Целую минуту я стоял, прижавшись ухом к двери, прислушиваясь, не раздастся ли торопливая приближающаяся поступь. Если кто-нибудь в пределах слышимости еще не уснул, нам надлежало угомониться и смирнехонько поджидать полицию. Обо всем прочем — и о нас в том числе — полиция позаботится сама...

Но если вокруг уже видели десятый — или хотя бы первый, — сон, оставалась надежда улизнуть безнаказанно. Человек, пробуженный резким, непонятным звуком, либо немедленно смыкает глаза опять, либо решает: у кого-то на улице барахлит выхлопная труба автомобиля. В любом случае, постояльцы, разбредшиеся по номерам незнакомой гостиницы, в незнакомом городе, а то и в чужой стране, едва ли зададут себе труд позвонить в участок, не будучи всецело уверены, что слыхали выстрел. Никому не хочется портить, отпуск или поездку, давая пространные показания — устные и письменные.

В коридоре царило безмолвие. Выждав еще минуты две, я удостоверился: повезло. Да и самое время было нарваться для разнообразия на капельку удачи. Я перевел дух и осторожно отступил от двери.

Дженни оставалась посреди ковра — настороженная, сжавшаяся в комок, следящая за мной распахнутыми глазами. Сидела там же, куда шлепнулась после безуспешного покушения на мою особу. Во всей комнате лишь миссис Дрелль да я подавали признаки жизни.

Фентон валялся почти у самых моих ног, отброшенный ударом тупоконечной пули. Пенни простерлась подальше в глубоком обмороке. Так я думал и уповал. Ганс Рюйтер недвижно сидел, привалившись к стене, и был совершенно мертв. И я не мог изобразить сожаления по поводу чьей-либо персоны, кроме собственной.

Ибо совершил ошибку, непростительную в нашем деле: дозволил безумному приступу человеколюбия возобладать над целесообразностью и повиновением полученному приказу. Мак настрого велел: доставить Ганса по назначению живым и невредимым. Любой ценой. И я мог предотвратить его гибель. И держал в руке оружие. И не решился применить его против беззащитного, по сути, Ларри.

Итого: благодаря слюнтяйству покорного слуги вместо одного мертвеца на ковре насчитывалось целых два, работа полетела ко всем чертям, а в городе Вашингтоне М. Хелма, эсквайра, отдадут на растерзание отряду психиатров. Доктора определят размягчение мозгов и скажут, излечимо оно или нет, но сейчас не время было заглядывать в чересчур отдаленное будущее...

Я присел, поднял оброненную Рюйтером сигаретную пачку, осторожно исследовал. Обнаружил крохотное отверстие, откуда, если правильно прижать нужное место, наверняка вылетала отравленная игла. Сдавалось, что гибель Грегори и Элен Хармс получает вразумительное объяснение.

Забавляться с пачкой сверх необходимого я не посмел. Иди знай, где, что и как нажимать. Недоставало еще, ко всему прочему, сделать себе профилактическую прививку цианистым калием...

Я приблизился к Ларри. В голове у него зияла дырка, и немалая. В известном смысле, подумал я, парень и родился с продырявленной головой, только умирал от этого целых двадцать пять лет... Жаль, достал его не первым, а вторым зарядом.

— Дженни, чем вооружили твоего приятеля? А, ирландочка? Не выстрели эта испанская дрянь в потолок, Рюйтер остался бы живехонек. С четырех ярдов забирать на два фута выше цели! Уму непостижимо!

Женевьева, ошеломленная, потрясенная, молча смотрела на меня. Впрочем, весьма немногие пускаются в удалой пляс, впервые повидав насильственную смерть. А миссис Дрелль, как подсказывало мне чутье, прежде при эдаком не присутствовала.

Облизнув губы, она выдавила:

— Ты... Ты застрелил... федерального агента! Я думала... Я не понимаю!

В глазах Женевьевы мелькнула странная искорка: недоверие пополам с ужасом:

— Новый спектакль, мистер Клевенджер? Прикажите своему другу встать и отереть с физиономии вишневый сок!

— Сама прикажи, — любезно посоветовал я. Она посмотрела на Ларри — и недоверие словно рукой сняло. Остался только ужас.

Я тем временем учинил осмотр испанскому пистолету и понял причину промаха. То ли Рюйтер в темноте и спешке привинтил глушитель вкривь и вкось, то ли стальной цилиндр сместился, когда пистолет упал на ковер по команде Фентона — геометрические оси глушителя и ствола взаимно сместились. Чудо, что пистолет не взорвался у меня в руках. То-то было бы весело! Вынув носовой платок, я тщательно выдраил оружие, вложил в пальцы Рюйтеру, поднял и отпустил мертвую руку, чтобы та упала естественно.

— Зачем? — тихо спросила Дженни.

— Уложили друг друга, — отозвался я. — Стреляли одновременно, почти в упор. Случается. Авось, полиция и клюнет.

— Но ведь агента убил ты, — сказала Женевьева. — Ты. Убил. Федерального. Агента. Я видела.

Тонкие брови сошлись у переносицы, лицо исказилось:

— Но зачем?!

Обмозговывать ложь было некогда и я брякнул:

— Дурацкий вопрос. Ты же искала союзника на черный день? Да не дрожи, как лист осиновый, никто не попрекает. По крайней мере, я не в претензии.

— Не-воз-мож-но.

— Прекрати, — огрызнулся я. — Признаю. Убил. Не люблю бритоголовых. Также не выношу, если детям, особенно девочкам, руки выламывают. Уймись-ка, Дженни. Да не притворяйся, будто ничего не разумеешь. Ты прекрасно догадываешься, чего ради я ухлопал Фентона...

Скривившись, я окинул взором поле брани и добавил:

— Так, между прочим, и получается, когда люди таскают пушки, чтобы размахивать ими. Предпочитаю оставлять собственную дома. Сейчас принесу воды, нужно заняться Пенелопой.

— Но я ведь не просила... Я не говорила: убивать...

— Разумеется, нет. Смиренно и всепокорнейше прошу прощения, дорогая: неверно истолковал твое пожелание. В следующий раз, увлекая на постель мужчину, от которого ждешь помощи, либо изъясняйся вразумительно, либо соблазняй ясновидца.

Не шибко хитроумный гамбит — любовь с первого взгляда. Грегори на нем и ожегся. Но я, благодарение Богу, не конфетный красавчик, привыкший ухаживать нахально-вкрадчиво, а потому — насквозь притворно и отвратительно. Я — закоренелый циник с ядовитым и длинным языком. Дэвиду Клевенджеру Женевьева и поверить могла ненароком. А в доказательство любви я уже поверг к ее стопам очень-очень мертвое тело федерального агента Фентона.

— Прости, — шепнула Дженни, — прости, я не думала, что случится подобное... Да в жизни я не попросила бы!..

Она подняла голову.

— Убил правительственного сыщика... Значит... Получается, ты действительно у них не служишь? Получается, ты правду говорил?

— Я бедный частный детектив из Денвера, Джейки. Сколько можно повторять? А сейчас я — бедный частный детектив, заработавший себе теплое местечко на электрическом стуле. Излишне теплое. Давай убираться, и поскорее... Пенни можем оставить. Она — твоя дочь, не моя.

— О, Боже!

Дженни мигом очнулась, прервала полубредовую речь и захлопотала. Пенелопа шевельнулась. Приподнялась. Я взял кувшин и отправился в ванную. Да, теперь, когда все усилия пошли насмарку, мне удалось, наконец-то, завоевать доверие Женевьевы Дрелль. Частный детектив Клевенджер, умеющий неплохо драться и нехудо стрелять, надежный друг и союзник, защита и опора... Тьфу!

— Девочка в порядке? — негромко спросил я, выходя в комнату.

— Очки сломались, на подбородке синяк, а в остальном — цела. Кажется... Да, милая?

Пенелопа неразборчиво пробормотала что-то маловразумительное. Поднеся ей кувшин, я нежданно припомнил: там, в моем номере, она болтала о каких-то распоряжениях Ганса, дальнейших инструкциях, сообщенных перед грозным явлением Фентона... Слабая, но все-таки надежда!

— Уносим ноги, — произнес я внушительно. — Быстро и безо всякой суеты. В чем стоим — в том и удираем. Не расплачиваемся, не выписываемся у портье. Просто удираем. Понятно?

Женевьева заколебалась, но взглянула на двоих мертвецов и с усилием ответила:

— Хорошо, Дэйв. Что нужно делать?

— Пенелопу оденешь, как была в ресторане. Сама не переодевайся — только расчеши волосы, поднови помаду и гляди задорней. Вещей не брать. Можете прихватить кошельки, зубные щетки — все, что вмещается в маленькую наплечную сумочку. Выходите совершить ночную прогулку по городу. В моем обществе, на моей машине.

— Где встречаемся?

— Я тоже прихвачу пару мелких вещиц, а потом подгоню фольксваген к парадному подъезду. Четверть... нет уж, для верности скажем: полчаса.

Мы сверили оба циферблата: Женевьевин и мой собственный.

— Повторяю, ровно через тридцать минут, у парадного подъезда. Команде петь и веселиться! Забираетесь в машину — и укатываем. О`кей?

Оставив обеих в приятном обществе мертвецов, я удалился. Вновь поглядел на циферблат: двенадцать тридцать семь. Следовало бы, наверное, сыскать платный телефон, позвонить Маку, посыпать голову пеплом и покаяться, но разумней казалось погодить. И докладывать не только о вопиющих и непростительных глупостях. Да и время подгоняло...

Возможно, я страдаю избыточной подозрительностью, но запас доверия к людям на ближайшие дни исчерпался почти полностью. Поэтому я все же воспользовался телефоном, попросил дежурного по гаражу подогнать VW куда следовало, забежал к себе, схватил кое-что нужное, громко захлопнул дверь, направился к лифту.

Придавил кнопку, дал металлическим створкам распахнуться и захлопнуться вновь. Лифт, оскорбленный ложным вызовом, скользнул восвояси, на первый этаж.

А я немного подождал.

Признаю: проворства прекрасным дамам было не занимать стать. Не встречал женщины, способной сменить чулки и привести б образцовый порядок вычурную прическу ровно за четыре минуты. И не видал пятнадцатилетней особы, умеющей из шкафа извлечь — уж не говорю, нацепить, — юбку, блузку и джемпер.

Но ровно через четыре минуты после того как захлопнулся лифт. Пенни и Дженни возникли в коридоре. И спешили, точно со сковородки раскаленной удирали. На ходу продолжали застегивать пуговицы, жужжать “молниями”, рыться в сумочках. Так увлеклись, что не сразу и меня приметили.

А когда приметили — обмерли.

Я приблизился к Женевьеве, старательно изображая ленивое разочарование, и безо всякого удовольствия отвесил ей умеренно хлесткую оплеуху.

— Дрянь паршивая! — промолвил я усталым голосом. — Вшивая, никчемная мразь. Пятки салом намазали? Покинули доброго друга и два славных трупика ему на память оставляете?

Дженни беспомощно оглянулась на дочку:

— Дэйв, я...

Запустив руку в карман, я извлек маленький складной нож и тряхнул кистью, выбрасывая лезвие. Это не слишком удобно, зато впечатляет наблюдающих.

— Я пытался быть мягким и уступчивым, ирландочка. И ни в чем никого не винил, верно? Попросил только: давайте держаться вместе и спасаться сообща — если возможно спастись. Но стоило выйти за дверь, и нате вам! Прошу любить и жаловать! Бегут, как старые добрые крысы со старого дырявого корабля.

— Дэйв, — умоляюще сказала Женевьева, — Дэйв! Пожалуйста, я не хотела...

— Ты ничего никогда не хочешь, дорогая. Но с кем играть вздумала? С приходским священником или профессором астрономии? Любимый сын мамаши Клевенджер эдаких шуток не жалует и в одиночку на электрический стульчик не сядет. Не прошу, предупреждаю: под судом и следствием очутимся вместе, подохнем сообща. Кое-кто может помереть раньше прочих. Один-единственный ложный шаг — и я прикончу Пенелопу. Надеюсь, ты мне веришь... госпожа Коловорот. Шагом марш к автомобилю, и рты до ушей! Неверный жест, неверный звук — потроха выпущу. Не тебе, а дочке, заруби на носу. Кстати, отличная мысль. Тебе попросту отрублю носик вот этим нержавеющим лезвием. Револьверов не люблю, а ножами орудовать навострился. Это шутка. Плоская. Словно клинок.

Как импровизация, речь моя прозвучала довольно сносно. И вселила в милых дам известное почтение ко мне. Они послушно вступили в лифт, образцово смеялись и болтали, покидая гостиницу, безропотно уселись в дожидавшуюся нас машину. Парадом, наконец, командовал я.

Монреаль — огромный город, и пришлось долго колесить, прежде нежели я умудрился покинуть его. Включил радио. Местные станции сорили в эфире идиотской современной музыкой и пулеметным треском французской речи, в которой ни М. Хелм, ни тем паче Д. Клевенджер отродясь не были сильны. За городской чертою, впрочем, я нащупал передачу на английском и удостоверился: туго доводится не мне одному.

На белом свете по-прежнему царили безумие, кутерьма и кавардак. Самолеты градом сыпались из поднебесья, корабли тонули целыми армадами, самозабвенно сталкивались автомобили, прилежно рушились под откос поезда, американский военный флот неутомимо разыскивал сгинувшую без вести субмарину с атомными ракетами на борту. Вспоминали участь подводной лодки “Трешер”, пропавшей несколько лет назад при столь лее загадочных обстоятельствах. Она погрузилась — и более не всплыла. Нигде.

Я правил автомобилем, слушал и давался диву. Повторяю: не выношу ни газет, ни телевидения, ни последних новостей как таковых, но поневоле вынужден пичкать голову галиматьей, ибо случайно вычитанная заметка или услышанный обрывок передачи могут иметь прямое либо косвенное отношение к делу. Правда, не могу сказать, кое общение растаявшим в пучинах подводным лодкам с моим заданием. Пускай участью “Трешера” и родственных ему железных рыбок занимаются адмиралы. А у меня и без флотских неприятностей — хлопот полон рот.

Новости завершились коротким сообщением о двойном убийстве в отеле “Voyager”. Не беда. Если даже и успел Джонстон побывать на месте происшествия, то вряд ли получил достаточно сведений, чтобы помчать в ненужную сторону, сиречь нам вослед.

Я высмотрел темную, пустынную придорожную стоянку, свернул и затормозил.

Дженни, ехавшая рядом, повернула голову. На заднем сиденье закопошилась Пенелопа. Насмотревшись на слаженную деятельность мамы и дочки, я предпочел бы не иметь ни ту, ни другую за своей спиной. Однако, спереди хватает места лишь двоим.

— Так-с, — объявил я хладнокровно. — Ракета стартовала, первая ступень отвалилась благополучно. Теперь скажу огромное спасибо тому, кто укажет верный курс. Обидно залететь на Марс, ежели требуется Луна.

Дамы безмолвствовали.

Я посмотрел на Женевьеву.

— Ирландочка! Не вынуждай разыгрывать Ларри!

— Что? Ларри?

— Так нарицали при жизни одного из монреальских покойников. Того, который любил косточки сокрушать... Но, козочка, я ведь не сопляк вроде Фентона, и косточками не ограничусь. Не разольетесь певчими канарейками — горлышки перережу.

— Что... Что тебе нужно знать?

— Загвоздка в том, что именно сейчас я ничего знать не желаю. Только назовите направление. Дэйву Клевенджеру надо срочно убираться из этой страны, а возможно, и с этого континента. Ваши попечители наверняка позаботились обо всем и все подготовили для быстрого и успешного бегства. Рюйтер погиб, и возникла вакансия...

Никто не ответил.

— Только направление! Север, юг, восток, запад? Куда? По дороге договоримся о прочем, но по дороге, потом!

Безмолвие. Полная тишина.

Я вздохнул:

— Пенни, весьма сожалею: придется покинуть машину. Выбирайся, пока я сниму пиджак и подверну рукава. Прости, я понимаю, неприятно делаться боксерской грушей, но скажи спасибо маменьке...

Пенелопа тихо заныла:

— Мама, ради Бога, скажи ему! Не надо... Я больше не выдержу! Скажи направление! Пожалуйста!

Сделав долгий, глубокий вздох, Женевьева произнесла:

— На северо-восток, мистер Клевенджер. Вдоль реки Св. Лаврентия, по южному берегу, мимо Квебека. Доезжайте до Ривьер-дю-Лу, затем сворачивайте вправо, на Фредериктон.

Последовала краткая пауза, и Дженни яростно прибавила:

— Поработай баранкой, сукин сын! Обрадовался?

— Конечно, — сказал я, и при этом не солгал. На самом деле после разговора с Маком я знал направление вряд ли хуже самой Женевьевы, которая тоже не солгала. Но, во-первых, нельзя было расписываться в неподобающей осведомленности, а во-вторых, я сызнова убедился: при надлежащем нажиме из Женевьевы Дрелль веревки можно вить.

Это весьма обнадеживало.