Когда я приехал в аэропорт, Лу Тейлор уже "терпеливо дожидалась меня. Я приехал на такси, потому что после беседы с Вэнсом заснул и не успевал, к рейсу на автобусе-экспрессе.

- Я уже начала думать, что вы опоздаете, - сказала она и, оглядев меня внимательно, добавила: - Господи, что с вами стряслось?

Моя порванная губа производила не слишком устрашающее впечатление, хотя болела страшно, и я надеялся, что темные очки скрыли фингал. Как выяснилось, надежда моя была напрасной.

- Вы не поверите, но я в темноте наткнулся на шкаф.

Она засмеялась:

- В одном вы правы: я не верю. Я усмехнулся.

- Ладно, скажу вам правду. Я долго не мог заснуть и решил прогуляться по городу поздно вечером. Вдруг из кустов выскочили трое громил и без всякой причины отделали меня. Разумеется, как и подобает добропорядочному американцу, я показал всем троим, 1де раки зимуют, но одному из них все же посчастливилось найти брешь в моей обороне.

- Звучит правдоподобно, - сказала она. - Но лучше бы вы сдали все эти сумки - у нас мало времени до посадки. Дайте-ка я вам помогу.

- Только осторожнее с фотоаппаратом! Если уроните - нам можно будет возвращаться.

В Швеции пассажирам не разрешается фотографировать с самолета, тем не менее я занял место у иллюминатора. Лу сказала, что ей все равно, где сидеть. С борта самолета панорама везде одинакова, по ее словам, а она уже дважды летала по этому маршруту, собирая материал для своей статьи.

Через некоторое время стюардесса объявила по-шведски и английски, что мы летим на высоте девятисот метров и что в Лулео мы прибудем приблизительно через два с половиной часа. Лу сообщила мне, что высота полета составляет примерно две тысячи семьсот футов, поскольку, по ее словам, европейский метр чуть больше американского ярда - тридцать девять и четыре десятых дюйма, если быть точным. Внизу под нами уже показались леса, поля, красные крыши, множество озер и ручьев и опять леса, леса... У меня было такое чувство, что я уже когда-то все это видел, хотя в этих краях никогда не был - только в Британии и в континентальной Европе. Просто подобные картины рисовались в моем романтическом воображении при воспоминании о том, что мои далекие предки - выходцы из этой страны. Должно быть, парень по имени Келли должен испытывать то же самое, пролетая над зелеными просторами Ирландии.

Потом мы сделали вираж над Ботническим заливом - длинным балтийским пальцем, отделяющим Швецию от Финляндии, и скоро смотреть было не на что: кругом расстилалась водная гладь, взъерошенная порывами бриза. Я обернулся к своей спутнице и увидел, что она спит. Во сне она выглядела очень мило, но в свои двадцать шесть - эту тайну выдала ее анкета - она уже не была столь молода, чтобы, увидев ее спящей, мужчина мог бы испытать сентиментальные чувства. Только юные во сне кажутся истинно прекрасными. Их окружает некая аура невинности - вне зависимости от того, какими бы капризными чудовищами они ни оказались после пробуждения. Многие из нас уже давно растратили подобную невинность. Так что нам уже стоит благодарить Всевышнего, если мы спим с закрытым ртом и не храпим.

На ней была коричневая шерстяная юбка - довольно приятного цвета ржавчины - и такой же свитер с достаточно высокой горловиной, чтобы скрыть шрам на шее. Свитер был связан из хорошей шерсти, но не из кашемира: она, видно, не любила шибко тратиться на тряпки. А вот ее обувь была несколько не по возрасту. На ногах у нее были здоровенные английские ботинки на толстой подошве. Хотя я по достоинству оценил ее здравомыслие, должен все же заметить, что отдаю предпочтение женщинам в туфлях на высоких каблуках. Ну, во всяком случае, она оказалась достаточно благопристойной, чтобы не забыть надеть чулки. Если и есть что-то на свете, от чего меня тошнит, так это вид взрослой женщины в девчачьих гольфах.

Я откинулся на спинку кресла, прислушался к гудению двигателей, и мысли мои свободно потекли... Короткая фраза в послании Мака имела классический колорит, размышлял я: "Осознай всю трудность задания, войди в наше положение". В сущности, меня просили вычислить местонахождение и не спускать глаз с тигра-людоеда - но ни при каких условиях не убивать зверя. "Повторяю: ни при каких условиях. Это приказ.

Это приказ". Ясное дело: Мак боялся, что я пущусь на хитрость и придумаю что-нибудь похожее на "самооборону". У него начались какие-то неприятности политического свойства, и он не хотел, чтобы его профессиональный пейзаж оскверняли невесть откуда появившиеся трупы, пока он все не уладит.

Сара Лундгрен намекнула мне, что она не просто отказывается помогать мне, но и... А имела в виду она, конечно же, вот что: она направила решительный протест в Вашингтон по поводу моего задания. Как сказал Вэнс, это было смешно. Интересно, что бы она подумала, узнав, что этим своим поступком она, пусть и на время, просто оттягивала акт возмездия за свою гибель. Конечно, эти идеалисты-мечтатели ужасно упрямы, и вполне возможно, что она просто имела склонность подставлять вторую щеку...

Злейшим врагом Мака всегда были вежливые спокойные дяди в Вашингтоне. Как он сам сказал однажды во время войны, самая главная опасность для нашей группы исходит не от нацистов, а от одного добросердечного американского сенатора, который, только произнеся краткую речь, может нас уничтожить. Сегодня все принимают как должное разработку планов - и создание целого арсенала военно-технических средств для осуществления этих планов - по уничтожению нескольких миллионов человек в мгновение ока, но вот послать одного парня с заданием прищучить другого парня, который становится все более опасен, - это до сих пор почему-то считается аморальным и предосудительным.

Признаюсь, что я и сам нахожу эту идею достаточно странной, даже для военного времени: помню, как Мак в первый раз разъяснял мне задачи группы, куда мне предложили вступить. Разговор состоялся в его лондонском кабинете, за единственным закопченным окном которого высились руины. Я только что завершил первую стадию тренировочного курса - того самого, который приходится пройти в любом случае, пока они еще оценивают твои возможности и способности и решают, стоит ли им связываться с тобой или нет. Мак тоща взглянул на меня и, помолчав, сказал:

- Охотник, да? - и стал задавать мне вопросы, связанные с особенностями охоты в западных штатах. А потом заметил:

- Похоже, вы не очень-то представляете себе, лейтенант, на кого вам предстоит охотиться! - это было еще до того, как я взял себе кодовое имя Эрик, с которым с тех пор не расставался.

- Нет, сэр.

- Что ж, думаю, мы сумеем найти для вас достойную добычу. Если вы не прочь отправиться на крупного зверя, который сам может в вас выстрелить из засады.

В таком или примерно таком духе состоялся наш разговор. Давно это было, и я уже не ручаюсь за дословную точность. Он всегда любил работать с людьми, знающими толк в охоте. Это было первое, что он искал в каждом очередном кандидате в группу. Не то что простых городских ребят нельзя было научить этой науке, коль скоро речь шла о технической стороне нашей работы, но, как он мне потом говорил, простые городские ребята не имеют того спокойствия духа и умения держать себя в руках, которое присуще людям, привыкшим хотя бы раз в год стрелять по живым существам, соблюдая при этом некие жесткие требования и правила.

Городской парень, выпущенный на волю с винтовкой в руках, либо относится к факту смерти слишком серьезно, а к своей работе - с излишним морализаторством - обычно такие выбывали из игры, не выдержав взваленного ими на себя тяжкого бремени вины, - или же, оказываясь впервые в жизни в ситуации вседозволенности, превращались в кровожадных мясников.

Какими критериями руководствовался Мак, вербуя женщин, - да, было у нас тогда несколько женщин в группе, да и сейчас есть, - я не знаю.

Я никогда не стыдился своей работы. С другой стороны, я никогда ни с кем о ней и не говорил - возможно, потому, что мне были даны соответствующие инструкции и я не должен был об этом говорить. Даже моя жена до недавнего времени считала, что всю войну я просидел за письменным столом и занимался пропагандистскими операциями в полевых условиях. Но когда моя Бет столкнулась с правдой, она ее поразила. Наверное, эта правда полностью изменила ее представление обо мне, о себе и о нашем браке. Она-то считала, что ее муж - тихоня, уважаемый добряк с литературными наклонностями, - и вдруг обнаружила, что связала свою жизнь с непонятным, непредсказуемым и потенциально опасным субъектом, способным на такие поступки, которые она себе даже вообразить-то не могла.

Что ж, все мы способны на поступки, которые не можем себе вообразить. Занятая Бет позиция до сих пор меня раздражает, потому что я и сейчас уверен: она ни за что бы не решилась разрушить нашу семью, узнав, допустим, что я был одним из летчиков, бомбивших Хиросиму. Должен заметить, однако, что мне это совершенно непонятно. Почему это я должен уважать и чтить парня, который сбросил огромную дуру-бомбу, и в ужасе открещиваться от другого парня, который, тщательно прицелившись, убивает одного-единственного гада? Сара Лундгрен, кстати, была точно такая же. Она была готова денно и нощно собирать информацию - это была ее работа! - для командования стратегической авиации - информацию, используя которую можно было бы стереть с лица земли целый город или даже два, - но она и помыслить не могла поделиться такой информацией с человеком, вооруженным пистолетом.

Если уж быть до конца честным, то еще до того, как я вновь вернулся в группу, что было, можно сказать, своего рода моей реакцией на уход Бет, а всегда испытывал некоторую гордость от того, что я был в команде Мака. В конце концов это же была элитная организация, - "группа ликвидации", "Mordsgruppe", как называли нас нацисты, - последняя надежда белоручек. Если белоручки натыкались на кого-то, с кем им было не под силу тягаться, они вызывали нас. "Группу У"...

Лу Тейлор пробудилась, когда мы приземлились в Лулео. На летном поле стояли военные самолеты зеленого цвета с тремя золотыми коронами на фюзеляжах; очевидно, это был символ шведских ВВС. От Лулео, если верить картам авиакомпании, мы должны были вначале отправиться к западу, а потом резко взять к северо-западу на Кируну. Когда мы опять поднялись в воздух, я уточнил наш маршрут у стюардессы, и она сказала мне, что нам придется сделать небольшой крюк, потому что шведское командование не позволяет пассажирским самолетам летать над крупной крепостью в Будене. Я впервые услышал об этой крепости и все ломал себе голову, что же это за крепость такая в наш ядерный век и кто кого дурачит...

Вскоре стюардесса объявила, что мы пересекли Полярный круг, а потом подсела к нам на свободное место и, приняв нас, видимо, за туристов, привлекла наше внимание к величественной снежной гряде вдали - становому хребту Скандинавского полуострова. За ним лежала Норвегия. Справа виднелась Финляндия, а за ней сразу Россия. Она с особенной гордостью показала нам пик Кебнекайсе, который, по ее словам, был высочайшей вершиной Швеции. По нашим варварским подсчетам, высота пика достигала семи тысяч футов, или, по более цивилизованной шкале, что-то чуть больше двух тысяч метров.

В тот день Лу уже прочитала мне целую лекцию о метрической системе мер - как будто я не изучал ее в колледже и не пользовался ею при проявке пленки, - я ощутил некоторую усталость от уроков, преподаваемых мне хорошо информированными молодыми особами. Меня все подмывало сказать этой импозантной блондинке, что по дороге к моему родному городку Санта-Фе, штат Нью-Мексико, в нескольких милях от города вы непременно увидите столбик с отметкой "6 тыс. футов", у Плазы взбираетесь аж на семь тысяч футов - и ничто в мире не лишит вас возможности предпринять приятную поездку на десятитысячную высоту близ Сангре де Кристос. Оттуда можно забраться на еще большую верхотуру, если вы не прочь пройтись пешочком. Однако я держал язык за зубами. Добропорядочный житель Нью-Мексико ни за что не позволит себе бахвалиться, подобно техасцу - даже находясь в чужой стране.

В два часа мы приземлились в аэропорту Кируны. Аэропорт представлял собой лишь неприглядное бетонное поле и шест с полосатым флажком, который трепыхался под порывами ветра. У забора стояли три такси. Мы все - пилоты, стюардессы, пассажиры - забрались в эти такси и поехали в город, оставив наш овеваемый ветром самолет стоять в одиночестве посреди арктической пустыни.

Когда полчаса спустя я постучал в дверь гостиничного номера Лу, она крикнула:

- Входите, не заперто!

Я вошел и закрыл за собой дверь. Она сидела перед трюмо в одном пеньюаре и энергично причесывала свои короткие мальчишеские вихры. Ее пеньюар представлял собой практичное одеяние белого цвета, не более сексуальное, чем футболка, но ее обнаженные руки казались весьма недурны и женственны. Тут мне пришло в голову, что она, должно быть, очень фотогенична. Это мне было на руку, потому что фотомодель в этих арктических широтах, наверное, днем с огнем не сыщешь, а наступает такая пора, когда человеческая фигура в кадре становится прямо-таки жизненной необходимостью - хотя бы для обозначения масштаба пейзажа.

- Садитесь куда-нибудь, - сказала она. - Я хочу познакомить вас с нашим распорядком. До конца дня у вас свободное время. Завтра компания пришлет нам гида и машину, и мы поедем на рудники. Они приедут сразу после завтрака. Вы, конечно, захотите осмотреть город - вы сможете сделать это сегодня вечером - и железные дороги, в особенности ту, которая идет на запад, в Норвегию. Она пролегает по очень живописным местам. По ней отправляются товарные составы с рудой в Нарвик - это порт на берегу Атлантического океана. Добраться туда можно только железной дорогой - ну, и еще пешком. Они так и не удосужились проложить автомагистраль в горах... Но самое главное для нас сейчас - это рудники, и я уже обо всем договорилась в Стокгольме, так что вы можете начинать съемки уже завтра. Завтра вечером мы приглашены на ужин одним высокопоставленным чиновником компании. Семейство Риддерсверд. Я солгала и сказала, что мы оба путешествуем налегке, поэтому у вас нет смокинга, но, надеюсь, в вашем барахле найдется костюм и чистая рубашка?

- Да, мэм. А также ботинки и свежие носки. - Я зашел ей за спину и ухмыльнулся в ее отражение в зеркале. - А вы начинаете мной командовать, а, Лу?

Она развернулась и в упор посмотрела на меня. На лице у нее появилось удивленно-невинное выражение.

- Не говорите ерунду! - быстро сказала она. - Я просто подумала... - она осеклась, встала и набросила на себя плотный голубой халат, лежавший на кровати, потом опять повернулась ко мне лицом. - Извините меня, пожалуйста. Я не подумала, как буду выглядеть... Я привыкла назначать ни к чему не обязывающие встречи для Хэла. Мне просто... ну, мне просто показалось это таким естественным... Я спустилась вниз и позвонила... Я познакомилась с ними, когда была здесь в прошлый раз...

- Ну ладно, ладно, Лу, успокойтесь!

- Я и правда не хотела вам ничего навязывать... Я просто хотела вам помочь. Если я когда-нибудь опять возьму на себя слишком много, вы не стесняйтесь - ткните меня в бок и поставьте на место.

- Забудем! - сказал я. - Между прочим, мне нравится то, как вы все это устроили, за исключением лишь дурацкого ужина, но думаю, теперь нам от него не отвертеться. - Я рассмеялся. - Черт, ну и задали же вы себе работенку. Но, если хотите, можете продолжать в том же духе - у меня еще никогда не было секретаря, и мне это очень даже нравится. Но сразу предупрежу: на жалованье не рассчитывайте!

Она улыбнулась:

- Сделайте несколько хороших снимков - на большее я не претендую.

Забавная вышла сценка: точно два прохвоста, клянясь в честности, пытаются сторговать друг дружке подержанный автомобиль. Она отвернулась, запахнув на груди свой неженский халат, а у меня в ушах все еще звучал ее странный хрипловатый голос, и я мысленно сравнивал его с другим, который слышал совсем недавно: резким, скрипучим голосом, принадлежавшим, по моим представлениям, мужчине - ведь он доносился оттуда, тое, скрываясь во тьме за деревьями, стояла фигура в брюках...