за порядком во время капитуляции, которая должна была начаться на следующее утро. Грегор с благодарностью принял поручение. Дело не очень достойное, зато позволит ему проявить рыцарство — по-божески обойтись с побежденными, исполняя при этом долг воина. Все это он объяснил