Фантастика-1973-1974

Гансовский Север

Пухов Михаил

Щербаков Владимир

Цыганов Валерий

Тарнаруцкий Григорий

Лукьянов Олег Максимович

Дручин Игорь

Соколова Наталья

Фирсов Владимир

Брюсов Валерий

Глушков Виктор

Альтов Генрих

Биленкин Дмитрий Александрович

Подольный Роман

Лукодьянов Исай

Ляпунова И.

 

Сборник

 

СЕВЕР ГАНСОВСКИЙ Млечный Путь

РАССКАЗ-ПЬЕСА

Морозный день кончался, ясный.

Большое оранжевое солнце уже село куда-то за гостиницы “Заря”, “Алтай”, “Восток”, к станции электрички Рабочий поселок, но проспект еще звенел как натянутая струна, катил сразу в двух направлениях, словно сдвоенный провод под током - неподвижный и бегущий. К югу торопился проспект, к магазину “Океан”, Рижскому вокзалу, салонам “Все для новобрачных” и “Свет”, к тем последним особнячкам, что остались еще от Первой Мещанской, и на север - мимо просторного предполья выставки, аллеи Космонавтов, обелиска, покрытого полированным титаном, мимо какого-то недавно построенного института, то ли оптического, то ли астрономического (на крыше башенка вроде купола обсерватории), и мухинской скульптуры “Рабочий и колхозница”. Катил над речкой Яузой, где делали набережную, где возле старинного каменного акведука раскинуться спортивному центру, потом на широкий мост через Окружную железную дорогу к белым многоэтажным домам Лося, на мост через Окружное шоссе, вдоль которого сверху работники ГАИ на вертолетах, и дальше-дальше к Загорску, Ярославлю, лесами, лесами в глубь России.

Протекторы тысяч машин разбили, вытаяли и унесли с проезжей части выпавший ночью сухой февральский снег - длинными полосами с языкатым краем он остался только на осевой и у кромки тротуаров. Возле Звездного бульвара и улицы Кибальчича в вечереющий послерабочий час толпы прохожих скапливались, разрежались и снова скапливались на переходах, люду не было конца, троллейбусы, автобусы мгновенно. У входа в метро нахальные голуби зорко следили с навесов табачных и галантерейных ларьков, кто же соберется угостить их горячим пирожком с мясом; собирающиеся здесь, чтобы вместе ехать на занятия, ученицы музыкальной школы смело ели мороженое.

“В тесноте, да… не обедал”, - сказал плотный гражданин, бодро втискиваясь в трамвайный вагон, уже до того набитый, что и змее не проскользнуть бы между прижатыми друг к другу пальто и шубами. Кругом улыбнулись.

Всего лишь за четыре километра отсюда в защитной лесной зоне на безмолвную просеку под высоковольтной вышла молодая лисица, принюхиваясь, поводила в морозном воздухе острой мордочкой, будто нарисовала сложный узор. В ста пятидесяти миллионах километров отсюда из жерла солнечного пятна рухнул поток протонов. Испуская немой торжествующий рев, рождалась звезда в немыслимой дали.

Плыли галактики, разбегалась Вселенная, из тех пространств, куда и направление не показать, из тех времен, о которых не скажешь, раньше ли они, позже, чем сейчас, текли сигналы, падали, не принятые пока, на верхушки елей, на острие телевизионной башни Останкина.

Загорелись синие буквы “Кинотеатр К О С М О С”, зеленые “ГАСТРОНОМ”.

На проспекте перфокарты домов зажигали все новые и новые дырочки-окна. Какие там судьбы, о чем говорили утром, уходя, с чем приходят сейчас?

Возьми нас, жизнь, позволь услышать.

Один телефонный звонок, другой…

СТАРИК. Иду!

Шаги. Телефон продолжает звонить.

Иду же, иду! Бежать, что ли?

Шаги ближе. Телефон умолкает.

Звяканье трубки.

Алло!… Алло!… Все, не успел. Обычная история.

Звук положенной на рычаг трубки.

Ф-фу, даже сердце заколотилось. (Вздыхает.) Цветы почему-то на столе, розы.

На дворе зима, снег, а тут розы… Ах да! Танечка принесла утром. Какой-то сегодня день, она говорила, какая-то дата… Забыл. Прошлое вываливается кусками,, как кирпичи.

(С внезапной яростью.) Так вспомни же, вспомни, что сегодня! (Успокаиваясь.) Нет, этого не победишь. Все мне говорят: “Дед, ты не чувствуй себя виноватым, если не помнишь”. А я все равно чувствую… Ну ничего, теперь это все кончится. Только они меня и видели - невестки, зятья, внуки, правнуки… Где у меня чемодан?… Ага, вот он!

Резкие телефонные звонки.

Черт, междугородная, наверное!

Звяканье трубки.

Алло, у телефона!

Телефон безмолвствует.

Алло, будьте любезны громче!… Может быть, говорят, а я не слышу.

Слух с молодости плохой.

В трубке жужжит.

ГОЛОС (с металлическим, звенящим оттенком). Внимание, просим не отходить от телефона! Просим вас не бросать трубку ни в коем случае.

СТАРИК. Кого вам надо?

ГОЛОС. Вас. Мы говорим из будущего.

СТАРИК. Из Будогощи? Наверное, неправильно соединили. У домашних там никого нет. Какой вам нужен номер?

ГОЛОС. Ваш - какой бы он ни был. Это не Будогощь. Будущее, завтрашний день, понимаете? (С большим воодушевлением.) Мы ведем разговор сквозь время, наш голос летит через бесчисленные века. Работают две группы, и вот одна уже прорвалась в вашу современность. Мы добились удивительного успеха. Сложные приборы будут переводить ваши слова и фразы на понятный для нас язык… Уже переводят.

СТАРИК. Вы говорите, будущее?

ГОЛОС. Да, будущее. Futurum.

СТАРИК…Знаете что, скоро должна прийти внучка. А я старик. Не очень понимаю. Вы позвоните попозже.

ГОЛОС. Не можем позже. Для нашей с вами связи подключены и используются огромные мощности. Пожалуйста, проникнитесь величием происходящего. Вот вы, человек пока еще только планеты Земля, и мы, теперь уже галактическое человечество. Стало возможным общение. Так начнем же… И кроме того, нам нужны именно вы.

СТАРИК. Я нужен?

ГОЛОС. Да.

СТАРИК. Именно я, Алексеев Павел Иванович?

ГОЛОС. Именно вы.

СТАРИК. Слушайте, это не розыгрыш?

ГОЛОС. Что вы - чудовищна сама мысль!… Впрочем, нажмите рычаг телефонного аппарата.

СТАРИК. Зачем?

ГОЛОС. Вы отключитесь от станции. Но разговор останется возможным. Нажмите, не кладя трубки. Таким способом вы проверите.

СТАРИК. Ладно.

Металлический стук.

Нажал, ну?

ГОЛОС. Все равно вы слышите нас. И мы слышим… Можете оторвать трубку совсем. Попробуйте.

СТАРИК. Серьезно? И что получится?

Шорох… Треск.

Оторвал.

ГОЛОС. Вот.

СТАРИК. Дьявольщина!

Шорох. Стук покатившейся трубки.

ГОЛОС (придавленно). Собственно, трубка нужна только как преобразователь другого вида волн… Вы слушаете?… Алло, где вы?… Мы убедительно просили ни в коем случае не прекращать разговор.

СТАРИК. Даже страшно.

ГОЛОС. Говорите в трубку. Ничего не слышно… Вы, может быть, вообще бросили трубку?… Павел Иванович, будьте любезны, возьмите ее, говорите в микрофон.

СТАРИК. Взять, что ли?

Шорох… Шаги. Звяканье трубки, А это не опасно?

ГОЛОС. Что?

СТАРИК. То, что вы проникли к нам?

ГОЛОС. Конечно, нет. Взгляните через окно наверх. Там через все небо дерзкой параболой размахнулся Млечный Путь. В известном смысле мы говорим оттуда. И кроме того, сквозь время… Если неудобно беседовать так, можем воспользоваться приемником. У вас в комнате, наверное, есть радиоприемник. И где-нибудь поблизости отсюда?…

Звук наподобие лопнувшей струны.

(Очень громко, но уже без металлического оттенка.) Как будто бы нашли. (Значительно тише, мягким тоном.) Так будет лучше, да? Так вам удобнее слушать?,

СТАРИК. Приемник сам включился… Ничего себе чудеса! Пожалуй, я сяду.

Скрип стула.

ГОЛОС. Верите теперь, что это не.розыгрыш, что будущее?… Тогда спрашивайте о том, что вам хотелось бы узнать. И у нас масса вопросов к вам.

СТАРИК. Фантастика… Не соберусь с мыслями. Будущее… Самое главное, конечно, что будущее есть в все продолжается. А то в последнее время много горьких пророчеств там, на Западе. Толкуют о перенаселении, о водородных бомбах, о засоренности этой, как ее… биосферы. Некоторым представляется, будто мы, люди, возле конца.

ГОЛОС. Перенаселение?… Нет, не тревожьтесь. Это все удалось преодолеть.

СТАРИК. А с энергией? Я тут все читаю газеты, журналы. Пишут об энергетическом кризисе - в Европе, в Японии.

ГОЛОС. В принципе энергии бездна. Вселенная полна энергией. Если, например, обращать время в пространство, если на миллиардные доли секунды замедлить его грандиозный вселенский вал, высвобождается…

Последние слова звучат все тише.

СТАРИК. Что вы говорите - время в пространство? Надо же, до чего додумываются… Хотя ладно, пусть ее - энергию. Вы мне вот что скажите - зачем именно я понадобился. Что во мне такого, что вы именно меня выбрали? Человек-то небольшой, жизнь прожил малозаметную, в истории не отмечен… Алло!… Алло, вы слышите?… Эй, у вас что-нибудь заело?

Стучит рычаг телефона.

Хотя трубка ведь оторвана- что я делаю?… Какая-то чертовщина!… А, ладно, буду собираться!

Шаги.

ГОЛОС. Алло! Послушайте!…

СТАРИК. Ну наконец-то!

ГОЛОС. Вероятно, у нас прерывалась связь… Вы нас слышите?… Говорите в трубку. Вы не ушли?

СТАРИК. Никуда не ушел… Где же эта трубка?

ГОЛОС. Вероятно, у нас прерывалась связь… Где вы?

СТАРИК. Да здесь, здесь! Вот она, трубка, - я ее в спешке в чемодан сунул… Алло! Черт, я испугался, думал, вы отсоединились совсем! Скажите, зачем именно… Я хочу… Скажите, пожалуйста… Забыл.

ГОЛОС. Что вы забыли?

СТАРИК. Что хотел спросить. Вылетело… Бог ты мой, какая мука с памятью! Слушайте, надо подождать внучку. Все разъехались, я один в квартире. Хотели временно поселить тут со мной медсестру, я не согласился. А Таня бывает каждый День раза по два. Утром забегала и теперь придет минут через сорок.

ГОЛОС. Нет, нет. Извините, но это невозможно. Вариант с внучкой даже не стрит обсуждать. Спрашивайте нас, а потом начнем мы.

СТАРИК. Ладно… Скажите, вы сейчас далеко, на Млечном Пути, да? Но как же мы разговариваем? Я читал, даже свет оттуда идет десять тысяч лет или сто. Между вопросом н ответом должен получаться длиннейший перерыв, пока это пропутешествует туда и обратно. Но быстрее света ничего нет - так говорит теория.

ГОЛОС. Какая -теория относительности?

СТАРИК. Да.

ГОЛОС. А природа?… Природа ведь еще по этому поводу не высказывалась.

СТАРИК. Как вы сказали?… А-а, понял… Совершенно не знаю, о чем спрашивать… Чем вы там занимаетесь, в будущем? Как вообще живете?

ГОЛОС. Удивительно. Только вам трудно это себе представить… Промышленность у нас введена в замкнутые циклы, она почти не отличается от природы, гармонизирована с ней, и то, что в основном нужно людям, как бы растет, не нарушая прозрачности синего воздуха, чистоты хрустальных рек. Экология производства…

СТАРИК. Экология!

ГОЛОС. Да.

СТАРИК. Ну вот, опять это слово.

ГОЛОС. Какое - “экология”?

СТАРИК. Нет, это я так. Продолжайте.

ГОЛОС. Мы неустанно расширяем свой чувственный, эмоциональный, логический опыт, исследуем материю в ее мельчайших частицах, целые миры и целые галактики. Но главный объект приложения сил - человек, его возможности, социальная жизнь. У нас необозримое разнообразие. В городах с миллиардным населением, рассеянных по кольцу цивилизации, напряженно бьется ритм искусств, ставятся смелые социальные эксперименты, борются страсти, однако тот, кому нужен покой, сосредоточение, может избрать себе безлюдный остров или материк под дальним солнцем, где тишина и слышно, как шепчет ручей под деревом… У человека нашей эпохи совсем мало вещей, он почти свободен от них, но зато в словаре миллионы слов, потому что мы воспитали новые ощущения, способности. У нас нескончаемое творчество, тысячи оттенков радости и красоты. Мы чувствуем теперь гораздо сильнее - случается, крик любви или надежды, исторгнутый одним лицом, пронзает целые звездные системы.

СТАРИК. А старость?

ГОЛОС. Самая прекрасная, венчающая пора, потому что к силе, знаниям прибавляется мудрость опыта. Здесь живут долго и умирают когда захотят.

СТАРИК. Когда же они хотят?

ГОЛОС. Если человек сделал все, что было ему по силам, испытал все, он начинает думать о том, чтоб раствориться, стать каплей росы на листке, камнем под солнечным лучом. Жизнь - это развитие, и, когда пройдены все фазы, лишь редкие хотят повторить или задержаться в какой-нибудь.

СТАРИК. Так… пожалуй. Но сама смерть?

ГОЛОС. Она страшна в боли, болезни разочарования… если позади незавершенные дела. Но у нас нет ничего такого. Кстати, ваше поколение - одно из последних, которое уходит страдая. Там, впереди, страх смерти исчезнет.

СТАРИК (вздыхает). Да-а… И все это у вас на звездах. А мне всегда казалось, что в космосе пусто, холодно. Черное кругом.

ГОЛОС. Нет. Здесь такая голубизна небес на планетах, зелень странных лесов, цвета скал. Мы в великом походе - приблизились к самым границам этой Вселенной и скоро шагнем за них. Наполнена любая секунда существования… Можно, теперь мы приступим к вопросам?

СТАРИК. Я уже устал. Ну пусть, приступайте… Хотя скажите, от нашего времени что-нибудь осталось у вас? Ну вот как от египтян - пирамиды какие-нибудь, вещи?

ГОЛОС. Осталось. Большие сооружения вашей эпохи, здания… И вещи - обычные, бытовые.

СТАРИК. Какие?

ГОЛОС, Например, тут в музее стоит диван. Заключен в прозрачную герметическую оболочку.

СТАРИК. Диван? Случайно не кожаный?

ГОЛОС. Кожаный.

СТАРИК. Интересно.

Шаги. Затем скрип пружин.

Нет ли на нем дырки? Прожжено папиросой в правом углу.

ГОЛОС. В левом, если сидеть на диване.

СТАРИК. Правильно, в левом… Так, а если… (Шепотом.) Если еще разрезать?… Где у меня ножницы?

Шорох, стук, треск раздираемой материи.

Алло! Еше примет не видно?

ГОЛОС. Распорот правый валик. Возможно, ножницами. Распорот и зашит.

СТАРИК (растерянно). Уже зашит… Послушайте, но это мой диван. И он сейчас там, на звездах. Как странно и… обидно. Веши, слепые, бездушные, переживают бездну лет, попадают за миллионы километров. А мы сами?… Объясните, вот наши мысли, тревоги, наша усталость, наша радость - из этого что-нибудь осталось, хоть что-нибудь не исчезает?… Раньше, скажем, в бога верили, считали, после смерти в раю будет вечно жить человек. А теперь материализм: помер и будто не жил… Вот отвечайте, от меня что-нибудь переходит к вам туда, где тысячи оттенков счастья? От меня хотя бы - кроме дивана, на котором спал?

ГОЛОС. Сейчас будем выяснять… Кто вы теперь, в настоящее время?

СТАРИК. Старик.

ГОЛОС. А чем занимаетесь?

СТАРИК. Этим в занимаюсь.

Семьдесят пять лет. Куда ни попадешь, все кругом моложе - и другие чувства, другие интересы. Тут, правда, на бульваре пожилые сидят, несколько человек. О здоровье толкуют. То есть одни о болезнях и хвастают ими, другие, наоборот, хвалятся, как сердце хорошо работает, как сон. Но это одинаково противно… Или еще тема-обсуждают, чего есть нельзя, чего пить, Белый хлеб нельзя, сахар тоже. Когда заваренный чай простоял, видите ли, больше десяти минут, он уже токсичен. То вредно, это… Но если так рассуждать, жить в целом вредно… Алло, на проводе?

ГОЛОС. Да, слушаем.

СТАРИК. А почему молчите?

ГОЛОС. Наверное, вы сейчас плохо чувствуете себя. Вы нездоровы, да?

СТАРИК. Нездоров. Поэтому они и хотели медсестру. Но при чем медсестра, когда я просто Старый? Каждая жизнь, если ее не прерывать, приходит к старости - вот в чем беда. У меня лучшие друзья уходили молодыми.

ГОЛОС. Мы могли бы помочь в смысле вашего физического состояния. У нас гигантские возможности. Если бы вы нам очень подробно и точно описали…

СТАРИК (прерывает). Лучше выслушайте. А то почти все время молчу. Из-за памяти. Возьмешься что-нибудь доказывать, а потом замечаешь, что забыл, с чего начал. Так неловко становится. Да и вообще поговорить не с кем. Внучка вот, Таня, той самой экологией занимается, племянник - структурным анализом. Но что такое структурный анализ? Он примется объяснять, каждая фраза в отдельности вроде понятная, а вместе не складываются… Потолковать особенно не о чем, и делать дома тоже нечего. Я работать привык, а тут все готовое. Ни дров поколоть, ни воды принести - одни выключатели да кнопки. Сидишь целый день сложа руки. Вот ведь как получается - люди трудятся, в результате их работы меняется мир. Но чем больше они старались, тем меньше к старости такого дела, к которому они привыкли, которое умели. Только вспоминать остается. А вспоминать тоже мало хорошего.

ГОЛОС. Отчего? Разве вы недовольны прожитой жизнью?

СТАРИК. Конечно, недоволен. Сделал совсем мало. В юности, молодой был, мечтал подвиг совершить. А жизнь вышла незаметная, будто не было ее. Оглянешься - вроде кругом ничего моего и не осталось. Вот ученый, к примеру, - он лекарство изобрел либо закон вывел, которым люди до сих пор пользуются. Или художник - его самого давно уже нету, а на картину в музее до сих пор смотрят. Теперь меня взять… Работал-работал, руки всегда в мозолях, но все как сквозь пальцы просыпалось, исчезло. Вот вы сказали, что старость - это знания и мудрость опыта. А какие у меня знания?… Другой племянник, Игорь, по бетону специалист. Делают очи там у себя машину, чтобы плотность повышала, по стройкам ездят, испытывают. А мы его, бетон, в свое время как уплотняли? За плечи возьмемся и ходим стенкой взад-вперед, топаем… Многие еще в лаптях тогда были… Это и есть моя мудрость - поднимай больше, тащи дальше. Но теперь другая нужна, не эта.

ГОЛОС. Значит, если б вам снова юность, вы бы иначе жили?

СТАРИК. Факт, иначе. За чтонибудь такое взялся бы, что с годами не уйдет, не отменится.

ГОЛОС. Но кем вы были прежде?

СТАРИК. Кем был?… Да обыкновенным человеком. Не “крупный”, первый или там “значительный”. Рядовой, как все. Правда, большинство-то так и есть: даже не вторые или третьи, а просто на заводе работают, в конторе считают. Но ведь проходных, второстепенных ролей в жизни нету. Для своей собственной биографии каждый, кто бы он ни был, все равно выступает главным героем. Так неужели же… Слушайте, я, кажется, сбился. Давайте кончать. Хватит.

ГОЛОС. Вы ощущаете себя одиноким и ненужным?

СТАРИК. Нет. Не совсем так. Дома вокруг меня ходят, заботятся. Даже слишком заботятся - вот это и мучает. Они вообще-то неплохие - зятья, невестки, внуки. И все время в командировках, экспедициях. Друзей у них много, с которыми они там в поездках сходятся. Квартира большая, постоянно новые люди. А сами родные уезжают часто и передают меня с рук на руки, чтобы я один не остался. Утром, бывает, выйдешь в столовую, совсем незнакомые. Меня увидали: “Здрасьте. Пал -Иваныч, здрасьте. Мы тут завтрак приготовили, и эти таблетки вам обязательно надо принять”. Но ведь видно же, что у них на столе свои бумаги, в уме свои дела… Словом, путаюсь я тут, отвлекаю. И решил уйти.

ГОЛОС. Куда?

СТАРИК. Пройду последний раз места, где воевал, строил. Где сам был большой и сильный, не старичoк, как сейчас. В деревню загляну, откуда сам родом, может, работу найду какую немудрящую. Я же отдавать привык, не брать, не тянуть к себе. Но дома для меня все, а я ничего. Знаете, как неловко, что Таня, внучка, по два раза в день… У нее в институте дел хватает, да ведь и молодая, погулять надо. А она ко мне. Я говорю, что не надо, только разве им что-нибудь докажешь?

ГОЛОС. Значит, они хорошие, настоящие люди, ваши родные?

СТАРИК. Хорошие.

ГОЛОС. Вероятно, они не без вашего участия стали такими?

СТАРИК. Без моего. Я их не воспитывал. Они, между прочим, и не родные мне. Только так считается… Ну, извините. Пора уже. Пойду. До свиданья.

ГОЛОС. Алло-алло! Как же вы пойдете, когда нам нужно еще много узнать. Подождите! Неужели не увлекает возможность говорить с будущим? Ведь это впервые за всю историю… А потом - почему только считается, что родные?

СТАРИК. Все, ухожу. Я уже собрался. Спасибо большое за разговор - узнал, что вы есть, человечество продолжается. И хватит с меня… Да, кстати, а Земля?

ГОЛОС. Что - Земля?

СТАРИК. Она-то существует? Вот что я хотел еще спросить. Вы сами на Млечном Пути. А наша планета как? Бросили совсем?

ГОЛОС. Конечно, существует. Это родина человечества, и отсюда же до сих пор ведется отсчет полезности, добра и счастья, На Земле и теперь живут, она столица всех планет. Катится в эфире голубой шар, чертят небо кремлевские башни, неприкосновенным осталось место, откуда человек впервые поднялся в космос, березы, как прежде, распускают по ветру свои зеленые косы, и пальмы на атлантическом берегу принимают шторма.

СТАРИК. Вроде музея, что ли?

ГОЛОС. Нет, почему? Но то, что нужно было сохранить, сохранено… Кстати, эту нашу беседу Земля сейчас тоже слушает, как и другие многочисленные миры.

СТАРИК. Что-то я не понял… Нас сейчас слышат люди?

ГОЛОС. Слышат.

СТАРИК. Прямо сейчас - то, что мы говорим?

ГОЛОС. Миллиарды миллиардов. И в том числе жители будущей Земли. То есть, с вашей точки зрения, будущей.

СТАРИК. Вот это попал в положение!… Что ж вы раньше не предупредили. А я-то жалуюсь, ворчу.

ГОЛОС. Вы не сказали ничего такого, за что может стать стыдно. Давайте продолжать, пока есть время.

СТАРИК. Нет, теперь уж пойду окончательно. Вы меня просто оглушили… Но все равно надо торопиться. Внучка застанет, уговаривать примется. Цветы вот зачем-то принесла… Мне, между прочим, с будущим не так и охота толковать, моето все в прошлом.

ГОЛОС. Мы можем и с прошлым. Как раз в эти минуты вторая группа связалась с началом двадцатых годов вашего века… нет, раньше. Вас можно соединить напрямую… Алло! Послушайте!

Шаги…

СТАРИК (издали). Ну?… Пока еще слушаю… Где у меня пальто старое, в шкафу?

Скрип деревянной дверцы.

ГОЛОC. Конец десятых годов - это же время вашей молодости. Там на телефоне юноша. Он-то как раз хочет говорить с будущим - и с вами и с нами. Ему интересно… Возьмите трубку, Юноша на проводе… Сейчас мы будем звать вас телефоном. Говорите с юношей, и это опять-таки информация для нас.

Павел Иванович!…

Резкие телефонные звонки.

Внимание! Конец десятых годов.

СТАРИК. Каких еще десятых?… Ладно. Сейчас.

Шаги. Клацанье трубки.

Алло, у телефона.

ЮНОША, Алле, алле, барышня!… Хотя какая же барышня?

СТАРИК. Ну давай-давай, я слушаю.

ЮНОША (торопясь). Кто на проводе, алле? Слушай, верно, что будущее, не наше время? Неужели может быть?… Наши пошли на позицию, мне командир сказал - в штабе имущество собрать. И вдруг вызов. А он разбитый - аппарат. Миной попало. И провода нет. Трубку беру, там голос… Значит, правда, что будущее?

Слышна орудийная канонада.

СТАРИК. Правда. Я тоже сначала.не поверил. Но вижу, что так… Слушай, ты сейчас где? Что у вас…

ЮНОША (прерывает). Которые раньше говорили, сказали - в небе живут, по звездам. А ты сам где, на небе? Какой у вас год там?

СТАРИК, Семьдесят четвертый… тысяча девятьсот. Ты что - на фронте сейчас?

ЮНОША. Ого, полcта лет, больше! (Пониженным голосом.) Слушай, а тут положение тяжелое. Германец наступает, армия кайзера Вильгельма., У них свой рабочий класс задавленный. С Риги идут, Двинск уже захватили. И здесь наступают. Хотят выйти на Гатчину, там до Петрограда прямая дорога. Нашей власти четыре месяца, а они - чтоб задушить свободу. Старые царские полки стихийно откатываются, открыли фронт… Канонаду слышишь - германские пушки.

СТАРИК. Постой! Где вы находитесь?

ЮНОША. Положение отчаянное. (С нарастающим энтузиазмом.) Но они не знают, они не знают, что перед ними теперь не серая скотинка, а революционные отряды! Такого они еще не видели. Мы умрем, как один, но не пустим… Вторую неделю здесь. Вчера выгнали двух провокаторов, расстреляли одного развращенного элемента, который грабил. Вечером митинг, постановили - трусов не будет. И сегодня, как начнет германец, сами перейдем в атаку. Знаешь, какое настроение - мы тоже, как в небе, по облакам. Любой в отряде может речь держать, всю пропаганду высказать - про мировую революцию, всемирную справедливость… Алло, на проводе!

СТАРИК. Да-да, здесь. Скажи…

ЮНОША. Ну ты давай рассказывай скорее, как у вас. Мы-то изнищали вконец. По деревням ни соли, ни железа, в Петрограде продовольствия на три дня. Но все равно народ горит против капитала… С какого года сам - вроде голос старый?

СТАРИК. С девяносто девятогоА вы где стоите?

ЮНОША. Так и я с девяносто девятого. Как же выходит?… Откуда говоришь, не из Питера?

СТАРИК. Из Москвы.

ЮНОША. И я же московский… Ты сейчас-то где, на какой улице?

СТАРИК. На проспекте Мира… в общем, где раньше Мещанская. Даже дальше. Возле ВДНХ.

ЮНОША. Чего-чего?

СТАРИК. Около Выставки достижений народного хозяйства.

ЮНОША. А что - уже есть достижения? Трамваи ходят в Москве?

СТАРИК. Трамваев мало…

ЮНОША. Вот и сейчас не ходят. Мы в Петроград собрались, с Конной площади на Николаевский вокзал пехом… Скажи, а керосин есть, дрова?

СТАРИК. Нету, потому что…

ЮНОША. Сейчас тоже. Старые бараки ломаем, от холода спасаемся. У вас ломают бараки?

СТАРИК. Последние сносят. Но не оттого…

ЮНОША. А говоришь, достижения… Подожди, сейчас за стену выгляну - мы тут в доме сгорелом стоим. Может, пора уже.

Шаги, еще шаги… Грохот орудий.

Нет, пока стреляют, готовятся. Но скоро пойдет германец. Только им неизвестно, что у нас пушки тоже есть. С Путиловского вчера привезли две трехдюймовки. Уже на позицию поставили, окоп для снарядов, все… Они пойдут, а мы как жахнем. А потом конница налетит. Васька Гриднев, кавалерист, собрал по мужикам лошадей.

СТАРИК. Погоди!… Гриднев… Василий?

ЮНОША. Седел нет - из мешков поделали, стремена навили лыковые. Неделю ребят учит в атаку на кусты - рубят шашками. Лошаденки маленькие, брюхатые, но ничего. Сегодня ударят во фланг противнику.

СТАРИК (взволнованно). Подожди же! Вася Гриднев - я его знал. Воевали вместе… Слушай, ты где жил в Москве? Тебя как звать?

ЮНОША. Я?… Алексеев… Крестили Павлом. У Гавриловны жил, аптекарши. Дом на Серпуховском проезде, деревянный. Сам учеником на Михельсоне.

СТАРИК. Так это же я Алексеев! Павел Иванович… Я у Гавриловны жил. Первый этаж с крыльца налево. Шестеро наших заводских стояло у нее. Моя койка у двери сразу. Одеяло пестрядевое из деревни привез. А летом спал в дровяном сарае.

ЮНОША (недоверчиво). Ну?…

СТАРИК. Отец Иван Васильевич… Калужской губернии, Хотьково Думиничского уезда. Деревня Выселки.

ЮНОША (тревожно). Ну… и мой батя тоже.

СТАРИК. И под Питером я был - от михельсоновцев группа. Штаб в баронском доме сгорелом - как мы пришли, еще дымился.

ЮНОША. Тут вот тоже дым.

СТАРИК. Сапоги на мне были австрийские тогда, помню. Рука болела - мы в Петрограде ревизию частных сейфов делали в банке, буржуй ладонь прихлопнул железной дверцей. Со зла.

ЮНОША. Так он мне прихлопнул! Вот у меня тряпочкой зaмoтaнo.

СТАРИК (тихо.). Знаешь, ведь я - это ты.

ЮНОША. Ты - это я?… Как?

СТАРИК. Ну да. Только через время.

ЮНОША. Погоди! Ведь ты же старик, - дед. Тебе сколько, восьмой десяток небось?

СТАРИК. Семьдесят шестой пошел… Понимаешь, это они связали нас, соединили, которые из будущего. Сейчас ты и есть ты. А после станешь я… Смотри, как совпало, получилось. (Глубоко вздыхает.) Сердце даже прихватило. Где у меня корвалол?…

ЮНОША. Выходит, и мне стукнет семьдесят пять? Не верю.

СТАРИК. Еще бы! В двадцать лет допустить невозможно. И я не верил. Первые-то года какие длинные - из детства в юность. Каждый час чувствуешь, что живешь. Но потом она подкрадывается, старость. Отдельный день идет долго, а года быстро набираются, незаметно… Слушай, раз такое дело, я же тебя предупредить могу. Чтобы тебе мои ошибки миновать.

ЮНОША. Значит, это я, который вот со мной разговариваешь? Как здорово… Ну ты скажи, отец, как там у тебя… У меня все будет получаться? Мы с ребятами тут все разбираем - кто министром, кому армией командовать. Прежние-то теперь,- царские, все полетели. Наша будет власть. Ты объясни, кем я стану. Командиром фронта, а?

СТАРИК. Фронта?… Нет, не будешь.

ЮНОША. Ну, хотя полк под моим началом?

СТАРИК. Не. Провоюешь рядовым.

ЮНОША. А почему?

СТАРИК. Так получится. Не знаю.

ЮНОША. А потом? Как отстоим революцию… У нас лектор был, про звезды рассказывал, Луну, Солнце. Всем, говорит, надо учеными быть, грамотными.

СТАРИК. Ты ученым не станешь. Рабочий.

ЮНОША. Опять рабочий?

СТАРИК. Да.

ЮНОША. На Михельсоне?… И жить у Гавриловны в дому?

СТАРИК. Какая там Гавриловна! У нее дом отберут. Завод у Михельсона тоже. Все станет нашим. Но ты рабочий.

ЮНОША. А в песне поется: “Кто был ничем, тот станет всем”. Ты что же, не старался, не хотел подвиг совершить или что-нибудь?

СТАРИК. Еще как! Революция началась, только и думал, что героем стану, все меня будут знать.

ЮНОША. Вот и я мечтаю. Мы тут про подвиг думаем все.

СТАРИК. Ну правильно. Твои мечты, которые сейчас, и есть мои молодые мысли. Но не получилось.

ЮНОША. А почему? Ты расскажи, как прожил.

СТАРИК. Как прожил?… Семья, дети - три сына. Только они погибли, все мои сыновья. (Плачет.)

ЮНОША (тихо). Ты что, отец?…

СТАРИК. Видел-то их мало-мало. Почти ничего такого и сделать для них не мог особенного. Таня училась после гражданской, стала медиком, врачом. Выучилась - надо ехать в Среднюю Азию на трахому Там процентов до двадцати заболевали тогда глазами, слепли. По городам на улицах нищих незрячих - не протолкнуться. Потом на оспу в Поволжье, эпидемии подряд шли-целыми деревнями лежали. С холерой тоже боролась - тогда от холеры помирали тысячами.

ЮНОША. Сейчас мрут.

СТАРИК. Про это и разговор… В Белоруссии тоже была - там лихорадки болотные косили людей. А я здесь, в Москве, дома, один на все. Со смены с завода идешь, в очередях настоишься. Пришел, мальчишек потрепал по голове одного, другого. А дров наколоть, принести, поесть приготовить, постирать. Да суббртники, да воскресники. Сыновья росли сами. Потом сорок первый год, война. Смотрим с Танюшей, они уже в шинелях. Первым Павел пошел, такой красивый, высокий, как бывают молодые парни. И один за одним: “До свиданья, папа, до свиданья, мама”. Но не случилось свиданья.

ЮНОША. А дальше?… Бобылем остался?

СТАРИК. Дальше?… Дальше в сорок четвертом на лестнице звонок. За дверью девушка в гимнастерке - взгляд суровый… Вы Павел Иванович?… Ну, я… Мы с Павлушей вместе служили в части… Зашла и вдруг плачет. Убивается, слова сказать не может. Мне бы самому плакать, а я ее утешаю. Выплакалась: “Ладно, пойду…” - “Куда ты пойдешь, оставайся, квартира большая…” - “Я, - говорит, - замуж теперь никогда не выйду…” - “Почему не выходить, неужели, - говорю, - фашисты так над нами наиздевались, что и детей в России не будет…” И в сорок пятом тоже звонок. Парень. Этот про Колю рассказывал, младшего. Фотографии принес, ордена. Сам с Ленинграда, у него там все близкие погибли в блокаду… “Оставайся, места хватит.-” - “Ладно, останусь…” Теперь замминистра. Дочку Танюшей назвал - ну, в честь нашей Тани… От среднего, Гриши, тоже приехали. Опять набралась квартира, детские голоса зазвенели. Но сынов моих нет.

ЮНОША. А жена?

СТАРИК- Таня?… Она врачом была на фронте. В окружение попала с ранеными. И фашисты ее убили.

ЮНОША. Слушай! Вот к нам в отряд питерские влились, с Нарвской заставы. Девчонки там две. Одну Татьяной звать - с синими глазами. Я все время об ней думаю. Это что же - она и есть?

СТАРИК. Она.

ЮНОША. И мы поженимся?… Скажи, поженимся? Она за меня пойдет?

СТАРИК. Поженитесь. Только я тебе говорю, ее фашисты убьют в сорок первом.

ЮНОША. А с кем же это опять война? В сорок первом году. Кто на нас пойдет?

СТАРИК. Фашизм.

ЮНОША. Это кто - мировая буржуазия?

СТАРИК. Она.

ЮНОША. Мы-то здесь ждeм - вот-вот мировая революция грянет по всем странам… Скажи, а ты воевал в сорок первом… то есть мне воевать?

СТАРИК. Не пустили. На заводе оставили сталь варить. Металлато сколько требовал фронт. Каждый бой - кровь и металл, кровь и металл. Любую победу сперва в цехах надо было добыть. Не думай, что в тылу сахар - техника всей Европы на нас шла. Работали, у станков падали. В литейном жара, окна плотно закрыты, чтобы светомаскировку не нарушить. Берешься заднюю стенку печи заправлять - порог высокий, лопата веская, да брикеты килограмм по десять, побольше полпуда. Точно не кинешь, по дороге все рассыплется. Перед открытой крышкой задерживаться нельзя, сожжет. Надо быстро подойти, размахнуться, кинуть и тут же уйти. С такта сбился, ничего не вышло… И плавки долгие были - не то что теперь. Намотаешься у мартена, еле ноги держат - ждешь, пока металл поспеет к выпуску. Случалось, когда авария, неделями не выходили с завода. Две смены отработаешь, часа три прикорнул в красном уголке и опять… Но силы-то откуда? Паек военный, голодный, да и того не съедаешь, потому что дети…

ЮНОША. Какие дети? Твои сыны на фронте.

СТАРИК (кричит). А чужие дети?! Напротив на лестнице солдатская вдова молодая, Верочка, в конторе работает. Двое - вот такие крохи - ходят бледненькие. Как им не подкопить кирпичик хлеба, не занести хоть раз в неделю?

Звучит мощный аккорд музыки.

Что такое?… Я вижу звезды… Или мне кажется, что звезды горят сквозь стены, сквозь потолок?… Эй вы, где, которые из будущего?

ГОЛОС. Да. Мы здесь и внимательны.

СТАРИК. Дайте нам еще минут десять, пять хотя бы… Слушай, мальчик, юноша, мне тебя предупредить надо. Жизнь, в общем-то, не очень хорошо сложилась. Можно бы больше достигнуть, сделать. Брался я за многое, а из всего мало осталось. Может быть, вечное что-нибудь надо было начинать, а я всегда только один день обслуживал. В лучшем случае месяц или год. Чего в данный момент нужно, то и делал. Но эти моменты давно прошли.

ЮНОША. Чего-то я не пойму. Скажи еще раз.

СТАРИК. Слушай внимательно. Сейчас у вас будет бой. Я его хорошо помню - в долине, между холмов. В атаку пойдете, германец прижмет огнем, положит на снег. Смирнов, командир, вскочит, и ты за ним бросишься. Так вот я тебе хочу сказать - бросайся, но не сразу. Секунду пережди, и тогда тебя пуля минует.

ЮНОША. Какая пуля?

СТАРИК. Которая меня не миновала… Ранило, слуховой нерв задело. На рабфаке потом уже не потянул, потому что лектора не слышал. Выучиться так и не смог, как другие выучились - в инженеры вышли, в профессора… Сталь варил, выше помощника горнового тоже не поднимался. В общем, большого ничего совершить не пришлось, такого, чтобы навечно… Понял меня? Сделаешь?

ЮНОША. Не знаю.

СТАРИК. Почему?

ЮНОША. Не знаю… Обещать не стану.

СТАРИК. Ну вот. Всегдашняя история - старость предупреждает, юность не слушает. Но ведь я - это ты. Теперь уж ясно, какую роль та секунда сыграла. Мне-то видно.

ЮНОША. Что же ты сам сразу бросился? Не ждал.

СТАРИК. Откуда думать было? Но тебе-то я говорю.

ЮНОША. Отец, если б ты чувствовал, как сейчас тут… Утро… И сегодня революционная армия перейдет в наступление. Мы на митинге поклялись. Это великий поход: кончается прежнее, начинается совсем другое. А ты говоришь, подождать.

СТАРИК. На одну десятую долю секунды.

ЮНОША. У нас здесь нового чувства столько. Мы об государстве думаем, об целом мире, обо всех Трудящихся я угнетенных… Или вот дружба. Мы теперь все вместе. Я за Смирнова жизнь отдам, не пожалею. Или за Васю Гриднева.

СТАРИК. Не отдашь ты за него жизнь. В двадцатом Васю зарубят махновцы-бандиты на Украине. Крикнет: “За власть Советов!” - и падет. А ты будешь в другом местe… У меня лучшие друзья уходили молодыми.

ЮНОША. Неужто в двадцатом году еще воевать?

СТАРИК. А ты думал! Так тебе господа и отдали Россию даром! Генералов на вас пойдет без счета, капитализм всей планеты поднимется. Только начинается гражданская война. Еще ой-ой насидишься в седле, натопаешься по снегам-степям. Четыре раза с Таней будете расставаться, на разные фронты попадать.

ЮНОША (вздыхает). Мы-то считаем, только вот с германцем сейчас справиться… Ну ладно, раз так.

СТАРИК. Ты слушай меня. За многое не берись, понял? Я вот даже английский принимался учить в лазарете - с парнем лежали на койках рядом, думали, пригодится мировую революцию делать. Но это было зря… На рабфак не пробуй, только время потеряешь. А Таня пусть не учится на врача, пусть другое что-нибудь… Или взять завод в Иваново-Орловском. Мы его сразу после гражданской восстанавливали. Знаешь, как выкладывались. На тачку земли навалишь - еле стронуть - да еще бегом по доскам. Не то восстановили - новый построили. Но в сорок втором сгорел тот завод, а теперь уже мало кто помнит, что был… В общем, жилы не рви на той стройке.

ЮНОША, Понятно… Значит, ты совсем один остался?

СТАРИК. Ну, есть тут - я тебе говорил. Только они не родные,

ЮНОША… Голодуешь?

СТАРИК. Кто?… Я?

ЮНОША. Ты.

СТАРИК. Я, что ли, голодаю?… Это спрашиваешь?

ЮНОША. Ну да.

СТАРИК. Скажешь тоже! Меня тут, куда посадить, не знают, чем угостить. Апельсины, ананасы - только бы ел. Лучших врачей приглашают насчет здоровья. Совестно даже самому… Только делать нечего, заняться - вот беда. Я же не могу эти… экологию, структурный анализ.

ЮНОША. Чего-чего?… Что это такое?

СТАРИК. Науки.

ЮНОША. Так они что - ученые, с кем ты живешь? Как же ты попал к таким?

СТАРИК. Я же рассказывал. С фронта приходили и оставались. А потом сами выучились, дети их выучились. Да у меня и у самого пенсия - выше головы хватает. Только она мне и не нужна.

ЮНОША. Так это что - те самые, что ли, которые в войну?… У вас как - солдаты учатся, рабочие? Не одни господа?

СТАРИК. Господа?… Господ давно нету. Все трудятся.

ЮНОША. Все?… А трамвая до сих пор не починили, дров не подвезли в Москву - бараки ломаете.

СТАРИК. Какие там дрова?… Ты мне говорить не дал. Скажи, ты знаешь Москву?

ЮНОША. Ну знаю.

СТАРИК. Так вот той Москвы нету. И той России… Вообще все другое. Трамваев мало в Москве, потому что метро. Под землей бегут вагоны. Сел на мягкую скамейку, за десять минут от Конной к трем вокзалам. Ни дров, ни керосина не надо - электричество светит, газ утепляет. Стоят огромные белые дома - десять этажей, пятнадцать, даже тридцать. И в них живут рабочие. По квартирам музыка играет - радио. Телевизоры - яшик, а в нем вроде кино, синематограф говорящий. Включил - и видишь, что в другом городе происходит, в другой стране, даже на дне моря или за облаками… Работают на заводах восемь часов, два выходных в неделю. На улице вечером тысячи огней: магазины, театры, кино, стадионы - такие места, где люди отдыхают, упражняются, чтобы стать красивей, здоровее… А улицы сами! Не развалюхи в грязи по окна, а проспекты под асфальтом, широкие площади с цветами, деревьями, воздушные дороги, по которым автомобили бегут. В дворах спортивные площадки для детворы, вишневые деревья стоят, жасмин, сирень… Вот это теперь Москва!

ЮНОША. А хлеб есть?

СТАРИК. Конечно. Никто не бедствует хлебом.

ЮНОША. И ситник?… Неужели ситник?

СТАРИК. Белый хлеб, пшеничный?… Сколько хочешь. По всей России голодных ни одного человека. Дети так и конфет не хотят. Про нищих молодые не знают, кто они такие были. Болезни старые выведены. Ни трахомы, ни холеры, ни оспы - рябого нигде не встретишь, только если из пожилых… В деревнях машины пашут, сеют, убирают. Наша молодежь самая ловкая в мире, самая быстрая, смелая… Что говорить! Лица совсем другие у людей. - тебе бы не узнать - спокойные, уверенные. Девушки все до одной красавицы.

ЮНОША. Это как сказка… Не обманываешь?

СТАРИК. Да что ты!… Вот оно все вокруг меня. В окно выгляну - белые дома. Внизу на катке мальчишки в хоккей играют. Маленькая девочка с собакой возится, а сама так одета, как ты и не видал никогда.

ЮНОША. А грамотные? Все? И девушки тоже?… Неужели бабы книжку читают?

СТАРИК. И слова нет “бабы”. Десять лет все учатся - обязательно, по всему государству. Кто хочет - еще пять в институте. Если бы тебе школы показать, светлые, чистые… Другим странам помогаем наукой, техникой… Понимаешь, и мировая революция идет, уже почти пол земного шара рабочая власть. Вообще, оно все сбылось, о чем мечтали, а теперь у молодых новые задачи, новые мечты. Хотят, чтобы вся природа была вокруг чистая, здоровая, болезни все искоренить, какие остались, стремятся на другие планеты достигнуть. За мир борются, чтобы никогда-никогда не было войн.

ЮНОША. И я все это увижу - улицы с огнями, театры, тот ящик, где морское дно, заморские страны?… Скажи, кто же это сделал все?

СТАРИК. Кто сделал?… Да мы… ты и будешь делать вместе со всеми.

ЮНОША. А болезни - что, их теперь нету? Это Таня?

СТАРИК. И Таня тоже.

ЮНОША. Слушай, мне уже пора… Скажи скорее, как вы добивались, чтобы это все вышло?

СТАРИК. Работали, себя не жалели.

ЮНОША. И ты не жалел?

СТАРИК. А что же, сидел, что ли? У нас после войны в литейном свод два раза обрушивался в металл. Печи изношенные, а все хочется еще одну последнюю плавку сиять: На бригаду план дают, а мы встречный.

ЮНОША. Что же ты мне говоришь тогда?…

Шорох, шаги…

Отец, кончилась артиллерийская подготовка. Пошел на нас германец.

Издалека доносится высокий звук трубы.

Слышишь? Это Вася Гриднев выводит своих на позицию. Конница наша. Сейчас поскачут в атаку.

Возникает и проносится конский топот.

Эх, как идут! Как идут!… Вот они вымахнули на гребень… Отец, я побегу. Как бы не опоздать к бою.

Вдалеке бьет одинокий выстрел.

Наша артиллерия. Пушки, что ребята привезли.

Вступает музыка и с ней мощный, все покрывающий залп.

Что это? (Тревожно.) Что это, отец? Мы никогда не слышали, чтобы так.

СТАРИК. И здесь за окнами небо все осветилось.

ЮНОША (тревожно). Нет, это здесь бьют пушки! Но у нас же нет такой силы… Что это?

СТАРИК. Стой, подожди! Что за день у вас там сегодня?

ЮНОША. День?… Не знаю. Мы тут сбились со счета… Разговенье… или первая седьмица поста… Февраль кончается.

СТАРИК. Февраль восемнадцатого года. На петроградском фронте под Нарвой?

ЮНОША. Ну?

СТАРИК. А число?… Слушай, я, кажется, понял, почему цветы - цветы мне внучка принесла… Какое число у вас - не двадцать третье?

ЮНОША. Вроде оно.

Один за другим с промежутками следуют залпы.

СТАРИК (с подъемом). Это ваши орудия!

ЮНОША. Нет. У нас только две пушки.

СТАРИК. Это ваши орудия! Вы переходите в наступление, и выстрелы ваших пушек отдаются и гремят через века. Это история, мальчик, День Красной Армии, День Советской Армии. Салют.

ЮНОША. Но такая огромная сила?… У нас не может быть. Только две трехдюймовки с Путиловского.

СТАРИК. Мальчик, юноша, забудь, что я тебе говорил. Живи на полный размах. Сейчас в атаке поднимайся сразу, не думай. Тебя ранят, и к тебе подойдет девушка с синими глазами. Ты не отпускай, не расставайся, и у вас будет много счастья… Пусть обязательно дети. Как это прекрасно, когда они рождаются и когда вырастают. Заходишь в комнату, а на столе у мальчишек железки, камни, которые они нанесли… Позже дневник пишут, первые свои, неумелые стихи… Что это сердце так сжалось…

ЮНОША. Ну говори, говори!

СТАРИК. В Орловском будете завод восстанавливать, на чужое плечо не надейся, свое подставляй. Учи английский - мировая революция придет. На рабфак все равно поступай. То, что ты в старости не поймешь структурный анализ, неважно - это ведь твой труд в том, что молодые теперь могут заниматься наукой. Ты будешь рабочий класс. Старайся, выкладывайся, где бы ни был, и тогда ты совершишь свой подвиг. Тогда все-все будет твое: первый трактор в деревне, который потянет плуг, а косматые мужики зачешут в затылке, закусят губу - слезы на глазах. Твои каналы в пустыне, новые города и заводы. в тайге, университеты в республиках. Твой будет красный флаг победы в сорок пятом году и твой корабль, который от Земли поднимется в космос… Да, погибнут твои сыновья - тяжкое, непереносимое горе. Но тебе родными станут другие, твоими станут внуки, правнуки и поведут тебя от одной любви ко второй любви…

ЮНОША. Я иду, отец! Мне пора. Прощай! (Издали.) А что такое космос?

СТАРИК. Ты еще узнаешь.

Вступает отдаленное многоголосое “урр-ра!” и растворяется в звуках музыки. Залпы салюта становятся чуть глуше.

ГОЛОС (негромко). Павел Иванович…

СТАРИК. Да. Кто это говорит?

ГОЛОС. Будущее. Мы хотим сообщить вам, что через тысячу лет по всем галактикам, по всем обитаемым мирам пройдет год вашего имени. Уже начата подготовка, и этот сегодняшний разговор бесценен для нас.

СТАРИК. Как сердце схватило, и бледнеет в глазах… Где же телефонная трубка?… Подождите там, в будущем. Я не понял. Год моего имени? Но почему?… У меня жизнь простая, незаметная. Как у всех.

ГОЛОС. Нет незаметных жизней. Каждый человек ценен - с ним приходит, от него начинается нечто. Вы ведь не знаете, какие огромные последствия в будущем может дать тот или иной поступок, даже маленький на первый взгляд. Одной человеческой жизни мало, чтобы увидеть эти следствия, которые растут от поколения к поколению я образуют новые следствия. Ничто не исчезает без следа.

Слышен длинный звонок.

СТАРИК. Телефон!… Нет, телефон выключен… Как вы сказали - ничего не пропадает?

ГОЛОС. Ни тихое слово, ня скромное дело. Сначала они роднички, но потом уже реки, которыми полнится океан грядущего. Поэтому мы все - от вас, и все, что сделано, пережито вами, пришло сюда, влилось и пэйдет с нами еще дальше. Пойдет от всех. Знаменитые. и обыкновенные равны перед лицом вечности, следствия небольшого мужественного дела, развиваясь в веках, могут затмить важнейшие решения королей. Когда в вашей современности утром в вагонах теснятся пассажиры метро, когда ждут светофора нетерпеливые толпы, каждый значим. Через каждого проходит нить от прошлого вперед, и будущее зависит от того, какие узелки, какие драгоценности, какие зерна на этой пряже. Любой человек ценен для истории, по-своему делает ее. В этом смысле все люди - великие люди - от любого начинается завтра, каждый ткет материю будущего. Здесь, среди звезд, в просторах Вселенной, мы торжественно отмечаем год каждого человека на Земле, который был, жил, трудился и выполнял свой долг. Нет ада и рая, но в том, что он сделал, как прошел свой путь, человек живет вечно.

Снова длинный звонок.

СТАРИК. Подождите!… Значит, и жена моя Таня. И старший сын Павел, и младшие мальчики? И Вася Гриднев, и наш горновой Дмитриевич, и другие из бригады?… Как же так? Если праздновать почти всех, откуда возьмется время? Откуда годы, столько годов?

ГОЛОС. Но у нас, у человечества, впереди вечность… Павел Иванович, сеанс кончается, мы выклйчаем аппараты. Прощайте, мы глубоко благодарны вам. Прощайте.

Длинный звонок, стук. Скрип двери. Шаги…

ДЕВУШКА. Ты что не открываешь, дедушка?… Я уже испугалась. Как сердце у тебя сегодня?

СТАРИК. Кто это -Таня?

ДЕВУШКА. Сейчас придут мама, отец, Игорь. От Николая была телеграмма, самолет уже на Внуковском, и тогда они приедут всей семьёй. Василий звонил, они уже вышли теперь. Веру Михайловну я сейчас встретила на лестнице, она готовйтся. Будет много-много народу… Сегодня же праздник, ты не забыл?… Слушай, какой у тебя беспорядок!

СТАРИК. Николай?… Младший сын?

ДЕВУШКА. Какой ты странный сейчас, дед… У нас сегодня в институте такая бурная кафедра, я несколько раз выбегала тебе звонить, но все было занято… Слушай, что это - почему-то оторвана трубка… Дедушка, как сердце, ты мне не ответил? Не было приступа?… Вдруг ты вынул откуда-то старое-старое пальто. Я даже не знала, что оно сохранилось… Ну-ка дай попробовать руки… Нет, ничего, теплые.

СТАРИК. Таня, жена моя!

ДЕВУШКА. Да нет же, дедушка. Это я, Таня, внучка.

СТАРИК. Что такое - звезды!

Разноцветные звезды рассыпаются в небе.

ДЕВУШКА. Это салют… Видишь, сколько я вынула из почтового ящика. Целая гора, он был весь набит - почтальон даже положила газеты сверху, на окне… Какое у тебя лицо, дедушка, сегодня. Совсемсовсем молодое.

СТАРИК. Кажется, отпустило сердце… Да, отпустило совсем. Но такое впечатление, будто я поднимаюсь все выше, выше, выше… Слушай, вот эти звезды… Таня, покажи мне… покажи мне, где Млечный Путь.

 

МИХАИЛ ПУХОВ Костры строителей

– Не успеем, - сказал Егоров.

– Вы все-таки пристегнитесь, - сказал Бутов. - Скорость большая, мало ли что. Потом - темнеет.

Егоров послушно затянул ремень безопасности. Солнце уже зашло, и, хотя небо на западе еще играло красным, впереди сгущалась ночь.

Глайдер мчался над зеленой стрелой шоссе, пронизывающей тайгу. Деревья подходили к самой дороге, но сейчас сливались в высокие стены, лес потерял глубину, и осталось только шоссе - бесконечный коридор с искаженной из-за скорости перспективой.

– А насчет остального не беспокойтесь, - продолжал Бутов. - Будем вовремя, я гарантирую. Мне сегодня еще домой нужно попасть.

Бутов полулежал в водительском кресле, повернув загорелое лицо к Егорову. На дорогу он не смотрел - машина сама их везла. На вид Бутов был настоящий сибиряк, и познакомились они всего два часа назад - Егоров расспрашивал всех на автовокзале, как побыстрее добраться до Станции, никто не мог посоветовать ничего путного, но тут появился Бутов, потащил его к стоянке, втолкнул в глайдер, запер снаружи и удалился, сказав: “Ждите. Я скоро”.

И ушел. И не появлялся целый час, и это стоило Егорову много нервов, потому что времени оставалось в обрез, и Егоров по инерции нервничал до сих пор.

– А хоть бы и не успели, - продолжал Бутов. - Подумаешь, пуск новой электростанции. Каждый день появляются новые объекты.

– Это не какой-нибудь объект, - объяснил Егоров. - Это Станция, Станция с большой буквы. Это Станция, которая будет давать энергий больше, чем остальные электроцентрали мира, вместе взятые.

– Каждый день тоже не какиенибудь пускают, - возразил Бутов. - Каждый раз что-то новое, что-нибудь “самое”. Зачем куда-то спешить? События сами происходят вокруг.

Егоров усмехнулся. Спокойствие Бутова постепенно передавалось ему, и он уже верил, что они успеют вовремя, хотя до пуска оставалось менее получаса, а впереди лежала еще сотня километров с хвостиком. Но мысленно он был уже на месте. Он знал - что-то произойдет, и хотел при этом присутствовать, и теперь уже верил, что это ему удастся.

– Потом, что вы хотите увидеть? - продолжал Бутов. - Обычная банальная церемония. Станция заработает - толпа закричит “ура!”. Когда “Томь” выигрывает у “Спартака”, ликования куда больше.

– Для физика Станция - это уникальный объект с очень высокой пространственно-временной концентрацией энергии, - объяснил Егоров. - Особенно в самом начале, сразу же после пуска, еще до выхода на режим. Здесь может наблюдаться ряд побочных эффектов - новых, совершенно неизученных.

– Почему неизученных?…

– Физики не занимались Станцией, - объяснил Егоров. - Ее строили инженеры, и никто не знает, что произойдет, когда эта энергия начнет выделяться в фиксированной точке Пространства.

– Взорвется, что ли? - усмехнулся Бутов.

– Нет, пуск Станции безопасен. Этим-как раз занимались, и это доказано. Но освобождение такой колоссальной энергии исказит геометрию Мира. Может быть, это будет длиться мгновение, но так будет.

– Фантазия какая-то. Вы где про это читали?

– Я это считал. Вчера вечером, на клочке бумаги. И сегодня утром, на ЭВМ. Результат, по-моему, любопытен. Как я и думал, пока Станция выходит на режим, возможны ограниченные, строго локализованные нарушения причинно-следственных связей. Как это будет выглядеть, я не знаю. Но это будет.

– А я фантазий не уважаю, - заявил Бутов. - Все помешаны на фантазиях. А что в них такого?…

– Говорят, фантазия будит мысль.

– По-моему, ояа ее усыпляет, - сказал Бутов. - Если вам надо проснуться, сделайте глубокий вдох. Вберите в легкие лучший воздух Земли и посмотрите вокруг. Вы увидите только лес, тайгу на тысячи километров. И вы можете блуждать по этим лесам целый год, питаться грибами и ягодами, которых здесь уйма, и не догадываться, сколько тонн руды перерабатывается ежесекундно у вас под ногами.

– Да, это хорошо придумано, - согласился Егоров. - Двухэтажный мир. Промышленность в подземельеостальное снаружи. Мы получаем необходимое сырье, и природа остается нетронутой. Когда-то делали по-другому.

– Когда-то автомагистрали cтроили из асфальта, - сказал Бутов.

Егоров ничего не сказал, глядя вперед, на дорогу. Наступили сумерки, и травяное покрытие наполовину потеряло свой неповторимый изумрудный оттенок. Гордость сибирских селекционеров - вечное покрытие, мечта дорогостроителвй.

Когда ее создавали, эта трава предназначалась для футбольных полей.

Но оказалась незаменимым дорожным материалом, не имеющим достойных соперников. Конечно, когда над шоссе проносится глайдер на воздушной подушке, все равно - трава или бетон, и то и другое не пострадает. Но если проходит тяжелый трактор или, допустим, танкплохо придется бетону. А трава примнется и встанет снова, и ничего с ней не случится.

– Просто счастье, что освоение Сибири чуть-чуть запоздало, - сказал Бутов. - Прежде наступление на новые территории проводилось стихийно, без оглядки на будущее. Результаты вы знаете. А здесь все идет по правилам, по науке, и иначе нельзя. Современная техника - она любую природу в состоянии искалечить.

Егоров молчал, глядя вперед.

Прямой участок шоссе закончился, дорога плавно вильнула вправо и по широкой дуге вылетела на берег реки. Плотный многотонный поток с трудом угадывался под невысоким обрывом, было уже темно, и только кое-где на черной воде лежали двойные огоньки бакенов.

–Выходит, вы у нас отдыхаете, - сказал вдруг Бутов. Не спросил - сказал утвердительно. Егоров усмехнулся.

– В командировке.

– А то у нас многие отдыхают,продолжал Бутов. - Почти из всех стран мира. И нельзя сказать, чтобы я этого не понимал.

Дорога взлетела вверх, темная лента реки осталась далеко позади, и шоссе вновь превратилось в прямой коридор с отвесными стенами на фоне почти черного неба. Бутов включил дальний свет, по шоссе заметались тени, и вне двух световых цилиндров стало совсем темно.

– Что вы собираетесь делать после пуска? - спросил Бутов.

– Еще не знаю.

– Хотите - заглянем ко мне. У меня много всякого интересного. Все время иностранцев возят, в порядке обмена опытом. Только никакого опыта они не перенимают, восхищаются и грустно вздыхают. У нас, говорят, так уже не получится. Слишком поздно спохватились, говорят.

– А это далеко? Впрочем, вам незнаком этот термин. Для вас тысяча километров - по соседству.

– Нет, действительно близко. Недавно поворот был. 150 километров, полчаса ходу. Собственно, все эти леса мои.

– Наверное, здесь и родились? Вы, сибиряки, оседлый народ. Живете на одном месте. Или это наше предвзятое, неверное представление?…

– Не знаю, - сказал Бутов. - Мне до настоящего сибиряка далеко. Приезжий я, пришелец. Москвич, если вам интересно. Окончил лесной институт, направили сюда по распределению. Жена была недовольна. Глушь, говорит. Три года, говорит, жить в этой глуши. И было это 15 лет назад.

В кабине было еще темнее, чем снаружи, темноту подчеркивали зеленые огоньки на приборной панели, и лица Бутова Егоров не видел.

А впереди он видел только прямоугольный вырез звездного неба в отвесных стенах тайги и вдруг понял, что небо подсвечено снизу, будто за горизонтом прячется большой город, к которому они приближаются.

– Посудите сами, какая же здесь глушь? - продолжал Бутов. - Глушь - значит глухое место, тупик, и деться некуда. А если здесь глушь, где же тогда простор?…

Егоров не ответил. Сначала ему показалось, что в голосе Бутова мелькнуло сожаление, но потом это.ощущение исчезло. Бутов говорил искренне, а иначе быть не могло.

– И еще дети, - сказал Бутов. - Детишкам здесь больно уж Хорошо. Поймите меня правильно. Я никого не осуждаю. Центр есть Центр, и природу там сейчас охраняют. Охраняют и лечат, если можно так выразиться. Но во многих местах лечить-то нечего. Ведь лес - он как лошадь или собака, хорошее обращение любит. А если с кнутом - остается выжженная земля, прикрытая слоем мусора. Культурный слой, как говорят археологи. С лесом вообще непонятно. В Сибири за год добывают сейчас больше древесины, чем во всем мире за всю предшествующую эпоху. Теоретически я представляю, каким образом все эти запасы восстанавливаются, но… В конце концов, это знали и раньше.

Он надолго замолчал. Егоров тоже молчал, глядя вперед, на слабое зарево в узком проеме дороги. Свечение не усиливалось - скорее наоборот, потому что глайдер вместе с дорогой поднимался сейчас по склону плоского холма, я невидимый источник свечения из-за этого опускался глубже за горизонт. Но через несколько минут глайдер вынес пассажиров на вершину холма, дорога отсюда полого стремилась вниз, и если бы был день, перед ними открылась бы вся панорама мира.

Но равнина пряталась в темноте, и только громадное здание парило на горизонте, квадратное, белое, озаренное светом прожекторов. Здание, которым кончалась дорога.

Станция.

Дорога стремительно неслась вниз. Здание Станции стояло над горизонтом, выхваченное светом из темноты. Оно плавало над невидимым лесом - белое, как теплоход, громадное, как пирамида, хотя его главные этажи, как подводные части айсберга, уходили далеко в землю.

Станция была уже совсем близко, не выдвигалась из-за горизонта, а увеличивалась только за счет приближения. Как стремительный призрак, глайдер мчался вниз над стрелой шоссе, распарывая тьму ножами прожекторов. Стены леса уносились назад, потом впереди под прожекторами сверкнул рыжий комочек, дорога куда-то исчезла, ремня перерезали грудь, а сбоку уже вновь надвигалось шоссе - медленно, страшно. Удар - скрежет металла - мрак.

– Жив? - сказал кто-то.

Егоров открыл глаза. Он лежал на мягкой траве на обочине, по лицу разгуливал ветер, неярко светили звезды. Бутов стоял перед ним на коленях, уже улыбаясь.

– Обошлось, слава богу.

Да, обошлось. Ныло плечо, мысли метались. Рядом на дороге угадывалась темная груда глайдера.

Он лежал днищем вверх, распахнув пасть кабины. В кронах невидимых деревьев шелестел ветер.

– Лисица, - сказал Бутов. - Заграждение. Не помогло. Не знаю почему. Выскочила на дорогу, машина пошла в прыжок, во…

Бутов махнул рукой. Егоров помнил. Мрак - скрежет металла - удар. Опрокинутое шоссе, рыжее пятно под ножами прожекторов. Но чтото было и раньше.

Он приподнял голову и посмотрел вниз вдоль шоссе. Белый освещенный квадрат отгораживал половину неба. Раньше, из кабины глайдера, Станция казалась ближе. Там, где дорога упиралась в ее основание, все, как на вышивке, было усеяно разноцветными точками. Люди.

– Потеряла устойчивость, - сказал Бутов. - Скорость, вы понимаете?

Егоров смотрел вдоль дороги.

Что-то произошло. Кажется, свечение вокруг Станции неуловимо изменилось. Нет, там все осталось как было. Что-то произошло, но не там.

Егоров по-прежнему лежал на земле, но одновременно ощущал, как сильный восходящий поток как бы приподнимает его в воздух и уносит высоко вверх - вверх в пространстве и времени, вверх над эпохами и просторами, над людьми, событиями и судьбами - вверх, помогая окинуть взглядом мир, над которым он поднимался. Он поднимался все выше, и все менялось, становясь неоднозначным, туманным, таинственным, и многоликая жизнь текла в каждой клеточке пространства, раскинувшегося вокруг на тысяча километров.

В лесах горели костры. И лес изменился, стал совершенно другим.

Вернее, он оставался прежним, но одновременно он был первобытным дремучим лесом, древней тайгой, по которой бродили саблезубые тигры и мамонты трубным гласом сотрясала предутренний воздух. И там горели костры.

И у костров сидели люди. Одетые в тяжелые шкуры, с каменными топорами на коленях. Красные блики костров лежали на- их волосатых лицах, обращенных туда, где высоко над землей поднималось белое здание Станции. В их глазах не было тревоги. Они улыбались.

А немного поодаль по вольной бурливой воде плыли на север казацкие струги, под белыми парусами в манящую неизвестность. Казаки гребли, пели песни и одобрительно усмехались, глядя туда, где в ночи вдруг вспыхнуло невиданное доселе сияние.

И уже совсем в другом месте геологи XX века, усталые, но довольные после удачной разведки, ели ложками кашу и смотрели на странный свет, разлитый над горизонтом.

А по чистому небу полуночи проносились диковинные летательные аппараты, и прекрасные дети грядущего невесомыми мотыльками стремились к призрачному сиянию, исходившему от работающей Станции.

И так было всюду, на всей территории необъятного края. Станция заработала, и концентрированный поток энергии изменил свойства пространства, сломал время, соединил будущее и прошлое. И люди этой земли - нефтяники и лесорубы, сплавщики и золотоискатели, водители поездов и автомобилей, землепроходцы, охотники, звероводы, строители, красноармейцы я пограничники, ученые и колхозники - со всех сторон и из всех эпох одобрительно смотрели на дело рук своих потомков, предков и современников.

А потом все померкло, растаяло, растворилось, Егоров снова лежал на земле, рядом стоял на коленях Бутов, их окружали ночь и тайга, а издалека несся многоголосый ликующий крик.

Егоров лежал под прохладным куполом неба и улыбался, вдыхая лучший воздух Земли.

 

ВЛАДИМИР ЩЕРБАКОВ Река мне сказала.

Вот и река. С матово-зеленого закатного неба в ее темное зеркало уже упала первая звезда. Я сразу узнаю заводь, где мы купались в июне, где сейчас пахнет мятой, а тростник дремлет от безветрия. В нескольких сотнях метров от воды - минные поля, блиндажи, пулеметы, окопы. И на чужом, и на нашем берегу. Фронт недвижим; он застыл. Граница проходит здесь, по Ловати - и не первый уж месяц. Пока я был в госпитале, ничто не изменилось. За моей спиной, в реденьком полупрозрачном леске скорее угадывается, чем слышится негромкая песня. Там мои товарищи.

Только Наденьки нет: она теперь в отдельном стрелковом батальоне, который держит оборону километрах в двадцати к северу от нас.

С ней успел я узнать, как тепло воздуха в часы звезд пряталось в древесные стволы. И почему ни зорями чистыми, ни светлыми яркими днями не куковала кукушка (в июне она “ячменным колоском подавилась”), и что говорили сердцу простые цветы - ландыши, васильки, цветы ржи. Дважды опускались и сходили росы над желто-синими берегами Ловати-реки, дважды гладь ее расплескалась под нашими ладонями голубыми брызгами звезд.

Дважды на плечи к нам слетало золотистое утро. Не было третьего утра, третьей ночи, видно, много уж и так дано было тишины и покоя под дулами немецких пулеметов.

Далекий июнь. Две ночи. Память не сольет их воедино.

…Я вхожу в воду бесшумно и быстро. Наденька уже в реке: темное крыло волос прикрыло ее плечи, зыбкая волна блеснула под щекой. Мы ныряем с открытыми глазами - и звезды дрожат, как над костром; пряди их лучей не так-то просто собрать в прямолинейные пучки. Нет в помине кузнечиков, кликавших свет в легкой мерцающей полутьме надводного мира. На дне звенит песок (интересно, слышно ли в воде стрельбу?).

Ласков, упруг серебряный ток чистых струй от наших рук. Кто вынырнет последним? Лунно-белая струя сбегает с моих плеч. Наденьке я проигрываю целую минуту. Не так уж много, казалось бы, но если учесть, что среди моих сверстников во всем Осташкове не было равных мне в этом виде состязаний…

Впрочем, Наденька девушка необычная. Она снайпер, окончила специальную школу. Но дело даже не в этом, потому что во вторую ночь…

– …смотри на берег! Видишь? Может быть, ты думаешь, что это от ветра?

Ничего особенного я не замечаю.

Берег как берег. Ветра нет совсем.

– Смотри внимательно. Еще раз. - Наденька поправляет волосы быстрыми неуловимыми движениями.

Ее руки всплеснулись над глянцем воды, волосы сбросили капли, улеглись за спиной.

– Да ты за берегом наблюдай, за тростником! - говорит Наденька.

И тогда я наконец вижу: тростник качается, шелестит. Воздух неподвижен; трава повторяет движение ее рук, волос.

– Еще? - спрашивает она.

Я киваю.

Только что тростник был недвижен, но стоило ей прикоснуться к волосам - по воде разбежались блики из-под проснувшихся полутеней.

Она опускает руки - медленно, устало… Тростник успокаивается, шелест тает.

– Как же это у тебя получается?

Наденька в ответ улыбается. А может быть, просто внимательно смотрит на меня. У нее очень большие темные глаза, но где-то в их глубине живет и живет улыбка, прозрачная веселость.

– Это шутка, - говорит она. - Хочешь что-нибудь посерьезнее?… Я разбужу сейчас птицу.

Дрогнули ее губы, чуть-чуть, почти незаметно, точно слово должно было слететь с них, да так и не слетело, застыло, невысказанное, волшебное.

Сошлись брови, глаза стали продолговатыми, внимательными, но я в них светилось то же желание, что не успело с губ слететь, обернувшись словом. Миг один, звезда дрогнуть не успела, а из-под двух сонных берез вырвалась птица, пулей пронзив ракитник в низком шальном полете,

– Вот и птица, - говорит Наденька, - только не спрашивай, как это у меня получается. Словами разве передашь?… О живом нужно уметь думать не так, как обо всем остальном, понимаешь?

– Нет, не понимаю.

Хотя я и читал про биологическую радиосвязь (и сам был до войны студентом третьего курса физфака и знал, что любой мускул излучает радиоволны), я действительно ничего не понимаю.

– И я тоже, - сознается она, - уметь легче, чем знать и объяснять. Бывают минуты, когда кажется, что все можешь.

…Открылось утро, точно невидимая птица приподняла темно-голубые крылья. Ушли звезды - с каплями светлой воды сквозь пальцы.

Вставал ясный зеленый день. Очередь с чужого берега хлестнула по воде, прошила тростник. Пуля прошла сквозь мое плечо.

.Два месяца в госпитале, в бывшем монастыре - это как сон. Наши палаты-кельи были уютны и постылы; в последние дни можно и нужно было бы убежать. И как медленно тежар время! А под Курском и Орлом уж гремели залпы, которым не разбудить было вечной, казалось, тишины у нас. Особенно вечерами, когда в белом северном небе застывали перья облаков, приходили долгие часы размышлений, уносимых потом в сны-мечты. (Над Ловатью вечерами опускалась совсем другая тишина - вольная, тревожная.) Впрочем, до глубокой ночи очень часто нас удерживала карта Курско-Орловского направления, которую капитан Дроздов нарисовал сам - в таком масштабе, что она занимала весь бильярдный стол. Капитан стоял у карты на костылях, показывал, где прочертить стрелки, где обвести кружочками населенные пункты, отбитые у немцев. Увидеть бы эту землю; ожегши щеки, опалив брови, увидеть хоть бы пламя над ней, идти бы по бесконечным полям, лишь бы за спиной побольше оставалось этой земли…

– По-иному воюем теперь, - сказал как-то Дроздов. - Раньше, бывало, думали: откуда сила такая у немца, кто его остановит и когда? А начали вот с открытыми глазами, действовать. Правильно я говорю?

С вопросом он обратился ко мне, но именно в эту-то минуту я задумался о другом.

Ловать-река, синие берега…

Днем позже я рассказал Дроздову о Наденьке, не назвав ее по имени. Память моя была золотым мостом в странные далекие ночи.

Тростник, теплый песок, серебряная от светлого неба и звездной пыли вода в заводи; птица - та, Наденькина птица… Дроздов, выслушав меня, сказал, что все это вздор.

Стал ли я думать о Наденьке реже? Нет, наверное. Человек бывает разным. Так уж получилось, что в долгие дни - в сушь, а чаще в дожди, когда в лугах за монастырем нестерпимо синели цветы, а своды церквушки медленно летели под казавшимися неподвижными обутками, - я становился другим.

Воспоминания сделались частью меня самого, они то высвечивались вдруг в моей голове с несказанной ясностью, то гасли на время, точно засыпая.

…Мокрые свежие колокольчики мы дарили Женечке Спасской, которая ухаживала за нами в госпитале.

Сероглазая и стройная, она была такой красивой, что влюбляться в нее не имело смысла. Но осталось видение женских глаз, их доброта и строгость, реже - лукавство, но главное - доброта, которую потом учишься замечать в других глазах, в другие годы. А перед ней, и робея и восхищаясь, и часто и назойливо, возникали две совсем неважнецкие фигуры в больничных халатах - инвалид на костылях и двадцатилетний мальчик с ненужно большой охапкой мокрых синих цветов. Однажды, когда мы играли с Дроздовым в шахматы, я спросил его: - Глеб Валентинович, вы когданибудь видели тростник? Только при очень легком ветре?

– Кажется, да. А что?

– Вопрос простой: почему качаются стебли? Не гнутся, заметьте, не приклоняются к воде, а качаются. Даже при слабом, постоянном ветре.

– Ну и почему же?

– Не знаю. Но, кажется, они похожи на маятник. Только ведь вот подвесьте обычный маятник у открытой форточки, и не будет ничего такого…

– Маятники разные есть. Маятник Фроуда раскачивается даже без толчков, нужно только повесить груз на вращающуюся ось. Это совсем обычный маятник, груз - блюдце, только наверху кольцо, и продето оно в стержень, а тот крутится. И с постоянной скоростью притом… Что, к своим захотелось? На Ловать-реку, а?

Он еще спрашивал! Только вот слово “свои” звучало как-то.еще не совсем привычно. Свои… Да нет.

Так, пожалуй. Все свои, даже те, кого я недолюбливал.

…Кто-то рассказывал мне о записке, приколотой булавкой к стволику березы у околицы. На неизвестной мне, но своей дороге, у неизвестного, но своего села девичья, своя рука оставила листок из ученической тетрадки: “Дорогие бойцы! Нас гонят в рабство. Спасите”. Тогда, в госпитале, я еще не знал, что все бойцы моей части, и Женя Спасская, и раненые в госпитале, и военный инженер капитан Дроздов так и останутся навсегда. своими, близкими людьми, о ком помнить буду всегда.

Всегда, хотя раньше слова “свои” и “близкие” я понимал немного иначе.

В одну из последних моих ночей в госпитале пришел долгий необычный сон. От знакомой лесопилки за дощатым забором ветер нес, казалось, запах смолы, тепло пиленого дерева. По дороге, по которой в детстве мы бегали за малиной на опушку леса - на “малиновую поляну”, шли отец и два моих брата..

Шли мать, дядя Сергей и другой дядя, Михаил, потом мои одноклассники - Алексин, Климов и другие - все, кого можно увидеть вместе лишь во сне. У многих лица были белые - у тех, кто был мертв.

Старший брат Юрий и дядя Сергей шли вместе и молчали, они очень похожи, оба рослые и светловолосые, и лица у них белые-белые.

Их убили под Ленинградом. За ними шел Саша Алексин, пропавший без вести. Потом мой младший брат Василий, и у него было белое лицо.

Он совсем недавно на фронт ушел.

Уж мать наша по нему, по милому ее сердцу Васеньке, сколько-сколько слез пролила! Прошел Климов, живой и здоровый, молчаливый…

И вот я увидел Наденьку. Как темны ее волосы, как легка на ней солдатская шинель! Я всматриваюсь в ее лицо. Глаза у нее большие, совсем не грустные, темные, а прозрачные, как всегда. Голос ее негромок, как будто себе самой говорит:

– Залетку моего жду. Весточки все нет и нет… Не уберегла его. Мало мы были с ним. Захочет ли разыскать меня после госпиталя, вспомнит ли?… Увидеть ли мне Андрюшеньку? Догадается ли, что жду его, что нет радости желанней, чем свидеться с ним?

У нее бледное лицо. Я смотрю и смотрю на него, чтобы получше рассмотреть. Но тут что-то мешает мне. Я просыпаюсь. Палата. Утренний свет. Окно. Черный шумливый грузовичок, качнув бортами, резко выбежал за ворота, поднялся на пригорок и, застыв на мгновение и выпустив сизоватое облачко, превратился в тающую тень. Я окончательно просыпаюсь. Летучая пыль, рожденная тремя жаркими днями, обозначила в воздухе след машины, а он вызвал мысль о возвращении в часть. Вскоре меня выписали из госпиталя.

Двадцать километров… Я пройду их за четыре часа, и могу даже быстрее, много быстрее. А найду ли Наденьку?

Все живое и на нашем и на чужой берегу затаилось, и уже спят желтоспинные окуни, которые и сейчас, в августе, тоже помнят, наверное, июньские ночи. Очень приблизительно, совсем нетвердо (мне и неловко было расспрашивать) могу указать я направление, в котором ушел отдельный стрелковый батальон. В ту сторону текла река, словно указывая верную дорогу. Тростник говорил о скорой осени; днем я слышал, как прозвенел первый желтый лист. Вода же была тепла.

Я бы искупался, как прежде, только одному купаться… я подбираю слова: невесело? боязно?…

Не купаться бы мне ночью в Ловатй и раньше, если 6 однажды сама она не подошла, ко мне и не сказада: - Искупаться бы в реке, да днем нельзя, а ночью боюсь одна, может, присмотрите за мной?

И мы скрылись. Не хрустнула ветка, не качнула светлым свечным языком ночная фиалка. Возникла и пролетела ласковой птицей первая ночь. Как же давно это было!

…Наш комбат был строг и справедлив. Если б не он, очень могло статься, что Наденьке проходу бы не давали, такая она была ладная девушка. Комбат сказал:

– Прекратить. Она нам должна товарищем стать, бойцом. Если надо будет, товарищ Наденька сама разберется, кто чего стоит.

Но ни в первую, ни во вторую ночь, не говорилось нами слов, подобных тем, которые слышались мне в госпитале, во сне.

А что, если сейчас пойти берегом, не приведет ли сама река меня к ней, думал я. Трудно, конечно, рассчитывать на это - один шанс из тысячи, что я сразу, сейчас смогу ее разыскать. И все-таки… Странная мысль не покидала меня. Я даже не заметил, как ладонь моя коснулась мокрого песка: я сидел на корточках у самого берега, и мне хотелось почему-то дотянуться до тростника. Меня отделяла от него полоса темной воды шагов в пять шириной.

И тогда я увидел вдруг: тростник качался; шорох был почти неслышен, иначе я обратил бы на это внимание раньше. Высокие тонкие копья как-то дружно гнулись и выпрямлялись, сквозь их колеблющийся строй иногда высвечивались светлые пылинки звезд, упавших в воду. С необыкновенным вниманием пытался я уловить хотя бы малейшее движение воздуха. Иногда Мне казалось, что веет лёгкий ветерок. Минутой позже я убедился, что вокруг спокойно и тихо - так, как только может быть в ясную ночь самого спокойного ме; сяца года - августа. И потом, когда я пришел сегодня к реке, тростник был недвижен. Я же отлично помнил: час назад было так же вот тихо, пахло мятой…

Я раздумывал. Совсем недолго.

Потом встал и пошел берегом.

Я шагал все быстрее и быстрее, пока наконец не побежал. И мне казалось, вот там, за поворотом берега, за выступом ракитника, увижу ее. Ведь я знал - знал, что она была где-то у реки, может быть, так же, как и я, сидела у берега… Потому и шелестел тростник.

Она поправляла волосы! Как раньше. Может быть, она даже догадывалась, что я уже вернулся. Шумела таволга, била по плечам, а я не улавливал ее запаха. Мое время - до утра, как и тогда, в июне. Лишь чей-то вскрик “стой!”, оставшийся за спиной, лишь брызги из-под травы, устлавшей прибрежное болотце, лишь быстрые звуки сломанных веток. Я уверился в неожиданной, нелепой мысли. И я - подумать только! - боялся, что Наденька могла уйти. Сухой сук оставил на моей щеке глубокую кровоточащую царапину, почти рану, а я почувствовал лишь легкое тепло от стекавшей за воротник крови.

Не знаю, сколько прошло времени, - я остановился. Смыл кровь, растянулся на траве, и мне долго не хотелось вставать.

Тот же вопрос лениво, неназойливо всплывал в моей памяти. О маятнике.

Ветер раскачивает стебли так же, как постоянное вращение оси - маятник Фроуда. Ведь метелки тростника как бы текут вместе с воздухом, стоит им наклониться - и тогда уж ветер не мешает им снова подняться. Потом опять и листья и метелки становятся поперек невесомому, казалось бы, току воздуха. И снова движение вниз. Потом вверх. Бесконечное движение. Но маятник Фроуда - очень чувствительный механизм. Малейшее изменение массы или упругости, или самые легкие толчки могут “разбудить” его или, наоборот, остановить. Дроздов говорил, что сам Жуковский, создатель теории крыла, находил время, чтобы снова и снова возвращаться к загадке маятника Фроуда. Дроздов как-то согласился со мной, что слабые электромагнитные волны могут раскачать маятник, согласен он был и с тем, что человек излучает такие волны, ведь об этом писали уже в двадцатых годах, а вот рассказу моему о тростнике так и не поверил.

Да верил ли я сам?… Почему-то никто не задумывается над тем, отчего качается тростник. Но, по существу, ответа на этот простой вопрос нет.

А если еще трава качается, повторяя движение человеческих пальцев?…

Маятник Фроуда, электромагнитные волны… Нет, трудно было убедить в этом кого бы то ни было. “Возможно ли?” - задавал я себе один и тот же вопрос.

А звезда, которая сегодня вечером первой взошла над лесом, повнсла уже надо мной и словно позвала меня побыстрее идти. Я встал.

То знакомое многим ощущение, когда руки и ноги от усталости кажутся ватными, постепенно, с каждым новым шагом исчезало. Река опять говорила мне о близкой встрече: едва слышно шептали о ней длинные листья тростника (а ветра не было). В небе уж проступала белая заря, вода становилась синее, дорога - легче, а усталость пропала совсем.

Я сначала угадал Наденьку за пологим далеким поворотом. Потом увидел ее. Потом поверил. Она бежала навстречу. Шинель была накинута на ее плечи, она торопливо поправляла волосы одной рукой, другой - застегивала ворот белой рубашки. Все вокруг уже собиралось вдруг, по-летнему, проснуться. Кажется, звучали уж голоса - смутные, неясные. Вели разговор птицы-невидимки, и рос прерывистый гул самолета над другим берегом, наполт нявший предрассветное пространство неизъяснимым предвестием тревоги.

Звонок голос Наденьки:

– Андрей Николаевич, Андрюша! Радость-то какая! Я-то все думала: нет и нет нашего Андрюшеньки. А сегодня вечером уж знала, догадывалась, что ты приехал. Здравствуй, Андрюшенька. Здравствуй!…

Совсем рядом были ее темные, но прозрачные глаза. Мы были уже вместе. Тогда ее и настигла неожиданная пуля с другого берега.

…Пришла осень на берега ЛоваTь-реки. Черная земля прикрылась чем могла: опавшими листьями, пожухлой травой, намокшей соломой, упавшей в придорожье с воза. Отсветились синим светом берега; серой мглой упали на них легкокрылые зори; осень военная принесла с золотом листьев серебро слез. Наша часть шла на юг, к Белоруссии. Дороги под ногами, под колесами машин были вымощены стволами берез и осин. Кровью заалели ягоды рябины на голых ветвях. Дожди вымыли наши сапоги, и по первому снегу мы двинулись в долгожданный бой. Перед нами лежала прекрасная, но истерзанная войной земля - Белая Русь.

Наполнив гулом обнаженные леса, исковеркав деревья, сжигая дома, оставляя тела на снегу, война постепенно уходила от берегов, где отзвучал Наденькин голос, но где навсегда, казалось, остались следы на песке, которого касались ее ноги.

 

ВАЛЕРИЙ ЦЫГАНОВ Марсианские рассказы

Он поглядел на марсианина, стоящего на фоне неба.

– Звезды! - сказал Томас.

– Звезды! - отозвался марсианин, глядя на Томаса.

Сквозь тело марсианина; яркие, белые, светили звезды, его плоть была словно расшита ими - так искрятся светящиеся крупинки в фосфоресцирующей оболочке студенистой глубоководной рыбы. Звезды мерцали, точно фиолетовые глаза, в груди и в животе марсианина, блистали драгоценностями на его запястьях.

– Я вижу сквозь вас! - сказал Томас.

– И я сквозь вас! - отвечал марсианин, отступая на шаг.

Томас ощутил живое тепло собственного тела и успокоился. “Все в порядке, - подумал он, - я существую”.

Марсианин коснулся рукой своего носа, губ.

– Я не бесплотный, - негромко сказал он. - Живой!

Рей Брадбери

Ночная встреча.

– Я как раз не склонен считать человека венцом природы, - сказал Петровский.

– Это любопытно, - сказал Паркер.

Он вскинул голову и посмотрел на Петровского немигающим взглядом. Была у него такая неприятная манера.

– Поймите меня правильно, - сказал Петровский, - я хотел сказать только, что глупо считать себя пупом вселенной. Надо полагать, мы не единственные представители разума даже в нашей Галактике. О более отдаленных местах я и не говорю.

ПОСЛЕДНИЙ ИЗ МАРСИАН

Он был очень стар, настолько стар, что даже не помнил своего имени. Тело его сохраняло бодрость, глаза и слух - остроту, и только память… память иногда подводила.

Прошла, кажется, целая вечность с тех пор, как он остался один. Очень странно чувствовать себя единственным разумным существом на целой планете. Он страдал от одиночества и вместе с тем ощущал непонятную, самого его пугавшую гордость оттого, что вся планета принадлежит только ему. К одиночеству он со временем привык и перестал замечать его, а гордость осталась, разрослась до невероятных размеров и вытеснила все остальные чувства. Он ничего не хотел, ничего не ждал и ни во что не верил, а только без конца обходил свои владения, и его глаза горели безумным светом.

Потом на Марс пришли люди.

Он не искал с ними встречи и лишь посмеивался про себя, потому что был уверен, что им здесь не выжить, со временем они сами поймут это и улетят к себе домой. Но люди остались, они построили в пустыне первый город, и вскоре на Марс хлынула лавина переселенцев.

До сих пор он был спокоен - люди не рисковали покидать окрестности города. И вдруг будто разом исчезли сдерживавшие их опасности, и одна экспедиция за другой стали уходить на много километров в глубь планеты. Рождались новые поселки, появились первые дети. Но не это страшило его. Ужасным было другое - люди не замечали или не понимали следов великой цивилизации. Прекрасные города, чудеса марсианского зодчества, были для них всего лишь дряхлыми скалами со сложной системой сырых и мрачных пещер, великолепные дороги - зыбучими песками, остатки грандиозных каналов - древними тектоническими разломами. Люди удивлялись, откуда здесь такое количество сухих листьев - ведь на Марсе нет деревьев. И они жгли костры из листьев, радуясь редкой возможности погреться у живого огня. Они сдирали со стен то, что казалось им плесенью, и писали на стенах крупными белыми буквами свои имена.

Земные дети играли огромными клубками серебряной паутины, которые родители привозили им из пещер, и только он слышал обрывки мелодий - детишки рвали на части паутину, и ветер уносил кусочки в пустыню, чтобы навсегда похоронить в бесконечных песках.

Впервые за тысячелетия у него появилось желание - умереть, но он не мог вспомнить, как это делается.

Он уже не бродил из города в город. Он остановился в древней марсианской столице и беспомощно наблюдал, как люди прокладывают дороги для своих громоздких и шумных машин.

Он поселился на окраине, в здании крупнейшего на планете театра.

Но пришел день, когда люди подвели дорогу к самому его дому. Он обнаружил это утром, проснувшись, и отчаяние толкнуло его на безумный шаг - он побежал к людям и закричал во всю силу: “Стойте! Остановитесь!” Люди смотрели прямо на него, но не видели его и не слышали его отчаянных криков.

Человек в темно-синем комбинезоне нажал кнопку на пульте, и прогремел взрыв. А когда обломки скалы упали на землю и дым рассеялся, человек обернулся к своему соседу и сказал:

– Все в порядке, Мальцев! Можете идти дальше.

– Не будем загадывать, - сказол Паркер. - Конечно, мы не одиноки. Но пока что человек знает лишь одно разумное существо - самого себя. Так зачем же лишать его удовольствия хотя бы. временно, до встречи с себе подобными, считать себя совершенством? Я думаю, большой беды от этого не будет.

– А вот я не уверен в этом, - сказал Петровский. - Во-первых, как бы не пришлось человечеству впоследствии краснеть за свою кичливую самоуверенность, а во-вторых, пора бы привыкнуть к мысли, что мир может быть измерен не только человеческими мерками, иначе мы рискуем попросту не понять собратьев по разуму.

АЛЕНЬКИЙ ЦВЕТОЧЕК

– Ты только посмотри, какой цветок! - сказал Хоган.

Даммер обернулся. Цветок в самом деле был замечательный. Ему и в голову не приходило, что могут быть такие цветы. Маленький, яркоалый колокольчик - что может быть проще! И в то же время какая хрупкость, чистота линий и насыщенность цвета! Он как будто соткан из воздуха, подсвеченного первыми лучами утренней зари.

Хоган уже карабкался по каменистому склону.

– Что ты делаешь? - сказал Даммер. - Не трогай его!

– Я отвезу его невесте. Цветок с Марса - вот это подарок!

– Он у тебя завянет. Сорви его лучше перед стартом.

– Пожалуй, ты прав, - Хоган остановился. - Вот только не отцветет ли он до того времени, как ты думаешь?

Даммер пожал плечами.

– На корабле его можно попробовать законсервировать, - задумчиво сказал Хоган.

– Он здесь не один, я думаю.

– Ладно, - сказал Хоган, - рискнем.

Он нагнулся и осторожно прикоснулся к цветку рукой в толстой перчатке. Цветок дрогнул, съежился и исчез. Только голубоватый дымок поднялся между пальцами. Хоган шарахнулся в сторону.

– Ты видел?! - заорал он.

Даммер кивнул. Он увидел даже больше: на голой скале позади Хогана внезапно появился точно такой же цветок.

– Вон еще один, - сказал он, хотя был уверен, что это тот же самый цветок.

Хоган побежал к нему и ткнул пальцем в колокольчик. Снова легкий дымок, и цветок исчез, чтобы появиться дальше.

– Чертовщина какая-то… - пробормотал Хоган.

– Оставь его, - сказал Даммер, - он не хочет, чтобы ты его взял.

– Ерунда! - отмахнулся Хоган. - Цветок не может хотеть. Здесь что-то другое…

Он тронул колокольчик носком ботинка и, когда тот перенесся на несколько метров дальше, пошел за ним.

Даммеру показалось, что перемещение цветка осмысленно. Он двигался в одном направлении, словно хотел привести людей куда-то.

– Не надо, Хоган, - еще раз сказал он.

– Ну нет, я дознаюсь, в чем тут дело!

Цветок забирался все выше и выше, и Хоган упрямо карабкался следом, перепрыгивая с камня на камень. Внезапно огромный обломок скалы зашатался у Хогана под ногами. Он раскинул руки, стараясь удержать равновесие.

– Прыгай! - отчаянно крикнул Даммер, но опоздал - громадный камень перевернулся, словно крышка чудовищной банки, и Хоган исчез под ним.

– Хоган! - закричал Даммер. - Хоган, ты слышишь меня?!

Молчание.

Даммер вздрогнул - он почувствовал чей-то взгляд на спине и стремительно обернулся. Никого.

Только аленький цветок - на том же самом месте, где они заметили его в первый раз. Даммер изо всех сил стискивал зубы, но не мог избавиться от озноба. Тогда он повернулся и побежал.

– Позвольте! - возмутился Паркер. - Лично у меня нет ни малейшего сомнения в том, что два разумных вида обязательно поймут друг друга. И потом, о человеческих мерках - это же несерьезно! Человек просто не в силах оценивать окружающее с какой-то иной, не человеческой точки зрения. Кому, как не вам, знать это?

КОСТЕР

Мальцев вышел из машины и захлопнул дверцу. Впервые за два месяца ему удалось выкроить день отдыха. Сейчас, в период бурного заселения Марса, как никогда нужны дороги, много настоящих, надежных дорог. Только вчера его отряд закон. чил автостраду между центральным Космопортом и Порт-Диксоном, а завтра нужно снова приниматься за работу. Зато сегодняшний день полностью принадлежит ему, и он намерен использовать его наилучшим образом. Прожив на Марсе почти год, он, по существу, не видел его. Говорят, здесь есть чудные места. Когда-нибудь он посмотрит все достопримечательности, а сегодня его вполне устроит этот небольшой скальный массив. До ближайшего поселения добрая сотня километров, и можно надеяться, что до него здесь еще никто не побывал.

Мальцев открыл багажник, выгрузил на песок палатку, ящик с продовольствием, канистру с водой и перенес все это к подножию ближайшей скалы. В тени было еще холодно, и прозрачный налет инея покрывал песок. Ботинки оставляли на нем отчетливые следы. Мальцев оглянулся - на границе света и тени земля была темная от влаги, и над ней поднимался бледный пар.

За выступом скалы оказалась пещера, очень узкая и сырая, как и все пещеры на Марсе. Мальцев включил фонарик и вошел в нее. Ему сразу сделалось зябко. Пришлось включить подогрев куртки. Стены пещеры покрывал толстый слой изморози. Колючие чешуйки осыпались от его шагов и таяли на лице. Под ногами похрустывал мелкий гравий. Пещера повернула направо. Инея здесь уже не было. Вместо него на стенах влажно поблескивали пятна разноцветной плесени. Откуда здесь столько пещер, подумал Мальцев, и как они похожи друг на друга, будто их сделал кто-то по единому образцу - на стенах плесень, на полу гравий, иногда попадаются обрывки странной паутины.

Под ногами зашуршало. Листья, огромный ворох листьев. Вот это здорово, подумал Мальцев, мне повезло. По рассказам старожилов, такие находки попадаются нечасто. В общем-то, никакие это не листья, потому что на Марсе нет деревьев.

Известно только, что это единственный на планете горючий материал естественного происхождения. Значит, у него будет костер. Вот и все, подумал Мальцев, кончился мой отпуск. На такое везение он не рассчитывал. Он нагнулся и взял в горсть несколько сухих и ломких лепестков, растер между пальцами и сдул с ладони тончайшую пыль. Еще на заре цивилизации была создана марсианская “Илиада”. Многие поколения литературоведов и историков бились над установлением ее авторства, но таки не пришли к единому мнению. Десятки городов спорили за право называться родиной великого поэта…

Тысячи марсианских писателей учились на примере поэмы глубине повествования, яркости образов и неувядаемости красок.

И лишь немногим из их числа удалось достичь высоты идеала…

Уже в сумерках он уложил в машину вещи, проверил, не забыл ли чего, и только после этого вытряхнул из мешка припасенные листья. Они вспыхнули, едва он поднес зажигалку. Языки пламени побежали с листка на листок, скручивая их в тугие черные трубочки. За одну минуту они охватили всю кучу, зашелестели, вытягиваясь к темному небу и разбрасывая тысячи искр. Мальцев зажмурился, чувствуя, как ласковое тепло проникает сквозь одежду и слабыми волнами скользит по телу.

Странное создание человек, подумал он, интересно, найдется ли во вселенной существо, которое так же любит огонь?

Костер вспыхнул напоследок и погас, оставив после себя горстку пепла, cхватил пепел и унес его с собой, рассыпая на ходу.

– Все правильно, - согласился Петровский, - однако не составляет большого труда вообразить мир, где развитие разума в силу специфики среды пойдет совершенно отличным от Земли путем. Конечно, мы не можем представить всех подробностей, но вывести общие принципы зависимости эволюции разума от среды можно и нужно, в противном случае мы можем не заметить чужой разум, потому что с нашей точки зрения это не будет даже жизнью, не то что разумом.

ИГРУШКА

– Дай мне руку, - сказал Скотт, но Драйден только помотал головой, продолжая пятиться от ямы.

Драйден наконец остановился.

– Нет, Ричард, - сказал он, - ты конченый человек. И я тебе не помогу, никто не поможет, ты сам знаешь.

Скотт отвратительно выругался.

Руки его уже посинели, а ногти прямо-таки светились лазурью.

– Уходи, - хриплым шепотом сказал он, - уходи сейчас же. Оставь меня одного.

Драйден кивнул, не сводя глаз с его рук.

– Убирайся!-взорвался Скотт.Хоть это ты можешь сделать?!

Драйден подобрал разбросанное снаряжение, замешкался.

– Ты ничего не хочешь передать? - виновато спросил он.

– Ничего! Уходи!

– Прощай! - сказал Драйден и торопливо зашагал между дюнами.

Скотт не ответил, но в его глазах не было ничего, кроме ненависти. Он подождал, пока Драйден не скрылся из виду, вытащил из кобуры одеревеневшей рукой бластер и положил его перед собой на край ямы.

Драйден прав - когда человек попадает в лапы “лазурной смерти”, надеяться не на что. Остается собрать все мужество и умереть достойно, насколько это возможно в таких обстоятельствах. Все это он прекрасно знал, но не сдержался, облаял Драйдена без всякой к тому причины, да и кто сдержался бы?

Тот даже почувствовал себя виноватым, хотя никакой вины тут нет.

Просто ему повезло, и в ловушку угодил не он, а Скотт. Могло получиться наоборот. Тогда бы ушел Скотт, точно так же, не подав руки обреченному товарищу.

Он попробовал пошевелить ногами и не почувствовал их. Возможно, их и в самом деле уже нет - превратились в голубой студень. Хотя вряд ли - край ямы по-прежнему оставался на уровне его лица. Он совсем не чувствовал боли. Тело онемело и почти не слушалось его.

Стоит ли ждать, подумал он, не лучше ли покончить сразу? Многие так и делали в его положении. Но какая-то безумная надежда мешала ему сделать это. Он усмехнулся и положил ладонь на рукоятку бластера и тут же отдернул ее назад, опасаясь не устоять перед искушением.

Он стал думать о Земле, о доброй Земле, где повсюду можно ходить, не рискуя провалиться в зловонное гнездо лазоревки, где ласковое, теплое солнце и густой воздух, который, кажется, можно пить. Признаться честно, он знал, на что идет, когда летел сюда. Именно опасности привлекли его. На Марсе люди гибнут гораздо чаще, чем в других уголках солнечной системы, гибнут по разным причинам, и “лазурная смерть” только самая страшная из них. Пусть это будет ему утешением. Не так обидно, когда умираешь ужаснейшим на планете образом.

Первым погиб Лазарев, начальник русской базы, лет двадцать назад. Вместе с ним умерли еще трое - они пытались помочь своему товарищу. Тогда еще не знали, что достаточно прикосновения к пострадавшему, чтобы вместе с ним отправиться к праотцам. С тех пор погибло десятка полтора человек, а средство против болезни так и не было найдено. Не научились даже обнаруживать гнезда лазоревки, так искусно прятались они под тонким слоем песка. Найти гнездо можно было, только провалившись в него.

Край ямы дрогнул и быстро пополз вверх. Началось, подумал Скотт. Он по-прежнему не чувствовал боли. К бластеру он не притронулся. Ему было страшно, но он успел подумать, что умереть от “лазурной смерти” в некотором роде даже почетно.

Голубой светящийся студень сомкнулся над его головой. Поверхность его медленно вспучилась и изменила окраску. Дрожащий холмик рос, расслаивался на лепестки и переливался теперь всеми цветами радуги.

Странное образование походило на огромный цветок с непропорционально толстой ножкой. Он был красив зловещей, отталкивающей красотой.

Цветок оказался недолговечным, уже через минуту он сморщился, поголубел и исчез. Студень наполнил яму до краев и остекленел. Ветер довершил остальное. Он намел песку и совершенно скрыл последние следы самой страшной западни на Марсе.

Марсиане, так же как и люди, очень любили своих детей. А их дети, как и земные сорванцы, больше всего на свете любили игры.

Разумеется, они предназначались для ребят постарше. Самые маленькие самозабвенно возились в песке, как и их земные сверстники. Были у них и песочницы, правда, не совсем такие, как на Земле.

Стоило карапузу бросить в песочницу пригоршню песку, и она исторгала из своих недр цветок необычайной красоты. Даже взрослые поддавались искушению и иногда, в свободные минуты, принимали участие в детской забаве.

Песочницы, предоставленные самим себе, постепенно переродились. Они заманивали животных и пожирали их. Скоро на планете не осталось ни одного живого существа.

Песочницы приспособились и на этот раз - они впали в спячку.

А потом пришли люди…

Паркер рассмеялся.

– Дорогой коллега, - сказал он, - я не ожидал, что в вас сохранилось столько ребячества. Допустим, вы правы. Допустим, нами создана модель другого мира. Но в чем ее ценность? Где гарантия, что мы встретимся именно с таким миром и сможем использовать наши выводы?

ОДИНОКИЙ ВЕТЕР

Он на минуту прилег среди песчаных дюн, ласково прильнул к их оплывшим склонам и, отдохнув, полетел дальше. Он кружил по планете днем, в негреющих лучах солнца, и ночью, при слабом свете двух лун.

Он проносился над полюсами, вздымая снежную пыль, возвращался к экватору и печально завывал среди пустых домов, словно искал кого-то.

Он не знал, что ему никогда уже не придется играть густыми волосами молодых марсианок, шаловливо трогать края их широких нарядных одежд. Он был всего лишь ветер, и люди, пришедшие на планету, для него ничем не отличались от прежних ее обитателей, ему казалось, что все идет, как прежде.

А для людей он был слишком сух и колюч, они прятались от него в своих металлических домах, а если выходили на улицу, то надевали скафандры. Марсиане никогда не делали этого. Они вдыхали его полной грудью, ловили раскинутыми руками и звонко смеялись, когда он гладил их лица. Люди были совсем другими, а иногда, когда ветер крепчал, они боялись его.

Но он был всего лишь ветер и не обижался на них. Для него ничто не изменилось в этом мире. Он кружил над полюсами, возвращался к экватору, лихо проносился по безлюдным улицам городов, и ему было все равно.

Он даже не знал, как он одинок.

– Я говорю об общих принципах, - сказал Петровский.

– Какая разница!

– Разница есть, - сказал Петровский. - И некоторые из этих принципов для меня уже ясны. Главный из них - крайняя осторожность и уважение по отношению к чужим, пусть даже безжизненным, на наш взгляд, планетам. И еще: нужно попытаться представить себе, какая жизнь могла возникнуть в данных условиях, не обязательно похожая на ту, которую мы знаем по Земле, скорее наоборот. Главное, как можно дальше оттолкнуться от привычных представлений.

ГОЛОС

Крупный песок хрустел под ногами, словно снег. Фогель закрыл глаза и представил, что идет по широкому снежному полю и жмурится от солнечного сияния, и сосны на краю поля качаются и расплываются радужными пятнами в слезящихся глазах, и пахнет морозом и снегом. Он вздохнул и открыл глаза. Они успели привыкнуть к темноте, и теперь он различал впереди покатые склоны дюн, едва заметные на фоне почти черного неба. Звезд не было.

Такое случается на Марсе чрезвычайно редко - после больших песчаных бурь, когда тысячи тонн мельчайшей пыли несколько суток плавают в атмосфере, и тогда даже дни напоминают сумерки. Фогель обернулся на брошенный вездеход, но его уже не было видно.

До форта Экватор оставалось восемь километров, и идти предстояло весь остаток ночи, и это было необычно и здорово! Фогель ни минуты не жалел, что не проверил перед выездом горючее. Правда, завтра придется возвращаться за машиной, выслушивать нотацию Пономаренко, но это будет завтра.

Фогель был большим любителем новых ощущений, хотя и не признавался в этом самому себе, но это пристрастие, без сомнения, сыграло немалую роль в его появлении на Марсе.

Осваивать Марс было во сто крат труднее, чем неисследованные области Земли, но романтического ореола не было и в помине. Каждый шаг заботливо предусматривался перспективным планом освоения Марса. Романтики план не предусматривал.

Поэтому Фогель рассматривал неожиданное приключение как дар судьбы, как компенсацию за неоправдавшиеся надежды.

Он вспоминал многочисленные легенды, сложенные о планете, и с внутренним замиранием ждал, что хотя бы одна из них окажется правдой. Нужно только поверить, твердил он про себя, поверить полностью и бесповоротно, и это непременно случится. Совсем недавно Мальцев рассказал ему о Голосе ветра. На Марсе ветер почти беззвучен, но иногда, самыми длинными и темными ночами, он начинает говорить на непонятном и, как утверждают, осмысленном языке. Протяжные слова раздаются, словно падают откуда-то сверху, и озноб пробирает невольных слушателей до костей. Голос слышали лишь несколько человек, и, по их единодушному мнению, это было нечто большее, чем простая игра природы. Кто-то пытался записать его на пленку, но запись не получилась, и это послужило поводом для официального заявления о том, что Голос-де явление психического порядка, объясняющееся нервным утомлением. Объяснению никто, кроме неисправимых педантов, не поверил, и легенда осталась, время от времени обрастая новыми подробностями.

Фогель забрался на гребень дюны и остановился перевести дыхание.

Идти по податливому песку оказалось нелегко. Ноги налились свинцовой тяжестью и одеревенели. Фогель лег на спину и расслабился. Черное Вебо казалось таким близким, что его можно было достать лежа, стоило поднять руку. Фогель так и сделал: он протянул вверх раскрытую ладонь, но ничего не почувствовал, кроме слабого дуновения ветра. “Песок струится сквозь пальцы ветра…” - всплыла в памяти строка полузабытых стихов. Кажется, он произнес ее вслух? Фогель прислушался.

– Песок - струится - сквозь - пальцы - ветра, - медленно повторил он и почти не услышал собственного голоса. Слова гасли у самых губ, едва успев родиться.

– Надо идти, - сказал Фогель, и снова слова растаяли, будто упали в безвоздушное пространство или погрузились в вату.

Фогель стал спускаться с дюны.

Незаметно для себя он делал это чуточку торопливей, чем прежде. Рыхлый песок расползался у него под ногами, и он с трудом сохранял равновесие. “Испугался я, что ли? - подумал он. - Ерунда какая… Просто разреженный воздух”.

– Э-ге-гей! - крикнул он, но крика не получилось. Из горла вылетело невнятное бормотание, которое он уловил скорее сознанием, чем слухом. “Что такое?…” - подумал он и неожиданно для себя самого побежал, увязая в песке и размахивая руками.

Громкий звук, похожий на удар грома, остановил его. “Что это?” - прошептал он и услышал Голос.

Непонятные слова размеренно и тяжело, словно капли, падали сверху н, подхваченные эхом, разносились по всей округе, и возвращались назад, накатывались, подобно волнам, и громким звоном отзывались в ушах.

– Что это?! - беззвучно крикнул Фогель и повалился на песок, сжимая руками голову, но Голос продолжал звучать в его мозгу. Он бесстрастно рассказывал о чем-то, Фогель не понимал ни слова, но слышать его было невыносимо. Фогель поднялся на колени, с ненавистью посмотрел вверх. “Хватит! Хватит! - подумал он. - Я больше не могу!…” Внезапный порыв ветра бросил ему в лицо горсть песку, и, пока он протирал глаза, Голос умолк. Тишина оглушила его. Он с трудом встал на ноги и побежал.

Через два часа из-за горизонта выплыли звездочки - огни на куполах Экватора. Фогель всхлипнул и лег на песок. Воспаленные глаза горели, во рту было сухо, и пыль скрипела на зубах.

Близился рассвет.

– Ваши слова напоминают мне одну из историй барона Мюнхгаузена, - улыбаясь, сказал Паркер, - ту самую, в которой он вытащил себя из болота, ухватившись за собственные волосы. По-моему, все попытки человека выйти за пределы свойственных ему представлений и логики закончатся подобным парадоксом.

– Речь идет не о том, чтобы перестроить мышление человека, - сказал Петровский. - Такое вряд ли возможно, да и нужно ли? Ведь тогда человек перестанет быть человеком. Но мне кажется, что у любых типов разума должна быть хотя бы одна точка соприкосновения, на основе которой будет строиться взаимопонимание и которую необходимо научиться отыскивать.

Паркер снова улыбнулся.

– Не будем спорить, - ом наклонился и взял стакан. - Давайте хоть на время забудем о науке и поговорим о чисто человеческих делах.

Петровский не ответил.

– Не обижайтесь на меня, - сказал Паркер. - Решение нашего спора не за горами. Быть может, мы даже доживем до этого дня. Давайте выпьем за будущее. За прекрасное будущее, - он поднял стакан и неожиданно подмигнул, - а оно нас рассудит.

ПАМЯТНИК МАРСИАНИНУ

Прошел положенный срок, и ва Марсе появились поэты. На смену суровым пионерам всегда приходят поэты, чтобы описать их действительные подвиги и создать легенды о подвигах, никогда не совершенных.

Так было на Земле, и то же самое повторилось на Марсе.

Поэтам свойственно видеть мир несколько иначе, чем обычным людям, поэтому они увидели то, чего до них никто не замечал. И когда один молодой литератор написал фантастическую поэму, в которой изобразил Марс населенным странными разумными существами, все с восторгом приняли ее. Убедительно написанная вещь заставила читателей поверить, что изображенный мир мог существовать, в этом и заключалась причина успеха. Талантливая книга может заставить верить во что угодно.

Это была первая крупная поэма молодого автора. За ней последовали другие. Прошло много лет, и, когда поэт умер, он был признан одним из величайших гениев человечества. На всех освоенных планетах ему поставили памятники, а на Марсе соорудили мемориальный комплекс, потому что здесь он провел большую часть своей жизни и написал самые значительные свои произведения.

Поставили памятник и Марсианину, герою первой книги поэта. Поставили на самом видном месте новой марсианской столицы - на скале, почему-то не взорванной в свое время, да так и оставшейся торчать посреди города.

Многометровая статуя из нержавеющей стали изображала массивное, неповоротливое существо с очень большой головой, большими глазами и крючковатым носом. Марсианин стоял, расставив короткие ноги, и смотрел на раскинувшийся внизу город. Кое-кто находил выражение его лица растерянным, и им не нравилось это, потому что марсиане, описанные поэтом, были холодными, бесчувственными существами. Но, как бы там ни было, памятник скоро стал местной достопримечательностью и, по единодушному мнению туристов, очень украшал столицу. Недаром его создал самый выдающийся скульптор Марса. По его же настоянию вокруг скалы установили десяток мощных прожекторов, которые освещали памятник ночью.

Марсианин смотрел на город, и в его круглых глазах в самом деле можно было прочесть растерянность.

Город, над которым он возвышался, был чужд ему. Он не узнавал родной планеты, преображенной руками людей, и, самое главное, - не узнавал самого себя…

 

ГРИГОРИЙ ТАРНЛРУЦКИЙ Космический пешеход

Он чувствовал, что кто-то пытается его разбудить, но никак не мог выбраться в явь. Сон был как глубокий колодец: только подымешься, цепляясь за скользкие стенки, почти до края и вновь скрываешься в темноту. Наконец с трудом удалось узнать склонившееся к нему лицо Ермолаева и осмыслить, что тот говорит.

– Да ты проснешься, Роман, или я тебя водой оболью. Слышишь? Прилетел психолог из следственного отдела.

– Гляди-ка, как быстро, - пробормотал Романов, изо всех сил стараясь не уснуть. - Мы еще сами толком ничего не поняли, а он уже тут. Кто, если не секрет?

– Какой, к черту, секрет! Елена Радищева.

– Что?! - Сознание мгновенно прояснилось, будто протерли запотевшее стекло. Все окружающее стало даже чересчур отчетливым. - Они там, кажется, с ума посходили! Не зря их “психами” зовут. Знают ведь, что дело касается меня.

– Брось, Роман. Человек погиб, а тебя волнует, кому поручили следствие. Для тебя Елена - бывшая жена, для них - лучший психолог. Ну ты идешь? Она в центральном куполе. Или сказать Радищевой, что ты предпочитаешь видеть ее во сие?

– Не остри, и без того тошно.

– Я стараюсь, но нервы сдали.

– А у меня, по-твоему, силовые кабели вместо них? - Романов нашарил лежащий рядом комбинезон, но помешкал немного. - Честное слово, неудобно как-то. Шесть лет не виделись, и теперь при таких обстоятельствах… Да, иду.

В центральном куполе располагались энергетические установки, основная исследовательская аппаратура, кислородный ресурс, склады и каюткомпания. Здесь они и застали Радищеву. Рослая, статная, она стояла, загородив единственный небольшой иллюминатор, и Романов не сразу разглядел ее. К тому же опять ощутил смятение, не зная, как себя держать с Еленой. И потому, что была она тут официальным лицом, прибывшим расследовать чепе в экспедиции (в его экспедиции!). А еще больше из-за непреходящего чувства вины перед ней. Стоило только вспомнить, как он, глядя в бледное лицо Елены, торопливо, боясь растерять мужество, говорил жестокие, но, по его твердому тогда убеждению, необходимые слова, и тут же едкий стыд разрушал уверенность, оглуплял, делал смешным и беспомощным.

Радищева сразу разгадала этот комплекс, но не желала помочь. Она стояла молча, строгая и ожидающая.

Наконец Романов шагнул к ней и хрипловато сказал:

– Здравствуй, Лена. Мы не ждали так скоро. Не успели и сами разобраться, как это случилось.

– Тем лучше. Мне нужны свежие впечатления. Будем разбираться вместе… Да, извини, Роман, я сразу не поздоровалась. Надеюсь, хорошо живешь? - Она задумчиво посмотрела на него. - У тебя совсем побелели виски. Ты в мать, очень рано седеешь.

– Работа такая, - Романов внутренне поморщился от банальности, но продолжал в том же духе: - Нашу экспедицию не зря зовут испытанием нервов. Да и у тебя занятие не лучше. С чего начнешь? С отчета?

– Нет, я его там очень подробно изучила.

Переминавшийся у входа Ермолаев вдруг произнес:

– Начните с меня.

Радищева и Романов обернулись к нему.

– Мы с Браницким недолюбливали друг друга и потому были взаимно внимательны.

– Интересно! - Радищева наконец села, свет рванулся из иллюминатора, и Роман увидел все, что время успело сделать с ее лицом. Нет, оно не постарело, не увяло и даже, казалось, не изменилось, только исчезла мягкость, за которой когда-то лишь угадывался сильный характер. - Что ж, расскажите, Ермолаев. Может, ваше предвзятое внимание даст как раз верный ключ.

– Вы знаете, есть люди, которые в разных местах оставляют о себе разное мнение. Одни ими восхищаются, другие о них и говорить не хотят. Таким был Олег Браницкий. Если он чувствовал, что нравится окружающим, что его понимают, то становился красивым, талантливым, уверенным в себе. Но стоило ему оказаться в иной обстановке - и перед вами обнаруживалась заурядная личность.

Романов удивленно посмотрел на Ермолаева.

– Ты это к чему?

– Да так. Впрочем, нет. Я всегда считал, что Олег не годится для нашей работы. - Он повернулся к Радищевой. - Это ведь комплекс?

Та неуверенно кивнула и чуть опустила веки, словно потеряла интерес к разговору.

– Все мы тут немного “того”,- сказал Роман. - Одно дело летать на корабле, и совсем другое - пешком ходить в космос.

Ермолаев слегка обиделся, что его не дослушали.

– Ладно, я пойду. Доскажу в следующий раз. Да и, наверно, это к случившемуся никакого отношения не имеет.

– Кто знает? Да постойте же! - Елена рассмеялась. - Я ведь задумалась над вашими же словами. Вернее, над одной странностью. Как вы могли недолюбливать Браницкого, если в парные выходы брали спутником только его? На несколько суток в космосе нужен, мне кажется, не только надежный помощник, но и близкий по духу человек, с которым хоть словом можно переброситься. Ведь с базой вы связь теряете через десять часов?

– Теперь через семнадцать. Потом часов сорок в безмолвии. Ощущение препротивное. Тоска, как у Демона. Выть хочется. А еще больше - отключить автокурс и ринуться обратно. Но в таких случаях не возвращаются - самостоятельно найти базу все равно, что отыскать осколок в соседней галактике. Вдвоем, конечно, легче. Можно друг с другом связь поддерживать. Да и знаешь: в случае чего есть кому прийти на помощь. Почему я выбирал в партнеры Браницкого? - Ермолаев замялся. - Видите ли, раньше говорили: с таким-то я в разведку не пошел бы. Но ведь настоящее мужество заразительно. И если сам им обладаешь - делись с другим.

– Выходит, Браницкий был попросту труслив? Но он ведь и один ходил в космос. И не раз. А на это решится далеко не каждый.

– Вы опять меня не поняли. - Ермолаев мучительно искал объяснения. - У нас совсем другие меры. Самый слабый из наших - герой в земных, привычных условиях. Кстати, на базе кое-кто скажет, что Он был дьявольски смел. И я не стану спорить. Только все с ним всегда нервничали. Вот с Султрековым или с Пасхиным, с теми спокойно. А от Браницкого, чувствовалось, можно чего угодно ожидать.

– Он когда-нибудь подводил вас?

– Нет.

Романов слушал этот диалог все настороженней и все меньше видел в нем смысл. И чего ради эти умники из следственного отдела прислали психолога, а не технического эксперта?

Впрочем, в то, что подвела техника, Роман не верил. Это могло случиться только, если отключить автокурс… Ну конечно! Браницкий в конце концов не выдержал! Был же разговор, когда Олег уверял, что его все время подмывает это сделать.

И предлагал разбросать какие-то маяки. Ему, дескать, надоело-ходить с поводком, хочется свободного поиска. Но все это хитрости слабодушия. Так он Браницкому тогда и сказал: сдрейфил, можешь возвращаться на Землю.

От неожиданной встречи с Еленой осталось странное чувство - не то обида, не то досада. Правда, и не рассчитывал он на сердечность, но могли б хоть поговорить обстоятельней. Ну что ж, у каждого свои дела: ей - расследование, ему - обычная работа. Вот только ничего у него не ладилось. Романов с трудом дослушивал всех, кто к нему обращался: уже через минуту начинало терзать желание избавиться от собеседника.

Да и в одиночестве не удавалось сосредоточиться: что-то торопило, нервировало, обрывало мысли. Но что, он никак не мог определить.

А тут еще очередной “холостой” выход в космос. В который раз ребята возвращались без результатов.

Собрались в вычислительной и спорили. Валерий Пасхин горячился:

– Виноваты расчетники. Меня просто не туда вывели. Тебе, Альбина, наверно, кажется, что мы как на свидание к знакомому фонтану ходим. А в космосе, заруби себе на своем коротком носу, одного и того же места не бывает.

Романов сердито посмотрел на заплаканную Воронину.

– Детсад какой-то вместо расчетной группы! Вы что, не понимаете, во что обходится каждый выход?

– Роман Михайлович, - вступилась за Воронину старший математик Дронова, - вы ведь сами знаете, исследования значительно усложнились. Теперь рассчитать заранее каждый выход в космос почти невозможно.

– Что же вы предлагаете? Может быть, свободой поиск? Без автокурса? Тогда вам и вовсе придется бездельничать.

– А если по маякам? - старший математик не обратила внимания на обидную фразу.

Романов, сощурив глаза, резко и неприязненно взглянул на нее.

– Удивительная смелость нападает на людей, когда они под надёжным куполом.

Дронова смутилась.

– Да, я там не была. Но говорил же Браницкий…

– Не были, так помолчите, - перебил он. - А Браницкий и погиб только из-за этой своей глупости.

Романов вышел, в сердцах хлопнув дверью, и уже по дороге подумал: нехорошо получилось, совсем забыл, что Дронова влюблена в БраницкoГo. У себя в кабинете он увидел Елену и понял, что все эти часы мучился желанием поговорить с ней.

– Ну, так сколько сегодня стычек провел начальник экспедиции?

– Что, психологический тест?

– Зачем же тест, я ведь хорошо тебя знаю. Да ладно, стоит ли пикироваться без посторонних. Расскажи-ка мне лучше, какое ощущение испытываешь там, когда выходишь один.

– Очень трудно передать. Пожалуй, точнее тебе объяснит Ермолаев. Впрочем, и он не мастак. Лучше всего получилось бы у Браницкого. Это Олег умел.

– Тебя я пойму лучше.

Он внимательно взглянул на Елену, и в нем шевельнулась пугливенькая надежда на отпущение. Чтобы не обманываться, отвернулся к иллюминатору, за которым виднелась подбитая звездами чернота.

– Если сказать, что в космосе всегда ночь - вечная ночь, как мрачно пишут поэты, - это неверно. День, ночь, тьма, свет - нелепые там понятия. Глядя сквозь толстые корабельные стекла, ни за что не вообразишь, как в космосе меняются представления о явлениях и величинах. Даже какая-нибудь звезда со всем своим выводком планет - мелочь. В космосе только два гиганта: он сам и твое “я”. Ступив в эту беспредельную пустоту, где огромные миры лишь ничтожные искорки,, ты уже не частица одного из них. Теперь ты с ними на равных. Ты идешь, и за спиной, впереди тебя, справа, слева и под ногами бесконечность. Но не подумай, Лена, что это сладостные чувства. Ощущение своей колоссальности вселяет не гордость, а ужас. Кажется, что мысль твоя в миллионы раз больше тебя самого, но она одинока, бесполезна и обречена. Ведь ее пища - какая-нибудь, хоть крошечная, судьба, а бесконечности наплевать на любые судьбы… Однако я говорю только о себе. Каждый, наверно, воспринимает космос по-своему.

Романов обернулся и сразу попал под прицел расширенных зрачков Радищевой.

Истеричный вой сирены заставил их обоих вздрогнуть. За дверью послышался топот пробегавших людей.

Кто-то крикнул: “Роман Михайлович, тревога!” В шлюзовой камере набилось уже столько народу, что ее не удавалось закрыть.

– Пропустить только техников! - крикнул Романов. - Любопытствующие могут выйти и позже.

Он стукнулся шлемом о край шлюзового люка, поэтому последние слова прозвучали под металлический аккомпанемент. Подождав, когда гул в шлеме затихнет, Романов окликнул инженера Борина, топтавшегося уже около выхода.

– Что там случилось, Саша?

– Один луч метеоперехватчика упал.

– Как это упал?

– Он ведь, поймав метеорит, сопровождает его, пока не сожжет. А тут, видно, камушек долетел до поверхности неуничтоженный, за чтонибудь завалился, и луч его потерял.

– Опасность есть?

– Может, задев, сжечь стенку купола или уничтожить что-то из наружных механизмов.

Они вышли из камеры, и Романов, оглядевшись, ничего не увидел.

“Что за шутки?” - пробормотал он, но тут же спохватился и включил инфравидение. Луч висел, едва не касаясь лабораторного купола. Стоит ему слегка сдвинуться вправо, и он аккуратно срежет тому макушку, а метнется влево - не будет стартовой установки. “Вот еще незадача, - подумал Романов. - Как его вывести из этой вилки?” Снова открылась шлюзовая камера и выплеснула целую толпу.

В наушниках начался галдеж, пришлось убавить звук. Кто-то побежал в сторону метеоперехватчика.

– Назад! - крикнул Романов. - Саша, объясни им популярно, что может случиться. Хотя подожди. Можно в старт-снаряде отключить предупредительную сигнализацию?

– Можно. Только перехватчик собьет его сразу на выходе и выведет тогда из строя всю установку.

– А если это сделать в полете?

– Роман Михайлович! - голос у Борина сорвался. - Так нельзя! Вы не успеете…

– Посмотрим, - на ходу бросил начальник экспедиции.

Никто из остальных сначала ничего не понял. Глядели на быстро удалявшуюся фигуру, продолжая обсуждать ситуацию.

– Саша, куда это шеф заторопился? - спросил чей-то голос. - Нам ограничил передвижение, а сам…

– Заткнись! - взорвался вдруг Борин, потом, волнуясь, добавил: - Он решил полететь мишенью.

И сразу в наушниках стало тихо.

Только раз ворвался жалобный возглас Альбины Ворониной: “Да остановите же его!” Между лап стартовой установки вспыхнула огненная струя, она мгновенно выросла, выбросив вверх снаряд. И тут же луч перехватчика метнулся за ней. Люди увидели вспышку, а затем пустоту.

Никто не вскрикнул. Все остались стоять, окаменев, подняв лица. Холодная, безразличная чернота вселенной висела над ними.

Первым заметил тусклый огонек Борин, но он ошеломленно молчал, боясь, что это галлюцинация. Затем кто-то вздохнул, а Воронина заплакала. Теперь видели все - там, вдалеке, работал маленький заплечный двигатель, значит, из космоса “пешим ходом” возвращался человек.

Когда Романов опустился, в гуле голосов невозможно было разобрать ни одного отдельного.

– Борин! - счастливо заорал он. - Если твой чертов перехватчик еще хоть раз выкинет подобный фокус, я его вместе с тобой выброшу с планеты.

– Роман Михайлович, как вы выбрались? - отозвался инженер, и голоса в наушниках стали утихать.

– Как, как, - проворчал тот, шагая в толпе к центральному куполу. - Не захочешь умирать, сразу соображать научишься. Сделал чтото вроде замедленной мины, чтобы разомкнула предупредительную сигнализацию, когда я уже буду на безопасном расстоянии. Важно было лишь выскочить не навстречу лучу.

– А знаете, - сказал Борин уже в шлюзовой камере, - можно было обойтись и без мины. Взяли бы на стартовой тросик. Там его тысячи метров. Привязали к рукоятке и вышли.

– Я, Саша, залезая в снаряд, еще не представлял, как выберусь.

Секунды были дороги, - уже устало ответил Романов и вдруг, почувствовав на себе пристальный взгляд, обернулся. За выпуклым стеклом одного из шлемов он узнал глаза Елены. И снова, теперь более смелая, надежда - чуть ли не уверенность - затеплилась в нем.

В своей комнате Роман бросился на кровать и несколько минут лежал без движения. Никак не удавалось расслабиться, огромное напряжение, которое только сейчас испытал, словно затвердело в нем. Только бы никого не видеть! Никого, кроме Елены. Роман загадал: если она придет, значит…

В дверь постучали. Он поднял голову, но не отозвался. Его почемуто охватило волнение, обессиливающее и неприятное.

Радищева вошла молча, неслышно, будто не наяву. Села напротив, медленно обвела взглядом обстановку, остановилась на фотографии, с которой двумя солнечными зайчиками глядела дочь. Потом Елена подняла руки, разделила надвое поток волос - точь-в-точь как у дочери - и стала совсем похожа на нее.

– Ты давно с нею виделся? - кивнула Елена в сторону фотографии.

– В последний отпуск. Ирина отдыхала тогда на Байкале и вся до макушки была полна самыми разными сведениями о нем. Она подымала меня чуть свет посмотреть, как появляются в утреннем тумане призрачные, будто недорисованные, скалы, возила на Ангару, уверяя, что у той совершенно необыкновенный цвет - настоящий маренго - и называла ее нейлоновой рекой. Очень выросла, загорела и теперь уж точная твоя копия.

О дочери Роман никогда не говорил спокойно: начинал ходить, трогать всякие предметы. Елена улыбнулась, и он почувствовал, как волна нежности докатилась до него. Шагнул к Лене и обнял ее.

Елена медленно отстранилась и без насмешки сказала:

– Ты всегда все истолковываешь по-своему.

Улыбка ее не исчезла, а просто как-то изменилась.

– Прости, я пришла совсем для другого разговора. Просто нечаянно отвлеклась. Скажи, что за спор вышел у вас с Браницким?

Романов заходил по комнате размашистей, злясь на себя и даже на Елену: могла бы в таком случае держаться иначе. Но о чем она спросила? Ах да, о Браницком. Надо же так забыться! Во всем виновата эта история с метеоперехватчиком.

– Олег пришел ко мне с нелепым предложением: ходить в космос без автокурса, оставляя специальные маяки, по которым можно было бы найти обратный путь. Мол, у него и конструкция такого маячка разработана - энергоемкого и малогабаритного. А их пришлось бы на Земле заказывать. Короче, я понял, что он попросту увиливает от очередных выходов, хочет устроить себе поездку на родную планету.

– Понял или решил?

– Какая разница?

– Большая. Если Браницкий не думал при этом ни о каких поблажках, то его оскорбила твоя отповедь.

– Догадываюсь, к чему клонишь: “Не предполагай в подчиненном худшее”. Думаешь, не помню Кодекса руководителя? Но у меня космический опыт не год и не два, и психологию работающих здесь я знаю, пожалуй, лучше вашего. Как же, они ведь все герои! На Земле девчонки их портреты из журналов вырезают.

Разве придет он и скажет, что у него нервишки сдали, что ему бы слетать покупаться в славе, пожать лишний раз ее плоды.

– Как ты несправедлив! - Радищева тоже встала. - Никто ведь не отнимает твоего мужества, почему же ты отказываешь в нем другим? Вот и этот случай с перехватчиком. Смело, эффектно! И очень авторитет подымает. Но опять демонстрация превосходства. Думаешь, никто из остальных не решился бы на то же самое?

– Однако не решился.

– Только потому, что ты всех подавляешь. Чего доброго, оборвешь, не дослушаешь предложения - ты же веришь лишь в свой ум, свою отвагу - и вместо геройства человек окажется в смешном положении.

– Да что здесь, школа бальных танцев? “Ах, простите, я нечаянно пригласил вашу даму!” Плевать мне на смешные положения, когда на каждом шагу такие, которые могут кончиться трагедией. И инициативы Тут не всякие в моде. Если б Браницкий…

Радищева жестом остановила его.

– Ты забыл, Роман, что я представитель психолого-следственного отдела Совета по освоению космоса и прибыла сюда не для дискуссий.

– Ну и твои заключения?

– Статья четвертая: “Психологическая небрежность руководителя, повлекшая…” - Постой, - Романов ошеломленно посмотрел на нее. - Это ошибка. Конечно, ошибка! Да, я несдержан. Случались и конфликты. Но гибель Олега… Как ты можешь такое связывать? Все твои рассуждения - еще не доказательства.

Елена молча протянула какие-то листки.

– Что? - он слегка отпрянул.

– Расчет выхода в космос без автокурса и маяков. Браницкий сделал его, потому что усложнившаяся программа исследования требовала свободного отклонения от заранее заданного маршрута, а насчет маяков не хотел больше к тебе обращаться.

Небольшие листки, покрытые паутинкой схем и словно запутавшимися в них символами, цифрами, в один миг стали главней всего.

Даже сам этот безумный выход Браницкого в космос показался менее смелым, чем заключенная здесь идея.

От формулы к формуле она захватывала все сильней. Роман не сдерживал восхищения и лишь мимоходом досадливо морщился от некоторых ошибок, будто и теперь их можно было исправить росчерком пера.

– Ну конечно! Олег не учел поглощения пространства “черной дырой”. Значит, отклонение составило… - чуть ли не обрадованно воскликнул он и тут же поднял голову.

Лицо Елены было словно мраморное.

– Да, да, все следовало тщательно пересчитать, - голос его словно потерял окраску. - И не один раз. Нет, все равно это оказалось бы слишком большим риском. Но почему Браницкий не посоветовался?

– С тобой? Он уже имел однажды такое удовольствие.

Романов почувствовал, как на него обрушилась огромная тяжесть.

Елена права. Во всем. Боже, как он виноват перед всеми! И перед ней.

Радищева, подойдя к двери, обернулась.

– Заключение я напишу позже.

– Это отставка от экспедиции?

– И от космоса. Но все решит Совет. Я ведь только психолог.

Постояв немного, она тихо добавила:

– Вот когда понадобится тебе настоящее мужество.

Оставшись один, Роман медленно обошел комнату. Представил, как все здесь переменится. Не будет висеть портрет Ирины. Исчезнут многие другие вещи. Появятся новые.

Привычное перемешается с незнакомым. Маленький мир, который долгое время принадлежал ему, окружит иного человека.

Но о чем он думает? До чего ничтожные чувства выползают из сердца, когда ему нужно истекать стыдом и болью! Лучше б оно совсем было пусто.

Нет, тут нельзя оставаться. Тут тесно и мелко. Надо туда…

Романов быстро шел по коридору, страшась встретить кого-нибудь.

И, только надев скафандр, почувствовал себя забронированным от взоров.

За куполом встретились несколько техников. Они только что установили новый старт-снаряд и возвращались обратно. Кто-то из них приветственно помахал начальнику экспедиции рукой, не узнав его.

Романов поднялся по металлической лесенке и, прежде чем сесть в снаряд, оглядел сверху экспедиционный городок. Сколько раз перед стартом взгляд проскальзывал по этому геометрическому пейзажу - матовые купола, серебристая игла антенны, легкие крылья локаторов, - но лишь сейчас заметил их фантастическую красоту. Вероятно, там, на Земле, воспоминание будет долго щемить сердце.

Он вызвал диспетчерскую.

– “Первый” идет в космос. Прошу любой курс.

– Это вы, Роман Михайлович? - удивленно откликнулся девичий голос. - Куда вам?

– Прошу любой курс.

Прижало и отпустило ускорение.

Неслышно раздвинулись створки, обнажив звездную полоску, и он шагнул сквозь нее в пространство.

Звезды поплыли сначала в одну, потом в другую сторону - начался их обычный танец. Здесь, в космосе, всегда кажется, что не ты вращаешься, а все вращается вокруг тебя. Впрочем, кажется ли? Тут ведь любая точка может считать себя пупом вселенной. И это верно и неверно. Как значимость его собственной судьбы.

Но где тогда опора для смысла, для цели? Нельзя же разуму питаться сплошными отрицаниями? Зачем же вышел в космос человек? Чтобы растерять остатки привычных своих представлений? А что получить взамен?

Впрочем, когда впереди распахивается вселенная, смотрят на звезды.

Разве заглядывал он в глаза Браницкого? Нет, просто вместе делали одну работу - все ради того же жадного желания человека знать, знать, знать! - и думали только о ней, а не друг о друге. Но не зря ли?

Не там ли ответ? Не они ли - глаза человеческие - те окна, за которыми таится главная ценность, не теряющая смысла даже перед губительным скептицизмом относительности и бесконечности вселенной?

Вот она лежит со всех сторон, бездонная вселенная, и в ее черном холоде плавают пылающие галактики. Точнее, со страшной быстротой несутся друг от друга. А человеку с его куцым временем кажется, что они стоят на месте. Где ему, маленькому, ничтожному, увидеть галактические скорости!

Лишь сознание его может объять и понять все! Так не оно ли та единственная вечная ценность, которая способна примирить нас с реальностью?

Сознание! Сила и слабость природы… Как же в древности называли его? Каким-то странным сдавленным словом… Душа. Но почему? Будто затянутое петлей, едва дышащее: душно! Может, потому, что душа была загнана в человека? Голая, беззащитная, ранимая. Но вот ей открылась бесконечность вселенной, а она все так же уязвима. Огромна, всесильна и уязвима! Как же мог он быть так неосторожен?

Романов нащупал ручной пульт.

Зачем, интересно, конструкторы оставили возможность отключать автокурс? А может, рассчитывали на какой-либо иной вариант? На то, что наступит время, когда человек сможет найти дорогу в космос сам?

Палец легко сдвинул рычажок. Все!

Теперь не вернуть. Теперь он сам будет искать выход…

Звезды закружились, то и дело меняя рисунок. Как же Браницкий мог разобраться в этой путанице? Тем более та ошибка…,

…В экспедиции поднялась суматоха.

– Что случилось? - спросила Елена у чуть не налетевшего на нее Ермолаева.

– Браницкий вернулся. Где Романов?

 

ОЛЕГ ЛУКЬЯНОВ Пробуждение

Байдарка тихо скользила по черному зеркалу плеса. Тонкие усы волн тянулись от носа к корме, весла падали и взлетали, оставляя в воде маленькие воронки.

Солнце не торопилось садиться.

Весь день оно двигалось по невидимой дуге к горизонту, а к вечеру его бег замедлился. Оно повисло над тайгой, неяркое, доброе солнце, и теперь медленно скользило вдоль черты леса, оплавляя верхушки сосен.

Выйдя из-за поворота, они почти одновременно перестали грести и опустили весла.

– Ух ты, какая красота!-улыбнулся Анатолий, откидываясь на спинку сиденья.

– Великолепно! - отозвалась Лена. - Кажется, что воздух сам светится, правда?

Громадные седые ели стояли над притихшей водой. Солнце кануло в их сумрачную глубину - ни проблеска, ни просвета. На чистой поверхности плеса лежали четкие рельефные облака, подрумяненные закатным солнцем. Байдарка медленно плыла среди белоснежного стада, не тревожа прозрачной вечерней тишины. Анатолий разложил на коленях карту и задумался.

Карта была скопирована наспех перед самым отъездом. Он забыл обозначить на ней север, и теперь ориентироваться приходилось по корявым надписям. Это требовало времени.

Щелкнул затвор фотоаппарата, зашелестела перематываемая пленка.

– Ага, кажется, нашел, - сказал Анатолий, поворачиваясь к жене.- Смотри, вот тут мы сейчас находимся, - он коснулся карты острием карандаша, - а вот этот крестик и есть Лошадиные Лбы.

Лена наклонилась над картой и с улыбкой сомнения покачала голоBoй.

– Что-то я уже не верю этой бумажке. Третий раз ты предсказываешь порог, а пока идут одни плесы.

– А вот то, что долго идут плесы, - верный признак близости порога, - возразил Анатолий. - Это же элементарная гидродинамика. Река разливается, потому что впереди что-то тормозит ее движение. Нет, нет, - добавил он уверенно, - на этот раз ошибки быть не может. Ошибки быть не может, - медленно повторил он и поднял голову.

В природе что-то изменилось.

Как будто потухли краски и стало темнее. Неприятное предчувствие опасности сдавило сердце. Мир вдруг качнулся, закружилась голова. Небо стало тускнеть. Серая муть заполнила пространство, она быстро сгущалась, поглощая предметы, и затем все потонуло в непроглядной тьме.

Это произошло так неожиданно, что на миг Анатолий утратил ощущение бытия. Только некоторое время спустя он понял, что тьма погасила не сознание, а лишь видимый мир, и что все осталось прежним - ощущение карты в руках, упругость надувного сиденья, запах речной воды и ее голос, ласковый и удивленный.

– Что с тобой, Анатолий? Почему ты так смотришь?

Он хотел было сказать, что ему плохо, что он ослеп, но в этот момент далеко в звенящей пустоте ктото отчетливо произнес:

Это гроза. Это все из-за грозы!

– Какая безответственность! - громким шепотом воскликнул другой голос.

Бульканье, бор.мотанье, всхлипы, словно говорят в воду. И опять она.

Прерывистый шепот ее невидимых губ:

– Что… что с тобой… мой хороший? Тебе плохо?

Звон в ушах. Снова бульканье, вздохи. Как утопающий за соломинку, он вцепился рукой в ее плечо.

Он не мог произнести ни слова.

– Проверьте еще раз, обязательно проверьте, - зашептала тьма.

Слабым усилием парализованной воли он попытался удержать ускользающий рассудок. Лодка покачнулась.

– Что это? - наконец проговорил он, опираясь о борт рукой.

Но вдруг наступило облегчение.

Давящий ком исчез, странные звуки пропали. Тьма стала рассеиваться, и через несколько секунд мир снова обрел краски.

Анатолий сидел, оглушенный, не веря освобождению. Он не почувствовал прикосновения ее ладоней.

Она теребила его щеки и жалобно лепетала:

– Ну что ты… что ты… что ты…

– Все… все прошло, - сказал он, с трудом разжимая онемевшие челюсти. Он подождал, пока пройдет звон в ушах и успокоится сердце, заставил себя улыбнуться.

– Все хорошо… не волнуйся. Просто у меня потемнело в глазах… А теперь все в порядке. - Он облегченно вздохнул.

– Ох, как ты меня напугал! Я сама чуть не потеряла сознание от страха. У тебя было такое страшное лицо!

В ее глазах блеснули слезы.

– У тебя еще не все прошло! Давай причалим к берегу.

– Не стоит, - сказал он, разгибаясь. - Я только минутку полежу в лодке.

Он почувствовал ужасную усталость во всем теле. Выдернув спинку сиденья, он вытянулся, положив голову на колени жены.

– Отдохни, мой хороший, - говорила она, массируя пальцами его виски. - Ты очень переутомился за эти годы. Я простить себе не могу, что позволяла тебе столько работать. Можно было бы и не торопиться с защитой.

– Ну ничего, мы хорошо отдохнем на реке, а когда вернемся, обязательно сходим к Шварцу…

Ее волосы приятно щекотали ему щеки. Он лежал, слушал ее голос и ощущал, как усталость постепенно проходит, а нервы успокаиваются.

– Ну вот и все, - сказал он, поднимаясь. - Ты привела меня в чувство, умница моя. Можно двигать дальше.

Он вставил спинку в пазы и свернул карту.

– Давай договоримся не вспоминать об этом. Выкинем из головы, как будто ничего и не было.

– Да, да, конечно, - согласилась она, - только ты сам об этом не думай, хорошо?

…Они плыли вдоль берега в глухой тени соснового бора. Лена рассказывала смешной случай, происшедший в прошлом году с ее подругой.

Анатолий с видимым вниманием слушал и даже посмеивался в нужных местах, но на душе его было неспокойно.

Тьма ушла, и, может быть, безвозвратно, но вместо нее явилось тревожное чувство. Ему стало казаться, что все это уже когда-то было - лес, река, пятна облаков на Воде, белые звезды кувшинок, солнце, снова выплывающее из-за бора.

И главное - приступ слепоты. Он тоже как будто был, но не такой сильный. Ее руки уже ласкали его лицо, она говорила те же самые слова.

– Скажи, - перебил он ее, -у тебя никогда не возникало такое ощущение, как будто то, что происходит с тобой в настоящий момент, уже когда-то было?

– И ты никак не можешь вспомнить когда, - поддержала она, охотно меняя тему разговора. - Да, это иногда бывает, но очень редко. И длится всего секунду или две, а потом проходит. Странное, немного жутковатое ощущение. А почему ты об этом спросил?

Да, ощущение действительно жутковатое. То, что он испытывал сейчас, было гораздо сильнее, ярче и длительнее. Вот этот последний вопрос он тоже ей когда-то задавал, и ответ ее был точь-в-точь такой же.

Высохшая сосна лежит на воде, цепляясь за берег вывороченными корнями. Она была! А дальше, за ней, невидимая пока еще береза.

Лодка ныряет в просвет под стволом. Ветки царапают борта, сухая хвоя сыплется за ворот.

Неотразимо знакомое ощущение!

Впереди на высоком бугре появляется одинокая береза, величественная, как собор. Солнечные лучики пляшут в ее тысячепудовой листве.

И, как запись на магнитной ленте, позади раздается возглас:

– О, какой великолепный контражур!

Сухой стук затвора, скрип перематываемой пленки.

Листва кажется невесомой, потому что все до единого листики шевелятся на ветру.

Эта мысль тоже была… Голова пуста и легка, как детский воздушный шарик. Сейчас она отделится от плеч и полетит в небо…

Береза скрывается за поворотом, и Анатолий слышит далекий, но четкий звук, как будто щелкнули выключателем. Нет, это не затвор фотоаппарата, и не надо оборачиваться, чтобы убедиться, что аппарат висит на груди Лены. Это то, что в нем, что может слышать только он один и о чем ей лучше не знать.

Головокружение проходит. Голова снова обретает вес, чувство знакоместа улетучивается…

Не переставая грести, Анатолий смахнул со лба выступивший пот.

Ну теперь действительно прошло…

“Да, да, с этого года надо налаживать нормальную жизнь. Я буду получать кучу денег, Лена перейдет на полставки, займется домом, собой. Все будет хорошо, как поется в той старой смешной песенке”.

– Все будет хорошо, - повторил он вслух, отламывая лопастью черный пласт воды.

Впереди блеснула быстрина. Вода недовольно заворчала под ударами весла. Набирая скорость, байдарка вошла в узкий осоковый коридор.

Течение убыстрилось. За острыми зубцами леса, не отставая от лодки, прыгал рыжий заяц - солнце.

Острые вспышки били по темной воде. Хрустнул камыш, и судно выскочило на открытое пространство.

Стена леса оборвалась, сменившись кустарником. Золотой заяц ускакал.

Впереди байдарки по воде летела длинная тень.

Положив весла вдоль лодки, гребцы пригнулись, пролетая под беседкой из нависающих ветвей.

– Хватит грести, отдохни, - бросил через плечо Анатолий, продолжая работать веслом.

Река стала словно покатой. Они скользили вниз по наклонной плоскости, отчеканенной закатной медью.

Далеко впереди показались скалы.

Оттуда по воде навстречу летящей байдарке катился ровный упрямый гул. Река неудержимо мчалась к порогу.

– Пора причаливать, - сказал Анатолий, направляя лодку к берегу…

Он вылез первым и обмотал носовой линь вокруг корневища, выпиравшего из берегового среза.

– Ну что я говорил? - сказал он, подавая жене руку. - Сейчас ты увидишь порог сверху.

Вдоль берега, среди кустов дикой смородины, вилась узкая тропинка.

Они взобрались на самый верх каньона и остановились у чахлой березки, торчавшей на краю обрыва.

Тайга, великая и безмолвная, уходила к далекому горизонту. Любопытное солнце, доселе прятавшееся за деревьями, теперь поднялось над лесным массивом, словно для того, чтобы посмотреть, что же все-таки надо этим двум чудакам в пустынном лесном краю и зачем они влезли на скалу в этот мирный закатный час, когда природа уже успокаивается, готовясь к наступлению ночи.

С того места, где они стояли, хорошо просматривался весь порог.

Левая, ближняя стена каньона была еще освещена солнцем. На ней лежали короткие рубчатые тени, а противоположная стена, тоже вся в уступах, совсем не освещалась и казалась оттого густо-синей. Внизу, в каменной теснине, бушевала голубая вода. Оттуда тянуло холодом.

Лениво неподвижная на плесах, веселая на быстринах, ворчливая на перекатах, но всегда свободная, она приходила в ярость, оказавшись стиснутой в каменных челюстях каньона.

Вход и выход из каньона загромождали два больших камня. Они, как видно, вызывали особую неприязнь свободолюбивой стихии, потому что вода здесь дыбилась, шипела и с грохотом обтекала равнодушных истуканов.

Несколько минут путешественники молча созерцали бешеную пляску воды. Анатолий первым нарушил молчание.

– Вот это и есть Лошадиные Лбы, - сказал он. - Нечто подобное я встречал на Катуни. Здесь весь фокус в том, что вход в каньон возможен только вдоль левой стены, а выход у правой. Следовательно, после прохода первого камня надо успеть пересечь струю по диагонали, чтобы попасть в выходные воротца. Дальше, правда, мы опять видим ряд камней, но эти уже проще. Порог интересный, пройти вполне можно не разгружаясь: Главное - энергично грести, чтобы идти быстрее потока. Иначе потеряешь управление. - Он прервал свои объяснения и заглянул в лицо жене, которая завороженно смотрела вниз. - Э, моя милая, да ты, я вижу, трусишь, - улыбнулся он, прижимая ее к себе. - Давай сделаем так. Ты пойдешь пешком по берегу, а я проведу лодку.

– О нет! Ни за что! - встрепенулась Лена, отступая от края обрыва. - Пропадать, так вместе.

– Так ведь одному же легче пройти!

– Нет! - твердо сказала она, качая головой. - Одного я тебя не пушу.

Солнце все еще висело над лесом, освещая красным мерцающим светом путь к порогу. Байдарка покачивалась в береговой тени. Анатолий вытащил из кормового отсека рюкзак.

Тут на берегу они облачились в спасательные жилеты.

Байдарка теперь представляла собой наглухо задраенную торпеду, нацеленную окованным носом в горло порога. Из ее рыбьего тела, органически слитые с ним, торчали две фантастические фигуры в раздутых оранжевых жилетах.

Анатолий оттолкнулся веслом от берега. В воду упал ком глины, взметнув фонтанчик брызг.

– Значит, если опрокинемся, отталкивайся ногами от дна, - напомнил он, разворачивая лодку. - А вообще не бойся, в спасжилете не утонешь.

– А я и не боюсь, - храбро ответила Лена.

Повинуясь дружным рывкам весел, байдарка быстро скользила вниз по чеканной чешуе волн.

Порог начинался широким каменным котлом. Они влетели в него, как на крыльях. Вода здесь пузырилась и шла кругами. Впереди, в горле каньона, плясали стоячие волны. Густой гул восходил к небу из колодца.

“Чистилище!” - подумал Анатолий, охватывая взглядом уходящие вверх стены.

Навстречу, быстро увеличиваясь в размерах, мчался первый камень.

Отсюда, снизу, он и в самом деле походил на громадную лошадиную голову, погруженную по самые ноздри в пену. Байдарку подбросило на волне. Брызги ударили гребцам в лицо. Чиркнуло весло о камень.

Голова тяжелым снарядом промчалась мимо.

– Впритирку прошли, - удовлетворенно отметил Анатолий,.давя на рулевую педаль.

Теперь левым, только левым!

Он работал длинно и сильно, погружая весло почти вертикально, на всю лопасть. Вода ручьями стекала по складкам фартука.

Маленькое суденышко стремительно мчалось в белых бурунах навстречу второму колоссу, угрюмо насупившемуся в ожидании отчаянной пары. Все шло хорошо…

Лодка находилась на полпути между камнями. Счет шел на секунды. Анатолий работал изо всех сил, и, хотя он был готов к любой неожиданности, произошло то, чего он больше всего опасался. Свет погас снова. Звякнули скрестившиеся весла.

Гремел порог. Холодные брызги заливали лицо. Внезапная ярость охватила Анатолия.

– Ах ты сволочь! - выругался он, орудуя впотьмах левой лопастью.

Ему теперь было не до страхов.

Он должен был вывести лодку из каньсиа, а для этого надо было грести и грести не переставая, чтобы не потерять управление.

– Сволочь! Сволочь! - задыхаясь, повторял он, ведя лодку наугад к проходу.

– Сволочь! - закричал он в грохот порога. И, словно пораженная неожиданным бунтом доброго человека, тьма побледнела, отступила и пропала. Поздно, поздно! Голова как будто ухмыльнулась, поджидая добычу. Анатолий выставил вперед весло, чтобы смягчить удар.

Развернув лагом, байдарку с размаху бросило на камень. Затрещал каркас. Вода залила гребцов по пояс. Скрытая под водой пасть разверзлась, втягивая жертву. Байдарка сильно накренилась и застряла широким брюхом в каменной глотке.

Откуда берутся у человека силы в такие минуты? Мертвой хваткой вцепился Анатолий в шершавый бугор, не давая лодке опрокинуться.

Рядом за вторую “ноздрю” держалась Лена.

– Все в порядке, не бойся! - прокричал Анатолий, откренивая байдарку.

Уловив момент, когда борт оторвался от карниза, он с силой уперся ладонями в уступ и продвинул байдарку вперед. Так, толчками, сантиметр за сантиметром они ползли к проходу, прижав подбородки к груди, чтобы не захлебнуться в падающей сверху воде, и, когда лодка на полкорпуса вышла из-за камня, Анатолий понял, что главная опасность миновала.

Тугая волна ударила в днище.

Корму задрало, и байдарка, тяжело ввинчиваясь носом в воду, опрокинулась.

– Держись за лодку! - успел крикнуть Анатолий, с головой погружаясь в пену.

Вынырнув, он ухватился за перо руля и, осмотревшись, увидел впереди, за горбом форштевня, белое лицо жены, наполовину залепленное волосами. Жива! Он ободряюще улыбнулся, махнув рукой. Теперь нельзя терять ни минуты. Байдарку могло заклинить в узком проходе.

Ворочая кормой на поворотах, Анатолий старался держать байдарку вдоль струи, не давая развернуться.

Поток бесновался, плясал, хрипел, подпрыгивал, судорожно бился среди камней. Считанные секунды потребовались для того, чтобы пройти стометровый хвост каньона. По длинному языку водослива они благополучно соскользнули в глубокую воду…

Некоторое время они плыли по неспокойной воде среди шипящих пузырей и воронок. Но река сделала поворот, и бег воды уменьшился.

Река остывала от возбуждения. Берега раздвинулись. Справа, в тьме хвойного леса, открылся зеленый косогор, усыпанный цветами. Медным огнем горели стволы корабельных сосен. Вдоль берега тянулась полоса желтого песка.

– А вот и наша стоянка, - сказал Анатолий, направляя лодку к берегу.

Им повезло. Повреждения оказались несерьезными, а вещи, увязанные в клеенчатые мешки, не пострадали.

Упущенные весла каньон с негодованием выплюнул вслед за лодкой, не желая связываться с мелочью…

– Знаешь, я даже не успела понастоящему испугаться, - говорила Лена, держа на сдвинутых коленях кружку дымящегося чая. - Я просто не могла так сразу принять, что,мы можем погибнуть. Эти Лбы я теперь запомню на всю жизнь.

– Я тоже их запомню, - мрачно сказал Анатолий, отодвигая палкой огонь из-под чайника.

Солнце давно пропало за стеной леса, и вечер, обворожительный таежный вечер в плаще, сотканном из холодной синевы востока и красных подпалин запада, молча стоял у одинокого костра.

Уже была поставлена палатка и закончен ужин. Лена, все время возбужденно говорившая, ни разу не заикнулась о причине аварии. Анатолий был благодарен ей за это.

Он наблюдал, как золотятся в свете костра ее волосы и качаются в вечернем сумраке громоздкие тени, и старался отогнать беспокойное чувство, что все это он уже когда-то видел. Теперь оно возникало короткими импульсами. Отпускало и приходило опять, и требовалось усилие воли, чтобы избавиться от него…

– Странно, что нет комаров, - сказала Лена, вставая.

– Ветер с реки, - сказал Анатолий и тоже поднялся.

Привстав на цыпочки, она легонько поцеловала его в уголок рта.

– Иди ложись, а я пока вымою посуду.

В палатке он вдруг почувствовал себя плохо. Закружилась голова.

Тело стало как вата. Он хотел позвать жену, но горло сдавили спазмы. Последнее, что он увидел, - она уходила вниз к реке, покачивая рукой, тонкая, легкая. Серебрилась лунная дорожка. Анатолий глубоко вздохнул и потерял сознание… Мозг пылает, словно утыканный тысячью раскаленных иголок. Вьются огненные нити. Они переплетаются, образуя странные фигуры: волнистые линии, какие-то дьявольские профили, вьющиеся спирали, кольца, змеи.

Фигуры горят ярким рубиновым светом в глухой тьме, и тьма тоже наливается темно-красным свечением.

Тело становится невесомым. Оно плывет, качаясь на черных волнах. Оно растворено в пустоте, и только слабый уголок сознания напоминает о том, что оно еще существует. Это длится бесконечно долго, потом тьма начинает рассеиваться, и сознание медленно возвращается к Анатолию…

То, что он увидел, ошеломило его. Он лежал в светлой просторной комнате, залитой солнечным светом.

Кроме него, в комнате находился еще человек. Этот человек, одетый в белый врачебный халат, сидел за столиком, боком к нему и, тихо насвистывая, орудовал паяльником.

Пахло горячей канифолью, от стола поднимался дымок.

В углу у окна стоял громоздкий агрегат, похожий на холодильник.

Его верхняя часть была усыпана разноцветными лампочками, кнопками, циферблатами. Несколько секунд Анатолий оцепенело рассматривал эту дикую картину, ничего не понимая. Память молчала. Он хотел подняться, но не смог шевельнуть ни единым мускулом. Тело было налито свинцовой неподвижностью.

– Что со мной? - проговорил он и не узнал своего голоса. Голос был хриплым и надтреснутым.

Человек поднял голову. Удивленно блеснули стекла очков.

– Эй, сестра, - крикнул он, откидываясь на спинку стула, - скорее сюда. Больной проснулся.

В дверях появилось испуганное женское лицо и тут же исчезло. Стук каблуков по коридору. Крик.

– Дежурного врача!

В палату вошел молодой человек в белом халате. Закинув за спину руки, он наклонился над Анатолием и, обернувшись, бросил через плечо:

– Скорее за профессором!

Анатолий закрыл глаза. Как в детстве, когда снился страшный сон, он сделал внутреннее усилие, чтобы отогнать кошмар. Но спасительного пробуждения не последовало. Послышались шаги, скрипнула дверь. Строгий, удивительно знакомый голос сказал:

– Надо было звонить ночью, нечего стесняться. Я же предупреждал.

Легкая сухая ладонь легла на лоб Анатолия. Он открыл глаза.

У кровати стоял пожилой седоватый мужчина в халате и белой профессорской шапочке.

Словно тяжелым молотом ударило в грудь. Это был Шварц! Друг детства, Миша Шварц. Но-неузнаваемо изменившийся Шварц.

Тот Шварц, которого Анатолий и Лена встретили на улице за неделю до отпуска, был молодым начинающим врачом! Что произошло со временем?

– Вы… Михаил… Шварц? - хрипло спросил Анатолий.

Шварц медленно кивнул и повернулся к человеку, работавшему за столиком.

– Скоро там у вас?

– Еще минут десять, Михаил Семенович.

Профессор покачал головой и, положив ладонь на глаза Анатолию, сказал:

– Потерпи, дорогой. Это досадная оплошность. Сейчас все станет на свои места.

И потом другим тоном: - Как же это вас угораздило?

– Ночная сестра забыла закрыть шпингалет. Грозой растворило окно и разбило панель, - сказал дежурный врач. - Мы временно ликвидировали повреждения, а с утра вызвали специалиста.

– Такая нелепая случайность, кто же мог ожидать! - оправдывался женский голос.

– Миша… что… со мной? - прохрипел Анатолий, с трудом ворочая языком.

Шварц не ответил.

– Миша… я ничего не помню, где Лена?

Он почувствовал, как глаза его наполняются слезами. Шварц убрал РУКУ.

– Миша… - дрогнувшим голосом повторил Анатолий. - Я не могу… Скажи…

Глубокая складка собралась на лбу Шварца. Он повернулся всем корпусом к стоявшему рядом врачу и глухо сказал: - Включите МЕМОСТИМУЛЯТОР.

Врач повернул рычажок на панели, и мертвая память вздрогнула,…Вечер. Река. Лена, уходящая вниз по косогору. Картина эта, еще секунду назад заполнявшая сознание, вдруг стала ослабевать, удаляться, терять краски и детали. Она уходила все дальше в прошлое, становясь зыбким воспоминанием, и вскоре только теплое, чуть щемящее чувство осталось от нее.

Анатолий обвел взглядом молчаливо стоявших людей, остановился на аппарате и все вспомнил.

Он вспомнил, что жизнь уже давно прожита, долгая, богатая событиями жизнь, и что теперь, вот уже больше года, он лежит в отделении нейрохирургии клиники Шварца.

В памяти всплывают события недавнего прошлого. Перевал Яман-Тау. Снежный карниз. Цепочка людей на склоне. Снег сверкает опасным влажным блеском. Крик за спиной. Трещина черной молнией прорезает основание карниза. Горы медленно и тяжело поворачиваются, уходя вершинами вниз. Под ногами расплескивается густая синь неба.

Снежная крупа обсыпает лицо, и ущелье, оказавшееся вдруг высоко вверху, начинает стремительно падать вниз…

Он пришел в сознание спустя месяц в реанимационном отделении и узнал, что Лены больше нет.

Через год Шварц, уступив его настойчивым требованиям, вынужден был признаться, что пока не сможет вернуть ему подвижность. Анатолий спокойно принял правду. Он понял, что круг завершен.

Все последующие дни он находился в каком-то странном полусне.

Картины прошлого толпились перед глазами. Он с любовью ласкал их, как старые, любимые игрушки, и думал о том, каким прекрасным и мучительным даром является человеческая память.

Однажды Шварц опустился на край кровати.

– У нас есть выход. Я ничего тебе не говорил, потому что не был уверен в успехе. А теперь уверен.

Этот разговор состоялся позавчера, а вчера Анатолия перевели в эту палату.

Шварц стоял, положив ладони на ящик, и объяснял:

– Эта штука называется НЕЙРОГЕНЕРАТОРОМ. Ты, наверное, слышал о нем. За него наш институт получил Государственную премию. Он позволяет восстанавливать в памяти человека события прожитой жизни в точнейшей последовательности, прокручивая память, как магнитофонную ленту. Он делает их настолько яркими, что человек как бы заново переживает то, что с ним когда-то было. Ты сможешь ждать, пока мы научимся лечить тебя. Подумай, с какого момента ты хотел бы начать жить снова…

И тогда он вспомнил далекие, ушедшие годы, их первое совместное путешествие по реке…

– Готово, - сказал человек в очках, вставая из-за стола.

– Выключайте мемостимулятор и сотрите сцену пробуждения, - говорит Шварц, присаживаясь на табурет рядом с кроватью. - Теперь все в порядке, Анатолий. Больше перебоев не будет. Настрой воображение на исходную картину… Отвлекись от всего. Начали…

…Приятное оцепенение охватывает тело. Белые халаты плывут перед глазами. Тяжесть в теле исчезает.

Оно становится невесомым. Краски смешиваются в бесформенное пятно, память застывает, и возникает яркий многоцветный мир…

– Какая красота! - улыбнулся Анатолий, откидываясь на спинку сиденья.

– Великолепно! - отозвалась из-за спины Лена.

Анатолий глубоко и с наслаждением вдохнул влажный речной воздух. Ощущение здоровья и силы наполняло его.

– Хорршо! - сказал он, продолжая улыбаться вечернему солнцу.

Байдарка тихо скользила по черному зеркалу плеса…

 

ИГОРЬ ДРУЧИН Тени лунных кратеров

Психобионик Эрих Тронхейм отодвинул графики и устало откинулся на спинку кресла, уныло поглядывая на пластиковые коробочки с карточками бывших обитателей научной станции Коперник. Неужели этот орешек ему не по зубам?

Шеф, давая ему задание разобраться в истоках психических отклонений, не очень надеялся на успех: за два года институт психотерапии вылечил более сотни больных, но причины, вызывающие расстройство психики, оставались неясными.

Запел зуммер. Эрих включил видеофон. Это был Мануэль Корренс, начальник отдела.

– Заснули, что ли? - Седые брови шефа сердито шевельнулись.

Эрих промолчал. Его предупредили с самого начала, что Корренсу лучше не возражать.

– Новенького привезли. Вам не мешало бы встретить. Потолкуйте с водителем. Может, выудите свеженькую.идею. Ну, ступайте. Вездеход в южном шлюзе.

Тронхейм еще не успел ознакомиться со всеми закоулками подземного городка и, миновав отсеки института, часто посматривал на надписи и стрелки переходов. Выйдя к эскалатору, он увидел санитаров с носилками. Больной, пристегнутый специальными ремнями, порывался встать. Молодое смуглое лицо безобразила злобная гримаса.

– Дьябло! Тащите на воздух! - кричал он, мешая французские и английские слова. - Душно! Дайте запасной баллон! Тараканы! Уберите! Они меня облепили. Я живой! Слышите?! Я еще живой! Разве вы не видите?!

Вспышка ярости утомила его.

Больной невнятно забормотал. Тронхейм пошел рядом с носилками. И снова больной исступленно закричал.

– С Коперника? - спросил Эрих в промежутке между криками.

– Да, сэр.

– Кто он?

– Анри Фальк. Канадский француз. Работал вулканологом.

– Все время кричит?

– Нет, больше рвется. Водитель говорил, поймали в шлюзе станции. Хотел убежать без скафандра.

– Мания преследования?

– Нет, сэр! С этой станции больные не такие. Им мерещится Земля или родные…

– Острая форма ностальгии?

– Вроде этого.

– Шофер где?

– Наверное, в гараже. И не называйте его шофером, сэр. Обижается. Лучше водителем.

Эрих кивнул и зашагал обратно к эскалатору.

В гараже, сияя чистотой, стояло около десятка легких и тяжелых планетоходов. Непохоже, что один из них вернулся из длительного путешествия. Заметив в курилке группу техников, Тронхейм подошел к ним.

– Не скажете, где машина с Коперника?

– На мойке. Сейчас прикатит.

Эрих закурил сигарету и прислушался к разговору.

– Верно, Рей любит приукрасить. Как тут удержишься? Не первый случай. Не зря там тройной оклад платят. Но в чем-то он прав. Болеют не все. Некоторые по два, три раза заключают контракт. А сам шеф? Он работает почти с основания станции.

– Что мы знаем? Сколько лет пишут о светлых лучах Кеплера, а толку? Вот на Копернике тоже…

С тихим шорохом раскрылись створки Огромная машина, мягко шлепая пропиленовыми траками, выползла из моечной камеры, развернулась и легко вкатилась на проверочный стенд. Из верхнего люка появилась крупная рыжая голова.

– Ну, здорово, технари!

– Привет, Рей! Ты еще живой?

– А что мне сделается?

– Говорят, Лумер собирается тебя вздуть и даже приготовил увесистую дубинку.

– Ну, ну. Полегче. Мы с ним поддерживаем нейтралитет.

Балагуря, техники подключали датчики к измерительным системам, осматривали ходовую часть, проверяли герметичность.

Рей О'Брайен глянул мельком на показания приборов и подошел к Тронхейму.

– Вы ждете меня?

– Мне бы хотелось узнать, мистер О'Брайен…

– Зовите меня просто Рей.

Эрих кивнул.

– Больной не очень беспокоил дорогой?

– Не больше, чем всегда. Немного пошумел, но мисс Лумер справилась с ним превосходно.

– Мисс Лумер?

– Да, дочь директора станции, Элси. Она вроде экспедитора. Самто не любит путешествовать.

– Часто приходится бывать там?

– У нас предпочитают туда не ездить, хотя за рейс платят вдвое. Но я ничего. Лумер ко мне привык. Элси он доверяет только мне.

– Вы знали Анри Фалька?

– Само собой. Отличный был парень. С ним любая дорога короче. Как начнет анекдоты и всякие истории… Бедняга не поладил с Лумером. Начал ухлестывать за Элси. Француз, что с него возьмешь? Это у них в крови.

– Погодите, Рей. Что-то я не пойму, при чем здесь Лумер?

– Может быть, и ни при чем. Этого никто не знает. Болеют и просто так, но уж если не поладил с Лумером, лучше сразу уехать. Говорил я Анри. Он не захотел. И вот, пожалуйста.

– А вы не боитесь, Рей, что Лумер узнает, как вы о нем отзываетесь?

– Ну и что? Туда так боятся ездить, а я не суюсь в его владения. Сплю в машине, ем свое. Так, разве когда Элси едет со мной и угостит. Фрукты у него отличные. Нигде таких нет.

– Думаете, подсыпает что-нибудь?

– Кто его знает. Лучше поостеречься.

– Но это нетрудно проверить.

О'Брайен усмехнулся.

– Проверяли. Две комиссии. Врачи и химики. Трое вернулись больными.

– Да, любопытно, - сказал Эрих как можно искренней. Нагромождение небылиц начало его раздражать. Он знал о станции достаточно много, но еще больше знал о больных. Среди них были геологи, химики, биологи - люди знающие и способные, умеющие обращаться не только с анализаторами, и, конечно, кто-нибудь определил бы введение сильнодействующих активаторов или наркотиков.

Ов читал и выводы комиссий, где прямо указывалось на необоснованность таких обвинений. Поэтому он не поверил О'Брайену, поспешил перевести разговор в другое русло.

– Когда вы снова поедете туда?

– Денька через три. Как Злея подберет все для станции. И потом, сами понимаете, молодая. Дома не разгуляешься! Отец за ней в. четыре глаза следит. Здесь - другое дело.

– Три дня… Вот что, Рей. Сообщите мне, когда соберетесь. Может быть, я с вами поеду. Спасибо за беседу.

Тронхейм поднялся в свою лабораторию и вызвал начальника отдела.

– Ну что? - нетерпеливо спросил Корренс.

– Больной Анри Фальк, канадский француз. Похоже, острая форма ностальгии. По словам Рея О'Брайена - оптимист, общителен. Вулканолог. Часто бывал на поверхности, вне станции.

– Все?

– О'Брайен связывает заболевание Анри Фалька с отношением между ним и директором станций.

– Плюньте. Навязчивая идея. Думайте, ищите! Психограмму Фалька вам пришлют. Что еще?

– Шеф, мне хотелось съездить, хотя бы ненадолго, на станцию. Попробовать разобраться на месте.

– Запрещаю. Закажите материалы обследований. Ознакомьтесь и до конца лечения Фалька даже не заикайтесь.

Экран погас. Тронхейм полистал каталог и, найдя шифр личных дел Лумеров, сделал заказ в Центральный архив. Шеф ошибся. Элси Лумер привлекла его внимание не как женщина, а как здоровый человек, долго проживший на этой ненормальной станции.

Вспыхнула контрольная лампочка. Эрих нажал кнопку и вытащил из нкши два пухлых дела. Он внимательно рассматривал стереофотографии Роберта Лумера. Ничего особенного. Бритая голова, узкое сухое лицо, холодные глаза… Полистав досье, Тронхейм уяснил, что Лумер - крупный биолог и селекционер, последователь доктора Вейнберга, впервые установившего стимулирующее действие звуковых волн на жизнедеятельность растений. Дальше следовал длинный перечень научных работ, посвященных селекции, резонансу звуковых волн в клетках, биохимии нуклеиновых кислот. И ни слова о вкусах, привычках, психологии…

Эрих недовольно хмыкнул и придвинул дело Элси Лумер. С фотографии глянуло милое личико.

Худенькая, угловатая. В двадцать лет закончила медицинский колледж. Ого! Прибыла вместе с отцом. Назначена врачом на станцию Коперник.

Тронхейм посмотрел на дату и скривился. Хороши работнички! За семь лет.не удосужились внести новые сведения. Впрочем, понятно.

Не болеют, не жалуются. Интересно, а когда это началось? Эрих выдвинул ящик с карточками, разложенными по годам. Первое заболевание - через полтора года с начала работы станции. Через два года - четыре заболевания. И дальше болезнь нарастала лавиной… Понятно. Тронхейм отодвинул карточки и вызвал Корреяса.

– Шеф, я тут набрел на одну мысль. Если составить график по годам и попробовать выделить среднестатистическую форму болезни и ее вероятностную редукцию по…

– Хотите выделить чистую болезнь и ее психологическое воздействие. Опоздали, коллега. Ведь и нам не зря деньги платят. - Корренс вытащил из-под стекла лист бумаги. - Вот график.

На графике нижняя кривая после резкого скачка поднималась медленно, верхняя нарастала катастрофически. Тронхейм вздохнул.

– Я вам не нужен, шеф?

Корренс махнул рукой. Эрих отключился. Сколько раз он обещал себе не поддаваться порывам, а сначала проверять, и вот опять нарвался.

В справочном жилого комплекса ему сообщили, что Элси Лумер занимает номер 301, недалеко от его комнаты. Дверь оказалась незаблокированной. Он постучал.

– Войдите!

Тронхейм нажал кнопку. Дверь бесшумно уползла в стенку. Девушка стояла на коленках и аккуратно укладывала в пластиковый ящик крупные яблоки, заворачивая каждое в отдельную бумажку. Она ничем не напоминала ту Элси, которую Эрих рассматривал на стереофото. Фигура ее округлилась, ноги пополнели, и даже поза ее, казалось, дышала женственностью.

При виде гостя она поднялась с коленей и отбросила рукой прядь темных волос, опустившихся на лоб.

– Элси Лумер?

– У вас есть сомнения на этот счет?

– Нет, - ответил с улыбкой Эрих. - Но как-то надо обратиться. Я из института психотерапии. Надеюсь, не оторвал вас от работы?

– Оторвали, - девушка тоже улыбнулась. - Видите, посылку укладываю.

– Хм. Я думал, этот дедовский архаизм существует только на Земле.

– Луна не исключение, но зта как раз на Землю.

– Ну, знаете… Если бы я был помоложе лет на десять, сказал бы, что у вас не все дома!

Элси рассмеялась. Смех ее оказался приятным, откровенным.

– Что делать! Прихоть отца. Никогда не упустит случая переслать яблоки Фреди, моему кузену. Вы не спешите?

– Я, собственно, просто пришел, из чистого любопытства. Хотелось взглянуть на здоровых обитателей станции.

– И убедились, что здоровые тоже с причудами?

– Причуды - как раз привилегия здоровых. За ними скрывается смысл, который разгадать людям ординарным не по силам. Вот они и придумали такое заковыристое слово!

– Себя-то вы, конечно, относите к неординарным?

– Я в некотором роде профессионал. Знание человеческой психологии входит в мои обязанности.

– Ваша аргументация выше похвал, - произнесла Элси насмешливо. - Но дело прежде всего. Поэтому прошу великодушно… - Она снова опустилась на колени и, ловко сортируя яблоки, скоро наполнила ими пластиковый ящик. Захлопнув крышку, включила линию связи и набрала шифр. Открылась ниша транспортера. Элси поставила ящик, достала бланк адреса и наклеила на верхнюю крышку. Затем прикрыла створки ниши. Раздался тихий щелчок, и за створками зашуршала лента транспортера.

– Вот я и освободилась. Хотите яблок? Из нашей оранжереи. Отец выращивает.

Пока Эрих грыз большое яблоко, по вкусу - шафран, Элси прибирала комнату.

– Вкусно? Вот и Альфред говорил, что лучше этих яблок он в жизни не пробовал. Сообщил, что ест их только перед экзаменами. Отцу это ужасно льстит. Но я Фреди не очень доверяю. Он отчаянный шалопай и лгунишка. Школу закончил кое-как, чудом поступил в университет, и вдруг у него открылись математические способности. А был тупица тупицей. Странно, правда? Ешьте, не стесняйтесь. Вдруг и у вас откроются какие-нибудь способности! - Элси засмеялась, и он снова отметил, что смех ее располагает к откровенности.

– Кстати, вы мне даже не сказали, как вас зовут?

Эрих назвал себя и церемонно поклонился.

– Вы немец?

– По происхождению - да, но родился в Штатах.

– А я в Берлине, но плохо его помню. Отца пригласил Гарвардский университет, и мы переехали… Вы давно в городке?

– С месяц.

– То-то я вас не видела. До этого здесь работал Дик Мегл. Часто бывал у нас. Такой напыщенный, самоуверенный. Никто его не любил.

– Ну и куда он делся? - поинтересовался Тронхейм.

По лицу Элси пробежала тень.

Она упрямо тряхнула головой и сразу стала серьезной.

– Списали на Землю. Вы ведь знаете, у нас не все благополучно.

Эрих поежился. Ему ничего не говорили о предшественнике..

– Я вас расстроила, да?

– Пустяки. А вы сами не боитесь там жить?

– Мне что? Я там с самого основания. Болеют обычно новички.

Она мельком взглянула на часы.

– Что будем делать? Я собираюсь в иллюзион, если хотите…

– Почему бы и нет. Тем более я здесь фактически еще нигде не был.

– Тогда я переоденусь.

Эрих вышел из номера и в ожидании закурил.

Шеф все-таки прав. Она производит впечатление. Надо будет познакомиться поближе, а кстати, снять с нее психограмму.

Центральная площадь, на которую их вывел переход, поражала своими масштабами. Тонкие титановые колонны поддерживали высокий свод, темный, несмотря на обилие света. Эффект достигался с помощью поляроидных плафонов, направлявших освещение книзу.

Синий фон свода и отдельные светлые точки, мерцающие на его поверхности, создавали эффект ночного неба. Ресторан, иллюзион, ревюхолл и другие увеселительные заведения выходили на площадь рельефно выполненными фасадами, расцвеченными огнями реклам, а сами помещения размещались в глубине базальтового массива, как и весь подземный город. Этот архитектурный ансамбль должен был, по замыслу строителей, воссоздать земную обстановку. Психологическое воздействие на жителей города усиливалось разбитым посреди площади сквером с настоящими деревьями и кустарниками, с аллеями, посыпанными желтым речным песком. Колонны в сквере прятались в резной листве плюща и дикого винограда; Эрих решил порасспросить Элси о жизни станции,

– Скучно у нас. Молодых нет. Один старики или женатики. Ходят, глаз не поднимут. Когда был Анри, станция немного ожила. Он веселый, такой подвижный. Кого разыграет, с кем пошутит. Узнал, что отец посторонних не терпит в оранжерее… Он там проводит исследования… Выбрал момент, когда отец обедал, и оборвал огурцы с какого-то опытного куста. Отец рассердился ужасно, а он смеется: “Я, - говорит, - люблю малосольные!” А потом поскучнел, стал заговариваться, ну и… Давайте выпьем!

Больше в течение вечера Эрих не услышал о станции ни одного слова.

Анри сидел на краешке стола и, посмеиваясь, выкладывал свежие анекдоты. Эрих удовлетворенно хмыкал и поглядывал на психограммы. Фальк, без сомнения, не нуждался больше в услугах института. Все пики были на месте.

Правда, повышенная восприимчивость оставалась, но со временем, на Земле, стабилизируется и она.

– Вы ведь вулканолог, Анри. Что, по-вашему, представляют светлые лучи Кеплера? Говорят, природа их недостаточно изучена?

– Милый доктор, так могут говорить профаны. Это как раз то немногое на Луне, что хорошо известно. Обыкновенные выбросы взрывных вулканов. Ведь сила тяжести здесь весьма слабая, поэтому вулканический материал - пепел, лапилли и другие обломки, разлетались при извержениях на сотни миль. Образовались довольно рыхлые породы с более светлой окраской, вроде песчаных валов, - словом, вулканические туфы. На Земле направленные выбросы взрывных вулканов тормозятся атмосферой, происходит сортировка, пепел вообще уносится ветром, а здесь мелкие частицы летят так же далеко, как и крупные, вот и образуется “луч”. Многократные извержения создали систему “лучей”. Я понятно объясняю?

– Вполне, - засмеялся Эрих. - Вас не удивляют мои вопросы?

– В области психологии я темный человек. Проверяете, не утратил ли я профессиональные знания?

– Что вы, Анри. Для проверок существуют кибернетические системы и тесты. Говорят, эти самые образования влияют на психику… Ну… как бы сказать… являются одной из причин заболеваний.

– Господи, какая чушь! Вы слышали это от профессионалов?

– Нет, просто разговоры.

– Досужие домыслы. Какое влияние могут иметь рыхлые туфы?!

– Может, неизвестный тип радиации?

– Доктор! Я верю вам! Почему вы не верите мне?! Ведь это уже моя область!

– Успокойтесь, Анри. Я верю, но у ме.ня не должно оставаться и тени сомнения в любой, даже абсурдной версии.

– Сдаюсь, доктор, я не понял, что к чему.

Фальк налил в стакан газированной воды и цедил ее мелкими глотками. Тронхейм углубился в графики, чтобы дать возможность вулканологу успокоиться. Он машинально сделал отметку в истории болезни о повышенной возбудимости и закрыл дчли.

– Все в порядке. Куда же вы тепeрь?

Фальк показал пальцем в пол, потом засмеялся и поднял палец вверх.

– Нет, скорее туда! На Землю! И как можно быстрее!

– А контракт?

– Побоку, само собой! Кроме страховки, компания обязана предоставить мне работу. Станция на особом положении. Иначе не заманишь.

– В таком случае рад за вас, Анри. И если позволите, еще один вопрос на прощание…

– Валяйте, док.

– Что вы не поделили с Лумером? Мне говорили, что отношения у вас, мягко говоря, были натянутыми.

– Пустяки. Эта старая калоша начисто лишена чувства юмора. Зато у него прелестная дочь. Я за ней немножко ухаживал. - Анри весело улыбнулся. - А в общем, он вполне порядочный человек, и никаких эксцессов между нами не было. Вся эта чертовщина, док, от обстановки. Первое, что мне начало надоедать, косые тени. Рельеф Коперника довольно извилистый. Три зубчатые гряды. Идешь - ив глазах мельтешит: то тень, то солнце, то холод, то жара. Экватор, черт бы его побрал! А тут еще Земля висит над головой. Кажется рукой достанешь. Здесь она поближе к горизонту и поэтому выглядит иначе. Нет, док, это не каждый выдержит. Лумер здесь ни при чем. Заметьте. Там большинство немцев и они ничего. Их спасает педантизм. Программа расписана пo пунктам, только выполняй.

Вулканолог попрощался и ушел.

Тронхейм задумался. Итак, снова рухнули все версии. Впрочем, эта идея Анри в отношении немцев любопытна. Эрих включил видеофон и вызвал Центральный архив.

– Сообщите, сколько работало на станции Коперник немцев и сколько из них было подвержено психическим расстройствам. Срочно.

Сотрудница повернулась к пульту, и ему было видно, как она задавала программу. Заметались огоньки сигнальных ламп. Ожидая ответа, Эрих вытащил из картотеки статистическую сводку. Каждый третий со станции попадал к ним на лечение, больше тридцати процентов. Занятые на поверхности, вне станции, составляли двадцать восемь процентов. Значит, версия Анри в отношении света и тени тоже отпадает: Самый высокий процент у обслуживающего персонала теплицы. Забавно! Казалось, должно быть наоборот. Работа в огородном хозяйстве наиболее приближена к земным условиям. Впрочем, наверное, огородникам и садоводам не хватает чисто земного простора или какого-то другого ощущения.

Нет, видимо, надо ехать на эту проклятую станцию и попробовать разобраться на месте хотя бы вот в таких специфических деталях.

Зуммер отвлек его от размышлений. Сотрудница архива улыбалась с экрана.

– Готово?

– Да. Я думала, вы убрали звук. Говорю, а вы не слышите. Запишитe. Всего немцев работало 69 пятьдесят семь. Болело девятнадцать.

– Благодарю. Сделайте госчег для всех национальностей и пришлите мне.

Эрих переключился на канал руководителя отдела. Прошло не меньше минуты, прежде чем на экране появился Корренс.

– Шеф, я снова на мели. Ни одной плодотворной идеи. Я настаиваю на поездке.

– Не дурите, Тронхейм. Тридцать семь процентов вероятности, что вы вернетесь идиотом.

– Вы уверены, шеф?

– То есть?

– С учетом национальной дифференциации. Я по происхождению все-таки немец, а немцы, по любезному сообщению Фалька, не так подвержены этой болезни.

– А что архив?

– К сожалению, он не подтверждает версии Фалька… Тридцать три и три в периоде. Так как же, шеф?

– Ну и настырный ты! - Корренс впервые посмотрел на него с нескрываемым любопытством. - Ладно, поезжай. Сверни себе шею. Думаешь, до тебя не было таких умников?

– Я знаю о предшественниках, шеф. И все-таки мне хочется попытать счастья. Кстати, шеф, похлопочите у высшего начальства о разрешении на неограниченные полномочия.

– Это еше зачем?

– На всякий случай.

В конце туннеля забрезжил свет.

Рей О'Брайен опустил солнечную защиту. Планетоход выскочил из туннеля на обширную каменистую равнину. Эрих прикрыл глаза: солнечный свет был непривычно яркий, несмотря на специальные фильтры.

Машина постепенно набирала скорость. Бетонная дорога, изгибаясь плавной дугой, уходила за горизонт, туда, где поднималась острозубая гряда. С неба, не мигая, смотрели звезды, и казалось, дорога - лишь трамплин в бездну… Когда Рей, потянув на себя рычаг, выпустил из недр планетохода две пары огромных перепончйтых крыльев, ощущение полета усилилось. Тронхейму стало не по себе, хотя он догадался, что это всего лишь солнечные батареи.

– Питаетесь даровой энергией?

– Не слишком много от них толку, - пробурчал Рей. - Корпус дает больше. Он обшит термопарами, - пояснил О'Брайен, заметив недоумение Тронхейма. - Сверху жарко, снизу холодно. Разность температур больше ста градусов.

– И хватает?

– Еще остается. Идет на зарядку аккумуляторов. Тут ведь как? Разгонишь миль до пятидесяти - выключаешь. Катишься по инерции. На гусеницах подобраны материалы с низким коэффициентом диффузии, чтобы не сваривались при Трении. Сопротивления воздуха нет. Вoт сейчас выключу, и дотянем до кoсмопорта.

– Это сколько?

– Миль восемь. Вон, видите, шпиль появился на горизонте.

Эрих заметил небольшую серебристую пирамиду, которая медленно всплывала из-за горизонта, вспарывая фиолетовую тьму неба. Он опустил затемняющую шторку на боковом окне и замер от неожиданности: прямо на него, занимая полокна, глянул огромный голубой шар. Сквозь белесоватый облачный покров просматривались знакомые с детских лет очертания материков.

– Не тянет на Землю, когда она вот так, перед глазами? - налюбовавшись, спросил Тронхейм.

– Сперва очень, потом ничего, привык. Это еще что! Она сейчас сбоку, а повернем к Копернику, она будет по курсу, над головой. Так и маячит!

– А там что за зубцы?

– Гора Питон. Хороший ориентир. Мимо будем ехать. Дорога только до космопорта, а дальше как знаешь.

– Далеко яо нее?

– Около сорока миль.

– Сорок миль! А кажется, совсем рядом!

– Видимость такая на Луне, привыкнуть надо.

Когда показались строения космопорта, О'Брайен снова включил двигатель.

– Рейсовая, - кивнул он на ракету. - А это спасательные. Мы их этажерками зовем.

Эрих кивнул. Дорожное возбуждение начало спадать. Он уже с меньшим любопытством посматривал по сторонам. Наезженная, В красноватом грунте дорога петляла по испещренной мелкими и крупными оспинами кратеров равнине среди зеленоватых скал, иногда пересекала трещины. У поднoжия горы Питон встала стенa фиолетового мрака. Рей включил фары и въехал в тень. Розоватым светом струилась под фарами дорога, загадочно вспыхивали камни нa обочине. Не было привычного Земле светового коридора.

– Жутковато, да? - с усмешкой спросил О'Брайен.

– Черт знает что такое! - пробормотал Тронхейм. - Случись что, тут ни один спасатель не отышет.

– Сказать по правде, я сколько езжу, всегда стараюсь проскочить это место быстрее. А объезжать далеко: тень длинная. Солнце на этой неделе пошло на закат.

Из темноты выскочили так же неожиданно, как и въехали. Однообразная равнина кончилась. Местность стала холмистой, но планетоход, мягко покачиваясь, мчался, не сбавляя скорости. Чаще стали появляться крупные кратеры или живописные группы скал. Линовал уже четвертый час пути, когда по курсу на горизонте замаячили зубчатые гряды.

– Архимед. Тут русская станция. Надо передохнуть. Кстати, у них приличная кухня. Можно пообедать. Я всегда у них беру овощной суп. Как это называется… Ага! - О'Брайен прищелкнул языком и с усилием произнес: - Борч! Очень вкусная штука!

В просторном зале столовой Рея О'Брайена встретили как старого знакомого. Объяснение шло на смешанном русско-английском. К их столу подсел молодой русоволосый парень.

– Ну как, Рей, борч?

– Борч! - довольно улыбнулся водитель. - Садитесь, доктор. Покушай немножко!

– Спасибо. Уже. Все воюешь с Лумером?

– Зачем? У нас мирное сосуществоааие.

– Кто это? - спросил Эрих, когда русский отошел.

– Здешний биолог.

– Что он сказал?

– Говорит… как это перевести? Ну, вывести мистера Лумера в море и бросить в воду.

Тронхейм покрутил головой: то ли русский говорит загадками, то ли О'Брайен. намудрил с переводом. Ясно одно, что и этот парень, видимо, разделяет подозрения Рея.

Обед привел О'Брайена в доброе расположение духа, Его огромные руки легко справлялись с планетоходом. Планетоход лихо огибал очередную воронку или уклонялся от встречи со скалами, а Рей неторопливо рассказывал о своей невесте.

Монотонный голос О'Брайена действовал на Эриха усыпляюще.

Он извинился и перешел в соседний отсек подремать. Проснулся он от грохота: въезжали в какой-то туннель. Тронхейм вернулся в кабину.

– Что, уже приехали?

– Нет, это Эратосфен. Отсюда еще миль двести. Пятьсот миль отмахали. Пора и отдохнуть.

В номере О'Брайен сразу завалился спать, а Эрих, взбудораженный дорожными впечатлениями, долго ворочался и, чтобы отвлечься, решил обдумать план предстоящей работы. Прежде всего надо снять психограммы всех сотрудников.

Установить в своем номере анализаторы, в кабинете - автоматическую запись, чтобы не отвлекаться.

Невольно его мысли переключились на Элси. Ему все-таки удалось снять с нее психограмму. Он не нашел особых отклонений. Только пики волевых центров показались,.подозрптельнымп: необычно сглаженные трапеции, на фоне которых прорывались отдельные острые вершины. Что-то надрывное было и в ее поведении. Эрих вздохнул. Нет, сейчас во всей этой кутерьме не разобраться. Надо попробовать на месте. Тронхейм закрыл глаза и приказал себе спать.

Утром наскоро подкрепились.

О'Брайен торопился. Лунный день близился к концу, и надо было успеть обратно, пока солнце стояло достаточно высоко. Дорога прихотливо петляла среди пологих горных вершин, иногда на пути вставали острозубые скалы. Все чаще на красноватом фоне возникали зеленые полосы, глыбы, и, когда планетоход вырвался на равнину, серовато-зеленый цвет начал преобладать. От многочисленных кратеров, воронок, каменных осколков рябило в глазах. Наконец появилась зубчатая гряда Коперника. Начался медленный подъем. Но даже здесь Рей умудрялся использовать инерцию. Разгоняя машину вниз по склону, он включал двигатель только вблизи следующей вершины.

Низкие гряды он проскакивал с ходу. Планетоход как будто дрейфовал на огромнейших волнах, и качка при этом была не хуже океанической. Совершенно неожиданно дорога ушла в туннель.

– Hv, док, станция, - заговорил Рей, молчавший все четыре часа сложного пути. - Зря вы это… сюда… Но раз уж вы приехали, мой вам совет: питайтесь своими продуктами.

Тронхейм пожал плечами. Едва удалось разместить ящики с аппаратурой, да и смешно ехать в гости с собственной ложкой.

– Спасибо, Рей, сам я не догадался.

– У меня есть двухнедельный запас.

– Не стоит, Рей. Я везу достаточно приборов и индикаторов, чтобы определить полноценность продуктов.

– Эх, доктор, доктор… - огорчился О'Брайен. - Небось думаете: что он понимает, этот необразованный чудак…

Тронхейм промолчал. Не обижать же, в самом деле, хорошего парня только потому, что ему втемяшилась нелепая идея.

Замигали огни шлюзовой камеры.

Эрих шел по коридору. Его слегка покачивало, двигался он неуверенно, как в первые дни на Луне. Тогда было понятно: он еще не привык к ферромагнитным вкладкам в подошвах обуви, нейтрализующим с помощью магнитного поля потери земного тяготения.

– Послушайте! - окликнул он невозмутимо шагавшего впереди молодого парня, служащего станции. - Объясните мне, что происходит!

– Вы напрасно волнуетесь… э… мистер Тронхейм. Все новички на нашей станции проходят через это.

– Через что, черт возьми?! - не выдержал Эрих. - Объясните толком, почему меня дергает, как марионетку на веревочках!

– У нас маленькая станция, мистер Тронхейм. Слабое магнитное поле… Вы быстро привыкнете.

– Хорошенькое дело, - проворчал психобионик. - Не могут обеспечить человеческие условия.

Они прошли по жилому отсеку шагов тридцать. Провожатый остановился.

– Я помогу вам устроиться.

– Спасибо, я отлично управлюсь сам. Передайте профессору Лумеру, что через полчаса я буду в состоянии навестить его.

– Извините, сэр. Вынужден вас огорчить. Директор станции во второй половине дня не принимает. Я смогу вас представить ему только завтра утром.

Служащий набрал разблокирующий код, и дверь ушла в стену.

Номер, как и просил Эрих, оказался трехкомнатным. В передней лежало оборудование. Тронхейм прошел по комнатам и остался доволен.

– Черт с ним, с Лумером, - решил он. - Надо распаковать и установить аппаратуру.

– Вам помочь, сэр?

Эрих оглянулся. Служащий все еще стоял у дверей в почтительной позе.

– Ну давай, - неожиданно согласился Тронхейм. - Как тебя зовут?

– Джон Кэлкатт, сэр.

– Так вот, Джонни. Волоки всю эту музыку поближе к столу, и начнем.

С монтажом приборов они провозились до конца дня. Для пробы Эрих снял психограмму Кэлкатта.

Удивило сходство срезанных волевых пиков графика с психограммой Элси Лумер, хотя здесь они выражены значительно слабее. Сделать вывод об одном и том же источнике было нетрудно.

– Если я вам больше не нужен, мистер Тронхейм, разрешите вас покинуть.

– Да, пожалуйста, - кивнул Эрих. - Действительно, пора и отдохнуть. Кстати, где вы собираетесь?

– Мы не собираемся, сэр,

– Но развлечения какие-нибудь есть?

– Пивной бар с бильярдной, два раза в неделю кино.

Кэлкатт откланялся, а Эрих с полчаса мерил шагами комнату.

Не отличаясь особой общительностью, он тем не менее хотел познакомиться с обитателями станции в непринужденной обстановке. Похоже, мест для таких контактов на станции практически не осталось.

Полистав кодовый справочник, он заказал ужин. Мигнула сигнальная лампочка. Эрих открыл дверцу приемника и присвистнул: ужин оказался роскошным, как в порядочном ресторане. Дымящийся бифштекс с жареным картофелем, черный кофе с домашней сдобной булочкой и парочка свежих, в пупырышках огурчиков настраивали на оптимистический лад. После еды потянуло в сон, и Эрих решил немного вздремнуть, но дорожная усталость взяла свое: он проспал до утра.

Директор станции принял его в назначенные часы. Он внимательно выслушал намеченную Тронхеймом программу исследований и попросил по возможности не отрывать сотрудников от работы.

– Мне необходимо получить психограммы всех работающих здесь, в том числе и ващу, мистер Лумер. В дальнейшем постараюсь все исследования проводить на месте или выбирать для этого нерабочие часы.

Эрих положил на стол директора график обследования работников станции. Лумер пожевал губами, погладил лысину, потом, бегло просмотрев, решительно подписал его.

– У вас еще есть ко мне вопросы?

– Личного характера. Как вам удается выращивать такие огурцы?

Лумер улыбнулся.

– Одна из задач станции - селекция лунных сортов. Мы питаемся, по существу, опытными образцами… Если понравились, могу присылать почаще.

– Сделайте одолжение.

Профессор кивнул. Эрих, весьма довольный результатами первого визита, вышел из кабинета. Не освоив координации движений в слабом магнитном поле, он шел медленно. Сосредоточив на этом все свое внимание, он едва не столкнулся с девушкой. Она безразлично взглянула на него и посторонилась.

– Элси? - удивился психобионик. - Вы меня не узнаете?

Мисс Лумер потерла рукой висок.

– Как будто мистер э…

– Тронхейм.

– Извините, мистер Тронхейм. Я сразу не узнала вас, задумалась.

Она улыбнулась. Улыбка вышла жалкой, вымученной.

– Вы нездоровы?

– Что вы, вполне. Просто устала… И потом никак не ожидала встретить вас здесь.

– Ну, извините, что задержал. В два часа жду вас в лаборатории на обследование.

Элси покраснела и засмеялась.

– Постойте, вы Эрих, психобионик?

Тронхейм развел руками. Теперь он окончательно убедился, что Элси сначала его не узнала, и подумал, что следовало снять психограчму мисс Лумер именно сейчас.

– Как глупо! У меня иногда бывают провалы памяти. Ничего серьезного, насколько я понимаю, но… мало приятного попадать вот в такие истории.

– И часто с вами такое?

– Не сказала бы.

– Слушайте, Элси, давайте я вас посмотрю.

– Но…

– Никаких “но”. Кстати, - глаза Эриха весело блеснули, - мне совершенно необходим якорь, иначе я при одном неосторожном движении упорхну в космос!

– Вы обладаете даром убеждения, - засмеялась мисс Лумер и взяла его под руку.

Разговаривая о пустяках, Эрих манипулировал вереньерами прибора и поглядывал на выползающий из отверстия график. Так и есть.

Общее понижение тонуса, отрицательные значения отдельных центров памяти, подавление воли. Элси уловила перемену настроения Тронхейма.

– Плохо? - спросила она с затаенной тревогой.

Тронхейм положил руку ей на плечо и заглянул в глаза.

– Я говорю правду, Элси..Меня беспокоят не сами отклонения, а их темпы. В твоем возрасте характер обычно уже устанавливается в определенных рамках. Если и меняются отдельные черты, то медленно, со временем. Как правило, этому предшествует перемена образа жизни или обстановки. А у тебя, извини за сравнение, психика тринадцатилетней девчонки. Неуравновешенная, неустойчивая…

Пиво было прохладное и слегка терпкое. Эрих пристроился в дальнем углу бара, откуда хорошо обозревался весь зал. Посетителей оказалось немного, преимущественно пожилые люди. Они чинно восседали за своими столиками, перебрасываясь редкими фразами. Временами в зале нависала тишина, и тогда Тронхейму казалось, что он смотрит иллюзион, у которого почему-то отключился звук.

Эрих потянулся за кружкой и потому не заметил появления в зале мисс Лумер. Она на секунду задержалась у стойки и направилась к столику Тронхейма.

– Как тебе наше пиво? - спросила -она, усаживаюсь.

– Лучше, чем можно было ожидать, но… У вас всегда так тихо?

– Ты об этих? - небрежно кивнула Элси в сторону посетителей. - Я тебе говорила, у нас самая скучная станция. - И тебя как врача это не беспокоит?

– Бесполезно. Я испробовалавсе…методы. До сухого закона теплилось некоторое общество, как-то шевелились. Потом случилось несколько драк, и отец запретил завоз спиртных напитков. Только по праздникам.

Легкий шелест прошел по залу.

Элси обернулась. Оживление угасло в.ее глазах: на пороге стоял профессор Лумер.

– Молодежь разрешит присесть старику сказал он, подойдя к их столику.

– Какие могут быть церемонии, мистер Лумер, тем более, что я здесь гость, а вы хозяин.

– Благодарю. - профессор уселся поудобнее в кресло. - Нынешняя молодежь часто забывает, что их собственная старость лишь вопрос времени.

– Скорее она считает, что старость именно тот период жизни, когда можно исправить ошибки, дот пущенные в молодости!

– Может быть, - согласился Лумер. - Я не силен в софистике. Вы уже знакомы?

– Да, если можно назвать знакомством отношения врача и пациента, - невесело улыбнулась Элси.

– Вам не подошел наш климат?- - пошутил профессор, благодушно улыбаясь.

– Пациент - это я, папа. - снова поспешила ответить мисс Лумер. - Меня последнюю неделю мучили головные боли. Мистер Тронхейм взялся меня подлечить.

– Простите, - любезно кивнул Эриху профессор, - я забываю, что теперь у нас на станции два врача. Ну а как вам у нас понравилось? - спросил вдруг директор станции.

– Знаете, меня очень, удивила такая… - Эрих замялся, подбирая подходящее слово, - разобщенность, что ли, замкнутость…

– Видите ли, - нахмурился профессор. - Одна из гипотез заболевания объясняет причину психических расстройств вирусологическими элементами или сверхвирусами лунного происхождения, не улавливаемыми обычными методами. Можно понять наших людей…

– Но, простите, отсутствие болезнетворных элементов было доказано еше при первом посещении Луны в прошлом веке. Неужели находятся люди, которые могут поверить в подобную неленость?!

– Мой учитель, доктор Вапнберг, часто предостерегал меня от поспешных выводов. То, что кажется абсурдным с точки зрения человеческой логики, может оказаться в природе одним из проявлений адаптации биологического объекта к новым условиям. Почему не допустить сложную модификацию земного вируса в лунных условиях?

– .Насколько мне известно, вирусологи только этим и занимаются.

– Ваша убежденность делает вам честь, - иронически усмехнулся Лумер. - Тогда, может быть, вы назовете причину заболевания?

– Ну зачем же в чисто научном споре делать запрещенные выпады? - спокойно заметил психобионик. - Конечно, я не могу ответить на ваш вопрос, но разве это что-нибудь доказывает? В вирусной гипотезе, кроме предположений, никаких объективных данных нет.

– Категоричность суждений - прерогатива молодости! - отеческим тоном произнес профессор и поднялся. - Извините, нам пора. Пойдем, Элси.

Несколько дней Эрих работал с огромной нагрузкой: спал без сновидений, едва добираясь до кровати, но зато весь штат станции был Всесторонне изучен, материалы.систематизированы, и можно было делать предварительные выводы. Аномальные отклонения Эрих обнаружил у трех сотрудников: один работал садовником в оранжерее, другой вел астрономические наблюдения, третьей была Элси Лумер.

Собственно, старик садовник отличался от других обитателей станции неодолимой страстью к математике. Увлечение, как признялся сам Артур Лемберг, пришло на старости лет. Вот это и показалось психобиоиику странным. Садовник выглядел моложавым, хотя ему не хватало нескольких недель до шестидесяти пяти лет. Тронхейм усмехнулся, вспомнив, как старик испугался, когда он заговорил о пенсии. После семи лет работы на станции Лемберг имел право выйти в отставку на льготных условиях, и вот такая странная реакция!

О математике старик распространялся долго, подробно, исчеркал формулами весь стол. Эриху потом пришлось смывать с пластика труднорастворимую пасту. Психобионик так и не мог решить, имел ли он дело - с математическим маньяком или с гением на грани сумасшествия: уж очень изящными получались окончательные формулы, хотя принципы решений были необычными и не всегда понятными.

Хуже выглядел Джеймс Келвин, астроном. У него наблюдались все признаки душевной депрессии: общая подавленность, отсутствие всяких интересов. Ему явно надо сменить обстановку, но вряд ли это возможно. Разве что поговорить с директором…

Разговор получился не совсем такой, как хотелось Тронхейму.

Лумер внимательно выслушал доклад и уставился на Эриха немигающим взглядом:

– Что вы предлагаете?

– В идеале следовало переместить садовника в обсерваторию, а астронома в оранжерею, но, увы, при блестящих математических способностях Лемберг не астроном. А вот астроному не вредно было бы поработать в оранжерее если не садовником, то простым рабочим. Главным образом для смены обстановки.

– Здесь не благотворительное общество, - сухо заметил Лумер. - К тому же я сомневаюсь в серьезности увлечения Лемберга. Он работает у меня тридцать лет…

Эрих почувствовал недоверие в словах профессора. Действительно, за тридцать лет можно узнать человека, даже не обладая набором психокибернетическнх анализаторов.

– Я не могу сказать, насколько это серьезно, но влияние на его психику. - Профессор нажал кнопку вызова, и на экране возникло озабоченное лицо мисс Лумер.

– Элси, посмотри заказы Лемберга.

– Я и так знаю, папа. Введение в теорию квантов, труды Эйнштейна, Фримана. Лобачевского… Ну и другое в этом же роде.

– Он что-нибудь понимает?

Элси пожала плечами.

– Ты мне не говорила.

– Разве это так важно?

– Пожалуй, - хмуро согласился Лумер и выключил видеофон. Он потер руками виски. Психобионик машинально отметил этот жест, который не раз замечал у Элси в минуты затруднений. - Хорошо, я поговорю с Лембергом, что же касается астронома, то решайте сами. У меня нет необходимости ходатайствовать о его замене. Если считаете опасным его дальнейшее пребывание на станции, можете использовать свое право врача.

– Я имел в виду оздоровительное мероприятие.

– Позвольте вам еще раз напомнить, что здесь не курорт, мистер Тронхейм. В этой связи мне хотелось бы заметить, что и моя дочь не нуждается в вашем усиленном внимании.

Эрих пристально посмотрел на профессора, но взгляд Лумера не выражал ничего, кроме усталости и озабоченности.

– Ваша дочь нуждается в моем попечении больше, чем вы предполагаете, - решительно возразил психобионик.

– В самом деле? - В голосе директора сквозили любопытство и ирония.

– У мисс Лумер достаточно четко выраженная инфантильность, что в соединении с подавленной волей может привести к элементарной шизофрении.

У профессора дрогнул подбородок, но он сумел справиться с волнением.

– Никто мне раньше этого не говорил…

– Возможно, раньше этих симптомов не было. В нервной системе, как, впрочем, и в самом организме, изменения накапливаются постепенно, прежде чем они проявятся явственно. Кстати, она жаловалась на провалы памяти…

– Это у нее иногда бывает…

– И вас это не беспокоит?

Лумер промолчал. Эрих удивился его самообладанию и поэтому решился на вопрос, который в данных обстоятельствах задавать не следовало.

– Почему ваша дочь до сих пор не вышла замуж?

– Это тоже имеет прямое отношение к вашим обязанностям?

– Приберегите ваш сарказм для другого случая. Ей нужна нормальная жизнь. Я вам говорю это как психолог.

– Благодарю за совет. Однако моя дочь достаточно взрослая и может решать такие вопросы сама. И еще… Если у вас серьезные намерения, я не возражаю.

Эрих пожал плечами. Логика профессора явно сбивала его с толку, но подсознательно он улавливал какую-то зависимость между словами и поступками Лумера. Эта противоречивость и толкнула Тронхейма на озорную фразу:

– Я подумаю над вашим предложен нем.

– Однако решающее слово принадлежит Элси, а пока прошу вас держаться в рамках приличия, - жестко закончил директор неприятный разговор.

Эрих шел по коридору, размышляя, чего больше в Лумере: отцовской любви или отцовского эгоизма? Он понимал, что, если человек с такой отличной выдержкой дрогнул, значит, его глубоко затронуло неожиданное сообщение. А чем можно еще объяснить беспокойство, кроме отцовских чувств? С другой стороны, ему крайне неприятна сама мысль о замужестве Элси. Родительская ревность? Похоже.

У женщин она проявляется резче и чаще, но в определенной степени свойственна и мужчинам. Можно представить и гипертрофированный случай. При таком отчужденном образе жизни профессор лишен живого общения с окружающими, и дочь скорее всего является. единственным близким человеком.

И все-таки это странное предложение…

Тронхейм остановился у дверей своего номера, машинально набрал Шифр. Створки распахнулись, а он продолжал стоять, углубленный в свои мысли.

– Эрих!

Тронхейм обернулся. Торопливым шагом к нему приближалась Элси.

– Что-нибудь случилось?

– Нет, - Элси запыхалась от быстрой ходьбы, - зайдем, отключи видеофон.

Эрих послушно выдернул штекер, подвинул ближе к столу кресло, усадил Элси и приготовился слушать.

– Можно узнать, о чем вы говорили с отцом? - Щеки Элси слегка зарумянились.

– О разном. В частности, о тебе.

– Именно это меня и интересует.

– Ну, например, он предложил мне жениться на тебе.

– Ты отказался?

– Нет. Я сказал, что подумаю.

– Зачем?

– Просто так. Посмотреть, как прореагирует твой отец.

Щеки мисс Лумер пылали, выдавая сильное волнение.

– Это что-то новое по отношению ко мне, - протянула она.

– Прости, пожалуйста, за нескромность… Твой отец всегда так болезненно переносит ухаживания за тобой? Мне Анри Фальк говорил, что у него были нелады с профессором на этой почве.

– Отца можно понять… Он очень любит меня и…

– А правда, что большинство из тех, кто пытался за тобой ухаживать, попадали в наш институт?

Элси испуганно вскинула глаза, и на лице ее отразилось сильное смятение, как будто ее уличили в неблаговидном поступке.

– Не знаю… - неуверенно произнесла она. - Я думала о таком совпадении, но ничем объяснить не могла.

– А если это не совпадение?

– Ты думаешь, что отец… - мясе Лумер горько усмехнулась. - Нет, Эрих, нет. Я проверяла самым тщательным образом, как лицо заинтересованное… Но совпадение ужасное, В нем есть что-то мистическое. Едва я познакомлюсь с хорошим человеком, как начинаю дрожать при мысли, что с ним должно произойти несчастье. Mнe было бы намного спокойнее, если бы ты уехал отсюда…

– Уеду, - пообещал Эрих, - как закончу исследования. И хватит об этом. Тебе не следует так волноваться, у тебя и так нервы не в порядке. Надо их беречь.

Элси кончиками пальцев помассировала виски.

– Что-то болит голова. У тебя ничего нет радикального?

– Найдем.

Психобионик усадил ее под установку комбинированного электромагнитного поля, наложил электроды на виски и запястья.

– Минут через десять придешь в норму. Я могу сварить пока кофе. Не такой божественный, как у тебя, но все же…

После процедуры Элси выпила кофе, поболтала о пустяках и ушла, предоставив Тронхейму самому разбираться в психологических мотивах поступков отпа и дочери.

В ту ночь Эриху впервые приснился докучливый сои. Как бyдто над ухом жужжала назойливая муха, которую он никак не мог отогнать. Проснулся он разбитым, наспех проделал утренний комплекс гимнастики при включенном озонаторе и освежился в ванне. Процедуры значительно улучшили его самочувствие, и он, насвистывая, принялся за работу. Просмотрев последние психограммы, Эрих решил первым вызвать на прием астронома. Едва тот вошел в кабинет, психобионик уловил перемену в его состоянии. Молодой здоровый парень выглядел совсем опустившимся: небритый, под глазами набрякли мешки, грязная рубашка, неряшливо застегнутый костюм.

Закончив обычные, укрепляющие психику процедуры, Эрих усадил его в кресло.

– Мистер Келвин, мы, кажется, договорились, что ваше самочувствие зависит от вас самих, однако я не замечаю, чтобы вы особенно старались. Посмотрите эти рисунки, пока я проверю вашу последнюю психограмму.

Келвин взял тесты, повертел их и, не обнаружив ничего интересного, бросил на стол.

– Вам знакомы эти рисунки?

– Нет. Чепуха какая-то. А что?

– Ничего. Просто хотел развлечь вас, пока сам был занят.

Рисунки были тщательно подобраны из классического наследия художников-юмористов. У здоровых людей они неизменно вызывали усмешку. Плохо. Значит, он уже невосприимчив к юмору.

– Скажите, мистер Келвин, у вас не было никаких трений с директором станции?

Келвин испуганно оглянулся и приложил палец к губам: - Тс-с!

– Ага, вы, кажется, его боитесь?

– Что вы?! Он же прекрасный человек! - громко воскликнул Келвин и, нагнувшись к уху психобионика, добавил: - Не говорите о нем вслух. Он вездесущ, как бог, и является даже во сне.

Келвин опять осмотрелся по сторонам и, заметив телевизор, включил его. С Земли передавали музыкальный фильм. Герои смеялись и плакали, а астроном, захлебываясь от избытка слов, все говорил и говорил…

Позже, прокручивая пленку, Эрих мог уяснить только одно, что Лумер является к Келвину по ночам и до утра шепчет всякие гадости. Может, властность натуры Лумера влияет на эмоциональную окраску людей со слабой нервной системой и они приписывают ему поступки, к которым он не имеет никакого отношения? Да, с астрономом медлить нельзя. Он явно не в себе. Эрих вызвал директора станции и попросил разрешения на эвакуацию Келвина.

Лумер пожевал губами.

– У вас достаточно оснований?

– Вполне. Случай типичный.

– Хорошо. Я вызову машину. Кто будет оплачивать?

– Что оплачивать?

– Внеочередной вызов планетохода.

– Позвольте, разве не…

Лумер усмехнулся. Кажется, его забавляла неосведомленность Тронхейма.

– Договором предусматривается любая бесплатная помощь в случаях, если возникшие обстоятельства угрожают жизни. Вы беретесь доказать, что это именно такой случай?

– Непосредственной угрозы жизни нет, но налицо все признаки заболевания… Я думал…

– Меня не интересует, что вы думали. Так вызывать машину или подождать рейсовую?

Эрих растерянно смотрел на директора. Такого поворота он не ожидал.

– Поступайте как считаете нужным. Я полагал, что подлечить специалиста дешевле, чем отправлять на Землю, а взамен доставлять другого.

– Очевидно, такое положение дел устраивает компанию.

– Пусть так, по крайней мере, можно предупредить руководство.

– Мне нравится ваша горячность и приверженность делу. При случае я доложу о вас, - директор позволил себе улыбнуться. - Однако это не первый случай, и, надо думать, не последний. У меня есть предписание отправлять больных рейсовыми машинами.

Справочный автомат выдал расписание рейсовых машин на месяц вперед. Выходило, что больного раньше чем через четыре дня эвакуировать нельзя. Тронхейм не был уверен, что Келвин продержится эти дни, и решил предупредить мисс Лумер, чтобы она приготовила отдельную палату.

– Думаешь, Келвин… - озабоченно вздохнула Элси.

– Да… Кстати, ты не скажешь, сколько времени длится скрытый период болезни?

– Видишь ли… - Элси умолкла, сосредоточенно перебирая в памяти известные ей случаи, - у меня нет специальной аппаратуры. Я сталкиваюсь с открытыми проявлениями, поэтому довольно трудно… Я замечала, что заговариваться начинают недели за две до критического состояния, но иногда это проявляется и сразу.

Вечером Эрих включил телевизор и выбрал из программы видовую передачу. На экране проносились каньоны Колорадо, плескала мириадами брызг Ниагара, высились гигантские секвойи, и, странно, он испытывал необычайное наслаждение от знакомых земных пейзажей.

Когда загорелась сигнальная лампочка у входа и прожужжал зуммер, Тронхейм с явным неудовольствием разблокировал дверь. У входа стоял садовник Лемберг.

– Простите, доктор, я, кажется, нарушил ваш отдых. Я заплачу за визит…

– Проходите, - оживился психобионик. - Никогда безделье не следует путать с отдыхом. Отдых - это активное переключение на другое занятие. Вот как у вас: немного физического труда, немного математики!

– Не знаю, как по-ученому, но я так считал… Да вот, видно, старость от себя не утаишь… Надо о другом отдыхе думать.

Лемберг сел в кресло, взглянул на экран, где проплывали берега большой реки, и вздохнул.

– Да, пора. Прошлый раз вы говорили о пенсии. Теперь я понимаю, доктор, как вы правы. Память стала отказывать. Сегодня первый раз в жизни забыл ввести подкормку по графику. Шутка сказать, доктор, за тридцать лет безупречной работы вдруг получить замечание от самого директора. Видно, cовcем плох стал я, доктор.

– Ну что ж, дявайте посмотрим, - предложил Эрих. - Может быть, иж не так страшно, как вам кажется. Держитесь вы молодцом.

Не меньше часа психобионнк обследовал все нервные центры Лемберга. Они оказались в полном порядке, но графики воли и памяти имели срезанные вершины. Все те же похожие до однообразия симптомы.

– Ничего, папаша Лемберг, это не столько от старости, сколько от усталости, - успокоил его Тронхейм. - Пройдет. Вы, наверное, слишком нажимали на умственные занятия. Придется их временно оставить.

– Что вы, доктор! Занятия математикой просто блажь… Глупая старческая блажь… Да я книги в руки не возьму!

– Я бы не сказал, что просто блажь. В ваших рассуждениях интересные идеи, причем оригинальные, свежие. У вас незаурядные способности.

Старик оживился. Глаза заблестели, но в то же время он боялся поверить словам психобионика.

– Вы серьезно или просто успокаиваете? Вчера доктор Лумер тоже заинтересовался моим хобби, но я ничего не мог вразумительно рассказать… Выскочило из головы. И он сказал, что мне поздно учиться. Лучше знать одно, но как следует…

– Я оцениваю ваши способности иначе. И, поверьте, для этого у меня больше данных и профессиональных знаний, чем у вашего патрона.

– Спасибо, доктор, вы меня так обнадежили, но простите старик совсем заболтался. Вам ведь и отдохнуть нужно.

Старик ушел. Эрих выключил телевизор и достал прежнюю психограмму Лемберга. Сдвиг в психике садовника был очевидным: прежние пики памяти имели нормальную острую форму. Не зная, что и подумать, озабоченный Тронхейм переводил взгляд с одной психограммы на другую. Значит, гипотеза сильной личности Лумера, подавляющего всех своей волей и гипнотизмом, несостоятельна, как и все другие. Садовник, тридцать лет проработавший с ним рядом и. безусловно, находящийся под влиянием, до последних дней не имел ни малейшего признака подавления воли.

Все произошло вдруг. Но что именно произошло? На этот вопрос у психобионика ответа не оказалось.

Решив обследовать Лемберга на рабочем месте, чтобы.получить дополнительный материал для сравнения, Тронхейм отправился спать.

Как и прошлую ночь, его мучили кошмары, слышался чей-то назойливый шепот, шорохи, мелькали виденные вечером кинокадры земных пейзажей. Злой, невыспавшийся, Эрих с трудом провел намеченный цикл исследований. Идти в оранжерею к Лембергу не хотелось. Больше часа он неподвижно просидел в кресле, пытаясь связать воедино полученный материал наблюдений.

Засветился экран видеофона.

Пристальный взгляд мисс Лумер заставил его оторваться от размышлений.

– У тебя неважный вид. Тебе не мешает развеяться. Сегодня, кстати, кино.

– Болит голова, - пожаловался Эрих. - Ночью снилась всякая белиберда.

Элси беспокойно шевельнула бровями.

– Я сейчас приду. У меня свободных полчаса. Заодно прихвачу что-нибудь от головы.

Тронхейм кивнул и остался сидеть в кресле. Подниматься не было желания. Думать тоже. Он равнодушно отмечал полное безразличие к своей работе, к самому себе.

Элси пришла, накормила Эриха таблетками, напоила кофе. Ленивое оиепенение постепенно спадало.

– Не лучше ли тебе все-таки уехать? Дня через три прибудет Рей. Кто-то должен сопровождать больного…

– Рей? Подожди, это кто?

Элси побледнела. Непроизвольно вырвавшееся восклицание было похоже на стон.

– Рей О'Брайен, водитель планетохода! Неужели не помнишь?

Он сконцентрировал свою волю и внезапно вспомнил рыжего ирландца и его предостережения. Тронхейм резко поднялся с кресла.

– Спасибо, Элси. Теперь все в порядке. Даже головная боль утихла. Извини, мне надо работать.

Элси ушла. Эрих лихорадочно доставал нераспакованные ящики и выкладывал на стол все новое оборудование. Потом запросил диспетчерский пункт.

– Центральная слушает, - миловидная шатенка с приятным голосом внимательно смотрела на психобионика.

– Мне нужен техник-электрокик.

Минут через пятнадцать в дверях появился Джон Кэлкатт.

– Мне сказали, что вам нужен техник-электроник, доктор?

– Здравствуй, Джонни. Бери в зубы эту cxeMy и валяй.

– Кэлкатт снял пиджак, включил паяльник, и работа закипела. Настроение у Тронхейма поднялось, он непрерывно шутил, слегка подтрунивая над Кэлкаттом, и даже прочел ему лекцию о влиянии женского каблука на формирование мужского характера. Джонни был невозмутим, и только когда Эрих пообещал отбить у него прекрасную даму, Кэлкатт заметил:

– Не забывайте, док, что я родом из Вест-Сайда!

– Это существенный аргумент, Джонни. А тебя не мучат по ночам кошмары?

– Я сплю как убитый.

– А мне вот приходится оборудовать стерегущую систему. Буду ловить свои сны и записывать на видеофон.

– Неужели это возможно?

– При таком развитии науки и техники!

– Мне никогда не снятся сны. Хотелось бы узнать, как они выглядят.

– За этим дело не станет. Приходите завтра, и я вам продемонстрирую самые первоклассные сны, более химерные, чем древние кинобоевики о чудовище Франкенштейне!

– Завтра я занят, у меня дежурство. Вот послезавтра, пожалуй. Да и Кэтти будет свободна.

– Твое дело, Джонни. Как сможете, так и приходите.

Теперь Кэлкатт с любопытством приглядывался к схеме, пытаясь УЯСНИТЬ назначение каждого блока.

Разделительный каскад, фильтрующий, преобразователи импульсов…

Ого! Не меньше десятка стереофонических микрофонов.

– У вас почише,- чем на телестудир. - Джон ткнул в схему пальнем. - И все будете подключать?

– По мере необходимости, - скрыл истину за общими словами психобионик. В его планы не входило выдавать особенности стерегущей системы. - Видишь ли, люди часто во сне разговаривают… Влияют на сны и посторонние звуки, а это важно для расшифровки.

Окончательный монтаж системы, в том числе и подключение специальных датчиков, Тронхейм завершил уже после ухода техника.

Переодевшись, Эрих отправился в бар. Фильм уже начался, и в баре было совсем пусто. Выцедив кружку пива. Тронхейм побрел в cвoЙ номер. Сняв с транспортера ужин, он уже собирался основательно подкрепиться, но вдруг вспомнил совет Рея О'Брайена…

Эрих включил анализаторы и тщательно проверил каждый кусочек мяса, жареного картофеля и огурца. В продуктах не было никаких наркотиков или других сильнодействующих веществ. Он успокоился, но мысль о каком-то воздействии извне не оставляла его. Поел без всякого аппетита. Просмотрев вечернюю программу по телевидению, Тронхейм настроил стерегущую систему и улегся спать.

Изображение то становилось призрачным, как сквозь кисею, то проступало отчетливо, будто отснятое киноаппаратом, и тогда можно было разобрать и лица прохожих, и марки проплывающих бесшумно автомашин, и даже рекламные вывески на зданиях. Идущий человек остановился. Ближайшая машина круто повернула на НЕГО. Четовек отпрыгнул Б сторону и скрылся ля круглой афишной тумбой, но машина изогнулась, словно каучуковая, и юркнула следом. Взгляд человека упал на пожарную лестницу, и он судорожно принялся карабкаться по ней. Машина фыркнула и, как кошка, прыгнула на отвесную стену.

Задыхаясь, человек лезет все выше, и вдруг из окна высунулась огромная черная рука и схватила его за рубашку… Он сорвался с лестницы и начал падать в бесконечную пропасть. Раздался сдавленный, глухой вскрик. Изображение исчезло.

– Ну как?

Кэлкатт покрутил головой.

– Послушайте, док, вы меня не дурачите? Что-то я не слыхал о цветных снах.

– Сам не подозревал у себя таких способностей, а вот, как видишь… Чаще всего цветные сны бывают у людей с очень возбужденной психикой. Иногда они возникают под влиянием наркотиков.

– Ну а крик?

– Кричал я. Во сне. Синхронная запись по звуковому каналу. А вы, Кэтти, тоже спите без сновидений?

– Почему же? У меня бывают почти каждую ночь, только не такие, - девушка зябко повела плечами. - От таких можно умереть со страху.

– Как видите, я живой.

– Так то вы, - Кэтти поднялась. - Пойдем, Джон. Мистеру Тронхейму, наверное, нужно работать - Сидите. Сейчас приготовлю кофе.

Но гости поспешили уйти, оставив Тронхейма наедине со своими невеселыми мыслями. Стерегущая система превосходно записывала ею ночные кошмары, но надежда на го, что она запишет и постороннее вмешательство извне, не оправдалась. Как психолог он знал, что наиболее сильное влияние на нервную систему может оказать гипноз, особенно ночью. Монтируя стерегущую систему, Эрих рассчитывал, что обнаружится именно этот вид воздействия. И вот ничего подобного! Да и комбинация силовых полей, магнитного, электромагнитного и других, оказывала влияние в столь незначительной степени, что ими. практически можно было пренебречь.

И все-таки Тронхейм чувствовал, что его ночные видения не случайны…

С утра Эрих занялся космобиологической обстановкой станции.

Выбрав точки наблюдения внутри помещения, он облачился в скафандр и вышел в сопровождении проводника через выходной шлюз на поверхность. Его поразило буйное нагромождение скал и каменных глыб, резкие грани света и тени.

– Нравится? - спросил проводник, забавляясь обалделым видом Эриха. - Такая дьявольщина только на Копернике. В других местах, даже в кратере Эратосфена, не увидишь ничего похожего.

Передвигаться оказалось гораздо труднее, чем предполагал Эрих.

Здесь не было поля, умеряющего силу мышц, и только фал, связывающий его с проводником, спасал от падения в трещины. От частой смены света и темноты в глазах мерцали красные многократно повторенные очертания каменных нагромождений, но Тронхейм упрямо проводил измерения, пока не прошел по диагонали всю поверхность над спрятанной глубоко под землей станцией. Они вышли ко второму шлюзу и СПУСТИЛИСЬ на лифте.

– Ну и задали вы мне работенку, док. Сколько раз я думал, что вам каюк. Нет, смотрю - живой, карабкается. Прибор-то хоть ЦeЛ?

Эрих осмотрел универсальный интегратор. Все датчики были в полном порядке, и, кроме небольших царапин, на приборе он ничего не обнаружил.

– Просто чудо какое-то, - удивился проводник. - Везучий вы человек, доктор!

Самые тщательные обследования космобиологнческих условий станции проводились и раньше. Тронхейм проверил все показатели снова. Никаких отклонений не оказалось. Эрих поднялся из-за стола. Все. Не осталось ни одной непроверенной версии. Даже Анри Фальк со своей гипотезой света и тени оказался не прав. После такой значительной встряски Эрих почувствовал себя лучше, и снятая им после возвращения с поверхности психограмма подтвердила это. Правда, есть еще версия Рея О'Брайена. А если действительно источник болезни - биолог и директор станции профессор Л.умер?

Эрих сжал виски. Последние дни головные боли усилились. Не помогали ни химические, ни физические средства. Тронхейм встал и сварил кофе. Две чашки крепчайшего напитка взбодрили его, и он снова обрел способность критически осмысливать логический ход своих рассуждений.

Похоже, Элси сама жертва воздействия, хотя, возможно, и другого плана. И садовник тоже. Эрих положил на стол психограммы мисс Лумер, Лемберга, Клткапа, Келвина и свою. Три первые различались в деталях. У Кэлкагта срезанносгь пиков была наименее выражена, и воздействие могло сказаться на нем даже благоприятно, умерив его темперамент. Хуже обстояло дело с садовником и особенно с Элси, но у них в большей или меньшей степени блокировано по два-три нервных центра, тогда как у Келвина и Тронхейма - семь-восемь! Значит, развитие болезни зависит и от степени торможения нормальной деятельности нервных центров, и от количества блокируемых центров. Но возможен ли такой узкий спектр избирательности воздействия при применении химических веществ? На этот вопрос можно ответить определенно - нет. Наркотические средства воздействуют сразу на все центры нервной системы.

Из всех известных методов влияния на психику избирательностью обладает только гипноз, но если это так, почему гипнотическое воздействие Лумера не улавливает стерегущая система?

Эрих вздохнул. Нет, ведь никто из больных не жаловался на плохое отношение. со стороны директора станции. И вдруг его поразила простая мысль: он стирает память! Ведь Келвин боялся! Астронома бросало в дрожь при одном упоминании имени Лумера! И садовник сразу после визита Тронхейма к профессору стал жаловаться на провалы памяти! Так, допустим такую версию: каким-то неизвестным науке способом Лумер расправляется со своими противниками, лишая их рассудка, а чтобы не вздумали жаловаться, стирает их память. С нужными людьми он поступает по-иному. Просто подавляет волю, память. Если это не дикий бред, то такая версия легко объясняет все случаи. Тронхейм поднялся и Взволнованно заходил по комнате, анализируя свои отношения с Лумером. С самого начала они складывались неудачно. Лумер был корректен, вежлив, но старательно избегал с ним общения. Только один раз он сорвался, когда Эрих обследовал садовника в оранжерее, но это как раз легко объяснить: оранжерея - любимое детише профессора, а какой научный работник будет показывать свою кухню прежде, чем опубликует результаты исследований и закрепит таким образом свой приоритет! С какого же момента начался разлад? Наверное, с разговора о Келвине и садовнике. Эрих полистал записи, все сходилось: первая ночь с неприятными снами, потом эта внезапная потеря памяти садовником и дальше хуже с каждым днем. Эрих тряхнул головой, стараясь дать своим мыслям другое направление.

Второй день не показывалась Элси; Не отвечала она и на вызовы.

Правда, у нее сейчас работы по горло: Джеймс Келвин так и не дождался приезда планетохода. Буйное помешательство. Все получилось так, как и предполагал Тронхейм. Впрочем, и сам он недалек от этого. Хотя его последняя психограмма не зафиксировала угрожающих отклонений, но сколько ои сумеет продержаться… Эрих усмехнулся, вспомнив о жетоне, который давал ему право неограниченной власти на станции. Что он сможет сделать без доказательств? Надо держаться, держйться любой ценой, пока не будет неопровержимых улик преступления.

Псйхобионик остановился. Стоп. Следует переключиться. Нервы явно шалят, если он начал думать о мифических действиях Лумера как о преступлении. А вдруг это один из симптомов болезни! Ведь Келвин неприязненно отзывался о директоре, а потом вообще понес о нем ахинею.

Получить хотя бы крошечную зацепку, услышать хотя бы намек от самого Лумера.

– Хм! - Тронхейм загадочно улыбнулся новой, пришедшей ему мысли и сказал вслух: - А почему бы и нет!

Он включил и настроил стерегущую систему, заглянул в картотеку и, сняв параметры, сделал подстройку. После этого он сел в кресло к видеофону. Набрав номер кабинета директора станции, он принял деловой, озабоченный вид. Но экран видеофона был темен и пуст. Эрих вызвал центральный пост.

– Кэтти, детка, соедини меня с профессором. На мои сигналы никакого ответа.

– Видите ли, мистер Тронхейм, директор просил его не беспокоить. Завтра он уезжает, и ему надо привести в порядок отчет.

– Как уезжает? Он же должен пройти профилактический осмотр.

– Не в моих силах нарушить приказ директора станции.

– Ах, черт возьми…

Эрих был раздосадован, что его план рухнул. Что это? Передышка в бою, или Лумер хочет иметь алиби, если психобионик скоропостижно отправится в больницу?

– Мистер Тронхейм, вы еще чтонибудь хотели узнать?

Эрих поднял голову. Он забыл выключить видеофон.

– Нет, Кэтти. Хотя, если не секрет, профессор едет в Луна-город?

– Да, конечно.

– Каким способом?

– Рейсовой машиной, мистер Тронхейм.

– А разве она пришла?

Кэтти сдержанно улыбнулась его удивлению.

– Об этом, наверное, не знаете только вы. Мы давно изучили расписание. Вам прислать?

– Не нужно, Кэтти. У меня гдето было. А кто приехал?

– Никого, Оборудование, почта.

– Я имею в виду водителя.

– Рей О'Брайен.

– Рей? - Эрих подпрыгнул в кресле. - Вот олух! Как же я об этом забыл?

– Вы ждете писем? Для вас нет.

– Спасибо, девочка. Я побежал.

Рей обещал подвезти кое-что из оборудования.

Тронхейм выключил видеофон и чуть не бегом отправился в гараж.

Махина рейсового планетохода высилась, как скала, среди легких приземистых экспедиционных машин ближнего радиуса. Нигде ни души.

Видимо, никто сегодня не выезжал, и техники, закончив осмотр рейсовой машины, разбрелись по номерам.

Стоя среди безмолвных механизмов, Эрих пытался сообразить, куда мог задеваться О'Брайен.

– Здорово, док! Вы еще не свихнулись? - Тронхейм обернулся. Ну конечно. Рей выглядывал из люка своего планетохода.

– Начинаю. А что?

– Вы серьезно? - О'Брайен выпрыгнул из люка и, подойдя, обеспокоенно оглядел Эриха с ног до головы. - Шутите, док?

– Увы, - психобионик грустно усмехнулся. - Первые симптомы налицо. Поэтому я и хотел поговорить с тобой.

– Слушаю, док.

– Мне кажется, я мог бы разобраться, в чем дело, но не успею. Ты говорил, что всегда возишь запас провизии.

– Есть, док, понимаю.

– Я тебе заплачу.

– Что вы?! Я не наживаюсь на беде. Нас обеспечивают бесплатно. Дня на три оставлю себе, остальное могу выгрузить. Неделю продержитесь.

– Спасибо, Рей, я только на тебя и надеялся.

– Я сразу понял, док, что у вас будут неприятности. Мне никто не верит. Ешьте только фрукты. Все остальное ненадежно….

– Боюсь, Рей, что ты в чем-то действительно прав. Во всяком случае, следует попробовать.

Вечером Эрих перетаскал продукты в жилую. комнату номера. Рей рассчитывал на свой аппетит. Потребности Эриха не шли в сравнение с ним, и психобионик при необходимости мог продержаться до завершения своих исследований. Настроение улучшилось настолько, что он позволил себе плотный ужин: полбанки тушенки с сухими, хлебцами и пару свежих огурцов из запасов Лумера, которые предварительно осмотрел с помощью лупы.

Ночью Эриху снился Иеллоустояский парк, где он побывал однажды.

Во сне он бродил по парку, и рядом с ним была его Лерлин. Тронхейм ощущал мягкость травы, вдыхал запах секвойи, слышал горячее бульканье гейзера и чувствовал, прохладу руки Лерлнн. Он проснулся и включил ночник. Его комната казалась нереальной в Полумраке по сравнению с необычайно отчетливым, с полной гаммой ощущений, сном.

Эрих поднялся и зажег верхний свет.

Тоска по Земле становилась невыносимой. Похоже, что дело все-таки не в еде. Тронхейм достал записи н снова внимательно просмотрел свой рацион за последний две педели. Никакой закономерности не улавливалось. Закрепив датчики, снял с себя свежую психограмму. Да, тревожные симптомы усилились, блокада нервных центров расширялась. А если все-таки еда? Надо решительно исключить из рациона все, даже фрукты и овощи, иначе чистоты опыта не добьешься. Он прилег несколько успокоенный, но снова ему отчетливо грезились зеленые поляны, синее небо и пестрое платье невесты…

Утром Тронхейм доел тушенку, а заказанный завтрак снял с транспортера, записал рацион, в котором были два сочных красных помидора, и выбросил в мусоропровод. Послебредовой ночи его шатало, но Эрих пошел в служебные комнаты. Работа не клеилась.

Эрих достал несколько таблеток от головной боли и запил их холодным черным кофе. Какая-то назойливая мысль мешала сосредоточиться, но он никак не мог её уловить. Настроив стерегущую систему на восприятие бодрствующего состояния, Тронхейм расслабился, надеясь потом уловить проскользнувшую мысль по записи. Взгляд упал на карточку Лумера, которую он забыл убрать со вчерашнего дня.

Повинуясь непроизвольно возникшему желанию, он машинально перестроил систему по его индексам. Неожиданно мигнула индикаторная лампочка. Психобионик затрепетал, как охотник, заметивший редкую дичь, и повернул верньер подстройки. Зашелестели створки дверей. В комнату вошел профессор Лумер. Взгляд его скользнул по новой аппаратуре и остановился на Тронхейме. Эрих поежился, почувствовав себя на минуту подопытным животным, состояние которого профессор зашел проверить перед отъездом.

– Вы неважно выглядите. Плохо спали?

– Да. Начинают пошаливать нервы.

– Вам следует уехать с нами. Я могу задержаться на полчаса. Соберите основные материалы, а аппаратуру вам доставят потом.

– Я еще не закончил работу.

– У вас есть вполне благопристойный предлог. Надо кому-то сопровождать Келвина.

– С этим справится Элси. Тем более у нее опыт.

– Она, к сожалению, занята.

– Благодарю за предложение. Я все-таки постараюсь закончить работу, - он нарочито подчеркнул слово “постараюсь”, но Лумер никак не прореагировал на вызов.

– Ну как знаете, - пожевал губами профессор. - Не смею настаивать. Что-нибудь передать вашему шефу?

– Нет, ничего. Разве что, - Эрих прямо посмотрел в глаза Лумеру, - у меня есть твердая уверенность: причина болезни не имеет ничего общего с условиями жизни на станции Коперник.

Но и на такой прямой выпад Лумер не прореагировал. Он обещал передать сообщение дословно и ушел спокойной, неторопливой походкой.

Мигнула и погасла лампочка индикатора. Эрих устало поднялся и заблокировал двери. С трудом преодолев желание немедленно прослушать невысказанные мысли профессора, он немного послонялся по номеру и решил до отъезда Лумера выспаться.

Сон принес некоторое облегчение. Хотелось есть. Тронхейм открыл банку колбасы и съел ее всю без остатка.

Выпив горячего кофе, он снова ощутил способность мыслить логически.

Удобно устроившись в кресле, Эрих пустил запись.

– …Военное ведомство ухватится обеими руками. Воспитанный, лояльный солдат - мечта любой армии. Ну-ка, как наш кролик?…

В динамике послышалось шуршание дверных створок. Тронхейм отключил воспроизведение записи посторонних шумов звуковыми каналами, и в тишине отчетливо послышались хрипловатые металлические слова - модулированный стерегущей системой перевод воспринятых биотоков:

– Ого, что-то новое. Надо будет посмотреть, когда он… Вы неважно выглядите. Плохо спали?

Эрих вздрогнул от неожиданности, но быстро сообразил, в чем дело. Конечно, человек думает и произносит слова одновременно.

– Ага, я думал, ты посильней… Может, согласится?… Лучше спровадить… надежнее… Вам следует уехать с нами. Я могу задержаться на полчаса. За полчаса такую махину не демонтируешь… Соберите основные материалы, а аппаратуру вам доставят потом… Когда мы разберемся, чем она грозит…

Запись прерывалась небольшими паузами, вызванными, очевидно, ответами Эриха. Психобионика несколько смущало это обстоятельство.

Он, как и многие другие исследователи, считал, что мышление - процесс непрерывный. Эрих включил синхронизированную запись звукового канала.

– Я еще не закончил работу, - услышал он свой ответ. Пауза точно соответствовала по времени произнесенной фразе. Психобионик решил, что пауза в мышлении связана с переключением внимания на содержание ответной фразы, особенно если требуется расшифровать ее подтекст.

– Смотри ты… Топорщится еще… У вас есть вполне благопристойный предлог. Надо кому-то сопровождать Келвина. Кажется, сболтнул лишнее. Не стоило настораживать…

– Ну да,… Оставь здесь тебя без присмотра… Она, к сожалению, занята. Вряд ли успеешь, любитель огурцов… Забавно, надо же так… Ну, как знаете, не могу настаивать. Хороший ход… Чтобы не подумал… Что-нибудь передать вашему шефу? (Пауза.) Неужели подозревает? Не он первый… Интересно, до возвращения продержится? Хорошо, я передам все дословно. Ну что же, здесь все в порядке. Скажу Корренсу, чтобы не торопился отзывать… Интересно, что он… Нет, чепуха… Элси.

Эриха трясло, как от сильного озноба. Значит, все-таки он правильно угадал, что Лумер зашел взглянуть на него, чтобы определить степень расшатанности нервной системы. Насколько должен быть уверен человек в своей безнаказанности, если он специалиста-психолога, прибывшего выяснить причину психических заболеваний, делает объектом своих экспериментов, превращает его в подопытного кролика. Но как он достигает результатов? Какими средствами? Ясно, что это не наркотики и не гипноз… Что-то абсолютно новое. Изменение органических веществ на уровне ядра клетки? Бред собачий! С изменением ядра изменяются и сами клетки. Тогда это будут уже не те вещества и организмы… Напряжение спадалo, что-то начало оттаивать в изнуренной психике Тронхейма. Ночь он впервые спал без сновидений.

Весь день Эрих пребывал в хорошем расположении духа, несмотря на некоторую слабость и головную боль. Вечером, просмотрев одну из телевизионных программ с Земли, он расстелил постель и принял ванну.

Перeд сном Тронхейм внимательно проштудировал свой рацион питания- с самого приезда и еще раз прослушал последнюю запись стерегущей системы. Анализируя каждую недосказанную фразу, он пытался вникнуть в ее сокровенный смысл и определить, в чем кроется угроза.

Не сомневаясь теперь, что система воздействия на организм работает и в отсутствие Лумера, психобионик интуитивно угадывал какую-то связь с рационом питания, но никакой догадки о методе воздействия скрытые мысли Лумера не вызывали. Его размышления прервал зуммер. Тронхейм встал и пошел открывать двери. У входа стояла раскрасневшаяся Элси;

– Коньячку хочешь?

Она переступила порог. Тронхейм поспешно закрыл за ней дверь.

– Ты уже хватила?

– А… - махнула она рукой. - Воспользуемся предоставленной свободой.

На столе появилась бутылка.

–Нe много ли? - с сомнением взглянул на нее Тронхейм.

– Сегодня увеличенная доза, завтра половинная, и курс лечения будет завершен. Лекарство горькое, мистер, но дает положительные результаты.

– Хм… Тогда надо делать по науке. Перед приемом лекарства прошу в лабораторию, снимем с больных псйхаграммм.

Элси не очень охотно, но пошла вслед за ним. Настроив аппаратур), Тронхейм нетерпеливо посматривал на медленно выползающий график. В нем явно пробивались новые ростки - небольшие пики на сглаженных вершинах.

– Почему ты не уедешь отсюда? - спросил вдруг Эрих.

– Не хочется оставлять отца одного.

– Да, все это достаточно сложно, - в раздумье проговорил Эрих. - Ну так приступим к лечению по рецепту многоуважаемой мисс Лумер.

Они прошли в спальню, где не было никакого оборудования, если не считать микрофонов и датчиков стерегущей системы. Тронхейм распечатал банку бобов со свининой, подогрел их в калорифере.

Элси пренебрежительно хмыкнула.

– Коньяк надо пить по старинному способу - с лимоном. В крайнем случае, сгодятся яблоки.

– Сойдет, - пробурчал Эрих, дожевывая консервированные бобы.

– Ну уж нет! Я все-таки здесь хозяйка. - Элси порылась в сумке и извлекла связку ключей. - Вот, пошли.

– Куда?

– Выберем по собственному вкусу.

– Элси! Ты с ума сошла! - трезвея, всполошился Эрих. - В таком виде. А если кто-нибудь встретится?

– Не беспокойся. - Она сунула ему в руки ключи. - Дрыхнут в своих норах, как суслики. А если и увидят - не пикнут. Отец не жалует доносчиков!

Уговоры не помогли. Элси настойчиво тянула его в оранжерею, и Эрих сдался. Не очень твердо ступая по полу и посмеиваясь над собственной неловкостью, они прошли по пустынному коридору и оказались в тупике. Привычно набрав шифр, Элси шагнула в открывающиеся двери.

В просторной, ухоженной оранжерее все было разделено на секции.

Каждая секция, отделенная светонепроницаемой перегородкой, жила своей жизнью. В секции цитрусовых было влажно и жарко. Невысокие мандариновые деревья натруженно пригнули ветви, увешанные крупными, но зелеными плодами. Зелеными оказались и лимоны. С трудом отыскав полузрелый грейпфрут, они двинулись дальше. В одной секции яблони только цвели, в другой зеленела завязь, в третьей деревья стояли голые: у них едва начали набухать почки. Элси потерла рукой висок.

– Забыла. Яблок уже нет. Давай прихватим помидор.

– И свежих огурчиков, - высказал свое желание Тронхейм.

Нагруженные красными плодами, они тыкались из одной секции в другую, но в одних огуречные стебли имели по три-четыре листика, в других они были уже сухие.

– Подожди, - вспомнив, остановилась Элси. - Ведь у отца есть опытные гибридные формы. Мы осторожно сорвем несколько. Все равно у него их много.

Они прошли в самый дальний конец оранжереи. Элси остановилась у наглухо изолированной секции и потребовала ключи. Открыв дверь, они оказались в яблоневом саду.

Здесь зрели отличные отборные плоды.

– Ну вот, это подходит.

Яблoки пришлось расковывать по карманам, так как руки Эриха были заняты помидорами.

– Хватит, не увлекайся, - сказал он, прикинув, что Элси в своем усердии может сорвать больше, чем они смогут унести. - Надо оставить место для огурцов.

– Трусишка ты, - по-своему поняла его мисс Лумер. - Стоишь у раскрытых дверей… Не бойся, сейчас я здесь хозяйка!

– Ладно, хозяйка, - насмешливо протянул. Эрих.- Нести сама будешь. Я загружен под завязку.

Нужную секцию они нашли то соседству. Здесь было царство переплетенных стеблей с яркими желтыми цветами и гроздьями нежных пупырчатых огурцов.

– За этими секциями папа ухаживает сам, - сказала Элси, осторожно срывая с плетей огурцы;

– Ну, - удивился психобионик и, пошатнувшись, ухватился за ручку двери. Раздался щелчок. Дверь захлопнулась. И стало чуть темнее, Чем при закате солнца. Явственно пойлышался шепот: “…И ПРЕКРАСНА ЗЕМЛЯ, ГДЕ НЕТ ПОДЗЕМНЫХ ПЕРЕХОДОВ, ГДЕ ВОЗДУХ ЧИСТ И ПРОЗРАЧЕН, А В СОСНОВОМ ЛЕСУ НАПОЕН АРОМАТОМ СМОЛ И ХВOИ.

МОЖНО ЛЕЧЬ В ТРАВУ И СЛУШАТЬ ПЕНИЕ ПТИЦ. МОЖНО ДЫШАТЬ ПОЛНОЙ ГРУДЬЮ, НЕ БОЯСЬ, ЧТО ИСПОРТЯТСЯ КOНДИЦИОНЕРЫ И ТЫ БУДЕШЬ УМИРАТЬ МЕДЛЕННОЙ СМЕРТЬЮ ОТ УДУШЬЯ. СНАЧАЛА ПОЧУВСТВУЕШЬ, КАК ВОЗДУХ СТАНЕТ ТЯЖЕЛЫМ, ПОТОМ БУДЕШЬ ЖАДНО ХВАТАТЬ РТОМ ОСТАТКИ КИСЛОРОДА, РВАТЬ ОДЕЖДУ И МЕДЛЕШ0 ТЕРЯТЬ СОЗНАНИЕ…”

– Что за чушь! - воскликнул Эрих. - Говорящие огурцы!

Его возглас как будто разбудил Элси. Она рванула платье на груди.

– Спасите! Я задыхаюсь! - закричала она диким голосом и упала на колени. Сорванные огурцы выскользнули из рук и покатились под стеллажами. Тронхейм судорожно нажал на ручку и распахнул дверь.

Схватив Элси под мышки, он выволок ее в коридор. Чувствуя себя как нашкодивший школяр, Эрих быстро собрал раскатившиеся огурцы и огляделся. Несмотря на опьянение, он понимал, что посещение опытных секций, святая святых мистера Лумера, может ему дорого обойтись. Все оставалось в прежнем порядке, не выдавая их кратковременного набега. И тут его поразила мертвая тишина. Он захлопнул дверь. В секции снова потемнело и раздался тот же приглушенный гипнотический шепот…

На этот раз монотонные слова о смерти, ужасе одиночества в замкнутом пространстве станции вызвали совсем иную реакцию, и он поспешно выскочил из секции.

Элси постепенно оправлялась от психического шока. Он помог ей подняться.

– Что со мной случилось? - глухо спросила она, отдышавшись.

– Не знаю, - хмуро произнес Эрих. - Какой-то шепот, а потом…

– Шепот? Ах, шепот… тот самый шепот по ночам, - она содрогнулась. - Пойдем отсюда, мне страшно.

Так никого и не встретив по дороге, они вернулись в номер.

– Хороший ты человек, Элси, - сказал Тронхейм, разливая коньяк, - но, мне кажется, твоей нервной системы не хватит надолго при таком образе жизни. Какой-то старческий шепот вызвал шок.

– Эрих, He шути, пожалуйста. Этот старческий, кaк ты говоришь, шепот - голос отца. Не знаю, какие он там производит эксперименты, но мне почему-то стало плохо… Давай выпьем и не будем больше об этом.

– Пожалуй. Так ты говоришь, это голос отца?

– Мы, кажется, договорились…

– Да, да… Но все-таки странно.

Утром Эрих еле поднялся. Головную боль не сняли ни процедуры, ни горячий кофе. Овощи и фрукты остались нетронутыми: слишком сильное впечатление произвели ночные события. Тронхейм расхаживал по комнате, стараясь сосредоточиться и осмыслить вчерашние факты. Наконец из клубка событий и фактов потянулась тонкая нить. При всем разнообразии свежих овощей в его рационе были одни огурцы. А ведь вчера он убедился, что в основной теплице цикл плодоношения их кончился. Значит, они попадали к нему из той, опытной, секции. Говорящие огурцы! Скажи кому-то - сочтут сумасшедшим. Но возможен ли этот бред в принципе? Прежде всего надо уточнить причастность Лумера. Эрих подошел к видеофону и набрал шифр кухни. На экране возник пожилой полноватый мужчина с усталыми, припухшими глазами.

– Вам индивидуальный заказ, мистер Тронхейм?

– Простите, нет. Мне хотелось бы узнать, как составляется рацион питания сотрудников станции.

– Это целая наука, мистер Тронхейм, но в практике подбираем тридцать-сорок блюд на месяц. Последовательность их рассчитывает кибермашина. Она же ведает потом распределением по номера и гoтовой продукции.

– Значит, и овощи тоже…

– О нет! С овощами несколько сложнее. Те из них, которые не употребляются в сыром виде: картофель, свекла и прочие, - поступают на кухню, остальные, в том числе и фрукты, распределяются непосредственно из оранжереи.

– Значит, прямо с грядки к столу потребителя? - пошутил Эрих.

– Зачем же? Там есть накопители, в которых соблюдаются оптимальные условия хранения.

– И, простите, последний вопрос. Распределением овощей и фруктов тоже ведает наш кухонный кибер?

– Нет, в оранжерее есть свой. Он рассчитывает и программу работ: поливки, подкормки. Если потребуется, в программу вносит свои коррективы профессор Лумер.

– Очень признателен вам за разъяснения.

Выключив видеофон, Тронхейм прикрыл рукой глаза. Раньше свечение экрана не вызывало такого раздражения. Ослабление нервной системы налицо. И причастность Лумера подтверждается. Психобионик чувствовал, что не хватает главного в этих предположениях - реальном научной основы. Предъявлять обвинения Лумеру на основе такой фантастической гипотезы, как говорящие огурцы, несерьезно. А что делать?

Как проверить?

Разговор с поваром напомнил ему, что пришло время подкрепиться.

Эрих пошел в жилую комнату.

На столе все еще лежали горкой вчерашние овощи и фрукты. Неужели именно в них заключен гипнотический яд, который не улавливается никакими анализами! Почему бы Нет? Ведь ЛyМeр занимался и до прибытия на Луну. Можно допустить, что клгтки растения усваивают информацию, а такая возможность не лишена смысла: ведь и клетки нашего мозга организованы подобным же образом, то… При таком допущении все разрозненные события и факты соединялись в единую цепь.

Да, Лумер - автор нашумевших в свое время открытий о воздействии звуковых волн на жизнедеятельность растений и талантливый селекционермог в значительной степени улучшить восприимчивость растений к звуковым колебаниям и даже воспитать у них способность, к аккумуляции их. Нет, такой вариант не лишен логики. Труднее с доказательствами.

Многочисленные психические заболевания на станции? Слишком щекотливый вопрос и потому будет выглядеть неубедительно. Можно провести эксперимент в присутствии компетентной комиссии, но прежде эту комиссию надо заинтересовать, убедить. Для этого нужны противоположные факты. Стоп! А яблоки?

Те самые яблоки, которые аккуратно отправляла с Луны на Землю мисс Лумер своему кузену, и у того прорезались математические способности? А садовник? Еще один пример положительного воздействия, причем под руками. Тронхейм забыл о головной боли. Ага! Яблоки оказывают стимулирующее действие на аналитические способности! Эрих схватил со стола самое крупное и надкусил. То самое, с шафранным привкусом! Он съел несколько штук, прибрал комнату и заказал обед.

Впервые с легким сердцем Эрих съел горячий суп, уничтожил сочную отбивную и только пару свежих огурцов сунул в пластиковый пакет вместе с сорванными вчера в опытной секции и убрал в термостат.

Они могли сгодиться для эксперимента перед комиссией, если Лумеру удастся уничтожить урожай в опытной секции до ее приезда.

Вздремнув после обеда, Тронхейм снова был полон сил и энергии. Согнав душем остатки сонливости, он вызвал мисс Лумер.

– Как ты себя чувствуешь, Элси? - спросил он, вглядываясь в изображение на экране.

– Болит голова, и вообще все отвратительно…

– Зайди, у меня завалялось патентованное лекарство от головной боли.

– Серьезно? И помогает?

– Вполне. Можешь судить по мне.

– И ты до сих пор не предложил?

– Я даже не догадывался, что оно у меня есть.

– О господи! Что ты за человек! Ну я сейчас.

В ожидании Элси Тронхейм снял с себя психограмму. График оказался вполне удовлетворительным, и психобионик потер даже руки от удовольствия. Похоже, что он прав.

Но главное - факты и факты. Эрих вызвал наугад нескольких своих пациентов и попросил прийти на прием. Потом договорился с Лембергом и Кэлкаттом о встрече после работы. Теперь надо было продумать возникшую идею в деталях, но в это время распахнулись двери и вошла Элси.

– Болит? - сочувственно оглядев ее, спросил Эрих.

– Ужасно. Просто раскалывается. - Ничего, сейчас подлечим.

Тронхейм ушел в жилую комнату и принес пару яблок.

– Ешь яблоки, Элси, это полезно для твоего организма.

– Дай сначала таблетки, - простонала она. - Да я и не люблю их.

– Придется полюбить. Яблоки и есть твое лекарство.

Мисс Лумер вспыхнула и поднялась с кресла.

– Ты позвал меня поиздеваться?

– Ну, ну, Элси, - Тронхейм ласково усадил ее. - Я слишком хорошо знаю твое состояние, чтобы допустить глупую шутку. Поверь мне, после этих двух яблок тебе станет намного легче. Конечно, не сразу. Через час, два…

– Не понимаю.

– Все очень просто. Яд и противоядие. Как в старинной сказке про маленького Мука. Что ты обычно ешь из овощей? Огурцы?

– Нет, я люблю помидоры.

– Да, прости, конечно, не огурцы. Он не мог кормить тебя огурцами. Ты и сегодня ела помидоры?

– Допустим, но в чем дело? Ты говоришь загадками.

– Помидоры, которые ты ешь, подавляют твою волю и память.

Мисс Лумер закрыла лицо руками.

– Я ничего не понимаю. Зачем ты меня пугаешь? - В ее голосе явственно послышались слезы.

– Элси, успокойся, пожалуйста. Возможно, я не прав. Помидоры попадают к тебе, вероятно, не часто. И съешь эти превосходные, великолепнейшие яблоки, которые так обожает твой кузен Альфред. Я правильно назвал его имя?

Она -вздохнула, вытерла глаза платком и принялась за яблоки.

– А теперь, дорогая, - сказал он, когда с фруктами было покончено, - мы снимем пcихoграмму. Ладно?

Осторожно, как на капризном ребенке, Эрих установил датчики и включил прибор.

– Доктор, вы умеете читать эти закорючки? - спросил он, положив перед ней только что полученный график.

– Немного могу, но у меня болит голова.

– Прости, я совсем забыл. Знаешь, пойди приляг немного. Может, тебе удастся вздремнуть, а потом поговорим.

Устроив Элси, Эрих Вернулся к своим записям, но поработать ему не удалось: зуммер возвестил о приходе первого пациента.

– Проходите, мистер Парсон. Как вы себя чувствуете?

– Представьте, неплохо, доктор. Даже превосходно, если хотите.

– Вот и отлично. Не ощущаете ли недостатка в питании, скажем, в каких-нибудь особых, любимых блюдах?

– Помилуйте, доктор. Здесь превосходно кормят!

– Скажите, мистер Парсон, а вы не могли бы припомнить свой рацион за последнюю неделю?

– Довольно трудно ответить… Каждый раз что-нибудь новое… К тому же всегда свежие овощи…

– Свежие овощи? Какие именно?

– А почему вас это удивляет? Разве вам не…

– Нет, - пустился на маленькую хитрость Эрих. - Мне, по-видимому, не положено.

– Возможно, возможно, - смутился Парсон, - хотя, сами понимаете, довольно странно…

– Вы не ответили на мой вопрос, - напомнил Тронхейм.

– Ну, и нy!-лук, огурцы, помидоры…

– Каждый день такое разнообразие?

– Простите, конечно, нет. Огурцы кончились недели две назад. Редиска еще раньше. Сейчас в основном помидоры.

– Спасибо, понятно.

Эрих задал несколько вопросов о работе и режиме, о сновидениях.

Выяснив, что психика мистера Парсона не имеет отклонений, он отпустил его. После опроса намеченных пациентов Тронхейм убедился, что привилегией на огурцы пользовался он один. В конце дня в номер заглянул Джонни.

– Вызывали меня, док?

– Да, дружище. У меня к тебе маленькая просьба. Посмотри этот хлам в ящиках и, если можно, собери из этих блоков портативный магнитофон.

Кэлкатт порылся в ящике.

– Я взял что нужно. Через пару часов будет готово. Только я лучше буду работать в своем номере.

– Как хочешь, Джонни. Только чтобы сегодня он был готов.

– Сделаю, мистер Тронхейм.

Кэлкатт ушел. Эрих встал, потянулся. Он был доволен прошедшим днем. Отступили ночные кошмары.

Появилась вполне естественная рабочая гипотеза, которая в общем граничила с истиной. Он решил взглянуть, как чувствует себя мисс Лумер. Элси сидела за столом и с аппетитом ужинала. На отдельной тарелке лежала пара огурцов.

– Ты знаешь, я превосходно выспалась, и так мне захотелось поесть, - она потянулась к огурцу. - Смотри, какие свеженькие.

Эрих вырвал у нее огурец из рук в то самое мгновение, когда она поднесла его ко рту.

– Ты с ума сошла! Это же говорящие! Они предназначались мне.

– Послушай, - вскочила из-за стола мисс Лумер. - Мне надоело! Что за бред ты несешь?!

– Как твоя голова? - не обращая внимания на ее горячность, ласково спросил Тронхейм.

– Прошла… - недоуменно проговорила Элси, обескураженная его тоном. - Но ты мне объясни наконец толком. Все-таки я врач и…

– Объясню, дорогая, немного позже. Ты поужинала? Тогда пойдем.

– Опять психограмму?

– Да. И ты напрасно улыбаешься. У меня это единственный способ убеждения, и прежде всего тебя самой.

Сделав запись, он положил на стол две психограммы.

– Итак, милый доктор, кто-то говорил мне, что разбирается в психограммах… Первая была снята четыре часа назад. Посмотри, как сглажены пики вот здесь… Видишь? И здесь… Что это значит?

– Ну, подавление некоторых нервных центров.

– Не некоторых, Элси, а вполне определенных - памяти и воли. Теперь как врач скажи: какие заболевания могут вызвать такие отклонения?

– Непосредственные травмы этих участков мозга, злоупотребление алкоголем, наркотики. И, конечно, общие психические расстройства.

– Хорошо, а как скоро можно восстановить их?

– При правильном диагнозе дветри недели.

– Тогда смотри вторую пcихограмму. Она снята сейчас, только что.

– Не может быть! Значит, я абсолютно здорова!

– Нет, не совсем. Пики, хотя и выражены достаточно четко, сидят на срезанных трапециях. Ешь яблоки, Элси!

– Очень странно, - задумалась Элси. - И чем ты все это объясняешь?

– Ты хорошо знаешь, какие эксперименты проводит твой отец?

– Примерно знаю. Воздействие звуковых колебаний на растения.

– И занимается селекцией сортов, наиболее восприимчивых к ним, - добавил Эрих. - Так?

– Пусть так, - согласилась Элси.

– А к каким последствиям может привести подобное воспитание растений?

– Улучшится урожайность, вкусовые качества… Не знаю, может быть, еше что-то…

– Вот именно - что-то еще! А это что-то всего-навсего усвоение растениями различной информации и концентрация ее в плодах.

– Ты считаешь, что отец мог вывести такие сорта, которые… - Элси запнулась, боясь высказать вслух мысль, показавшуюся ей слишком дикой.

– Да, - жестко ответил Тронхейм.

– Но это невозможно!

– А твой кузен Альфред, неожиданно обнаруживший математические способности? Не правда ли, странная прихоть - посылать яблоки с Луны на Землю? Вся соль в том, что на Земле таких нет. Своим излечением ты тоже обязана им!

Элси задумалась. Психобионик не мешал ей. У мисс Лумер было значительно больше материала для размышлений. Она лучше знала и обстановку на станции, и истории болезней, развивавшихся на ее глазах, и многое другое, что следовало теперь пересмотреть. Зрих понимал, что его единственный шанс убедить комиссию поставить эксперимент - ее поддержка, но пойдет ли она против отца?

– Это ужасно, что ты говоришь, - прервала молчание Элси. - Но настолько же и фантастично.

У дверей замигала лампочка, и загудел зуммер.

– Наверное, садовник, - прошептал Эрих. - Уйдешь в другую комнату?

– Да, пожалуй, от лишних разговоров.

Она тихо скользнула за дверь.

Тронхейм разблокировал вход.

– Проходите, мистер Лемберг. Как вы себя чувствуете?

– Благодарю, преотлично!

– Очень рад. А как насчет провалов памяти?

– После того случая не было. Я вам, доктор, премного благодарен за процедуры.

– Думаю, моя помощь была не главной, - усмехнулся Тронхейм. - Все зависит от пищи и здорового образа жизни.

– Справедливо заметили, доктор! Возьмите меня. Питаюсь я умеренно, работаю среди растений, а они, как известно, выделяют кислород. Значит, я и чувствую себя лучше, чем другие.

– А простите за любопытство, какие овощи вы предпочитаете?

– Фрукты, молодой человек, фрукты, а не овощи. Я предпочитаю яблочки, и не любой сорт, а шафранные. Я вот вам принес. Побалуйтесь.

Лемберг выложил пакет с шафранными яблоками.

– Спасибо. - искренне обрадовался Эрих. - Весьма кстати! Извините за назойливость, а вот тогда, когда это у вас случилось… вы не ели овощей?

– Да, знаете, я съел пару помидоров. Наверное, мне прислали по ошибке. Мистеру Лумеру известно, что я не любитель овощей.

– Вы точно помните?

– Помилуйте, как же не запомнить! Я же говорю: произошла ошибка. Если мне что требуется, я выбираю сам.

– Ну а как ваша математика?

– Как ни странно, доктор, вы и здесь правы. Я буду просить мистера Лумера, чтобы он отпустил меня на пенсию. Денег я заработал достаточно. Вернусь на Землю и займусь решением мю-алгоритмов. Знаете, очень интересные задачи!

– Поздняя любовь самая сильная. А вы не пытались разобраться, откуда у вас возникли математические способности?

Старик задумался, покрутил головой.

– Не сочтите меня сумасшедшим, но я бы сказал, отчасти здесь виноваты опыты мистера Лумера.

– Каким образом?

– Понимаете, в секциях, где растут эти яблоки, у мистера Лумера установлены магнитофоны, которые передают записи уроков математики. Очень толково объясняют. Это, знаете, вроде гипноза. Я ведь много лет работаю. Хочешь, не хочешь - слушаешь. Наверное, повлияло. Правда, мистер Лумер всегда советует выключать их. В остальных секциях я так и делаю, там другая программа. Иногда послушаешь - жутко становится. Там про Землю как начнет рассказывать, всю душу разбередит, хоть беги отсюда.

Эрих слушал, не перебивая.

К торжеству примешивалось ощущение удачи. Рассказ садовника - просто клад. Если бы еще заручиться его помощью!

– Значит, у вас во всех секциях эти магнитофоны?

– Почему во всех? Только в опытных. Они у нас отдельно, особняком расположены. Мистер Лумер не любит, когда кто-нибудь там бывает. Так что, доктор, вы уж не выдавайте старика, не говорите никому про опыты.

Эрих кивнул. Садовник попрощался и ушел. Эрих заблокировал за ним дверь и выпустил Элси из убежища. Она выглядела расстроенной и задумчивой.

– Ну что? - спросил Тронхейм. - Нравятся тебе высказывания вполне объективного и достаточно осведомленного человека?

– Его слова ничего не доказывают, - тихо, но упрямо сказала Элси. - Ведь он воспринимал информацию непосредственно.

– Просто он не догадался, что получил информацию не только извне, но и, так сказать, изнутри. Сам факт, что во всех опытных секциях установлены магнитофоны, говорит о многом.

– Ни о чем не говорит. Допустим, для опытов потребовались низкие частоты и использованы лекции по математике, записанные специально по программе для обучения во сне. Ну и что же?

– Только то, что информация усваивается растениями и передается каким-то образом человеку, например тому же Альфреду.

– А если просто совпадение?

– Хорошо бы. Но, к сожалению, у нас масса отрицательных примеров воздействия на психику. Те же говорящие огурцы! Им подготовлена такая программа, которая своей информационной нагрузкой травмирует и подавляет нервную систему.

– Нет, немыслимо, бред какой-то.

– Бред? Но в нем нетрудно убедиться, по крайней мере, в отсутствие твоего отца. Если там действительно магнитофоны, то…

– А если нет?

– Тогда мне здесь больше делать нечего, я немедленно собираюсь восвояси…

Элси заколебалась. С одной стороны, ей не хотелось больше идти в оранжерею, с другой - она жаждала правды, хотя и боялась ее.

– Хорошо, - неуверенно сказала она, - давай проверим.

– Сейчас?

– Нет, - в раздумье сказала Элси. - Давай попрзже, когда все утихнет.

Джон Кэлкатт выполнил свое обещание. Магнитофон оказался достаточно миниатюрным, чтобы поместиться в кармане. Тронхейм проверил его возможности на различных расстояниях от источников звука.

Запись получалась вполне удовлетворительной.

– Зачем вам такой маг, доктор? - спросил Кэлкатт, любуясь делом своих рук.

– Видишь ли, Джонни, у меня могут быть неприятности по службе, если я не буду предусмотрителен. Пожалуй, мне не избежать столкновения с директором станции, и лучше, если такой разговор будет записан.

– Охота вам связываться, док?

Эрих хитро прищурился.

– Что поделаешь? Как говорили древние греки: “Платон мне друг, но истина дороже!” Мисс Лумер уже ждала в его комнате.

– Где ты пропадаешь? - спросила она, нервно поглаживая висок.

Эрих пристально посмотрел ей в лицо.

– Судя по твоему виду, ты провела не лучший вечер в своей жизни.

– Какое это имеет значение…

– Боюсь, что имеет. Нам надо быть в лучшей форме. Давай-ка съедим по паре яблок, посмотрим какую-нибудь отвлеченную программу…

Элси задумчиво оглядела выбранное яблоко, как будто мысленно пыталась проникнуть в его клетки, наполненные, кроме приятного сока, не свойственной им информацией.

– Неужели это все-таки возможно?

Они прошли по коридору и, минуя основные порядки оранжереи, остановились у первой секции. Эрих незаметно пустил свой карманный магнитофон, подготовленный к записи. Звякнули ключи, дверь распахнулась. Здесь мирно росли сотни помидоров. Зрелых было немного.

Элси облегченно вздохнула: тишина в секции была полной и глубокой.

– Где же ваши магнитофоны, мистер фантазер? - спросила она насмешливо.

– Пока дверь открыта, они выключены. Прикрой дверь до щелчка. Вот посмотри.

Эрих закрыл дверь, и сразу стало слышно монотонное бормотание:

“…НЕ УПРЯМЬТЕСЬ, ЭТО ГЛУПО. ЕСТЬ ВЫСШИЙ СМЫСЛ В ПОДЧИНЕНИИ ВОЛЕ СТАРШИХ. ОНА ОСВОБОЖДАЕТ ВАС ОТ МУЧИТЕЛЬНЫХ РАЗДУМИЙ И ОБЛЕГЧАЕТ ЖИЗНЬ. ПРИСЛУШАЙТЕСЬ К СВОЕМУ ВНУТРЕННЕМУ ГОЛОСУ, К СВОЕМУ ИНСТИНКТУ. НЕ ЗАДУМЫВАЙТЕСЬ О СВОИХ ПОСТУПКАХ: ЖИЗНЬ ОДНООБРАЗНА, СТОИТ ЛИ ПОМНИТЬ, ЧТО БЫЛО С ВАМИ ВЧЕРА…”

– Это твоя программа, Элси, - хмурясь, сказал Тронхейм и дотронулся до ее плеча.

– Что? Что ты сказал? - встрепенулась она, стряхивая липкую паутину дремоты. - Прости, я, наверное, не выспалась.

– Я говорю, пойдем, - Эрих раскрыл двери секции. - Ты слишком чувствительна к этой программе.

– Думаешь, гипноз?

– Ты все еще сомневаешься? Стоит тебе услышать этот голос, и ты впадаешь в транс. Пожалуй, лучше, если ты не будешь все это слушать.

– Нет, я должна убедиться.

Они переходили из одной секции в другую. Программы не отличались особым разнообразием. В девяти секциях росло только три вида плодов: помидоры, огурцы и яблоки. Каждый из сортов, по-видимому, подвергался предварительному воспитанию последовательно в двух секциях, а в третьей закреплялись его наследственные качества. Это особенно разительно подчеркивалось программами в секциях яблок.

В первой яблони усваивали первоначальный школьный курс математики, во второй - общие положения высшей математики, и последняя завершала подготовку современными методами исчисления. Наиболее тонко в психологическом отношении была составлена программа для огурцов. Бессмыслица, подчеркнутая тревожной игрой света, сменялась теплым лиризмом и задушевностью; тихий шепот - леденящими душу выкриками. Здесь явно чередовались записи наимоднейших вестернов с записями классического наследия, которые, в свою очередь, переходили в гипнотический шепот.

К концу осмотра Элси была совершенно подавлена. Они молча вернулись в номер Тронхейма. На пороге Элси остановилась.

– Я пойду к себе, Эрих. Надо все осмыслить по-новому и что-то решить.

Тронхейм не стал ее удерживать.

Теперь, когда он убедился, что гипотеза стала явью, на него навалилась усталость пережитых здесь дней, да и посещение опытных секций не прошло бесследно: подспудно действовал гипноз программ, хотя и в меньшей степени, чем на мисс Лумер. Эрих разделся и лег в постель. Ему прежде всего необходимо было хорошо отоспаться. Он слишком четко представлял сложность своего положения и предстоящей борьбы с директором станции.

Оставался час до прибытия рейсового вездехода, а психобионик Тронхейм не мог прийти ни к какому решению. С одной стороны, открытие Лумера имело огромную ценность для человечества. С помощью биологического стимулирования можно вырастить целую плеяду гениев в науке, технике, искусстве…

Все зависело от программы. Если такая бездарность, как Альфред Лумер, проявляет незаурядные способности, то что вышло бы из действительно одаренных юношей? Однако открытие профессора Лумера могло превратиться и в скрытое оружие, которым уже пользовался, кстати, он сам, и в средство воспитания безропотной рабочей силы, тупой, не признающей моральных устоев, а потому безжалостной, но дисциплинированной армии. Эрих сжал голову руками. Что его удерживает от решительных действий? Доказательства. Реальные, весомые. Сам Тронхейм убедился, что все случаи расстройства психики вызваны говорящими огурцами, но у него нет никаких доказательств, что Лумер применял свои страшные стимуляторы. Да, действовать надо незамедлительно: рассчитывать на молчание Элси не приходится, она слишком взволнована раскрывшейся тайной отца. Стоит Лумеру убрать магнитофоны из секций, и ни одна комиссия не придерется. Эрих будет посрамлен как последний идиот.

Использовать свои полномочия и арестовать Лумера… Но удастся ли потом убедить комиссию? Если не удастся, такой рискованный шаг будет стоить карьеры! Так и не приняв определенного решения, Тронхейм направился к шлюзовой камере.

Грохот нарастал. Рей был верен себе. Точно по расписанию вездеход остановился в шлюзовой камере.

Эрих нетерпеливо ждал, пока он пройдет мойку и сушку. Наконец открылась дверца, и появился профессор Лумер. Он несколько озадаченно посмотрел на психобионика.

– Чем обязан такой честью?

– Как видите, я вполне здоров, герр профессор, - обратился к нему Эрих по-немецки, - и по этому поводу хотел бы иметь с вами беседу.

– Что-нибудь серьезное? - спросил Лумер- не обращая внимания на иронию.

– Вы сами понимаете, - Эрих интонацией подчеркнул слово “сами”, - что без достаточно серьезных данных я бы к вам не обратился.

– Хорошо, пойдемте.

Дойдя до кабинета, профессор вытащил ключ, повернул его в замке и только после этого набрал разблокирующий шифр.

– Ну-с, что вы собираетесь мне сообщить?

– Прежде всего, что ваша система на мне не сработала, господин Лумер.

– Я вас не понимаю. Говорите по существу.

– Отлично понимаете. Поставка свихнувшихся на центральную базу - дело ваших рук, но Келвин ваша последняя жертва, даю вам слово.

– Послушайте, мистер Тронхейм. Я не первый раз выслушиваю подобные обвинения, но чтобы их высказывали в такой оскорбительной форме…

– Не ломайте комедию, Лумер. Артист вы превосходный, в этом я убедился, но вы же должны осознать: если я абсолютно здоров, значит, вы проиграли!

– Вот в том, что вы абсолютно здоровы, я начинаю сомневаться.

– Ах так! - разозлился Эрих.Тогда послушайте это.

Он вынул из кармана портативный магнитофон и включил его.

– Ваши записи ничего не докаЗЫвaeТ, - невозмутимо парировал Лумер.

– Вы так думаете? Сопоставьте свои занятия в области биологии, программу говорящих огурцов и последствия их применения, наконец, следственный эксперимент, для которого у меня, вашими заботами, имеется приличный запас, и доказательств окажется более чем достаточно.

В этот момент двери неожиданно раскрылись, и в кабинет вошли двое. Превосходно развитый торс и порядочных размеров кулаки выдали в них сотрудников внутренней службы.

– Возьмите его, он помешанный, - обратился Лумер к сотрудникам.

Дюжие парни рванулись к Эриху, но он поспешно выхватил из кармана особый знак, и те остановились, будто натолкнулись на невидимое препятствие.

– Ну, в чем дело? - повысил голос Лумер.

– У него знак особых полномочий, господин директор.

Эрих поднялся с кресла.

– Я отстраняю вас, мистер Лумер. До приезда специальной комиссии вы будете содержаться в изоляторе, на строгом режиме. Разговоры и переписка с кем-либо запрещены. За малейший контакт с кем-либо, даже с дочерью, будете нести ответственность перед особой комиссией. Весь рацион питания должен проходить через мои руки. Ясно?

– Так точно.

– Уведите.

Несколько минут Тронхейм сидел без движения, осознавая совершившееся. И он еще колебался, что делать с Лумером! Профессор с психологией преступника. Такие не остановятся перед убийством. Пока Эрнх терзался, что поступает подло, записывая на магнитофон признание Лумера, тот вызвал этих молодчиков, и только знак особых полномочий спас его от изолятора; что было бы потом, нетрудно представить. Лумер любым способом довел бы его до безумия, и тогда доказывай свою правоту! Эрих встал и прошелся по кабинету. Теперь необходимо вызвать комиссию, но, конечно, нельзя использовать обычные каналы связи.

Он вызвал гараж. На экране возникло лицо дежурного.

– Скажите, рейсовый еще не ушел?

– Нет, сэр, заканчиваем профилактику.

– Попросите механика О'Брайена.

– Слушаюсь, сэр.

Тронхейм нетерпеливо постукивал пальцами, пока на экране не появилось знакомое лицо водителя.

– Рей, дружище, мне нужно отправить одну бумажку в Центр. Ты мог бы отвезти?

– Я вожу даже почту, док, - обиделся О'Брайен.

– Понимаешь, это личная записка. Мне хотелось, чтобы ты передал ее адресату из рук в руки.

– Хорошо, док, сделаю. Только поторопитесь, через час я уезжаю.

Написав официальный рапорт и короткую записку начальнику отдела Корренсу, Эрих запечатал их в отдельные конверты и поспешил в гараж. Рей уже ждал его у готовой в обратный рейс машины.

– Ну, здорово, док. Я вижу, теперь у вас все в порядке.

– Спасибо, Рей, - Тронхейм с добрым чувством пожал ему руку. - Без твоей помощи я бы не выдержал.

– Так вы его прижали, док?

– До этого, дружище, далеко, но кое-что сделано, и это главное. Оба письма передашь в институт психотерапии лично моему шефу Корренсу. Ты его, вероятно, знаешь. Высокий такой, с нездоровой желтизной на лице.

Рей кивнул, заложил письма в комбинезон и полез в кабину. Потом, вспомнив, высунул голову.

– Док, я ведь привез еще продуктов.

– Благодарю, Рей, но ты прав лишь отчасти. Больше мне твои продукты не потребуются.

– Смотрите, док, вам жить.

Тронхейм помахал рукой. Вездеход тронулся с места и вошел в шлюзовую камеру.

 

НАТАЛЬЯ СОКОЛОВА Дезидерата

СТРАННОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ В СЕМИ ВИЗИТАХ

ДАМА В КРАСНОМ ПЛАЩЕ

 (Визит первый)

– Он тут у вас… Вы прячете его, я знаю!

Это сказала красивая стройная женщина, которую Писатель никогда до этого не видел. Она внезапно появилась в комнате, резко подошла к его письменному столу.

Дождевые капли сползали вдоль ее ярко-красного непромокаемого плаща, сапоги оставляли отчетливые следы на полу.

Надо сказать, что Писатель привык к странным посетителям.

Он жил на окраине города в одноэтажном старом доме, окруженном запущенным садом, где жили еще дед его и прадед, двери в дом никогда не запирались, любой мог войти и начать с ним разговор о чем угодно.

– Он тут у вас. Я знаю точно. Не вздумайте отрицать! - сказала незнакомка властно, откидывая назад капюшон, красный на черной подкладке. Тяжелая масса ее темных волос была небрежно подколота, отдельные пряди змеились, падали на щеки, на шею, да и вообще казалось, что собиралась она наскоро, в большом волнении.

– Если так… Ищите, пожалуйста. - Писатель, который хорошо знал, что он один в старом доме, едва заметно пожал плечами. - Будьте как дома, сударыня. - И, приподнявшись со стула, вежливо поклонился. - Надеюсь, вам не помешает, если я продолжу работу? Не беспокойтесь, я могу работать в любых условиях.

Он всегда был вежлив с красивыми женщинами. Сам некрасивый, с грубо вылепленным носом и лохматыми бровями, он тонко ценил и понимал красоту, считал, что красота - это тоже своего рода талант, важный вклад в жизнь общества, что красивый человек освещает и украшает землю.

Женщина не ответила на его поклон, не назвала себя, только нетерпеливо и презрительно вздернула голову. И стала рыскать по комнате, беззастенчиво подымая занавеси, заглядывая за книжные шкафы, с каким-то ожесточением толкая попадающиеся на пути стулья. Красная дама. Разгневанная красная дама. Какой ей подошел бы маскарадный костюм? Коломбина?… Нет, не то. Разглядывая исподволь чеканный профиль незнакомки, Писатель наконец нашел то, что искал: “Медея. Или Медуза-Горгона? Нет, та была страшилом. Именно Медея, служительница черной богини ночи Гекаты”. И он невольно задумался над тем, что античная литература, хотя и дошедшая в обрывках, дает нам законченную галерею типов, к которой мы без конца возвращаемся, почти ничего не имея добавить.

…Незваная гостья уже чинила розыск в коридоре, потом в соседней комнате, там что-то трещало, падало. Писатель сидел и спокойно курил трубку, только иногда немного морщился при мысли о том, как грязно у него может быть где-то под диваном или за дверью на кухне. Старушку, которая приходила готовить и убирать, он всегда старался спровадить возможно скорее, ее заботливые хлопоты мешали ему думать. А пыль не мешала, она вела себя очень тихо.

Он наклонился над чистым листом бумаги и написал: “Стояло раннее, очень раннее утро…” За его спиной скрипнула дверь.

Писатель, не докончив фразы, обернулся. Незнакомка разительно изменилась, это было другое лицо. Блистательная улыбка играла на ярких губах, горькая складка на перено. сице разгладилась, исчезла, сузившиеся глаза смотрели лукаво, кокетливо, они дразнили.

– Ну, кажется, пришла пора покаяться… Я держала пари с приятелем, что войду к вам в дом. “Да как же ты войдешь?” - “О, самым эксцентричным образом”. И разве я не сдержала свое слово? Нет, не надо меня провожать, спасибо, я знаю дорогу. Я теперь отлично знаю весь ваш старый смешной дом… от чердака до…

Ушла. В узком коридоре мелькнул на прощанье коротким взмахом ее красный плащ на черной подкладке - дьявольский плащ из средневековой легенды. Хлопнула вдалеке входная дверь. И все стихло. Только за полуоткрытым окном монотонно моросил мелкий дождик, шурша в листве кустов.

Что это было? Что, собственно, произошло? Он сидел и курил трубку, поставив локти на лист бумаги с недописанной, оборвавшейся длинным удивленным росчерком строкой. Разглядывал опрокинутый стул посредине ковра, следы мокрых сапог на паркете. Начало. Да, начало истории - без окончания. Вот и еще одно начало чужой истории, которое для него обрывается многоточием. Узнает ли он когда-нибудь продолжение? Навряд ли.

Поверить ей или не поверить?

Трубка погасла, но ему не хотелось ее зажигать. А если поверить, то когда - в первой фразе или второй? Несомненно, она играла, но сначала или потом? Чертовски красивая женщина. Хотя что-то в этом лине, пожалуй, есть неприятное.

Может быть, тонко вырезанные ноздри… или слишком близко посаженные глаза… А что, если она поссорилась с приятелем и отправилась сюда, желая вызвать его ревность? С нее станет. И теперь того и гляди получишь пулю в окно - ни за что ни про что, не согрешив ни делом, ни помыслом. Это было бы обидно.

ЛЮДИ С ЗОНТИКАМИ

 (Визит второй)

В окно влетела пуля.

Она разбила стекло книжного шкафа, по которому звездообразно разбежались ломаные линии трещин, осыпала ковер брызгами стеклянной пыли, отскочила, по-видимому, от одного из толстых, одетых в кожу, старинных фолиантов, рикошетом попала в край письменного стола, оцарапав его, мягко ударилась о ковер, откатилась куда-то в угол, за мебель. “Лечь на пол? - соображал Писатель. - Или не стоит?” Какое-то внутреннее чутье говорило ему, что больше стрельбы не будет.

Да, день действительно начался странно, удивительно, ни на что не похоже. И продолжался в том же духе. Сюжет развивался стремительно, динамично, пожалуй, даже слишком динамично.

В комнату ворвались люди. Много людей. Ворвались? Нет, скорее вошли быстрым, деловым шагом, гуськом, один за другим. Они действовали удивительно умело, организованно, слаженно. Двое остались у входа - по сторонам от двери. Один задернул занавеси окна - так ловко, без малейшей запинки, как будто зти занавеси были ему знакомы с детства. И сам стал спиной к окну. Никто ни о чем не спрашивал, ничего не приказывал, все совершалось в молчании, без лишних движений и суеты, ни один из них ни разу не посмотрел в сторону Писателя. Писатель отметил про себя высокую степень профессионализма и одобрил мастерство, с которым совершалась операция, - ни в одном деле он не любил доморощенной любительщины…

Люди были какие-то одинаковые, очень приличного вида, с незапоминающимися и ничуть не изуверскими лицами, пристойно и скучно одетые, в темных пальто, шляпах, с черными и серыми зонтиками. Оружия нигде не было видно.

Выражение лиц тоже было одинаковое - незаинтересованно-скучающее, такое выражение бывает у человека наедине с самим собой, когда он утром решает, побриться ли ему до кофе или после. Любой из пришедших потерялся бы в толпе города, растворился, как исчезает пятнистый леопард на пятнистой от теней земле джунглей.

“О! Неужели правительство научилось наконец со вкусом подбирать людей для своих надобностей? - подумал Писатель удивленно. - С чего бы это?” На всякий случай он старался не двигаться, сидел, откинувшись на спинку стула, выложив руки перед собой на письменный стол. Пусть видят, что имеют дело с понимающим человеком.

Главарь банды поглядел на искалеченное стекло книжного шкафа, где от маленького круглого отверстия разбегались лучи трещин, сокрушенно покачал головой. Очевидно, он не любил беспорядка.

– Мы вам не причиним зла. Не бойтесь. - Главарь говорил все с той же подкупающей мягкостью.

– Я не боюсь, - сказал Писатель сердито, по-прежнему не снимая рук со стола, оставляя их на виду.

– Но он у вас. Нам это доподлинно известно… Он нам нужен.

– Что ж, ищите. - Но на этот раз Писатель не привстал и не поклонился. - Рад был бы выставить вас вон, но, по-видимому, не могу сделать это безнаказанно. - Он никогда не упускал случая быть невежливым с полицаями или полицейскими ищейками в штатском. - А дать вам возможность долго и с удовольствием бить меня ботинками по голове - не слишком ли жирно, шеф?

Тот поморщился, явно шокированный.

– Ну что вы. Зачем даже предполагать… - Тронул рукой в перчатке спинку стула, который он только что поставил на место. - Разрешите, я присяду. У меня варикозное расширение вен.

Ах, вот оно что. Вены на ногах.

Профессиональное заболевание шпиков, выстаивающих часами под чужими окнами и в чужих парадных, подворотнях, - “мокриц”, как их называли в народе.

– Профессиональное заболевание, - вслух констатировал Писатель. - Значит, начинали снизу. Не сразу стали шефом. - И кончил резко: - Садитесь без разрешения. Если вы сумели без него войти…

Главарь усмехнулся. И сел на стул, аккуратно прислонив к нему свой зонтик, серо-черный, в мелкую клеточку. Те остальные трое стояли в свободных позах, глаза у них были отсутствующие. Они ничего не видели и не слышали, не замечали. Отличная выучка. Главарь, тот иногда поворачивал голову, оглядывая комнату. Возможно, она его удивляла. Возможно, он считал, что у известного писателя должны быть модная лакированная мебель с закругленными углами и на тонких гнутых ножках, зеркальные двери, шкура белого медведя на полу.

Комната, в которой сидел Писатель, была обставлена очень просто, стародедовской мебелью.

На дубовом одноногом тяжеленном столе, который не так-то легко было сдвинуть с места, стояла пишущая машинка и лежали бумаги, придавленные камнями, гантелями.

Углы бумаг немного приподнимались, закручивались - из полуоткрытого окна (несмотря на задернутые гангстерами занавеси) явственно тянуло сквозняком, хозяин это любил. В дальнем углу комнаты стояла деревянная старинная кровать, кое-как застеленная, с низко и неровно свисающим одеялом, - Писатель спал тут же у себя в рабочем кабинете, остальные комнаты в доме были почти что нежилыми, заброшенными.

Иногда в жизни Писателя появлялась какая-нибудь женщина, которая казалась ему менее неприемлемой, чем остальные, она объявляла войну уродливой и неудобной старой мебели, загромождавшей дом, ругала стулья с высокими жесткими резными спинками и протертой, раздерганной на нитки парчой сидений, книжные шкафы из черного дерева, источенного извилистыми ходами червей, узкий гроб стоячих часов в коридоре с давно уже неподвижным медным диском маятника. Но женщины приходили и уходили, а мебель оставалась.

Она неизменно побеждала в этом поединке.

Захотелось курить. Писатель привстал с кресла и привычным жестом потянулся к подоконнику, где стояла коробка с принадлежностями для чистки трубки. Он сделал это машинально, не задумываясь.

И в ту же минуту картина изменилась: все четыре фигуры в комнате ожиля, переменили положение, и на него теперь были устремлены, нацелены четыре зонтика. И там, где у скромно-клетчатого зонтика главаря должно было быть острие, шишечка, Писатель ясно увидел круглое темное отверстие. Дуло.

И тут все стало ясно. Все встало на свои места. Конечно, это не полиция - полицейские извлекли бы в случае нужды пистолеты-автоматы установленного образца.

Нет, это были честные гангстеры, свято выполняющие свои обязательства, обслуживающие за мзду какую-нибудь корпорацию или даже отдельного политического деятеля.

Писатель принял прежнюю позу.

И сразу нацеленные на него зонтики опустились, опять стали обыкновенными зонтиками, все успокоились.

Неправительственное мероприятие. Сугубо частная акция. Ну что ж, пусть будет так. Но только интересно, для кого ведется игра…

– У вас очень пыльный ковер, - заметил главарь, задумчиво глядя себе под ноги. - Могу посоветовать пылесосы фирмы “Гамлет”. Не буду скрывать, что я обслуживаю иногда эту фирму (хотя сегодня работаю не на нее - иначе я не стал бы, разумеется, ее называть). С вас фирма, конечно, не возьмет никаких денег. Еще бы, автор “Смеющейся шепотом листвы”! И “Семи цветов радуги в капле воды”… Они будут счастливы прислать вам безвозмездно опытный экземпляр нового пылесоса “Полоний-6” с двадцать одной переменой наконечников. Мне достаточно им только намекнуть…

Писатель, морщась, вспомнил идиотские дорогие рекламы, которые уже начали появляться в журналах: “Если бы Гамлет проткнул Полония через ковер, вычищенный нашим пылесосом, то рана не была бы смертельной. Полная гарантия - ни грамма пили, ни одной бактерии или бациллы!”

– А вы читали мои книги? - спросил Писатель у странного посетителя.

– Литература - моя слабость, - ответил честный гангстер, - мое хобби. Мне повезло, я иногда оказываю услуги одному книготорговому дому. И благодаря этому имею все лучшие ваши издания на мелованной бумаге и в роскошных переплетах. Вы так знаете природу… людей…

– Думаю, что вам тоже нельзя отказать в знании людей, - пробурчал Писатель.

– Да, пожалуй. - Главарь скромно наклонил голову. - Люди моей профессии, уйдя на пенсию, могли бы, несомненно, создавать очень интересные книги. Но, во-первых, мы работаем в закрытой области, где многое нельзя предавать гласности. А во-вторых, нас обычно убивают до того, как мы уходим на покой, - добавил он эпически. - Каждая профессия имеет свои плюсы и минусы.

Резко открылась дверь. Присутствующие подняли было зонтики, но тотчас опустили их.

На пороге стоял человек лет пятидесяти, солидной наружности, с красивой сединой в волосах и медлительными, барственно-властными движениями. Он был без шляпы, на его строгом и дорогом серо-стальном пальто не было ни капли дождя, значит, подъехал на машине.

Он сказал коротко, небрежно, презрительно: - Брысь!

На лацкане его пальто был приколот значок: глаз, человеческий удлиненный глаз в древнеегипетском стиле.

Это была эмблема объединенной компании радио и телестереовидения “Око Ра”.

ОДИН ИЗ ТРИНАДЦАТИ

 (Визит третий)

Интеллигентный вождь честных гангстеров встал со стула, брови его страдальчески изогнулись.

Пришедший сказал отчетливо: - Не по тому следу идешь.

Шеф гангстеров поморщился.

И движением бровей отослал всех остальных из комнаты (надо же оберегать авторитет руководителя).

Тех как будто ветром сдуло.

Писатель сообразил, что знает пришедшего. Это. был один из тринадцати генерал-директоров компании “Око Ра”, который выбился из низов благодаря своим незаурядным организаторским способностям и полной неразборчивости в средствах. Он несколько раз уговаривал Писателя принять участие в передачах компании, но тот неизменно отказывался.

Генерал-директор вошел в комнату и, по-хозяйски Сдвинув бумаги, присел боком на край письменного стола. Он производил впечатление человека, который не привык спрашивать разрешения даже в чужом доме. Главарь гангстеров остался стоять, опираясь на свой клетчатый зонтик.

– Полуслепой дворник что-то сдуру наболтал, а ты и поверил. Прозевали, упустили! - сказал генерал-директор беспощадно. - Знаешь улицу Девы Марии за старым кладбищем? - Гангстер не переменил положения, но глаза его стали внимательными, настороженными. - Да, вот где тебе надо было быть с твоими людьми, по крайней мере, час назад. Это самая точная информация… и полученная не от тебя, заметь.

– Разрешите идти? Действовать?

– И потом шум. Слишком много шума, - генерал-директор рукой в серой замшевой перчатке, не глядя, указал на разбитое стекло книжного шкафа. - Сколько раз говорилось: только в случае самой крайней необходимости.

– Неквалифицированные кадры, - скучно оправдывался честный гангстер. - Много новичков. Горячатся.

Генерал-директор сидел боком на краю стола, покачивал ногой, небрежно слушая гангстера.

– Ну хорошо, ладно, - он поджал губы. - Отправляйся. Там рядом с моим шофером сидит один… тип, он вас проводит. И все расскажет. - Неодобрительно посмотрел вслед гангстеру, который бесшумно прикрыл за собой дверь. Вздохнул. - А ведь это еще один из лучших.

– Не помню, чтобы я на сегодня приглашал.гостей, - сказал Писатель.

Сюжет развивается стремительно, но все более непонятно. И, право же, легче вынести загадочный визит красивой женщины, чем шпика, а затем бизнесмена.

Генерал-директор сообразил, что действительно явился к Писателю на дом без приглашения и даже без предупреждения. Его озабоченное лицо стало улыбчатым, любезным, почти льстивым… он начал извиняться, что потревожил, отнял время у такого, э-э, известного…

Потом добавил негромко, бархатно:

– Хотелось бы, э-э… с вами поговорить. Так сказать, неофициально, по душам. Лучше всего за коньяком, как мужчина с мужчиной. Если вы позволите, у меня в машине… Французский, настоящий “Фоль бланш”.

– Говорите всухую.

Бизнесмен послушно наклонил свою барственную голову с благородной сединой. Он был удивительно послушен, предупредителен.

О, он ведь не требует, чтобы Писатель ему отвечал, ему не нужны ответы, ему вообще ничего не нужно, никаких твердых обещаний или гарантий. Ему достаточно, если его просто выслушают. Заметил ли Писатель, что он всех удалил, убрал от его дома, даже сторожевого поста не оставил - так он уважает Писателя, его прекрасные произведения, э-э… (Бедный бизнесмен, сколько ни тужился, не мог вспомнить ни одного произведения и оставил эту попытку.) Вся шайка направлена в район старого кладбища, там, на улице Девы Марии, видели похожего человека, похоже одетого - черный дождевик, толстый клетчатый шарф, дымчатые очки, приметная большая белая сумка с ремнем через плечо и металлической монограммой. Пусть побегают, помокнут под дождем!

Он сделал все, что мог, и, право же, не возражает, чтобы об этом знал Писатель - и другие… друзья Писателя… (Бизнесмен оглянулся на дверь и немного повысил голос.) Конечно, это пустяки, более чем скромная услуга, но все-таки, э-э… словом, он рад быть полезным. Если когда-нибудь, со временем Писатель и его друзья… будут иметь большой вес в стране, станут силой (бизнесмен опять оглянулся на дверь и стал еще доверчивее и любезнее), то тогда… один из них, возможно, вспомнит этот небольшой эпизод… крошечную помощь доброжелателя…

Писатель выслушал бизнесмена.

Ответа не требовалось. Он и не стал отвечать.

– Хорошо бы все-таки что-нибудь написать за сегодняшнее утро, - пробурчал он хмуро себе под нос, вертя в пальцах ручку.

Чужие дела в их непонятной запутанности стали уже утомлять Писателя. Хотелось полностью отключиться, начать работать. Уйти с головой в работу! Замысел новой повести не так уж плох, хотя контуры еще только вырисовываются… герой небанален, в нем есть…

Бизнесмен, все такой же покорный, ушел. За ним гулко захлопнулась входная дверь. Писатель встал, с облегчением раздвинул занавеси, пошире распахнул окно (он не терпел~ сумрака, духоты, любил яркий свет, свежий воздух, сквозняки). Дохнуло сыростью, на столе сильнее зашевелились бумаги, углы которых отгибал и закручивал ветер. Сразу стало хорошо, привычно.

Писатель сел поудобнее, расправил плечи. Пододвинул к себе лист бумаги, перечел написанное: “Стояло раннее, совсем раннее утро, такое бескрасочное, каким бывает только что родившийся ребенок, которому…” За его спиной густой мужской голос тихо сказал:

– Не пугайтесь. Я вам ничем не угрожаю. Я безоружен. Только не оборачивайтесь,

ТОТ, КОГО ИСКАЛИ

 (Визит четвертый)

Что-то ему сегодня очень часто говорили: “Не угрожаю”, “Вам ничто не грозит”, “Не пугайтесь”.

Не слишком ли часто? Когда человеку сотый раз скажут “Не бойтесь”, может быть, пора начать бояться?

Он сидел, не оборачиваясь, и ждал. Голос как будто шел из-под кровати.

– Только не оборачивайтесь. И пока не разговаривайте со мной, не отвечайте. Закройте окно, если вам не трудно. И задерните занавеси. Так. Спасибо. Я не боюсь. Но просто хочется довести дело до конца. А нам могут помешать.

Когда Писатель, покончив с окном, повернулся, человек уже вылез из-под кровати и теперь отряхивал пыль с колен.

Он не знал этого человека. Никогда в жизни его не видел.

А если бы видел - вероятно, не забыл. Наружность была запоминающаяся.

Незнакомец был великолепный мужчина в расцвете сил, с широкой грудной клеткой и свободным размахом плеч, голубыми наивносерьезными глазами и тёмно-русыми кудрявыми волосами, которые падали кольцами на его круглый выпуклый лоб. Он был в какой-то будничной шерстяной рубашке, с платком, повязанным у шеи, и держался совершенно по-домашнему, непринужденно. Взгляд у него был добрый, немного отрешенный, но что-то в очертаниях рта, в повороте крепкой шеи говорило о силе, упорстве, даже, может быть, упрямстве, которое трудно преодолеть.

– Не запереть ли входную дверь? - предложил Писатель. - Я, правда, никогда этого не делаю. Но при таких обстоятельствах…

– Пожалуй, разумно.

Писатель пошел и запер дверь, с трудом дотянув изрядно проржавевший крюк до покосившейся петли. Потом вернулся в комнату.

Незнакомец стоял у полки, просматривал названия на корешках книг.

Когда вошел Писатель, он повернулся. Сказал приветливо:

– Вы Писатель? Рад познакомиться.

– Я тоже, - ответил Писатель, невольно поддаваясь обаянию незнакомца и сам удивляясь этому.

И пожал протянутую руку.

– Перехожу прямо к делу. Нас могут, к сожалению, прервать. - Незнакомец сел на кровать, пружины под ним жалобно застонали, прогибаясь. - Я изобретатель.

Изобретатель? Вот как? Писатель разочарованно откинулся на спинку кресла. Надо же, чтобы так банально кончилась эта необыкновенно яркая и занятная история…

Время от времени в его дом открытых дверей проникали непризнанные, неприкаянные изобретатели.

По большей части это были издерганные люди с высоким баллом рассеянности, они обвиняли в слепоте и неблагодарности весь род людской, портили в доме электричество, тыча в розетки вилки каких-то странных приборов и устройств, прожигали пол кислотами, забывали в передней и на кухне небольшие пакеты в газетной бумаге, которые потом неожиданно взрывались, приводя в трепет старушку уборщицу.

Один изобретатель предлагал удвоить продолжительность жизни человека с помощью микродоз мышьяка, принимать которые надо было с раннего детства. У другого была идея, что электроподогрев Саргассова моря, осуществляемый сверхмощными плавучими установками, должен вызвать невиданный рост водорослей, их миграцию и совершенно изменить флору Мирового океана, а следовательно, и кормовую базу животных, людей.

Третий искал состав, который, если смазать им человеческую кожу, создаст невидимую непроницаемую пленку, делающую человека практически неуязвимым для холодного и огнестрельного оружия. Четвертый хотел повысить процент рождающихся гениальных детей путем, облучения всех молодоженов по разработанной им специальной методике…

Но этот изобретатель не был ни желчным, ни раздражительным, он был нетороплив, задумчив, погружен в себя. Он внушал доверие.

Может быть, все-таки стоило его послушать, прежде чем делать окончательные выводы.

– Видите ли, я физиолог. И могу воздействовать найденным мною способом на определенные клетки головного мозга. Могу возбуждать их деятельность или, наоборот, угнетать, не копаясь в мозгу, не вживляя туда электроды, вообще не прикасаясь… Впрочем, специальные подробности вам ни к чему, - прервал он сам себя. - Достаточно будет сказать, что после долголетних поисков я нашел “лучи воздействия”, стабилизировал и зафиксировал их, научился их получать, научился ими владеть. Очень трудно было увеличить радиус действия, сначала они с трудом срабатывали из одного угла лаборатории в другой, а потом я научился из сарая, где была моя лаборатория, направлять пучок лучей на дом и отчаянно радовался. Но скоро это расстояние показалось мне детским… Встали инженерные задачи, мне пришлось отвлечься, кое-что изучить. При проектировании и конструировании “аппарата воздействия” - а я его делал и собирал сам, вот этими руками, с малой помощью жены и тестя, ну, отдельные, особо сложные и сверхточные детали, правда, заказывал по своим чертежам на стороне… так вот, особое внимание пришлось уделить размеру и весу аппарата. Первоначальный вариант - шкаф, затем габариты небольшого чемодана, в дальнейшем - ящика изпод сигар…

Писатель слушал - и нехитрое деловое повествование понемногу захватывало его. Годы труда. Долгие годы поиска. Были неудачи, ошибки, иногда казалось - все, тупик, конец, потом опять впереди загорался заманчивый огонек надежды, который ведет искателей.

Незнакомец рассказывал об этом скупо, с достоинством, сидя на небрежно застеленной чужой постели, поставив локти на колени и подперев кулаками голову. Хорошо, что он имел возможность смолоду бросить преподавание, уйти из провинциального института, где ему собирались присуждать какие-то степени, заставляли делать обязательные темы. Бог с ними! В течение пятнадцати лет он имел в своем распоряжении помещение для экспериментов, куда никто не совал носа, имел средства для закупки или заказа лабораторного оборудования… и работал, работал сколько душе хотелось - и днем, и по ночам.

– Частная благотворительность? - попытался выяснить Писатель.

Но тот только отмахнулся.

Он не хотел, чтобы его отвлекали от главного.

– Аппарат действует безотказно. Да вот вы сейчас сами увидите.

Встал, прошагал по коридору, исчез за поворотом - и тут же вернулся с сумкой в руках. Сумка была из белой кожи, с ремнем, чтоб носить через плечо, на ней поблескивала медная вязь замысловатых инициалов. Кто-то уже говорил сегодня Писателю о белой сумке с медными инициалами… Но сейчас припоминать не стоило, было не до того.

Изобретатель со всевозможными предосторожностями достал из сумки сверток каких-то мягких тряпок, а из свертка - коробку размером немного больше портсигара, из обычной пористой пластмассы скучного серовато-мышиного цвета (на улицах города стояли ящики для мусора из такой пластмассы). Открыл, показал смонтированное на крышке с внутренней стороны чтото вроде пульта управления - набор крошечных кнопок, рычажков, клавиш. Поиграл клавишами, потрогал кнопки. Опять закрыл коробку, поднял до уровня глаз Писателя, повернул к нему ребром. Там обнаружилось отверстие, очень узкая, удлиненная прорезь - как будто просто рассекли ножом пористый серый материал, и края чуть разошлись. Прорезь чернела тонкой чертой, похожей на случайную трещину, царапину.

…Кто-то ведет за руку - это отец - какой он большой, как высоко его шапка, плечи, надо сильно закинуть голову, чтобы это разглядеть, - гам, наверху, другой ветер и вообще все, конечно, другое; отец видит совсем другое, чем я, дальние-дальние дали, а может быть, даже те страны, где львы и пески, как нарисовано в книжках (хотя это я думаю, конечно, не всерьез, вроде как посмеиваясь - ведь я уже умею читать и знаю, что пальмы и пустыни от нас очень далеко, туда надо ехать). Зато, если смотреть вниз, как близко асфальт, растоптанный мокрый снег и как крупно видны башмаки прохожих, уверенно шагающие, приминающие снег, - и рядом все время мои детские ботинки, коричневые, круглоносые, мокрые, кое-где поцарапанные. Ботинки торопливо, учащенно ступают по черному мокрому асфальту, по остаткам серого снега, на себя непохожего, растекающегося водой, - моя короткая рука, сильно вздернувшись вверх, старательно держит палец отца с жестким желтым кольцом - а еще я вижу свои лохматые рейтузы, край меховой куртки… А отчего это в книжках не бывает таких картинок, чтобы была улица, дома и еще было видно плечо художника или живот, бок, кусок его пальто, или нога, колено - ведь всегда видишь кусок себя самого, хоть немного от себя, хоть что-то, без этого нельзя, не получается.

Губы у меня улыбаются сами собой, все время улыбаются.

От счастья. Я иду и чувствую - сегодня день счастья. Отец купил Мне только что в магазине игрушек великолепный большой самолет, о котором я Давно мечтал, ярко-синий, с вертящимся прозрачным пропеллером, похожим на крылья живой стрекозы, с убирающимися шасси и отворачивающимися рулями высоты. Я долго выбирал (самолеты были всех цветов: красные, голубые, зеленые, серые, фиолетовые, черные, оранжевые) и выбрал все-таки синий цвет, цвет неба.

Я иду торопливой, подпрыгивающей походкой, стараясь поспевать за отцом, который несет под мышкой коробку с моим самолетом, - а тем временем понемногу меня одолевают сомнения. Я все вспоминаю ослепительный оранжевый самолет, который отверг ради синего… и мне уже начинает казаться, что синий цвет гадкий, неприятный, тусклый, что на мой самолет скучно смотреть, что каждый мальчишка должен завидовать хозяину того ярко-оранжевого, огненного, ослепительного самолета, который остался в магазине на полке.

И я уже знаю (мы приближаемся к повороту), что вот сейчас на углу возьму и скажу отцу про оранжевый самолет. И в то же время понимаю, что не нужно это говорить, что отец терпеливо ждал в магазине, не торопил меня, дал выбрать… И что, как только я скажу эти слова, произойдет что-то ужасное, страшное для меня, непоправимое! И все-таки я знаю, чувствую, что обязательно скажу, не сумею не сказать, не смогу удержаться, как нельзя удержаться на скользкой, крутой ледяной горке… что уже начал сползать, медленно ползу к неизбежному - по мере того как неотвратимо приближается угол дома, за который нам надо сейчас заворачивать.

– Пап, - говорю я быстро, набравшись отчаянной решимости, - а рыжий был лучше. Я больше хочу рыжий.

Я говорю это, торопясь и задыхаясь, проглатывая концы слов, как раз на углу. На том самом углу, за которым (я это твердо знаю) меня ожидает беда. Ожидает возмездие.

Я говорю - и отец, нагнувшись ко мне со своей высоты, останавливается. Как раз на углу. Его большая теплая рука с жестким тяжелым кольцом делает какое-то нерешительное движение в моей руке.

– Ты знаешь… - Отец как будто что-то взвешивает, соображает. - Дело в том… Я как раз забыл купить сигареты. - Он принимает решение. - Ну что ж, так и быть, давай вернемся. Ты получишь свою рыжую машину, а я сигареты. - Покашливает. И делает маленькую педагогическую добавку: - Только следующий раз будь умнее. - Смеется. - Особенно когда будешь выбирать жену.

Мы поворачиваем обратно. Я так и не обогнул грозный угол дома, так и не узнал, что же мне, собственно, угрожало. Отец и я - мы идем обратно, дружно и весело спешим навстречу радости, навстречу огненному новому самолету, которому завтра будут завидовать мальчишки с нашей…

Все вернулось на свое место.

Вернулись стены рабочей комнаты, окно, слабо просвечивающее сквозь плотные занавеси, вернулась коекак застеленная кровать и человек с голубыми глазами любопытного ребенка и выпуклым лбом мыслителя. В руках он держал пластмассовый ящик.

Вернулся ровный, монотонный ропот дождя за окном, приглушенное сонное шуршание капель в листьях.

Писатель сидел, откинувшись на спинку кресла, пытаясь собраться с мыслями. Кто мог знать обо мне такое - подсмотреть, подслушать - я никогда этого никому не рассказывал, вообще, разве такое рассказывают, разве можно такое рассказать, со всеми подробностями этой существующей только в прошлом улицы, с уходящими узко вверх стенами ее коричневых домов и коричневым, немного клубящимся воздухом прошлого, с теплом руки покойного отца - это ведь неповторимо, невоспроизводимо, вся эта сумма ощущений, запахов, привкусов, мимолетных душевных движений, почти не выразимых словами, - да я и сам не помнил этого, не знал, что помню, несу в себе…

Писатель крепко протер ладонями лицо. И начал не так уверенно, как обычно, немного бессвязно:

– Но вы знаете… В жизни было иначе, а тут… - он затруднился, как это назвать, - в вашей… передаче…

Изобретатель, смущенно-гордый, улыбался доброй улыбкой победителя.

– Я ведь не знаю, что вы видели. Это чисто личное, субъективное, у каждого свое. Вы должны были увидеть желаемое, исполнение желаний… даже если они в действительности когда-то не исполнились. - Объяснил: - Так я настроил аппарат. А на каком материале - ну это уже от меня не зависит. Материал подсказывает ваша жизнь, ваш опыт. - Он щелкнул крышкой коробки, опять открылись рычажки и кнопки микропульта. - Но можно ведь дать и совсем другую настройку. Ну например… - Стал трогать клавиши, осторожно перемещать рычаги. - Воздействие может быть, наоборот, раздражающим. Может не устранять, а, скажем, обнажать и обострять противоречия, конфликты. - Он сказал негромко, задумчиво: - Иногда это важно для лучшего познания жизни. Для активизации человека на борьбу со злом. - И, обронив мимоходом эту мысль, с минуту молча смотрел на серенькую коробку, которая обещала так много, так много в себе заключала неизвестного, еще не раскрытого.

Потом решительно хлопнул крышкой, отложил аппарат в сторону.

– Ладно, не надо больше демонстраций, успеется. - Отмахнулся. - Не в этом сейчас дело. Важно изучить новый процесс, выявить природу и закономерности воздействия. Огромное поле научной деятельности… встают очень интересные теоретические вопросы…

Но Писатель не спешил углубиться в чистую теорию.

– А как вы ставили опыты? Выходит, только на себе самом?

– В основном на себе, - подтвердил изобретатель. - А если на моей жене, на ее отце - тогда просил рассказать… возможно подробнее, точнее. Но это уже потом, к концу. А первое время только на себе - я ведь не знал, чем рискую, и не мог, не имел права втягивать других. - Об опасности он говорил просто, спокойно, без рисовки. - Я бродил вслепую. Действие на меня лучей было сильным, но самым неожиданным. То полнейшая потеря памяти, классическая форма амнезии - от перегрузки мозга, возможно. То совсем ранние, чуть ли не младенческие воспоминания - неестественно яркие, четкие, с подробностями вплоть до завитка какой-то дурацкой погремушки. Избавиться от них я не мог, было очень утомительно. А однажды я целый месяц был в странном состоянии… в духовном анабиозе, что ли, на грани бодрствования и сна, жизни и смерти. Ел, если меня кормили, гулял, если прогуливали, но, кажется, не мыслил, не сознавал своего существования. Страшная штука! - Лицо его потемнело, он сжал кулаки и упрямо нагнул лоб. - Знаете, сам себя ввел в такое состояние, а вот вывести… Хорошо, что он всегда на всякий случай рассказывал жене все основное о своей работе. И вел подробные записи. Она, в конце концов, вывела его из анабиоза, хотя и с большим трудом. Искала, пробовала, ошибалась, уже совсем отчаялась вернуть его в нормальное состояние. И вдруг кончились его блуждания в мире неизвестного, он вернулся к людям, стал самим собой. Теперь это уже пройденный этап - он знает, как вводить в анабиоз и как выводить.

– Тише! - резко сказал Писатель - Кто-то, по-моему, ходит под окнами. Ведь любой из этой шайки может вернуться. Надо быть настороже.

Оба замолчали, прислушиваясь.

Но не было слышно никаких посторонних звуков - только равномерное доверчивое бормотание дождя, успокаивающее, усыпляющее.

Неприятно резко прозвучал звонок телефона. Писатель снял трубку. Серебристый женский голос сказал с мягкой, вкрадчивой настойчивостью:

– Говорит ваша читательница. Поклонница вашего таланта. Мне так хотелось бы увидеть вас…

– Я занят.

– …увидеть вас. Сегодня, сейчас. Вы верите в предчувствия? Мое чутье мне говорит…

– Извините, у меня люди. Как-нибудь в другой раз. - Писатель, не вслушиваясь в серебристое назойливое щебетанье, положил трубку на рычаг.

Только дуры-поклонницы ему сейчас не хватало!

ВСЕВИДЯЩЕЕ “ОКО РА”

 (Визит четвертый, продолжение)

– А как же вы все-таки сумели поссориться с телекомпанией? Что между вами общего? Не хотел бы я иметь такого врага, - серьезно сказал Писатель, - а я вроде не из самых трусливых.

Изобретатель стал рассказывать.

Он человек непрактичный, далекий от реальной жизни, неумелый. Когда настало время действовать, решил обратиться Б какую-нибудь газету, которая могла бы сразу дать изобретению огласку, разрекламировать его. Но потом вспомнил про компанию “Око Ра” - у них был дома старенький телестереоприемник, на нем стояла эта марка. И вот однажды он поехал в столицу (а ему не так-то легко выбраться, это бывает очень редко), узнал в справочном киоске адрес и разыскал многоэтажный дом… ну, такую башню в египетском стиле, с фигурами. (Писатель зябко передернул плечами.

Он знал этот уродливый, безвкусный небоскреб, с претензией на оригинальность, где сквозь пышный нелепый декор из обелисков, рабов, скарабеев, лотосов, пилонов, фараонов стоячих и фараонов сидячих жестко проглядывал костяк беспощадно-современного делового здания, здания-дельца.) Поднялся на лифте на двадцать четвертый этаж, там кабинет, сидит женщина. Говорят, один из директоров, может решать вопросы… как ее, такое имя из мира природы… Его не хотели пускать, он пошумел, вышла эта женщина, посмотрела на него и сказала: “Пусть войдет”.

– Красавица Флора? - догадался Писатель.

– Вот, вот. Именно она.

Много лет назад молоденькая дебютантка с безукоризненной фигурой в одной из передач компании, сделанной по мотивам картин Боттичелли и других художников итальянского Ренессанса, сыграла роль прекрасной Флоры, богини цветов и юности. Она имела большой успех. Телезвезда, которая в память своей первой роли продолжала выступать под именем Красавицы Флоры, сделала грандиозную карьеру. Играла из года в год Клеопатру, царицу Савскую, Мессалину, Леду с лебедями, владычицу планеты Венера, дитя джунглей, воспитанное гориллами, и многие другие роли, для которых не требовалось одежды. Выступала в варьете, снималась в кино. Со временем она стала одним из тринадцати генерал-директоров компании, почти совсем не выступала, показала себя весьма деловым человеком, составила немалое состояние. У нее было чутье, она безошибочно предугадывала, что будет иметь успех, славилась своим пониманием “среднего человека”. Она и себя с гордостью называла “средним человеком, взлетевшим на двадцать четвертый этаж”, говорила репортерам, что не знает ничего сверх того, что печатают вечерние газеты, иллюстрированные журналы, и за всю жизнь не прочла ни одной “умной книги”.

Здесь рассказ изобретателя стал менее связным. Писатель понял - Флора, заперев дверь своего кабинета, не захотела даже слушать об изобретении. Однако она была очень мила с посетителем и предложила ему поужинать с ней в ночном закрытом клубе “Око Ра”, который считался в городе весьма фешенебельным и куда многие стремились попасть. Когда он отказался, наивно заметив: “Я, знаете ли, женат. Зачем же я с вами пойду?”, в ее настроении произошел заметный перелом. Она сказала довольно грубо, что он, очевидно, авантюрист, шантажист, что стоило бы рассказать о его штучках на совете директоров и тогда его, наверное, засадят в тюрьму или в дом умалишенных. Тут - он не вытерпел, схватил ее покрепче за руки, бросил на кушетку, достал аппарат, настроил его определенным образом, направил на нее луч… Он не знает, не может знать, что она видела, это ведь сугубо индивидуальное, но, так или иначе, она была очень потрясена, подавлена, так и осталась лежать с закрытыми глазами. А он быстро ушел - во-первых, надоела вся эта канитель, во-вторых, надо было успеть на поезд, он обещал быть дома к определенному часу, а кто же любит нарушать свое слово, это неприятно.

– Дома сразу паника, тревога. Знаете, женщина, даже лучшая из женщин, святая, преданная… По-видимому, Красавица Флора все-таки привела в исполнение свою угрозу - рассказала об изобретателе на Совете Тринадцати, знаменитом совете генерал-директороз компании “Око Ра”, который всегда заседал на двадцать четвертом этаже “египетского небоскреба”.

Так или иначе, когда он сегодня рано утром приехал в столицу и узнал в киоске адрес Писателя, то за ним стали следить, обстреляли… он попытался уйти дворами, полез по пожарной лестнице, на балконе его ждали в засаде какието люди, очень хилые, хлипкие… облепили его, как тесто, он не виноват, но, кажется, кто-то из них полетел через перила, он совсем этого не хотел, хорошо, что там невысоко. Удивительно неприятное утро, столько ерунды.

– А вы все время так и прятались под кроватью?

Изобретатель ответил безмятежно:

– Нет, сначала в ваших часах… там стоят, у входа. Знаете, чем проще, тем труднее увидеть. - Он неожиданно улыбнулся озорной, почти мальчишеской улыбкой. - Это не мое открытие, об этом есть отличный рассказ у Эдгара По.

– И как же вы представляете себе дальнейшее? - спросил Писатель.

– Первый этап пройден. Теперь нужна широкая гласность, открытое обсуждение. И чтобы многие этим занимались. Нужны серьезные экспериментальные работы, сравнение результатов, анализ. Нужно сотрудничество психологов, физиков, физиологов, создание специальных лабораторий, институтов, международные связи. Вы неспециалист, я понимаю… Но мне требуется совет независимого, абсолютно порядочного человека. И я выбрал вас, - уважительно, с какой-то детской доверчивостью сказал изобретатель. - Я сделаю то, что вы посоветуете. В вашем “Дневнике интеллигента” я прочел: “Давно пора авторитет власти заменить властью авторитета”. Тот, кто это написал, не может обмануть дове… - И вдруг остановился на полуслове, прислушался. - Как хотите, но, по-моему, стучат.

Да, стучали. Кто-то стучал во входную дверь. Теперь Писатель и сам слышал.

– Ничего не сделаешь, придется открывать, - Писатель встал. - Надеюсь, это моя стряпуха. Хотелось бы думать, что авантюрная часть истории уже позади.

Изобретатель сказал серьезно, тяжеловесно:

– Вы извините… нужна разумная осторожность. - И привычно полез под кровать.

Уже исчезла его голова, торчали только ноги, забавно извиваясь.

Вдруг ноги стали неподвижными.

Изобретатель под кроватью что-то говорил - трудно было разобрать что. Доносилось только: “…а…а…” Потом ноги опять зашевелились, задергались (все это было бы смешно; если бы не общая напряженная ситуация), изобретатель пополз обратно.

Вот показалась его кудрявая голова, ясные ребяческие глаза.

– Давайте сумку сюда. Быстрее! Она заметная… может выдать.

Прижав к животу белую сумку с монограммой, он опять нырнул под косо свесившееся одеяло и на этот раз исчез совсем.

Писатель, насвистывая сквозь зубы, пошел открывать.

ОПЯТЬ ОНА

 (Визит пятый)

Это была опять она. Дама в красном плаще. Рассерженная Медея со змеящимися, как будто одушевленными волосами, которые сейчас, когда она стояла на ступенях крыльиа, ветер выдувал из-под капюшона, красного с черной оторочкой. Право, ей следовало бы ездить на колдовской колеснице, запряженной драконами. Но, судя по сапогам, густо залепленным грязью, она немало походила сегодня пешком. Что ж, у драконов, наверное, тоже бывают выходные дни,

– Однако вы довольно долго продержали меня под самым стоком воды. У вас льет именно над входом. - Она отодвинула Писателя в сторону (толчок был чувствительный, совсем не женский) и решительно прошла в коридор. Надменная, очень прямая, прислонилась спиной к деревянному ящику часов. - Стали запирать дом? Очаровательно. - Ее яркая улыбка была полна яда. - Вероятно, после моего утреннего визита. Ну, ведите меня в комнату, что же вы? - прикрикнула она на Писателя. - Живее!

Пожав плечами, Писатель повел ее в комнату. Скинув с плеч мокрый красный плащ, Медея на ходу пренебрежительно бросила его на письменный стол, осталась в узких брюках, заправленных в сапоги, и в темном глухом свитере без всякой отделки или украшений. Беспощадно пятная ковер грязными сапогами, прошла к окну и села в кресло. Писатель отметил про себя, что даже в продавленном кресле гостья сидела с очень прямой спиной, вся собранная, напряженная, - видимо, она вообще не умела расслабляться.

– Скажите мне спасибо. Все сделано, все улажено. Я все уладила, - сказала она резко, подчеркивая слово “я”. - Специально прогулялась раз и другой по улице Девы Марии, что за старым кладбищем… Эти дураки-агенты немедленно клюнули и пошли по следу! - Она, видимо, все еще переживала упоение борьбы, глаза ее сверкали, щеки окрашивал нервный румянец. - Я была в черном плаще, как он, рост у меня приличный, почти мужской. Волос не видно, если капюшон застегнуть наглухо, лицо прикрывала шарфом и темными очками. Ну и сумка, конечно… точно такая же, как у него, почти те же буквы. С плащом - вы понимаете, конечно, что я сделала…

Нет, Писатель не понимал.

– О господи! Так просто, - сказала она с отчетливым презрением. - Все мужчины тяжелодумы… Они должны искусственно развивать в себе наблюдательность к мелочам, тогда как мы, женщины, мелочны от природы. Любая деревенская девчонка, ревнуя, такое разглядит в своей сопернице, что не снилось никаким сыщикам мира!

Она потянулась за своим плащом, который красным пятном лежал поверх разложенных бумаг Писателя.

– Вот так… - И жестом фокусника вывернула плащ наизнанку, на его черную оборотную сторону. - Это же само напрашивается.

Теперь на письменном столе лежал брошенный густо-черный плащ, только где-то за обшлагом рукава чуть сквозила узкая красная полоска.

– Да, проще простого, - сказал Писатель задумчиво, поднимая рукав и для чего-то заглядывая в его красные недра.

Аи да баба! Обманула честных гангстеров, запутала их, закружила.

У них еще будут, чего доброго, серьезные неприятности по службе!

А потом, когда надобность миновала, она, вероятно, выбросила сумку в канал, наложив в нее камней, перевернула в подворотне плащ на красную сторону. И оборвался, исчез след мужчины в черном плаще, который разгуливал по улице Девы Марии. Остроумно, ничего не скажешь.

Неожиданно Медея сказала, повысив голос, подчеркнуто громко:

– Выходи, не дури. Ты слышишь? Ведь я прекрасно знаю, что ты тут.

Повисло молчание. Никто не откликался.

Она встала, решительным жестом сунула руки в карманы брюк, надменно вскинула голову.

– Ну? Живее! Слава богу, я не слепая. На самом видном месте лежит… а я-то его вчера искала… рукав от моего вязанья. - На письменном столе Писателя осталось лежать тряпье, в которое был завернут аппарат изобретателя. - Хватит! Довольно игрушек! - В голосе ее послышались резкие ноты. - Иди-ка сюда.

Из-под кровати медленно, как будто нехотя, вылезла на свет голова, показались плечи… Встал широкогрудый мужественный человек, смущенный, как школьник перед учительницей, неловко переминаясь с ноги на ногу.

– Ну, натворил глупостей? За один день столько напортил. Хорошо, что я поспела. Ты как ребенок, ты ведь не знаешь жизни, тебе нельзя действовать самому. Вот что получается, - она показала на разбегающиеся по стеклу книжного шкафа трещины, - когда ты один едешь в город. - Тон у нее был снисходительный, матерински покровительственный. - Теперь ты понял, что это я - и только я - спасаю тебя от забот и неприятностей? Оберегаю тебя от самого себя? Что только со мной ты в безопасности?

Он слушал молча, не протестуя, но и не соглашаясь. Лицо у него было какое-то темное, усталое, в кудрявых волосах запутался пух от перины. Голубые глаза смотрели в сторону, и трудно было понять, чего в них больше - покорности или упорства.

– Ну хорошо, об этом потом. - Она перешла к деловым распоряжениям. - А сейчас возьми плащ…

Он, видимо, привык слушаться этого голоса, подчиняться ей во всех житейских вопросах. Повернулся было, чтобы идти в коридор и разыскать там свой припрятанный плащ, но она остановила его.

– Да нет, не тот. Мой, конечно. Вон лежит. И не на черную сторону… Они же тебя ищут именно в черном. Выверни! - Он вывернул плащ на красную сторону, но она опять осталась недовольна. - Дай сюда! Я дважды входила в дом в красном, может быть, всетаки один из них… Не стоит рисковать!

Взяла и резким движением рванула черную подкладку, черное отделилось от красного (клацнули, открываясь, кнопки, которые их скрепляли). Черное оказалось, в свою очередь, подбито желтым, она вывернула его наизнанку и аккуратно опять застегнула кнопки, только теперь в ее руках был совершенно неузнаваемый, рожденный заново канареечно-желтый плащ.

– Одевайся! Когда пойдешь, сгибай немного колени, будешь казаться ниже ростом. Вон за тем углом, - она подошла к окну и показала рукой, - машина, за рулем отец. Через три часа будешь дома… в полной безопасности!

– Но я хотел еще… - Он двинулся к Писателю. - Мне необходимо…

– Потом. Все потом. В другой раз.

Он колебался.

– Говорю тебе: в следующий раз. Ты приедешь. Я сама тебя привезу. Но только не сейчас… когда опасно. - Он стоял, упрямо нагнув голову. Она выложила последний козырь: - Не только сам попадешь в неприятную историю, но и других подведешь. Эти молодчики не церемонятся. Им поджечь дом, полный рукописей и книг…

Вздохнув, он сунул одну, потом другую руку в рукава желтого плаща. Застегнулся, поднял капюшон.

– Нет, не через дверь… Иначе сделаем. - Она проскользнула за занавес, бесшумно приоткрыла окно. - Прыгай… и напрямик садом. Угол дома, видишь? Ограда сада невысокая, перелезешь. Прохожих там мало.

Она все учла, все предусмотрела.

Позаботилась решительно обо всем, оставалось только одно - исполнять. Он подошел к окну. Оперся руками о подоконник, последний раз взглянул на Писателя… глаза их встретились…

“Мы увидимся. Он вернется, - подумал Писатель уверенно. - Если будет жив… Непременно!” Изобретатель легко перекинул свое сильное тело через подоконник и спрыгнул вниз. Можно было видеть, как мелькало между деревьями яркое пятно его желтого плаща, когда он бежал через сад. Припав лицом к окну, Медея неотрывно смотрела ему вслед.

– Все, добрался. Сел в машину. - Прикрыла на минуту глаза рукой. - Наконец-то! Уехал. И, кажется, никто за ними не следил. - Она обернулась к Писателю. - А теперь… Ну что ж, теперь нам надо поговорить. Вы должны знать всю правду.

НЕНАВИСТЬ ЛЮБЯЩЕЙ

 (Визит пятый, продолжение)

– Поговорить? Охотно. - Писатель сосредоточенно набивал трубку табаком. Наконец-то это можно было сделать спокойно, не рискуя получить пулю в лоб. - Если вам не трудно, сударыня, то оставьте, пожалуйста, окно открытым, тут душновато. Надо сказать, что у меня редко бывает такой оживленный утренний прием… Кстати, сударыня, вы позабыли представиться. Вы так небанальны, так мило пренебрегаете общепринятыми условностями, но все же хотелось бы…

Она не удостоила его ответом.

Села на прежнее место, в кресло, постаралась привести в порядок свои растрепавшиеся волосы, сколов их на затылке покрепче большой заколкой. Теперь на ее лице проступило новое насмешливо-торжествующее выражение, вздрагивали углы губ - точно просилась наружу дерзкая беззаконная улыбка, крылья тонко очерченного носа трепетали. Очень красивое лицо. Яркое, смелое, сильное. И все-таки что-то в нем было неприятное - может быть, чуть ближе, чем -надо, посаженные глаза? Или надменный излом бровей? Да, опасное лицо.

– Разрешите закурить? - Писатель достал зажигалку.

Она нетерпеливо дернула плечом - курите, какое мне дело. Заговорила медленно, тяжело:

– Ну, так вот. Он не шарлатан, не обманщик… сознательно никогда никого не обманывал. Нет, у него затронута психика. Вы понимаете? - спросила она звенящим голосом. - Он маньяк… ну, просто сумасшедший… Во всяком случае, по временам бывает именно таким. Когда на него находит.

Писатель раскурил трубку и окутался клубами дыма. Он не спешил отвечать. Он явно приготовился слушать дальше.

– У него возникают бредовые, навязчивые идеи: каждый раз какое-нибудь изобретение, открытие мирового значения, которое он якобы сделал. - Она настороженно следила за тем, какое впечатление производят ее слрва. - Умеет говорить об этом толково, связно, логично, так что сначала можно подумать… Но вы, писатель, психолог, вы, конечно, сразу поняли, с кем имеете дело, вас нельзя обмануть, я уверена.

Писатель, не выпуская трубки изо рта, спросил:

– Давно вы с ним познакомились?

– Десять лет назад. - По ее лицу прошла какая-то тень воспоминаний, черты немного смягчились. - Я была студентка, совсем девочка. Но уже тогда умела принимать решения. И я сразу же, в тот первый вечер… - Она замолчала. Писатель не торопил ее, терпеливо ждал продолжения. - Он был одинок, несчастен… болен. Я увезла его и спрятала в своем собственном доме, в маленьком захолустном поселке, которого не найти на карте. Я достаточно богата и могу позволить себе роскошь удовлетворять все его прихоти. Оборудование, приборы… Он ни в чем у меня не знал отказа. Пусть это всего-навсего игрушки, но если эти игрушки облегчают ему жизнь, заполняют пустые часы и дни, то не жаль никаких денег. Он верит, что он изобретатель, чувствует себя настоящим человеком, счастлив по-своему…

– Вы запирали его? - спросил в упор Писатель, разгоняя рукой дым и вглядываясь в это красивое непроницаемое лицо. Она уклончиво повела плечами. - Не отпускали в город? Прятали машину, не разрешали пользоваться ею?

Она стала объяснять:

– Он слишком нервный, чтобы сидеть за рулем. А город на него действует возбуждающе, врачи…