Африка грёз и действительности (Том 1)

Ганзелка Иржи

Зикмунд Мирослав

Иржи Ганзелка и Мирослав Зикмунд — известные чехословацкие путешественники.

Для быстрого восстановления утраченных во время войны внешнеторговых связей Чехословакии друзья предложили предпринять поездку по ряду зарубежных стран. В настоящий комплект вошли книги, которые отражают историю и быт той или иной страны, а также впечатления путешественников от посещения этих мест.

 

 

От редактора

Предлагаемая вниманию читателя книга «Африка грез и действительности» представляет собой описание путешествия двух чехословацких инженеров И. Ганзелки и М. Зикмунда на автомобиле чехословацкого производства. Отправляясь в свою смелую поездку по Африке, авторы не ставили перед собой цели изучить экономику, историю или этнографию народов этого континента. Перед ними была задача, не имеющая прямого отношения к Африке. Сами путешественники сформулировали ее так: «Изучение технических возможностей машины при работе в различных климатических условиях и на разной высоте над уровнем моря, на любых дорогах и при отсутствии дорог. Изучение рынков сбыта с учетом возможности продажи изделий чехословацкой промышленности, в частности автомобилей и мотоциклов. Охват этих рынков и организация надежной сети представительств в тех странах, с которыми Чехословакия до того времени либо совсем не вела торговли, либо торговала в незначительном объеме, но которые могли бы представлять интерес для экспортных целей». Испытание технических возможностей «татры» и организация сбыта чехословацких автомобилей в Африке — такова, следовательно, была главная задача путешествия.

22 апреля 1947 года Ганзелка и Зикмунд стартовали у здания Пражского автоклуба. Через 431 день они погрузили свою «татру» в Кейптауне на пароход, чтобы пересечь Атлантический океан и продолжать интересное, полное трудностей и приключений путешествие уже по новому континенту — Южной Америке. От Праги до Кейптауна чехословацкие путешественники проехали 38499 километров, побывали в Танжере, Марокко, Алжире, Тунисе, Триполитании, Киренаике, Египте, Судане, Эритрее, Эфиопии, Британском и Итальянском Сомали, Кении, Танганьике, Уганде, Руанда-Урунди, Бельгийском Конго, Северной и Южной Родезии, в Базутоленде и Южно-Африканском Союзе.

Отправляясь в путешествие, Ганзелка и Зикмунд ставили перед собой и другую, побочную, задачу: использовать свои путевые впечатления в литературных целях — для репортажа по радио, выступлений в печати и выпуска книги. «Смотреть на мир глазами своих читателей и слушателей и сообщать им о своих переживаниях, наблюдениях, познаниях, опыте и приключениях. Показать им чужие края в неприкрашенном виде и прислушаться к мнениям иностранцев о нашей родине», — так понимали они свою вторую задачу. Чтобы лучше ее выполнить они внимательно наблюдали окружающее, фиксируя свои наблюдения в дневниках и на кинопленке. Вернувшись на родину, Ганзелка и Зикмунд создали интересный фильм «Африка», уже демонстрировавшийся на советских экранах, и написали три тома путевых впечатлений.

«Африка грез и действительности» интересна главным образом тем, что в ней отражены непосредственные впечатления наблюдателей, и притом наблюдателей, относящихся к африканским народам с чувством горячей симпатии. Африка теперь уже не «terra incognita», не неизвестная земля, которую посещали только отважные исследователи. Европейские и американские путешественники, туристы, коммерсанты и военные специалисты стали завсегдатаями на этом континенте. В последнее десятилетие после второй мировой войны к Африке проявляется особый, повышенный интерес и выпускается огромное количество литературы, посвященной ее проблемам. Ганзелка и Зикмунд и не собирались «открывать» Африку. Они хотели правдиво рассказать о том, что видели, ничего не приукрашивая и не искажая, как это делают некоторые путешественники и журналисты.

Основное место в книге занимает, естественно, описание картин природы, особенностей рельефа, температуры, осадков, флоры, фауны и т. д., то есть тех сторон африканской действительности, которые можно наблюдать непосредственно из автомобиля и которые оказывают прямое влияние на его движение.

Читатель, интересующийся физической географией Африки, найдет в книге яркие поэтические описания ее ландшафтов. С живописной выразительностью передают авторы очарование звездных ночей в бескрайних пустынях Африки, грозное и величественное зрелище рождения нового вулкана на берегах озера Киву, разнообразие и красоту высокогорной флоры на альпийских лугах Килиманджаро и сверкание вечных снегов на его вершине. Это, несомненно, лучшие страницы книги.

Хороши также описания девственных лесов Тропической Африки с их богатейшей фауной, могучих рек африканского континента и его необозримых степей. Но, проехав через 21 страну, авторы имели также возможность наблюдать жизнь многих африканских народов: арабов, эфиопов, сомалийцев, масаев, баганда, машона, зулусов и других. Как внимательные наблюдатели, они зафиксировали много интересных деталей, характеризующих образ жизни этих народов, описав их жилища, утварь, обряды, одежду, украшения, фольклор, танцы и музыку. Поэтому и этнограф прочтет книгу Ганзелки и Зикмунда с большим интересом.

Авторы нарисовали правдивые картины исторических и социальных контрастов, которые они наблюдали в странах Магриба и в Египте: с одной стороны, прекрасные памятники древнего зодчества, остатки великой цивилизации и роскошные дворцы знати, а с другой — нищета и неграмотность широких масс населения.

Многие зарисовки этнографических деталей и бытовых особенностей, щедро разбросанные по трем томам книги Ганзелки и Зикмунда, принимают значение разоблачительных документов, вскрывающих демагогию колонизаторов.

Чехословацких путешественников интересуют и политические проблемы Африки: соперничество между различными державами, укрепление позиций американских монополий в африканских колониях, борьба между различными политическими партиями, отношение африканцев к колониальным державам и др.

В Южно-Африканский Союз чехословацкие путешественники попали в период предвыборной кампании и правильно подметили нарастание в стране классовых и национальных противоречий. «Наблюдателю… эта страна в настоящее время представляется пороховой бочкой, к которой подведен быстро догорающий запальный фитиль. Одни — поработители — изо всех сил стараются его погасить, прибегая к жесточайшим мерам. Другие — порабощенные, — составляющие огромное большинство, жадно ждут взрыва. Этот взрыв потребует много жертв, но от него рухнут ворота тюрьмы, в которой на протяжении четырех столетий менялись лишь мундиры тюремщиков».

В общем следует отметить, что Ганзелка и Зикмунд старались «быть ушами и глазами своей родины», страны, народ которой сбросил с себя ярмо капитализма и строит новое, социалистическое общество. Они — принципиальные противники колониальной системы. Наблюдая отсталость экономики и культуры, нищету и угнетение народов, они правильно указывают на колониальное порабощение как на главную причину этой отсталости.

Народы Африки, конечно, отстали в своем развитии не только от передовых стран социализма, но и от буржуазных стран Европы и Америки. Но это совсем не та отсталость, какую описывали путешественники XIX века. Современная африканская действительность весьма противоречива. Наблюдая жизнь африканцев, так сказать, мимоходом, Ганзелка и Зикмунд не могли вскрыть все ее противоречия, не могли остановиться на конкретных фактах национально-освободительной борьбы.

Колониальный режим создал весьма противоречивые условия развития народов Африки. За последние 50 лет на этом континенте появились современные средства транспорта и связи — железные дороги, пароходы, автомобили, почта, телеграф и радио. В районах добычи минерального сырья выросли горнопромышленные центры. Созданы крупные плантации, на которых применяются новейшие сельскохозяйственные орудия и машины. Родились новые общественные классы — пролетариат и буржуазия, появилась национальная интеллигенция. Довольно значительная часть африканского населения живет теперь в городах. Все это необходимо монополиям, чтобы извлекать сверхприбыль, ради которой они и устремились в Африку.

Но вместе с тем африканское население подвергается чудовищной эксплуатации. Монополии беспощадно грабят крестьян, скупая у них за бесценок сельскохозяйственную продукцию и продавая втридорога импортные изделия. Крестьянина обирают колониальные власти, ростовщики, феодалы. Горняки и сельскохозяйственные рабочие на плантациях получают жалкие гроши. Следствие этой эксплуатации — потрясающая отсталость материальной культуры коренного населения. Земледельческие орудия не обновляются, они сейчас так же примитивны, как несколько столетий назад. Крестьянин Тропической и Южной Африки по-прежнему ковыряет землю мотыгой, хотя он уже давно знает преимущества плуга. Сохраняются все те же хижины с их жалкой обстановкой и утварью. Все это отнюдь не проистекает из традиций, привычек или особенностей национального характера. Любители экзотики утверждают, что отсутствие мебели в жилище арабов — это обычай. Действительно, таков обычай, но этот обычай вызван нищетой. Квартиры богатых арабов обставлены роскошной мебелью. А бедняк — что европеец, что араб — ютится в пустой халупе. То же самое можно сказать и про одежду африканцев. Зажиточный африканец одевается в платье из добротной европейской фабричной материи, а бедняк придерживается «обычая» ходить полуголым или одеваться в жалкие лохмотья.

Колонизаторы намеренно держат порабощенное население африканских колоний в невежестве, не дают ему возможности получить образование, лишают медицинской помощи, стараются законсервировать старые обычаи и общественные порядки. Поэтому в Африке и можно еще наблюдать весьма дикие, архаические обычаи.

Но Африка борется за лучшее будущее. Повсюду появились национальные и классовые организации. Почти во всех странах, через которые проехали Ганзелка и Зикмунд, имеются профсоюзы, а в некоторых — и коммунистические партии. Забастовки рабочих стали обычным явлением. Африканские организации включились в международное движение за мир.

В Африке бурно развивается процесс национальной консолидации. Былая племенная раздробленность уходит в прошлое, создаются новые этнические общности — народности и нации. Колониальный режим тормозит этот процесс. Колонизаторы умышленно поддерживают племенную раздробленность, насаждают племенную рознь, используя ее в своих интересах. Но жизнь идет вперед, ломая на своем пути все искусственно создаваемые преграды.

За последние десятилетия отмечается огромный рост национального самосознания народов Африки. Это естественное следствие роста национально-демократических сил, в частности роста интеллигенции и развертывания освободительного движения.

* * *

Большие изменения произошли в Африке за восемь лет, истекших после посещения этого континента авторами книги, и нам представляется целесообразным рассказать о них читателю, хотя бы и в самых общих чертах.

Страны Магриба по уровню развития национально-освободительного движения всегда стояли впереди других стран Африки. В Марокко, Алжире и Тунисе уже давно существуют профессиональные организации рабочих и коммунистические партии, а также буржуазные и буржуазно-помещичьи партии. Борьба за национальную независимость, за освобождение от гнета иностранных монополий имеет в этих странах свою длинную историю.

Вскоре после окончания второй мировой войны правительство Франции провело в своих североафриканских владениях ряд конституционных реформ. Но эти реформы не удовлетворили, да и не могли удовлетворить национальные чаяния народов, так как они сохраняли в неприкосновенности господство французских колонизаторов. Народы Магриба борются не за частичные уступки со стороны колонизаторов, а за свободу от империалистического порабощения, за право самим распоряжаться своей судьбой и богатствами своих стран.

В октябре 1951 года тунисцы потребовали от Франции предоставления Тунису внутренней автономии. В течение трех лет Франция отказывалась удовлетворить это законное требование, пытаясь любой ценой сохранить в неприкосновенности свое господство в Тунисе. Но всенародное движение, принимавшее такие острые формы, как партизанская война в сельских районах и вооруженные выступления в крупных городах, заставило ее пойти на существенные уступки. В июле 1954 года французское правительство провозгласило «внутреннюю автономию тунисского государства». 3 июня 1955 года было подписано франко-тунисское соглашение, по которому все посты в правительстве Туниса должны принадлежать тунисцам; вместо четырех управлений — финансов, общественных работ, просвещения и связи, — во главе которых стояли французы, созданы министерства, возглавляемые тунисцами. Хотя руководство армией, полицией и внешней политикой остается в руках французов, хотя Тунис не перестал быть колонией, создание однородного национального правительства тунисцы справедливо расценили как первый успех на пути к полному осуществлению своего права на самоопределение, к демократическому управлению всеми делами. Это компромиссное решение, несомненно, свидетельствует о первом серьезном поражении французского империализма в Африке.

Не менее острые формы принимает национально-освободительное движение и в Марокко. Французские власти в августе 1953 года низложили и сослали на Мадагаскар марокканского султана Сиди Мохаммеда бен-Юсефа, не пожелавшего слепо выполнять их приказы. Этот антиконституционный акт французских властей, означавший ликвидацию последних остатков политических свобод, вызвал возмущение самых широких народных масс. В Касабланке, Маракеше и других городах состоялись массовые патриотические демонстрации. В августе 1954 года, в первую годовщину произвола французских властей в Марокко, состоялась крупнейшая в истории марокканского рабочего движения политическая забастовка. 20 августа 1955 года в связи со второй годовщиной низложения бен-Юсефа марокканцы вновь вышли на улицы, требуя возвращения султана из ссылки. Колониальные власти попытались расправиться с народным движением при помощи оружия. На насилие марокканцы ответили насилием. В ряде мест происходили настоящие военные действия, в которых с французской стороны участвовала не только пехота, но также авиация, артиллерия, бронетанковые части и даже парашютисты. Военные действия с перерывами продолжались в разных местах в течение августа, сентября и октября.

Французские власти были вынуждены уступить и согласиться на возвращение бен-Юсефа. Вернувшись из ссылки, бен-Юсеф создал правительство, которое вступило в переговоры с правительством Франции. В результате этих переговоров 2 марта 1956 года было опубликовано коммюнике, в котором французское правительство торжественно подтвердило признание независимости Марокко.

Алжир французские колонизаторы считают частью Франции и на этом основании до последнего времени вообще отрицали наличие «алжирской проблемы». Но алжирцы думают иначе. Алжир — не Франция и не может быть Францией, говорят они. Алжир — колония, завоеванная, угнетаемая и жестоко эксплуатируемая кучкой монополистов. У Алжира есть своя собственная культура, обычаи и традиции, наличия которых никто не может отрицать.

В течение всего лета и осени 1955 года в Алжире, как и в Марокко, происходили крупные вооруженные столкновения. Но уже прошли те времена, когда политика репрессий по отношению к порабощенным народам приносила желаемые результаты. Даже в империалистических кругах Франции, наученных на горьком опыте во Вьетнаме, начинают понимать, какими последствиями чревата эта политика. Придя к власти в январе 1956 года, правительство Ги Молле заявило о своей готовности начать переговоры с представителями алжирского народа о выработке статута будущего Алжира.

Замечательная особенность национально-освободительного движения в Северной Африке — это взаимная поддержка и братская солидарность тунисцев, алжирцев, марокканцев. Демократические силы Франции, и прежде всего ее рабочий класс и его коммунистическая партия, оказывают народам Северной Африки постоянную энергичную поддержку. Народы других арабских стран также с большим сочувствием относятся к самоотверженной, героической борьбе народов Магриба, оказывая им большую моральную и политическую помощь.

Все это вызывает сильнейшее беспокойство империалистических кругов не только во Франции, но и во всех капиталистических странах, объединившихся в агрессивный Северо-атлантический блок. В планах будущей войны руководители Северо-атлантического блока отводят Северной Африке исключительно большую роль. По всему северному побережью Средиземного моря создана сеть военных и военно-морских баз, а также аэродромов, рассчитанных на обслуживание бомбардировочной авиации дальнего действия. Победа национальных сил в этих странах нанесла бы сильный удар по стратегическим планам Северо-атлантического блока. Борьба народов Магриба за независимость имеет поэтому большое международное значение и пользуется поддержкой всех миролюбивых сил.

Соседняя с французскими владениями бывшая итальянская колония Ливия в 1951 году провозглашена независимым суверенным государством. Однако империалистические державы сохраняют в Ливии свои военные базы, держат здесь свои войска, опутали эту страну кабальными соглашениями о «помощи», что наносит огромный ущерб ее независимости. Но тем не менее Ливия — уже не колония, а суверенное государство. Выражением этой суверенности явилось, в частности, участие Ливии в Бандунгской конференции, а также установление дипломатических отношений с Советским Союзом.

Коренным образом изменилось положение Египта. Ганзелка и Зикмунд были в Египте, когда главой государства был король Фарук, проводивший политику предательства национальных интересов. Мощное антиимпериалистическое движение привело к низложению короля Фарука; в июле 1952 года Египет был провозглашен республикой. В январе 1956 года был обнародован проект новой конституции, подлежащий утверждению путем плебисцита, назначенного на 23 июня 1956 года. В преамбуле проекта конституции говорится о создании общества, в котором будут ликвидированы империализм, феодализм и господство монополий.

Еще раньше, в 1951 году, египетский парламент принял решение о денонсации кабального договора, навязанного Египту Англией в 1936 году. Расторжение этого кабального договора развязало руки египетскому правительству и позволило ему проводить свою самостоятельную политику. Одновременно с денонсацией договора 1936 года правительство Египта денонсировало и конвенцию 1899 года о Судане. Эта конвенция, заключенная после разгрома английскими войсками махдистского государства, прикрывала именем Египта колониальное господство Англии в Восточном Судане. Денонсация конвенции лишила Англию правовых основ этого господства. Народы Судана потребовали вывода английских войск и предоставления независимости. 12 февраля 1952 года Англия была вынуждена подписать с Египтом соглашение о Судане, по которому суданскому народу было предоставлено право через три года, то есть в 1955 году, решить вопрос о будущем статуте своей страны.

Эти три года были заполнены напряженной политической борьбой. Англия пыталась сохранить свои позиции и удержать Судан в рамках империи. Правящие круги Египта настаивали на объединении всей долины Нила в единое государство. Не было согласованной точки зрения по ворпосу о будущем статуте и в самом Судане. Партия Аль-Умма, вдохновителем которой является сын вождя махдистского движения XIX века Абда ар-Рахман аль-Махди, выступала за независимость, против какого-либо союза с Египтом и склонялась к тому, чтобы в той или иной форме сохранить связи с Британской империей. Между тем национал-юнионистская партия, лидером которой является нынешний премьер-министр Судана Исмаил аль-Азхари, стояла первоначально за союз с Египтом, но затем изменила свои взгляды и высказалась за создание суверенного государства. Эволюция взглядов этих крупнейших партий привела в декабре 1955 года к выработке общей платформы.

19 декабря нижняя палата суданского парламента, а 22 декабря и его сенат приняли решение о провозглашении Судана независимой республикой. 1 января 1956 года в Хартуме состоялось торжественное провозглашение независимости Судана.

В колониях, расположенных южнее Судана, не произошло таких существенных перемен, но и здесь восемь лет, истекшие после посещения Африки Ганзелкой и Зикмундом, были заполнены острой борьбой угнетенных народов против колониализма.

В Кении английские империалисты в течение 1952–1955 годов вели настоящую колониальную войну. Сразу же по окончании второй мировой войны демократические силы Кении создали массовую национальную организацию — Союз африканцев Кении, которая поставила перед собой задачу сплотить все народы Кении и поднять их на борьбу за землю и демократические преобразования. В 1952 году Союз африканцев Кении от имени народов этой страны обратился к английскому парламенту с петицией, которая включала следующие требования: передача африканцам земель, захваченных, но не используемых европейскими колонизаторами, ликвидация резерватов и предоставление африканцам права приобретать землю в любой части страны, участие африканцев в управлении страной на общих основаниях с европейцами, ликвидация всех форм расовой дискриминации и др. Вместо того чтобы удовлетворить эти законные требования, что сразу же привело бы к существенному улучшению условий жизни коренного населения, не затрагивая при этом основ английского господства, английские власти встали на путь насилия. Прикрываясь шумихой по поводу угрозы «белому человеку» со стороны организации May-May, 20 октября 1952 года английский губернатор в Кении объявил в стране чрезвычайное положение. И хотя миф о террористической деятельности May-May был вскоре разоблачен, английские власти стянули в Кению крупные вооруженные силы и начали жестокую расправу с мирным населением. В порядке самообороны кенийский народ был вынужден взяться за оружие. Центром вооруженного сопротивления стали лесистые районы гор Абердэр и Кения.

В борьбе против отрядов самообороны Англия использовала артиллерию и тяжелые бомбардировщики. Во время действия «чрезвычайного положения» было убито около 12 тысяч кенийцев; десятки тысяч были заключены в концентрационные лагери. Англия временно одержала еще одну бесславную победу в колониальной войне, но морально-политические позиции английского империализма в Восточной Африке оказались решительно подорванными. Об этом убедительно свидетельствуют как продолжающаяся борьба в Кении, так и события в Уганде.

Народы Уганды решительно потребовали предоставления им независимости. В 1953 году английские власти, привыкшие командовать в колониальных странах, сместили главу феодального княжества Буганда — кабаку Мтеза II, отказавшегося подчиниться английскому губернатору. Произвол англичан вызвал мощное народное движение протеста. Этим движением руководил Национальный конгресс Буганды — массовая антиимпериалистическая организация. Кабака был увезен в Лондон, английское правительство поспешило заявить, что оно никогда не позволит ему вернуться в родную страну. Более двух лет английские власти пытались игнорировать ярко выраженную волю народа Буганды, но, в конце концов, были вынуждены уступить. В 1955 году кабака вернулся в Буганду и занял свой трон. Сплоченный в этой борьбе народ Буганды с новой силой поставил вопрос о немедленном предоставлении независимости.

Три английские колонии в Центральной Африке — Южная Родезия, Северная Родезия и Ньясаленд — в 1953 году были объединены в Федерацию Родезии и Ньясаленда. Идея создания такой федерации возникла уже давно, вскоре после первой мировой войны. Она принадлежит европейским колонизаторам, прочно обосновавшимся в Южной Родезии. В Ньясаленде и Северной Родезии европейское население крайне незначительно, а в Южной Родезии, наоборот, довольно многочисленно. Путем создания федерации английские колонизаторы Южной Родезии рассчитывали наиболее полно использовать для своего обогащения естественные и людские ресурсы Северной Родезии и Ньясаленда.

Англия по ряду причин довольно долго отклоняла создание федерации. Изменение точки зрения английского правительства обусловлено ослаблением позиций британского империализма как в Азии, так и в Африке.

Во всех трех колониях, вошедших в состав федерации, после второй мировой войны началось массовое антиимпериалистическое движение. В Северной и Южной Родезиях и в Ньясаленде возникли массовые национальные организации — национальные конгрессы, поставившие своей задачей сплочение народных масс в борьбе за национальную независимость, за освобождение от гнета колониализма. Выросли рабочие организации, играющие главную роль в национальных конгрессах, особенно в Северной и Южной Родезии… Развитие национально-освободительного движения поставило перед Англией задачу консолидации ее сил в Африке.

Английские колонизаторы в Южной Родезии уже давно угрожали присоединением к Южно-Африканскому Союзу, если их требования о создании федерации не будут удовлетворены. Между тем Англия не хочет усиления Южно-Африканского Союза, преданность которого империи стала еще более сомнительной после прихода к власти в 1948 году националистической партии Малана. В дополнение к этому после войны усилилось проникновение в Центральную Африку американских монополий, что создавало дополнительную угрозу имперским интересам.

Все это, вместе взятое, заставило Англию пересмотреть свою точку зрения и встать на путь объединения трех своих колоний в федерацию. Народы этих колоний решительно протестовали против создания такой федерации. Дело в том, что в Южной Родезии существует свирепый режим расовой дискриминации, подобный режиму, созданному для коренного населения в Южно-Африканском Союзе. В Северной Родезии и в Ньясаленде, где, как уже отмечалось, европейское население немногочисленно, расовая дискриминация не носит таких жестоких форм. Поэтому народы Северной Родезии и Ньясаленда имели все основания опасаться, что образование федерации будет означать распространение на них режима расовой дискриминации, установленного в Южной Родезии. Кроме того, они понимали, что создание федерации укрепит позиции британского империализма и еще больше затруднит борьбу против колониального порабощения. Однако вопреки воле народов эта федерация была создана, и уже первые годы ее существования показали, что опасения народов были справедливы.

Остановимся коротко на положении в Южно-Африканском Союзе.

В результате победы антифашистской коалиции во второй мировой войне демократические силы в Южно-Африканском Союзе выросли и окрепли. Реакционные элементы — англо-африкандерские помещики и горнопромышленные компании — забили тревогу. На выборах 1948 года они оказали поддержку самой реакционной националистической партии Малана и поставили ее у власти. Националисты шли на выборы под лозунгом «Указать туземцу его место!», что означало усиление расовой дискриминации, лишение неевропейского населения последних остатков политических прав и т. п.

Оказавшись у власти, националисты стали проводить политику еще более жестокого угнетения коренного населения и подавления деятельности всех демократических организаций.

Однако политика репрессий националистов не сломила волю народов к борьбе за ликвидацию режима расовой дискриминации, за расширение демократических свобод, за хлеб, за человеческие условия существования. В борьбе с реакционной политикой происходит дальнейшее сплочение всех демократических сил. Разрозненные в прошлом политические организации народов банту, индийцев и «цветных» за последние годы тесно объединились в единый демократический фронт. Все более широкие слои европейской части населения приходят к пониманию необходимости единства действий с неевропейцами. Народный конгресс, созванный в июне 1955 года по инициативе Африканского национального конгресса, Индийского конгресса Южной Африки, Африканского совета цветных народов и Конгресса демократов, объединяющего главным образом европейцев, был яркой демонстрацией растущего единства сил, противостоящих империалистической реакции.

Этот краткий обзор событий, происшедших за последние восемь лет в тех странах, где побывали Ганзелка и Зикмунд, показывает большую неравномерность в развитии национально-освободительного движения в Африке: одни страны уже добились независимости, в других — империалистам удалось временно задержать это движение. Но при всей этой неравномерности совершенно очевидно, что процесс распада колониальной системы, усилившийся в результате победы демократических сил во второй мировой войне, особенно в Азии захватывает и Африку. Народы Африки решительно поднимаются на борьбу за свое национальное освобождение. Империалистические державы могут еще на время задержать национально-освободительное движение, но они не в состоянии остановить его. Если XIX век был веком империалистического раздела Африки и порабощения ее народов, то XX век войдет в историю народов Африки как век их национального возрождения.

И. ПОТЕХИН

 

Глава I

К МАРОККАНСКИМ БЕРЕГАМ

 

— …Итак, до нового свидания здесь, перед автоклубом, через три года! Последние рукопожатия, последние улыбки друзей, которые собрались проводить нас и пожелать «ни пуха, ни пера».

Весна пришла в Прагу и разбросала свои серебряные визитные карточки по мостовой и по молодой листве деревьев. Лучи весеннего солнца проникли через открытый верхний люк машины, пробежали по хромированным поручням и коснулись двух тропических шлемов.

— Вспомните Прагу, когда наденете их в первый раз в Африке… Жужжит кинокамера, корреспонденты, прищурившись, прильнули к видоискателям фотоаппаратов, зажигается красный огонек на спидометре, и наша машина делает первый метр своего кругосветного пути. Тронулась и колонна машин, чтобы проводить нас до границ Большой Праги.

В лодках, стоящих на якоре под мостом Палацкого, сидят рыбаки и задумчиво смотрят на гладкую поверхность Влтавы. Дома на Смиховской набережной уже закрыли от нас панораму Градчан, сиявших в лучах утреннего солнца. Женщины с хозяйственными сумками спешат за покупками. Вагоновожатый у Ангела перевел стрелку для маршрута № 16. Зеленый свет семафора показал, что выезд из Праги открыт.

Дома встречаются реже, и шоссе у Мотола бежит вверх уже среди зеленых откосов. Зажигается стоп-сигнал на идущей впереди машине, тормоз — и колонна останавливается.

— Для нас это уже край света, дальше поезжайте одни. Улыбки, молчание, крепкие рукопожатия.

— Кланяйтесь Тобруку!

Машины удаляются. Вот они скрываются за Мотолом, и мы остаемся одни. Мимо проехал велосипедист и покосился на флажки, которые неугомонно и нетерпеливо, как символ, развевались по ветру на переднем капоте машины.

Внезапно прошла усталость от хлопот последних дней и ночей. Годы подготовки, тысячи часов, проведенных над картами мира, печатными страницами, у книжных шкафов и над чистыми листами бумаги, — все это разом вспомнилось у дорожного столба в Мотоле, который как бы ставил точку на одной главе и начинал другую.

Стройная игла пльзенского собора Святого Варфоломея вынырнула посреди Рокицанского шоссе. Показались дымящиеся фабричные трубы. Аллея черешен на Слованской улице, окутанная свежей листвой и бархатистыми нежными цветами, создавала меланхолический фон последнему расставанию.

Проезжаем Пршештице, Клатовы, предгорье Шумавы. И вот уже пограничные шлагбаумы у Железна-Руда. За ними нас ждут континенты, обозначенные на маршруте нашего путешествия вокруг света.

У окна «татры» появился светловолосый парнишка с сувенирами.

— Купите талисман на счастье, — сказал он. — Далеко ли едете?..

— Да, пожалуй, не так далеко. Из Чехословакии в Чехословакию. Паренек улыбнулся, побренчал монетами в кармане и убежал. Холодный ветер шумавских дремучих лесов взъерошил листву деревьев. Открываем деревянную коробочку с выжженными контурами смотровой вышки на Панциржи, вынимаем авторучки и записываем: «22 апреля 1947 года».

— Где-то мы отметим первую годовщину? Где следующую?.. Работник таможни поставил печати в паспортах и поднял шлагбаум, рядом с которым сиял государственный герб Чехословацкой республики. В нескольких метрах за ним на дощечке было написано: «Германия». Это первая граница.

— Счастливого пути и не забывайте родину!..

Слова вдруг застряли в горле. Лишь деревья и мысли побежали назад.

 

По Германии и Швейцарии

Многое изменилось в Мюнхене со времен окончания войны.

Обломки разбитого города были в большей части уже сложены в ровные штабели кирпича и груды искореженного ржавого железа. Но люди, как пещерные жители, все еще продолжали копошиться среди развалин, жалуясь, что в следующем квартале они будут получать лишь четыре килограмма хлеба в месяц. Редко что характеризует послевоенную Германию лучше, чем мюнхенские Триумфальные ворота. Некогда они были точной копией берлинских Бранденбургских ворот, но сейчас потеряли все свои монументальные украшения и стоят изуродованные, с остатками бронзовых львов и античных капителей. Однако шумная жизнь Мюнхена идет своим заведенным порядком, и громыхающий мюнхенский трамвай под покосившимися сводами этих ворот переполнен точно так же, как и его собрат на Пршикопе в вечерние часы пик.

Зияющие развалины готического собора недвижно уставились в весеннее небо. Из обломков соседних домов тщательно выбирают и сортируют кирпич, камень, железо и балки. Для путешественника, проезжающего по этому кладбищу живых, остается загадкой, где же ютятся тысячи людей, которые заполняют улицы, спеша к невидимым местам работы. Когда спрашиваешь немцев, лучше ли теперь жизнь, чем во время войны, они лишь сердито пожимают плечами:

— Нам дают по 600 граммов мяса на месяц, а в войну у нас были даже апельсины.

В этом «нам дают» чувствуется накопившаяся ненависть, униженное самолюбие, сознание зависимости от тех, кто должен был бы служить им, а не распределять по граммам хлеб и мясо. Глядя на людей, которые под «охраной» американских оккупационных властей стоят теперь со смущенной, заискивающей улыбкой и протянутой рукой, невольно вспоминаешь чванливых нацистских «сверхчеловеков», еще недавно маршировавших под оглушительную музыку или разъезжавших в роскошных машинах со свастикой.

На шоссе Германии не очень оживленно. Встречаются легковые автомобили оккупационных войск, реже грузовики, иногда иностранные машины. Миллионы тонн бетона немецких автомагистралей отдыхают, а выбоины на смежных грунтовых дорогах соответственно увеличиваются.

Зато в Швейцарии жизнь бьет ключом. Если бы даже на границе не стояли шлагбаумы и не делались пометки в паспортах, то и так было бы ясно, что вы совершили переход в совсем иной мир. Вместо темных деревень и городов Германии вас встретит гладь Боденского озера, освещенная гирляндами раскачивающихся на ветру лампочек и блеском неоновых реклам. Темп жизни после окончания войны здесь, вероятно, еще несколько ускорился. Впрочем, у нас сложилось впечатление, что швейцарцы так и не узнали разницы между прошедшими военными годами и сегодняшним днем. Берн, Цюрих, Женева, Лозанна сливаются в один поток машин последних моделей. В ряды автомобилей дисциплинированно, без суеты вплетаются сотни велосипедистов. Автомобилист, в ушах которого еще звенит шум пражских улиц, чувствует себя здесь стесненно и не может смириться с тем, что его швейцарские коллеги признают пешеходов и велосипедистов равноправными партнерами. Вместо того чтобы нажать кнопку гудка, они предпочтут остановиться и подождать, пока два приятеля, стоящие посреди дороги, окончат свой разговор и распрощаются. Швейцарскому полицейскому во время осмотра на шоссе не придет в голову спросить, имеется ли вообще у машины сигнал. Его интересуют лишь тормоза и свет.

В Швейцарии почти нет такого товара, который нельзя было бы достать, но по очень дорогой цене. На это вам пожалуется любой швейцарец, если в разговоре (желая ему польстить) вы упомянете о мирном благополучии его родины.

— Да, у нас всего довольно, но где взять деньги на покупки?

Напрасно мы искали сахар в меню швейцарских завтраков. Сахар продавался по карточкам и по нормам, которые были в два раза ниже наших. В последнее время на рынке появился чехословацкий сахар, который продают без карточек, но стоит он гораздо дороже.

— Вы должны пожить здесь подольше, чтобы понять, что не так тут все прекрасно, как это кажется на первый взгляд, — сказал нам швейцарский радиолюбитель в Цюрихе, к которому мы заехали, чтобы сделать короткое сообщение о своей поездке нашим коллегам, сидевшим у любительских радиоприемников в Чехословакии. — Не забудьте, — продолжал он, — что ваша страна шесть лет жила, как в клетке, тогда как к нам ввозилось все. Но постойте перед витринами и вы увидите, много ли людей может купить выставленные в них товары…

Так говорил человек, занимавший довольно высокую должность в государственном аппарате. Однако жил он в тесной, скромно обставленной квартире. Вытертые локти его поношенного пиджака также не свидетельствовали об особом достатке…

Интересную особенность Швейцарии представляют телефоны-автоматы. Нет надобности упоминать об аппаратах, передающих поручения отсутствовавшим хозяевам и записывающих разговоры и сообщения, которые можно прослушать по возвращении. Внимания заслуживают самые обычные будки для автоматов на улицах, которые напоминают небольшие чистенькие кабинеты. Три тома списков телефонных абонентов, составленные по кантонам, расположены друг за другом так, что при пользовании они сами раскрываются. К списку абонентов приложены алюминиевые складные таблички с указанием километража и тарифа за разговор на определенном расстоянии. Разговор между Берном и Цюрихом стоит 90 сантимов. Достаточно опустить нужное количество монет в специальные отверстия соответствующих размеров, набрать трехзначный номер центральной междугородной станции, затем номер нужного абонента — и вы можете говорить с Цюрихом. В период меньшей загрузки линий, с 6 часов вечера до 6 часов утра, плата за разговор снижена на одну треть.

Проходя по улицам швейцарских городов после полуночи, невольно задумываешься, на какие же доходы живут владельцы гаражей. В вечерние часы поток автомобилей на улицах постепенно уменьшается, однако соответственно увеличивается количество машин, стоящих прямо у тротуара. Владелец машины может оставить ее где угодно, не боясь, что не найдет ее на том же месте на другой день. Уверенность в честности швейцарцев так велика, что машины оставляют даже незапертыми. Вы не только экономите на этом дорогостоящий швейцарский франк, но главное сбережете много времени, так как будете освобождены от поисков подходящего гаража. Швейцарцы — превосходные психологи. Они хорошо понимают, что горы и озера привлекают в их страну твердую валюту, ту самую валюту, за которую к ним потоками идут американские автомобили, английские скутеры и испанские апельсины. Поэтому они во всем проявляют вежливость и услужливость. Они прекрасно знают международное положение своей страны и все же никогда не забудут поблагодарить вас характерным «merci vielmal»…

 

Индокитайцы в Авиньоне

Переход от немецкой Швейцарии к французской совершается не постепенно, а непостижимо резко. В 50 километрах за Берном сразу пропали немецкие надписи на дорожных указателях, и Нёйенбург неожиданно стал Нёвшателем. С этого момента мы уже не слышали ни одного немецкого слова. Спокойные швейцарцы превратились в темпераментных французов. Начиная отсюда, французский язык сопровождает вас вплоть до африканского континента.

Если бы мы не знали, что позади осталась ослепительно прекрасная Женева с мраморными дворцами и находившейся в состоянии ликвидации Лигой наций, и не оглядывались на алебастровые венцы Альп, то, наверное, не заметили бы, что за нами закрылись ворота Швейцарии и дорога начала круто спускаться к долине Роны. На швейцарско-французской границе еще сохранился пережиток времен военной оккупации. Но в отличие от того периода обе границы нейтральной зоны контролируют собственные солдаты соответствующего государства. Этот пережиток, вероятно, сохраняется благодаря стараниям французских автомобилистов, которые приезжают из глубинных районов в пограничную зону, чтобы купить дешевый бензин. Когда они возвращаются назад на территорию Франции, французские таможенники берут с них пошлину. Несмотря на это, автомобилисты остаются в выигрыше, так как бензин в пограничной зоне на две трети дешевле, чем во Франции. Работники таможни привыкли к тому, что автомобилисты из Франции переезжают границу с совершенно пустыми баками.

— Очень сожалею, господа, — заявил нам французский таможенник, обнаружив под передним сиденьем нашей машины запасной канистр с бензином, — но вы должны будете заплатить пошлину, если для бензина не окажется места в баках.

— Но ведь это чехословацкий бензин, который мы везем от самой Праги…

— Это безразлично, бензин есть бензин…

Нам пришлось перелить в баки последние 20 литров пражского бензина, который мы взяли с собой на всякий случай, в основном для того, чтобы в Германии не терять времени на беготню по учреждениям, ибо бензин отпускается там по специальным нарядам.

— Très bien, messieurs, — прекрасно, господа, — сказал с улыбкой таможенник, — теперь можете ехать…

Извилистые горные дороги между Леймиатом и Ла-Бальмом ни в чем не уступают прекрасным дорогам итальянских или швейцарских строителей. Склоны гор с плодородными виноградниками сменились вскоре открытой долиной с платанами вдоль автострад. Странно выглядят на них повозки с высокими колесами, в которые запряжены ослы. Вместо роскошных «кадильяков» по французским дорогам тянутся старички «рейно» времен первой мировой войны с массивными колесами и нескладными кузовами. Сначала вам кажется, что вы попали на юбилейную выставку автомобилей, куда доставили из музея самых древних ветеранов. Но когда мимо вас проедут сотни этих «дедушек», то вы преисполнитесь уважением к прочности и техническому совершенству машин, которым по возрасту давно уже место на свалке.

Примерно в 100 километрах к северо-западу от Марселя находится старинный город, бывшая папская резиденция — Авиньон. Массивные средневековые стены с многочисленными выступами окаймляют весь город. Рядом готическими храмами и церквами эпохи Возрождения примостились комфортабельные отели (с горячей и холодной водой), строители которых даже не пытались придать им облик, гармонирующий с выдержанным стилем фасадов соседних храмов.

На улицах средневекового Авиньона праздновали Первое Мая.

Мостовая города с раннего утра гудела от поступи тысячных колонн трудящихся, которые вышли на улицу, чтобы выразить свое недовольство политикой правительства. Временами нам казалось, что мы не на улицах Авиньона, а в Ханое. Представители индокитайцев, борющихся в своей стране против французов за свободу своей родины, шли здесь вместе с французами и под их защитой, совместно требуя прекращения бессмысленной авантюры французского правительства.

«Les mères françaises réclament la fin de la guerre en Indochine».

«Французские матери требуют прекращения войны в Индокитае».

Смуглые индокитайцы, в большинстве своем демобилизованные солдаты французской колониальной армии, шагали вдоль авиньонских крепостных стен под звуки бравурной французской музыки и под аплодисменты французов, тех самых французов, чье правительство в это время проводило военные операции против вьетнамцев, борющихся за свою свободу. Им аплодировали люди, до сих пор живущие в домах, разрушенных недавней войной, между тем как миллиарды франков, превращенные в боеприпасы, пулеметы и самолеты, отправляют в Индокитай, чтобы и там, на другом конце земного шара, обращать жилища в развалины и уничтожать народ, ничего не требующий для себя, кроме свободы.

Мостовая гудела, но проходившие колонны молчали. И это было грозное молчание, так как над головами людей весенний ветерок колыхал цветные транспаранты со словами:

«Liberté, égalité, fraternité pour tout le monde»!

«Свобода, равенство и братство для всех».

Звучит громкий марш, раздаются аплодисменты зрителей, многие выкрикивают лозунги.

«Освобожденная Франция хочет видеть Индокитай свободным».

Так говорил французский народ в Авиньоне. А недалеко отсюда, в Марселе, городские власти, чтобы отвлечь внимание марсельцев, устроили велосипедные гонки по главным улицам города, и в самом крупном французском порту в это время грузили на корабли военные материалы для Индокитая…

Франция праздновала Первое Мая…

 

Между Европой и Африкой

Мы пробыли во Франции несколько дней и все это время нам казалось, что страна походит на тяжело нагруженный поезд, который с трудом преодолевает высокий горный перевал. Страна бурлила в забастовках, ее душили правительственные кризисы и нехватка хлеба. Проблемы заработной платы и черного рынка казались неразрешимыми. На фоне этого хаоса Франция выглядела беспомощной и бессильной. С кем бы мы ни говорили, мы еще и еще раз убеждались в том, что французы не слишком доверяют правительству. Огромные плакаты утверждали, что спасение Франции в десятипроцентном снижении цен. Однако портовый контролер в Марселе, когда мы заговорили о правительственной политике цен, горько усмехнулся и сказал:

— А известно ли вам, что 14 дней тому назад все цены были повышены на 25 процентов? При такой системе всегда можно пойти на небольшое снижение…

Французские газеты почти ежедневно на первых полосах сообщали об очередном пожаре на каком-нибудь из национализированных промышленных предприятий. Было ясно, что здесь проводится организованный саботаж. Национализированная промышленность не имела достаточных сил для энергичного разбега, так как ее развитие умышленно тормозили капиталисты, которым в ходе поэтапной национализации было предоставлено широкое поле деятельности. Общественность была утомлена бесконечными парламентскими дебатами по основным проблемам, стоявшим перед страной, ибо предложения прогрессивных представителей народа наталкивались на упорное сопротивление парламентских поборников капитала.

Поэтому мы без сожаления расставались с Францией, к которой уже не подходил давнишний эпитет «прекрасная». Франция подурнела…

Приближался день прощания с Европой.

Когда мы покидали Прагу, нас предупредили о затруднениях при получении билетов на пароход, идущий из Марселя к Африке. Все еще ощущался острый недостаток морских транспортных средств, хотя после окончания войны прошло уже два года. Заказ билетов по телеграфу из Праги не помог. В посреднических агентствах, очевидно, отдавали предпочтение пассажирам, которые охотно давали солидные чаевые при покупке билетов, и мало заботились о заказчиках, находившихся за тысячу километров от маклерских контор.

После переговоров, продолжавшихся несколько дней, нам удалось, наконец, раздобыть билеты третьего класса на французский пароход «Кутубия», который совершал регулярные рейсы между Марселем и берегами Марокко.

Пятого мая, во вторую годовщину памятных пражских дней, мы ехали по марсельским улицам к порту вслед за машиной Поля Дрезена, представителя пароходной компании. У мола нас ожидала «Кутубия», которая забирала в свой трюм последние остатки груза. В последнюю очередь должны были грузиться автомобили пассажиров. Должны были…

Впереди вдруг заскрипели тормоза, зазвенело стекло и заскрежетал металл.

Когда все стихло, мы увидели, что машина, вылетевшая из боковой улицы, врезалась в заднюю дверцу «ситроэна» Дрезена. По мостовой полилась вода из радиатора, со всех сторон начали собираться люди.

— Вы не пострадали, господин Дрезен?..

— Нисколько, — ответил Поль, с трудом открывая помятую дверцу машины. — Хуже было бы, если бы такая вещь случилась с вами на прощанье с Францией. Посмотрите на физиономию этого болвана, — сказал он, указывая на шофера врезавшейся машины. — Разве так ездят?..

Полиция составляет протокол, а мы теряем время.

— Простите, господин Поль, «Кутубия» отплывает через сорок минут. Все документы на таможне. Может быть, нам вернуть билеты?..

— Что вам приходит в голову! Подождите минутку, я уже готов. Велю только оттащить в сторону машину и поеду с вами. Она не убежит…

В порту нас ждал неприятный разговор.

— Посмотрите сами, уже закрываются люки. Надо было приезжать вовремя, мы не можем ждать.

Но тут начал действовать Поль Дрезен. Слова ему не понадобились. Он вынул бумажник, помахал им над головой и свистнул крановщику, который сидел высоко в будке подъемного крана. Портовые рабочие протянули над молом сеть и через несколько минут наша «татра» поднялась к небу. Мы торопливо снимаем несколько кадров, жмем руки провожающим и делаем последние шаги по Европе. Матросы стоят наготове, чтобы втащить трап на палубу.

— Коносамент пошлю вам самолетом в Касабланку. Он прибудет туда на день раньше вас, — кричит снизу Поль и в последний раз машет на прощанье рукой. — До свидания, друзья…

Плаванье от Марселя до «Казн», как называют Касабланку французы, продолжается три дня. Этого оказалось достаточным, чтобы познакомиться со всеми пассажирами, покидавшими вместе с нами Европу. То были чиновники, безработные, отправлявшиеся в Африку в поисках хлеба насущного, туристы с путеводителями дорожных агентств и тщательно разработанной программой охоты на диких зверей, сенегальцы, арабы, представители всех цветов кожи и языков, которые в мундирах французских колониальных войск беспрестанно кочуют между берегами Франции и Африки.

Возбуждение и суматоха, сопровождавшие погрузку, зловоние гниющей воды и радужные пятна мазута вдоль пристани — все это начало постепенно исчезать, как только лоцманский буксир нарушил покой водной глади под брюхом тяжело нагруженного парохода. Нас не провожала ни музыка, ни традиционное помахивание мокрыми от слез платочками. Раздавались лишь обрывки команд первого помощника капитана да слышно было, как взрывали динамитом последние препятствия, мешающие свободному входу в гавань. Затем полоса суши начала сливаться на горизонте с морем и берега Франции окончательно скрылись из виду.

За пароходом следовали лишь верные чайки…

Согласно международным правилам, капитан корабля вскоре после выхода судна в море должен проверить аварийное оборудование и возможность размещения пассажиров в спасательных шлюпках. Это весьма интересное зрелище обнаружило кастовые различия в том обществе, которое должно было совместно провести три дня и три ночи на плавучем островке. Корабельное радио предупредило, что зрелище начнется через час. Как только прозвучал сигнал тревоги, напомнивший нам воздушные тревоги военного времени, показались растрепанные, возбужденные дамы, которые, застегивая на ходу платья, нервозно пытались опоясать себя пробковыми поясами. Из ведущего на палубу коридора первого класса выбежал пожилой господин, которого тревога застала за бритьем, и понесся к месту, отведенному ему в соответствии с правилами распорядка, вывешенными в каюте. У остальных пассажиров этот обостренный инстинкт самосохранения вызвал только улыбку. А обитатели четвертого класса, которые расположились прямо на палубе над трюмами, спокойно продолжали играть в кости.

Страх за свою жизнь находится в прямой зависимости от стоимости билетов и содержимого кошельков…

На рассвете третьего дня плавания мы окончательно простились с Европой. За кормой осталось скалистое побережье солнечной Испании с окутанными дымкой хребтами Сьерры-Невады, а на горизонте начала постепенно вырастать грозная громада Гибралтара. Объектив бинокля приближает его отвесные скалистые утесы с бетонными оборонительными сооружениями на расстояние вытянутой руки и открывает сотни тщательно замаскированных укреплений с торчащими стволами орудий. Но и бинокль не может показать все то, во что воплотились вложенные в эти скалы миллиарды, которые превратили самый крайний выступ европейской территории в грозного хранителя ключа от находящихся под угрозой заморских владений Альбиона.

 

Танжерская прелюдия

При первом знакомстве Африка производит на европейца, впервые посетившего эту часть света, фантастическое впечатление; фантастическое несмотря на то, что он уже успел насмотреться в кинокартинах на лица арабов и растопыренные уши ослов. Международная зона Танжер втягивает европейца в свой водоворот с такой силой, что у него захватывает дух.

Кругом надрывают горло и непрерывно ссорятся торговки, продающие яйца, апельсины, захватанные лепешки, оливковое масло с резким запахом и различные восточные коренья. Непривычную картину создает многообразие красок и форм, одежды и лиц, безучастные, а иногда полные ненависти взгляды. Неимоверная нужда и грязь здесь резко контрастируют с роскошными американскими машинами, из которых выглядывают закутанные лица арабок.

Не успеешь сойти с парохода с намерением использовать трехчасовую стоянку для осмотра города, как тебя обступает толпа арабов в традиционных грязных бурнусах и кожаных сандалиях. Как хищники, набрасываются они на сошедшего с трапа путешественника, предлагая ему свои услуги, старенькие такси, бананы, ковры, кинжалы, вышивки, безвкусные цветные открытки, а также массу пустяковых безделушек, наименования которых не найдешь ни в одном европейском словаре. Торговля ведется не только с белыми пассажирами, но прежде всего с цветными солдатами, которым запрещено выходить на берег. Арабы, охраняющие с дубинками в руках трапы кораблей, не пугают торговцев. Криками договариваются они с покупателями и, выждав благоприятный момент, пробираются к иллюминаторам кают, чтобы получить свой заработок, которого хватит для беззаботной жизни до прихода следующего корабля. Сотни молодых и здоровых людей шатаются по улицам Танжера и с противной навязчивостью пытаются всучить прохожим открытки или запыленные сладости, кучками лежащие на тарелках.

Это одна сторона Танжера. Другая носит тот же характер, но торговля ведется в более крупных масштабах. Танжер находится под международным управлением. Практически это означает, что здесь нет ограничительных предписаний, которые мешали бы свободной торговле. Судовые механики и официанты во время плавания с нетерпением ждут прибытия в Танжер, так как хорошо знают, что там они смогут купить неограниченное количество апельсинов, сигарет и шоколада, которые затем перепродадут с солидным барышом в других портах. Теперь становится понятным, откуда берут свой товар сотни спекулянтов, которые у марсельских гостиниц предлагают всевозможные вещи по неслыханно высоким ценам. Танжер — это источник легкой наживы. Подобно средневековым итальянским банкирам, владельцы меняльных лавок прямо на улице обменивают деньги всевозможных стран. Одинаково легко здесь можно достать аргентинские песо, египетские пиастры или восточноафриканские шиллинги. У каждой меняльной лавки вывешиваются меняющиеся день ото дня курсы валют. Танжер — это входные ворота для предметов роскоши, на ввоз которых нельзя получить разрешение ни в соседнем Марокко, ни в Испании, отделенной от него лишь несколькими километрами моря. За устойчивую валюту в Танжере можно достать все, начиная от найлоновых чулок и кончая последними моделями американских восьмицилиндровых автомашин.

Танжер — поистине рай для филателистов. Почтовые марки не приходится покупать здесь по ценам «черной» биржи, так как это, пожалуй, единственный товар, который продается в Танжере по твердому курсу. В 200 шагах от почтового ведомства, где письма отправляют с марокканскими марками, находится испанская почта, продающая точно такие же марки, какие наклеивают на открытки в Каталонии или Андалузии. А пройдешь еще 200 шагов, и там уже англичане отправляют свои письма в Канаду или Австралию, наклеивая на них зубчатые прямоугольнички с изображением короля Георга, под подбородком которого черной краской оттиснуто «Танжер».

Покинешь территорию Танжера и сразу станет ясным, почему местное население живет в такой невообразимой нищете. Эта нищета — следствие тяжбы, которую вели капиталисты нескольких стран за стратегически важную полоску африканского берега у Гибралтарского пролива. Капиталисты договорились друг с другом, нисколько не интересуясь мнением арабского населения. В результате была создана «свободная» международная зона, где узкий круг иностранных торговцев, перекупщиков и спекулянтов вместе с немногочисленной группкой арабских богачей получил неограниченную свободу эксплуатировать местное население. Арабам же была предоставлена «свобода» нищеты, голода, безработицы и жалкого прозябания.

 

Касабланка — «белый дом»

Такие же признаки неуверенности и недоверия, с которыми встречаешься на каждом шагу во Франции, характерны и для Марокко. Разница лишь в том, что в Марокко эта проблема сложней и острей. В отличие от Алжира, который является французским департаментом и подчиняется непосредственно министерству внутренних дел в Париже, Марокко, подобно Тунису, имеет статус французской колонии и находится в ведении министерства колоний. Однако практически это различие не имеет значения. Во всех трех странах в равной степени с каждым днем растет сопротивление французскому господству. Много говорят о том, что позиции Франции в Марокко находятся под угрозой.

В тот день, когда мы прибыли в Касабланку, здесь состоялся парад французского военно-морского флота, ведомого его лучшим линкором «Ришелье» водоизмещением 35 тысяч тонн. Несколько недель назад этот линкор доставил в Дакар французского президента Ориоля, который посвятил свою первую речь на африканской земле «тесным» связям Франции с Западной Африкой.

Под пальмами центральных бульваров Касабланки дефилировали отряды танков, группы белых и цветных солдат, татуированные сенегальцы, отряды Иностранного легиона. Повсюду раздавались назойливые звуки барабанов и военных труб. Под внешним спокойствием чувствовалось напряжение, страх и решимость, угроза и вызов, скрытое взаимное прощупывание сил. После полудня улицы вновь приобрели обычный вид. Но это не принесло успокоения французским поселенцам. Снова и снова они задавали себе один и тот же беспокойный вопрос: «Останемся ли мы здесь? Удержимся ли?..»

Газеты Касабланки писали об этом событии, как о мощной демонстрации, свидетельствующей о том, что Франция до сих пор остается сильной морской державой. Но это был всего лишь маневр, рассчитанный на то, чтобы запугать марокканцев, которым хорошо известно о внутренних разногласиях во Франции и об ослаблении ее мощи. Через несколько дней после упомянутого события вместо М. Лабона марокканским резидентом был назначен генерал Жюэн, который незадолго до этого руководил военными операциями в Индокитае. Этим назначением Франция достаточно ясно показала, какими непрочными считает она свои позиции в Марокко. Отозванного резидента обвинили в том, что он не проявил достаточной энергии и не воспрепятствовал злополучному выступлению марокканского султана на территории Танжера, которое доставило столько неприятностей французским властям. Франция хорошо знает о быстром росте прогрессивного движения и принимает соответствующие меры. Она усиливает свои военные гарнизоны и повсюду строит новые военные базы. На извилинах горной дороги от Рабата до Феса мы непрерывно пропускали вереницы тяжелых военных грузовиков, доверху нагруженных военными материалами. Перевозились горные орудия, боеприпасы, пулеметы, легкие танки — транспорт за транспортом…

Касабланка являет собой характерный пример социальных и культурных контрастов в Марокко. Название города означает по-испански «белый дом». Город действительно ослепляет своими великолепными дворцами, многоэтажными небоскребами и широкими бульварами, которые как-то не вяжутся с представлением об Африке. Под стройными пальмами и благоухающими олеандрами движется пестрый поток берберов, негров из Французской Экваториальной Африки, элегантных европейских женщин, закутанных арабок, белых и черных солдат в мундирах французской армии и, не в последнюю очередь, американских туристов, настоящих и мнимых. В Марокко все возрастает число таких «туристов», которые привозят с собой планы морских и авиационных баз, а также проекты создания франко-американских концернов. С их помощью французский капитал и сама Франция постепенно вытесняются из Северной Африки.

Во время войны белокаменную Касабланку наводняли высокопоставленные чиновники и руководители генеральных штабов западных стран. В тенистых ее двориках и чудесных садах под вечно лазурным небом они подготавливали заключительную фазу «третьего» африканского фронта, который должен был изгнать призрак, угрожавший потерей Суэцкого канала и Ближнего Востока. Это произошло вскоре после того, как были оглашены напыщенные декларации Атлантической хартии, провозглашавшей на бумаге программу гуманности, свободы воли и совести.

«Представители» западной культуры, однако, не заглянули вглубь мрачного касабланкского квартала Бусбир, являющего собой неописуемое вместилище нищеты и унижения человеческого достоинства.

 

В лагере Иностранного легиона

[6]

По прибытии в Касабланку мы почти целый день потратили на поиски ночлега. Не помогли ни вмешательство соотечественников, ни префектура. Жилищный кризис в Касабланке распространился и на гостиницы. После напрасных попыток найти пристанище мы решили устроить ночлег собственными средствами и, таким образом, уже через несколько часов по прибытии на африканский континент смогли подвергнуть испытанию наши дорожные постели. Уезжая из Праги, мы не думали, что нам придется пользоваться складными кроватями и спальными мешками среди десятиэтажных домов и фешенебельных отелей Касабланки.

В Касабланке имеется довольно многочисленная колония наших земляков. Она объединена местным землячеством, которое располагает даже своей библиотекой. Однако на каждом шагу чувствуются результаты постепенного, но неумолимого врастания переселенцев в местную жизнь. Нельзя обвинять в этом одних только родителей. Многие из них стремятся сохранить в семье родной язык, но занятость часто не позволяет им посвящать детям достаточно времени, чтобы уберечь их от влияния французских школ. Если родители, несмотря на тридцатилетнюю разлуку с родиной, все еще хорошо говорят по-чешски, то дети, которые ежедневно вращаются среди французских и арабских ребят, знают зачастую лишь несколько стереотипных чешских фраз, да и вообще не проявляют охоты говорить на языке своих родителей.

Наряду с теми переселенцами, которые сохранили чехословацкое гражданство и постепенно откладывают франк за франком, чтобы в один прекрасный день вернуться на родину, есть здесь и другая, относительно немногочисленная группа чехов, так называемых натурализированных французов. Некоторые из них, женившись на француженках, сочли разумным принять гражданство той страны, где они проживали. Другие поступили на службу во французские учреждения, и перемена образа мыслей была для них условием сохранения места. Наконец, были среди наших «земляков» и те, кто считал получение французского гражданства примерно таким же отличием, как возведение в рыцарское достоинство. Но факт остается фактом: поколение, вырастающее в таких условиях, неизбежно ассимилируется местной средой.

В Рабате мы встретились с чехом — преподавателем высшей промышленной школы. Он живет в Марокко безвыездно с 1920 года. Жена его — француженка. Восьмилетний сын ни слова не знает по-чешски, хотя отец безукоризненно владеет родным языком, несмотря на почти тридцатилетнюю разлуку с Чехословакией. Со слезами на глазах показал он нам собственноручно переплетенные «Силезские песни» Безруча, которые хранит как реликвию. Он сожалеет, что дома ему приходится говорить с женой по-французски. Ничего не поделаешь, нужна практика. Если он будет запинаться на лекциях, этим останутся недовольны его хлебодатели…

Во французской Северной Африке есть еще одна группа чехословаков. С ними мы встретились уже на территории Алжира. Здесь, в нескольких десятках километров от марокканских границ, расположен небольшой городок Сиди-бель-Аббес. В нем побывали десятки и сотни тысяч тех, кого выгнало из дома безрассудство молодости, жажда приключений или какое-нибудь пятно на совести. Сиди-бель-Аббес — это резиденция Иностранного легиона, а эти два слова говорят о многом.

Иностранный легион всегда представлял собой смешение всех национальностей, и всегда в нем были и чехи и словаки. Те, кто покинули свои дома и укрылись в фортах раскаленной Сахары, где и живут до настоящего времени, получили возможность спокойно обдумать причины, побудившие их сделать такой шаг. У них зачастую уже позади не только пять лет обязательной службы, но и долгие годы самых разнообразных мытарств в рядах этой военной организации авантюристов. Некоторых, возможно, удивит, что в Сиди-бель-Аббесе на каждом шагу услышишь немецкую речь. Однако объясняется это просто: 80 процентов новобранцев легиона — это немецкие нацисты. Никто не спрашивает их, почему они пришли сюда. Подписан «контракт» на пять лет, значит, зачеркнуто все прошлое. Само собой разумеется, среди них много людей, которые бежали из Германии, чтобы в Иностранном легионе найти убежище от комиссий по денацификации.

Начальник французской информационной службы удовлетворил нашу просьбу и разрешил осмотреть казармы и побеседовать с легионерами. Те казармы, которые обычно показывают посетителям, содержатся в чистоте и порядке, резко отличаясь от остальных помещений. Через четверть часа после нашего прихода около нас собралось несколько земляков. Большинство из них даже не знают друг друга. Они считают это излишним, так как язык и национальность в Иностранном легионе имеют второстепенное значение. Некоторые из них провели последние годы в Индокитае и после ранений возвратились во Францию.

Решающую роль здесь во всем играют деньги.

— А что, в Индокитае было лучше, чем здесь? — спросили мы одного из легионеров.

Представители Автоклуба Чехословакии и директора завода «Татра» Свобода и инженер Ружичка прощаются с нами перед зданием Пражского автоклуба.

— Если бы не проклятые болезни, не раздумывая вернулся бы туда, — спокойно отвечает унтер-офицер Вацлав Трнка, уроженец Дольних Бояновиц. И, чтобы пояснить свою мысль, добавляет: — Я пришел в легион в тридцать первом. Пять лет проторчал в плену в Индокитае. Потом отправили назад. Здесь теперь получаю на руки едва лишь десяток бумажек, а в Индокитае получал 34…

Тот факт, что в Индокитае его, как наемника, использовали для того, чтобы убивать вьетнамцев, и что сам он еще хромает после ранения в ногу, ничего не значит по сравнению с тем, что там платят в три раза больше.

Мы удивились, когда узнали, что в легионе есть много наших молодых соотечественников, которые вступили в него после войны. С некоторыми из них мы встретились. Они подтвердили, что за неделю до нашего приезда в Индокитай отплыл большой транспорт, на борту которого находилось несколько десятков чехов. Молодое поколение в Иностранном легионе — это действительно печальный факт. Он тем печальнее, что причины, побудившие молодежь покинуть родину, в девяти случаях из десяти окутаны покровом тайны и молчания.

— Не говорить о своем прошлом — это единственное право, которым мы здесь пользуемся, — сказал двадцативосьмилетний Ярослав Пиларж, родом из-под Крконошских гор, уклоняясь от ответа на наш вопрос о том, что его побудило прийти сюда.

— Возвратился бы, если бы мог, да и с французским языком у меня плоховато, — помолчав, добавляет он, уставив отсутствующий взгляд в стену.

Второй оказался не более разговорчивым. Он уроженец города Клатовы. В Швигове близ Клатов живет его мать.

— Сколько же получают здесь новобранцы? — спросили мы его.

— 320 франков в месяц, — коротко ответил Карел Шкампа и отвел глаза от кружки с пивом.

— А много ли это?..

— Ха, много! Идите пообедайте и увидите…

Но мы уже видели. В том же Сиди-бель-Аббесе нам пришлось заплатить за два скромных ужина 620 франков. Ужин со стаканом вина, которое миллионами гектолитров вывозят из Алжира, стоит месячного жалования легионера, только что подписавшего договор на пять лет…

Насколько полезнее был бы Карел Шкампа у себя на родине, чем в Сиди-бель-Аббесе, откуда его через несколько дней или, может быть, месяцев отправят в один из глухих фортов в диких горах западного Марокко, а то и в Индокитай на пополнение поредевших отрядов…

Те, кто покинул родину лишь из любви к приключениям и не отрезал себе пути к возвращению, еще не потеряны. Они возвратятся, излеченные годами горьких мытарств, если избегнут судьбы тысяч других, павших или раненных на поле боя. Однако в легионе значительно больше людей, которые, бесследно исчезая, хоронят вместе с собой в темных глубинах молчания свое прошлое, придавив его тяжелым камнем, чтобы оно никогда не всплыло наверх.

Не будем жалеть этих людей…

 

Люди двух миров

Магриб-аль-Акса («Дальний Запад») — это Марокко, самая западная часть исламского мира, страна, полная контрастов.

На юге страны протянулись хребты Атласских гор высотою в 4000 метров, на севере раскинулись плодородные равнины. Пустыня Сахара разбросала свои горячие пески далеко за полоску асфальта, связывающую запад с востоком. Снеговые диадемы гор-великанов сверкают здесь в лучах африканского солнца. В марокканских городах десятиэтажные дома с мраморными лестницами, а между ними ютятся голодные арабы, круглый год ночующие на улице. Мавританская династия захватила в XII веке власть над всей Северной Африкой, от границ Египта до глухих оазисов на юге Сахары, и прочно обосновалась на Пиренейском полуострове.

Живой музей истории арабов — сказочный Фес — до сих пор свидетельствует о славе этой страны. Американский путешественник Ричард Халибартон, который побывал во всех уголках земного шара, писал в своем «Ковре-самолете», что хотел бы еще раз побывать в этом городе, отразившем пышный расцвет арабского средневековья. И это неудивительно, потому что невозможно забыть узкие улички Феса, где в полутемных лачугах потомки знаменитых строителей мечетей изготовляют тонкие, как паутина, филигранные браслеты, отделанные золотым орнаментом кожаные переплеты для книг, чеканные серебряные блюда и прекрасные ковры. Раз и навсегда врезается в память вибрирующая мелодия с протяжным ритмом, под которую рабочие в тюрбанах утрамбовывали ногами разбитую уличку Феса под проливным дождем, который немедленно превратит ее в речное русло. Незабываемо напевное чтение корана в арабской школе, после которого следуют потоки крикливо повторяемых сур святой книги пророка.

В нескольких километрах от Мекнеса находится колыбель мавританского могущества — Мулай-Идрис. Сказочный город, нетронутый цивилизацией, живописно раскинулся у подошвы Джебель-Зергуна. Плоские крыши лачуг террасами спускаются далеко вниз в долину, где над усыпальницей друга пророка раскинулись своды гордой мечети. Целыми столетиями хранили арабы тайну города от любопытных глаз неверных. Только в 1801 году англичанину Джемсу Джексону удалось впервые описать эту интересную сокровищницу арабской истории. Как только вы войдете в Мулай-Идрис, вас со всех сторон облепят дети. Выпрашивая милостыню, они не отстанут от вас, куда бы вы ни шли. Около каждой лачуги над открытыми стоками нечистот вились целые рои мух. А в полуразрушенных трущобах люди едят, спят и производят на свет детей…

Выходите к базару. Тут и там расположились арабские сапожники, жестянщики, мастера, изготавливающие пояса, портные. Группы арабов сидят на корточках вокруг чашек с кофе. Ремесленники, отложив работу, укладываются спать прямо на улице. Через час они поднимутся и, не торопясь, снова возьмутся за инструмент. Спешить здесь некуда. Мороз пробегает по коже, когда взгляд останавливается на спящих детях: полчища мух ползают по их лицам, забираются в ноздри, устраиваются на зубах в открытых ртах. Но вот нога задевает за кучу лохмотьев, валяющуюся в луже и испуганно отступает в сторону, потому что лохмотья зашевелились и одетая в них старуха, которая уже не имеет сил просить о куске хлеба, сделала попытку подняться. Она медленно умирает прямо на улице, а люди безучастно шагают через кучку лохмотьев, не обращая на нее никакого внимания.

Ведь это же человек!

Нет, это всего-навсего умирающая старуха.

Невольно вздрогнешь. А люди кругом ходят, разговаривают, торгуют, просят милостыню, спят…

Мулай-Идрис заставляет задуматься о той громадной пропасти, которая отделяет богатства Марокко и его правителей от страшной нищеты арабского населения. Неправильно было бы думать, что нищенский уровень жизни — это только результат тысячелетних традиций ислама, его фатализма, слепой веры в судьбу, предначертанную аллахом. Нет. Это последствие хозяйничания всех предыдущих властителей страны, которые никогда не стремились пробудить народ от летаргии, ибо подобное состояние, отягощенное неграмотностью, было верной порукой неограниченной эксплуатации. Положение не изменилось и теперь, под властью французов.

Французские колонизаторы не тронули старой системы управления и даже не попытались изменить облик страны и характер ее людей. В богато иллюстрированных туристических справочниках для Марокко не найдешь ни потрясающих картин нищеты в Мулай-Идрисе, ни фотографий оборванных детей, просящих милостыню у стен дворцов, или голодных ремесленников, работающих в затхлых трущобах Феса площадью в два квадратных метра.

— Нам предстоит тяжелая работа, — сказал нам в Касабланке молодой докер, член Коммунистической партии Марокко. — В Марокко до сих пор 95 процентов неграмотных. Наша задача — помочь людям преодолеть их отсталость. Поэтому члены партии по воскресеньям и праздникам разъезжают по деревням и бесплатно учат читать и писать взрослых и детей. Они прививают им основы гигиены и заполняют жителям каждого селения удостоверения личности, так как иначе мало кто из них будет знать дату своего рождения…

Километрах в двух от Мулай-Идриса находятся сохранившиеся развалины римского города Волюбилис.

Строгий стиль арок триумфальных ворот, мозаичные атриумы, канализация, построенная две тысячи лет назад, жернова для выжимания оливкового масла, мостовая главных улиц и обломки архитравов, валяющиеся под стройными колоннами с коринфскими капителями, — все это напоминало о том, что когда-то здесь била ключом жизнь античной империи.

Средиземное море — Mare nostrum, — все берега которого в конце III века нашей эры оказались под властью Рима, на короткое время стало свидетелем могучего расцвета римского зодчества. На спинах своих рабов разнесли богатые римляне комфорт и роскошь столицы по всем уголкам римского мира. И на африканском побережье выросли города, во многом напоминавшие столицу империи.

Если бы житель некогда цветущего Волюбилиса мог бы посетить современный город и осмотреть его, он, возможно, изумился бы, глядя на электрические лампочки во французских учреждениях, автомобили чиновников или самолеты, при помощи которых французские монополисты сокращают при деловых поездках тысячи неинтересных изнурительных километров пути через Сахару. Меньше удивился бы он французским бетонированным и асфальтированным дорогам. И, наконец, вполне естественным показалось бы ему то, что французские власти обращаются с народом современной Мавритании с той же беззастенчивостью, с какой в свое время это делали власти славного города Волюбилис.

В сущности, за две тысячи лет здесь ничего не изменилось. При господстве римлян деспотичные цезари пользовались роскошью и комфортом, в то время как народ, изнуренный непосильным трудом, умирал с голода за стенами дворцов. Сегодня французские капиталисты заменили каменные атриумы ваннами, выложенными кафелем, античные храмы — биржевыми кулуарами, а эксплуатируемый народ по-старому изнывает в непосильном труде и умирает в нищете…

 

Глава II

ПО АЛЖИРУ И ТУНИСУ

 

Арабское слово «Аль-Джазаир», от которого произошло название Алжир, означает «острова». Неизвестно, то ли арабы, придя сюда с пустынного востока, приняли страну за райский остров или же ее назвали так случайно, имея в виду какой-нибудь из островков у побережья. Во всяком случае, совершенно точно одно — островом спокойствия Алжир никогда не был.

Как и две другие страны древней провинции Africa Minor — Марокко и Тунис, — Алжир пережил целый ряд властителей. После финикийцев — основателей Карфагена, развалины которого сохранились недалеко от главного города современного Туниса, сюда пришли римляне. Затем по стране прошли вандалы и византийцы и, наконец, появились буйные арабы, которые оттеснили берберские племена вглубь страны, к самым горам. Мавританская династия, обосновавшаяся вначале недалеко от развалин римского города Волюбилис и основавшая знаменитый Фес, за два столетия достигла небывалого могущества и проникла на севере вглубь Пиренейского полуострова, а на юге — далеко вглубь африканского континента. После распада мавританской империи страна стала ареной борьбы между Испанией и Турцией. Однако покончить с буйствами турецких пиратов удалось лишь французам, которые превратили затем Алжир в составную часть Франции, подчиняющуюся непосредственно министерству внутренних дел. Из трех основных баз французской колониальной империи на севере Африки Алжир — главный столп. Это чувствуется сразу же, как только пересечешь границу Марокко.

Выжженная пустыня, которая сопровождала нас на протяжении более 200 километров от Центрального Марокко вплоть до Уджды, исчезла бесследно, будто чудом. За отвесными скалами около Тлемсена неожиданно появились виноградники, оливковые рощи, тучные пастбища, рощи пробкового дуба и миндального дерева, благоухающие сады и необозримые хлебные поля.

 

Над пропастями Константины

Нельзя говорить об Алжире и не упомянуть о его горах.

Алжирские горы с их неизмеримой многогранностью создают яркий контраст унылой, безнадежной пустыне. В нескольких километрах за марокканской границей — в Тлемсене — дорога на Оран разделяется на две ветки. Путешественник не пожалеет, если изберет внутреннюю дорогу, ведущую через Мансуру. Швейцарские или австрийские Альпы изысканны и учтивы, как чичероне в автобусах, которые заранее предупреждают вас, чтобы вы приготовились к лицезрению невиданного зрелища. Алжирские горы более опытны, расчетливы и агрессивны. Без всяких предупреждений они поставят на вашем пути такие декорации, что невольно широко раскрываешь глаза и думаешь, не сон ли это?!

За Мансурой вам вдруг покажется, что вы попали в пещеру Циклопа, откуда не найти выхода. Отвесные склоны скал поднимаются к самому небу. Они кажутся бесконечными, ибо их вершины тонут в белой пене бешено мчащихся облаков. Временами сквозь облака пробивается солнце и, как театральный рефлектор, перекидывает радугу над бурными каскадами вод, которые с оглушительным шумом падают сверху и исчезают в пропасти под узким стальным мостом. Нам пришлось прикрыть объектив кинокамеры, чтобы на него не попали мелкие водяные брызги, высоко поднимавшиеся над бурлящими порогами. Мы осматриваем Мансурский водопад как раз в тот момент, когда обитатели строений, находившихся на другом берегу, эвакуируют свое имущество, готовясь к приближающемуся грозному наводнению, которое повторяется с необъяснимой точностью каждые пять лет.

Не менее удивительны и прекрасны приморские горы между Афревилем и Блидой в Центральном Алжире. Глядя на белые постройки, прилепившиеся к отвесным скалам перед Буркикой, невольно вспоминаешь орлиное гнездо далай-ламы в Лхасе. Склоны гор утопают в зелени, миндальные деревья вдоль извилин горной дороги сгибаются под тяжестью созревающих плодов, а внизу, в глубоких долинах, колышутся нивы в ожидании жнецов.

Пальма первенства в мастерстве художественного оформления горного пейзажа в Алжире, бесспорно, принадлежит Константине. Сюда, в местность, расположенную на полпути от города Алжира до тунисских границ, как бы переместились с Запада США расчлененные каньоны Колорадо. Их склоны, изборожденные временем, солнцем и водой, неожиданно соединяются, образуя над напоминающим пещеру туннелем первый, самый низкий мост. Второй мост, немного повыше, построили римляне, как бы для того, чтобы убедиться в своей способности не только строить арки акведуков, но и соединять два разделенных пропастью мира. Сейчас над головокружительной пропастью Константины пролегает узкая лента висячего моста, который соорудили в 1863 году, прикрепив концы стальных тросов к скалам по обоим краям пропасти. Эль-Кантара, как называют этот мост арабы, соединяет железнодорожную станцию Джебель-Мансура с другой частью белоснежной Константины. Панорама Константины хорошо передает гордое величие этого орлиного города, который в свое время одним из последних сложил оружие перед превосходящими силами французов.

 

На алжирских виноградниках

Когда мы читали сводки французских судоходных компаний, в которых систематически сообщается о прибытии и отплытии кораблей и о характере их груза, то обратили внимание на огромное количество овощей, зерна, фруктов и в первую очередь вина, которые круглый год отправляют из алжирских портов во французскую метрополию. Теперь нам удалось своими глазами увидеть, откуда берутся все эти богатства.

Не доезжая 100 километров до города Алжира, мы из залитой солнцем местности попали в дождевую завесу тяжелых свинцовых туч. Такой дождь трудно представить себе в наших климатических условиях. В течение нескольких коротких минут с алжирского неба низверглись тонны воды. Затем вдруг сразу появилось солнце и стало невероятно душно. Окружавшая нас местность походила на оранжерею с буйной растительностью, рост которой проходил почти на глазах.

Трудно отыскать лучшие условия для наглядной демонстрации африканских богатств. Если бы эти богатства попадали по заслугам в руки тех, кто их создает совместно с природой, люди были бы здесь счастливы, здоровы, спокойны.

Но встречающиеся нам на дороге арабы одеты в грязные лохмотья, по сторонам шоссе мелькают глиняные лачуги, перед которыми ползают голые дети, страдающие от голода и болезней, на обширных виноградниках работают люди, напоминающие средневековых крепостных.

Чем же все это объясняется?

За разъяснением не нужно ходить далеко. Причины те же, что и в соседнем Марокко. Алжирской землей владеют крупные французские капиталисты и банки совместно с кучкой арабских вельмож и богачей, продажность которых вознаграждается французской колониальной администрацией.

Несколькими днями позднее мы встретились в сахарском оазисе Бу-Сааде с молодым арабом, работавшим официантом. После пятнадцатиминутной беседы лед недоверия растаял и он стал более общительным.

— Я работаю здесь официантом всего три месяца, — сказал он. — Мне надо заработать несколько сот франков, чтобы продолжать учиться… Учеба стоит больших денег, а отец мне их дать не может…

— Где же работает твой отец?

— Работает? — переспросил молодой Юсуф-бен-Амин и понизил голос. — Он работал, пока его не выгнали с виноградников. Нас было 14 детей, и мы все, чтобы не умереть с голода, должны были с самого раннего детства работать вместе с родителями в поле. В школу ходить не могли, так как не хватало заработка…

— Сколько же получает рабочий на виноградниках?

— Взрослые 60, иногда 80 франков в день, дети около 30, — ответил он.

Мы сопоставили этот заработок, составляющий одну треть прожиточного минимума, с ценами на товары первой необходимости и с прибылями хозяев алжирских латифундий.

Средний доход с одного гектара виноградника колеблется вокруг 150 тысяч франков в год. При этом в Алжире зачастую одному владельцу принадлежит несколько тысяч гектаров, приносящих ему баснословные барыши…

 

Касба кинофильмов

Алжир — это совсем особый город.

Если въезжаешь в него в сумерки, то кажется, что попадаешь в сказочную страну. Вас окружают современные многоэтажные здания, неоновые рекламы, многолюдные улицы с оживленным движением. Учащенно пульсируют транспортные артерии города. Набережную окаймляют трехэтажные аркады. Гирлянды электрических фонарей обрамляют гавань, изогнутую широким полукругом. А по ее краям бархат звездной ночи щупают прожекторы маяков. Если смотреть на Алжир со стороны моря, вам покажется, что его сооружали строители небоскребов. Террасами уходят вверх, в темноту ночи светящиеся прямоугольники окон. Чем дальше, тем меньше они становятся, пока, наконец, не превращаются в совсем маленькие станиолевые квадратики. Таков Алжир ночью.

А днем тот же Алжир походит на утомленную танцовщицу, снявшую с себя маскарадный костюм. От всего, что так чаровало вас ночью, остались лишь фешенебельные отели да правительственные дворцы и диадема великолепных вилл у вершины подковы, охватывающей Алжирский порт. Лишь характерные балконы на каждом доме убеждали в том, что это и есть тот самый Алжир, который так пленял ночью. Город как бы спускается к порту, к узким грязным уличкам со зловонными нечистотами, к Касбе — кварталу бедноты и окраинных трущоб, пользующемуся дурной славой, к той самой Касбе, которая неоднократно служила сценой драматических эпизодов в фильмах из жизни экзотического Востока.

И поныне посещают Касбу пресыщенные туристы, чтобы собственными глазами увидеть некоторые из ее улиц, где снимались «Славные деньки» Шарля Буайе или какого-либо другого героя голливудских фильмов. Их не интересует то, что в Касбе, по данным официальной французской статистики, от 20 до 50 процентов детей умирает в возрасте до двух лет. Они не хотят знать, почему люди живут здесь в таких ужасных условиях, и не намерены утруждать себя поисками связи между нищетой и преступностью жителей Касбы, ибо начало и конец этого исследования неизбежно разоблачит подлинного виновника — французские колониальные власти.

«Романтическая Касба доказала, что от нее действительно захватывает дух», — писал в одном из своих «сенсационных» репортажей американский журнал «Лайф». Эти слова относились к снимку, изображавшему американскую туристку-миллионершу, которая зажимала платком нос, защищаясь от зловония Касбы. Американка была одной из пассажирок фешенебельного парохода «Карония», который прибыл в Алжир, совершая «большое африканское плавание».

«Его 550 пассажиров за эту восьмидесятидневную поездку заплатили около 3 миллионов долларов», — писал тогда «Лайф». Это равняется 150 миллионам крон. Самый дешевый билет стоил 120 тысяч крон, самый дорогой — 1 миллион крон. Причем, это была лишь плата за каюту и питание. За экскурсии и другие мероприятия, проводившиеся в местах остановок, «туристы» заплатили еще по 330 тысяч крон каждый.

Агентство Рейтер попыталось подытожить общее состояние всех этих 550 туристов и насчитало 10 миллиардов крон.

«Это было самое колоссальное экскурсионное мероприятие всех времен, — хвастливо заявляла американская пресса. — Миллионеры настойчиво торговались с арабскими продавцами бурнусов, фесок и кожаных сувениров. Как и подобает американским туристам, они торговались только для того, чтобы получить от этого удовольствие. Одна из участниц, покупая французский бинокль, воскликнула: «Меня не интересует, сколько он стоит, лишь бы в него можно было смотреть!» Американцев любят везде, где они разговаривают таким языком…»

Американский журнал «Лайф» не мог лучше охарактеризовать американских туристов, чем это сделано в заключении:

«Экскурсия в Алжир была организована так аэродинамично, что туристы были гарантированы от малейшей опасности и от приставаний. Проводники не водили их в обычные арабские жилища, а лишь в тщательно отобранные мавританские дома…»

Гарантированы от опасности! Такие гарантии были действительно нужны, ибо алжирский народ знал, с кем имеет дело. Французская полиция тщательно следила, чтобы ни один турист-миллионер как-нибудь не пострадал. Было бы поистине ужасно, если бы при покупке алжирской фески остался недоволен один из дирижеров того оркестра, в который уже включили и Алжир…

 

Вода и пустыня

В плодородной прибрежной полосе Алжира часто встречаются оросительные сооружения. Глубокие бетонные желоба несут живительную влагу тысячам истомленных деревьев, гектарам садов и виноградников, жаждущим воды. На протяжении километров тянутся они вдоль шоссе, местами скрываются под ним и снова появляются с другой стороны. Это последние следы борьбы человека с неравным противником — солнцем и песком.

Мы хотели собственными глазами взглянуть на беспощадный бой без начала и конца и поэтому отправились из Алжира на юг.

Вначале мы увидели ту же картину, что и перед Блидой. Нас окружало море зелени. Но вот неожиданно появилась глубоко врезанная долина, а за ней и горы. Однако они выглядели как-то странно. До этого на алжирском побережье нас сопровождали горы, утопавшие в зелени, а здешние горы иссушены, истощены, поседели от усталости и времени. Дорога подымалась все выше; по левую сторону возвышалась отвесная стена, по правую — раскрывала свои объятия глубокая пропасть. Проехав несколько километров, мы оказались на высоте более 1000 метров над уровнем моря. На дне пропасти виднелось высохшее русло реки. Посреди этого песчаного русла, наполняющегося водой в период дождей, извивалась лишь узкая блестящая ленточка ручейка. В мае дождей в пустыне не бывает. Только к концу сентября вновь разверзается небо, чтобы напоить жаждущую землю.

И вдруг нашему взору открылось бескрайное плоскогорье.

Пустыня…

Сюда сочли невыгодным ввозить гранитные тумбы, которыми окаймлены все алжирские дороги на побережье. Их заменили бочками из-под асфальта, наполненными камнями и побеленными известкой. В пустыню не рекомендуется вкладывать крупные капиталы…

Хотите ли вы получить правильное представление о бесконечности? Когда смотришь на звездное небо, то кажется, что звезды мерцают слишком близко, когда наблюдаешь за морем, то глазу виден горизонт. Но когда едешь ночью по пустыне, то постепенно как бы теряешься, уменьшаешься до бесконечно малой величины, становишься меньше песчинок. Пески без конца расстилаются перед тобой и сливаются с полосой света, отбрасываемой фарами.

В населенной местности 100 километров — это не большое расстояние. Но 100 километров по ночной пустыне превращаются в бесконечную тьму, в вечность.

 

Бу-Саада

Есть две Бу-Саады. Одна существует для иностранцев, которые прибывают сюда полюбоваться на пальмовую рощу, сфотографироваться верхом на верблюде, переночевать в гостинице «Трансатлантик» и отправиться обратно к морю с сознанием, что они повидали Сахару. Другая Бу-Саада не тронута цивилизацией, первобытна и все же прекрасна. Европейцы редко сюда заглядывают. Вылепленная из глины и обожженная солнцем, трепещет она в сухом знойном воздухе, который струится между пальмами, притекая из-за скалистого барьера Сахары.

Нам представилась возможность осмотреть одно из местных жилищ. Сначала мы попали в темный грязный коридор, где нужно было остановиться на несколько секунд, чтобы глаза привыкли к темноте. Еще ослепленные ярким солнечным светом, разлитым перед хижиной, мы споткнулись о скрюченную фигуру человека, который лежал поперек узкого входа. Зловонные нечистоты вытекали из хижины мимо его ног.

— Это мой брат. У него температура, — услышали мы лаконичное пояснение хозяина дома.

Он поспешил продолжить разговор, не поняв, что же нас так потрясло. Больному здесь не полагается ни особых забот, ни ухода. Остальные обитатели хижины сидели под глиняным потолком и ткали ковры из овечьей шерсти. Больной, лежащий с высокой температурой в коридоре, лишал семью двух рабочих рук. Не к чему спешить с временной заменой рабочей силы. Выздоровеет больной — возвратится к труду. Умрет — прибавятся лишь хлопоты с погребением…

В темное помещение проникало немного света сквозь отверстие, служившее выходом на плоскую крышу, да сквозь дыру для дыма над открытым очагом. На полу сидело несколько детей и женщин в лохмотьях. Они чесали гребнем овечью шерсть и ткали ковры на примитивном станке. Кругом носились рои мух.

В мае кончается туристский сезон в «Трансатлантике». С этого момента весь персонал гостиницы переселяется в другое место, так как сахарский зной невыносим для туристов. Остается лишь араб-управляющий в белом тюрбане, а несколько худых ребятишек теряют возможность выпросить милостыню…

Между Бу-Саадой и Алжиром пересекаются два главных сахарских пути. Здесь стоит маленький французский форт, покинутый гарнизоном, но содержащийся в полном порядке. Он всегда открыт и готов предоставить убежище утомленным путникам, которые находят в нем ночлег и запас топлива. Мы уже выходили из запыленных стен форта, когда к нам подошел заросший, грязный старик в ветхих обносках европейского платья. Мы не знали, как с ним объясниться. Однако он приветствовал нас на чистейшем французском языке. Долго не могли мы прийти в себя от удивления. Человек, который сидит посреди пустыни и караулит покинутый форт, хорошо знает международные события, имена руководящих государственных деятелей, повестки международных конференций и содержание договоров. Он неожиданно заговорил с нами о чехословацко-польском договоре и назвал дату его подписания. Полные недоумения, мы молча слушали его изысканную французскую речь и точную терминологию.

— Откуда я все это знаю? — сказал он как бы с недоумением. — А что же мне тут еще делать? Времени больше чем достаточно. Только тогда оно мне кажется длинным, когда не поступают старые газеты от учителя из соседнего селения.

Минута молчания.

— Возвратиться назад? Нет, нет, без пустыни я бы не мог жить. Такой свободы во Франции мне не найти…

 

Арабский мир

Безработица, чрезвычайно низкий уровень заработной платы, эксплуатация широких слоев трудящихся Алжира — все это, разумеется, оказывает сильное влияние не только на уровень жизни, но и на трудовую мораль и формирование характера. Иностранец, который совершенно неожиданно попал в эту среду или не может осознать взаимной связи явлений, часто делает ошибочный вывод из своих наблюдений и видит в арабах лишь преступников, лентяев или фанатичных приверженцев ислама.

И в портовых предместьях, и на главных бульварах городов можно встретить множество оборванцев, взрослых и детей, которые просят милостыню, чтобы не умереть с голода. Они не могут найти работу и вынуждены изобретать другие способы раздобыть деньги.

В Сиди-бель-Аббесе хозяин ресторана, где мы ужинали, предупредил нас, чтобы мы не ходили одни по неосвещенным улицам. По дороге из ресторана мы искали гостиницу. Пока один из нас расспрашивал о возможности найти пристанище, другой сторожил машину. Неожиданно открылась дверца машины, и незнакомый подросток стал нахально домогаться бакшиша, заявляя, что без него не выйдет из машины. Мы изумились такому поведению, с которым встретились впервые. Небольшая подачка не помогла. Подросток решительно требовал еще. Только совместными усилиями нам удалось выбросить из машины непрошенного гостя. Однако нам вместе с «татрой» пришлось поскорее удалиться, чтобы избежать конфликта с толпой, которая начала быстро собираться вокруг нас.

Этот случай произошел в лагере Иностранного легиона, где легионеры жаловались нам, что в вечернее время они могут ходить по улицам Сиди-бель-Аббеса лишь большими группами. И это не удивительно. Ведь из близлежащих портов Орана или Алжира отправляются корабли с военными материалами и войсковыми частями того же самого Иностранного легиона в Индокитай, который так же борется за независимость, как и участники алжирского прогрессивного движения. В своей стране алжирский народ не избалован хорошим отношением со стороны иностранцев. Поэтому вполне естественно, он не делает между ними никакой разницы. К тому же Сиди-бель-Аббес — это особо чувствительный нерв Алжира…

Когда наблюдаешь алжирских арабов за работой, то приходишь, в конце концов, к заключению, что они подсознательно сохранили черты терпеливых арабских мастеров, которые могли целыми десятилетиями трудиться над одним квадратным метром ажурной паутины украшений своих мечетей. Это впечатление остается неизменным независимо от того, идет ли речь о портовых рабочих, ремесленниках, шоферах, продавцах, сцепщиках на железной дороге или дорожных рабочих. Потомки знаменитых зодчих не имеют теперь возможности заниматься столь возвышенными делами. Они трудятся в доках, на дорогах, на базарах или под мрачными сводами кустарных мастерских. Но и там они работают с тем же, на первый взгляд будто рассчитанным на долгое время спокойствием, которое иногда выводит из равновесия суетливого европейца.

Как-то раз во время поездки перед нами неожиданно выросло препятствие в виде кучи щебня посреди дороги. Оно вынудило нас сбавить скорость и осторожно сдвинуться к самому кювету. За нашим опасливым передвижением молча следила группа рабочих, которые обедали, лежа в кювете на противоположной стороне. Они ремонтировали здесь дорогу. Мы подумали о том, что они привезли и разгребли за день, вероятно, от 20 до 50 таких куч щебня. Почему же они не разгребли еще одну, прежде чем забраться в кювет для обеда?

Мы не стали ругаться, как это сделали бы на нашем месте десятки других водителей, вышли из машины и спокойно побеседовали с рабочими. И тут мы поняли, что на их месте поступили бы точно так же.

— А знаешь, господин, сколько нам платят за день работы? — сказал, смотря на нас, рабочий, вертевший между пальцами только что испеченную лепешку. — 50 франков, на которые в городе можно купить лишь пачку сигарет. К тому же мы никогда не будем ездить по этой дороге, господин. Ты не обратил внимания, где ездят мулы или ослы? По рву, только по рву.

Мы никогда не будем ездить по этой дороге…

Мул огибает неразбросанную кучу щебня сотню раз за день, думает рабочий. Пусть ее хоть разок объедет на своем автомобиле чиновник. Если он не хочет объезжать, то пусть или платит больше или разгребает сам…

Алжирский народ сохраняет добросердечие даже в нищете. Алжирец умеет быть веселым и проявит к вам искреннее дружелюбие, как только почувствует, что вы пришли к нему с добрыми намерениями.

Но у себя в стране он встречает благожелательных иностранцев очень редко…

 

Тунис

Дорога к границам Туниса проходит по такой же благодатной местности, как и в противоположную сторону, к Марокко. Снова нас окружают виноградники, хлеба, миндальные рощи, фруктовые сады. Неожиданно появились леса пробковых дубов. У дороги воздвигнуты высокие, аккуратно сложенные баррикады из огромных штабелей скрученной пробковой коры в том виде, как ее сняли со стволов. Когда берешь в руки громадный двухметровый кусок коры толщиною в пять сантиметров, рука невольно подскакивает вверх, потому что груз оказывается невероятно легким, а вам думалось, что его и не поднять.

На дороге встречаются грузовики с прицепами, доверху нагруженные пробковой корой. Груз достигает четырех-пятиметровой высоты, а рессоры выглядят так же, как под полупустым кузовом.

Переезд из Алжира в Тунис держит вас все время в напряжении. Не подумайте, однако, что на алжирской границе стреляют в проезжих и что притаившиеся на крутых поворотах бандиты сбрасывают на головы путешественников лавины камней. Ничего подобного здесь не случается. И все же ночью дорога из Алжира в Тунис полна приключений. За пограничной заставой Ла-Каль неожиданно пропали дорожные знаки. Это нас удивило, так как мы привыкли к безупречному порядку и хорошим ориентирам на марокканских и алжирских дорогах. Нам вдруг показалось, что мы попали в страну, где ожидали нападения врага и поэтому умышленно сняли все путевые знаки. Шоссе, обозначенное на карте как главная магистраль, превратилось в разбитую, плохо оборудованную дорогу. Мы подсознательно избрали другой путь, хоть он и уводил нас несколько в сторону. Проехав с десяток километров, мы увидели сквозь густой лес пробковых дубов блеск моря. Мы вернулись к побережью, однако шоссе здесь оказалось не в лучшем состоянии, хотя оно и служило единственной транспортной артерией.

Тунис, конечно, протекторат, приходит вам в голову, но это же не причина, чтобы порвать с ним дорожную связь. Ведь это, в конце концов, тоже французское владение. Так-то оно так, но французы в данном случае рассуждают несколько иначе; дорога невероятно разбита, усыпана острыми камнями, и нас не покидает чувство страха, что вот-вот шины не выдержат. Судя по карте, мы уже давно должны были прибыть в пограничную Табарку. Вместо этого мы находились на высоте 500 метров над уровнем моря и слышали, как где-то в глубине под нами волны разбивались о скалистые утесы. И лишь после долгой, утомительной езды между скалами заблестел, наконец, конус света, излучаемого маяком в Табарке.

— Во внутренних районах снова пойдет асфальт, — сказал служащий полицейского отделения, отвечая на наш вопрос, все ли дороги в Тунисе в таком плачевном состоянии. — Но тот, кто хочет переехать границу, должен идти на риск…

 

Развалины двухтысячелетней давности

Когда вы подъезжаете к городу Тунису с запада, вам преграждает путь массивный каменный гребень римского водопровода, который снабжал водой город, выросший на развалинах гордого Карфагена.

Две тысячи лет стоят эти огромные, искусно нагроможденные одна на другую каменные плиты с аккуратно пригнанными полукругами высоких арок наверху. Опоры водопровода кажутся несколько тяжеловесными по сравнению с узким каналом на его гребне. Но сама сохранность этого сооружения убедительно показывает, что римские строители хорошо умели сочетать пропорции строений с их прочностью. Звенья водопровода тянутся бесконечной цепью, точно копируя друг друга. Водопровод как будто ждет, что по его гребню вновь побежит вода, которая когда-то из далеких гор несла жизнь городу.

Под сенью двухтысячелетиях памятников истории сейчас покоятся другие останки. Они значительно более позднего происхождения и о них, конечно, никто не вспомнит через две тысячи лет. Это разбитые танки, зенитные орудия и военные грузовики германского вермахта, который в этих местах поставил заключительную точку на странице своих военных авантюр в Африке. Все это валяется в тени развалин иной империи, посредине забытого Карфагена. В первых числах мая 1943 года здесь прокатилась волна отступающей немецко-итальянской армии, роковая судьба которой завершилась последней битвой в капкане у мыса Бон. Немецкие генералы получили тогда полную возможность поразмыслить над судьбой режима, которому они служили.

Прямо под рукой у них, за морским заливом, лежали развалины Карфагена…

Любопытство побуждает вас собственными глазами взглянуть на арену знаменитых Пунических войн, этого важного рубежа в истории человечества, на Карфаген, который столетиями нагонял страх на иноземных полководцев. В конце девятнадцатикилометровой дороги, идущей от Туниса на северо-восток, можно найти сейчас остатки города, богатство и слава которого сияли когда-то, как маяк, на берегах Средиземного моря. Всесокрушающая непримиримость римлян оставила очень мало для современных археологов, которые и по сей день ведут здесь раскопки погребенных памятников истории.

«Кроме того, я полагаю, что Карфаген должен быть разрушен…»

Этот краткий программный лозунг Катона был выполнен до последней буквы, хотя для этого и потребовались три Пунические войны. Ими окончилась славная история города, основанного финикийскими колонистами из Тира и Сидона в начале первого тысячелетия до нашей эры. От города, построенного на развалинах Карфагена, сохранилась сейчас лишь реставрированная арена, где римские императоры отдавали на растерзание львам безоружных людей, чтобы развлечь народ и заставить его забыть о своих насущных нуждах.

На невысоком холме, вдалеке от бывшего Карфагенского залива, где некогда бросал якорь гордый флот, стоят теперь голые стены бывших бань с обрушившимися мраморными колоннами и мозаичными полами. Лишь амфитеатр сохранил отчасти более достойный вид. Археологи сделали все возможное, чтобы устранить тысячи тонн песка, заботливо скрывавшие арену, где некогда ставились древнеклассические трагедии. Мы застали просторный карфагенский амфитеатр в дни лихорадочной подготовки к представлению «Андрокла». Парижский театр «Комеди Франсез» готовился на следующий день оживить плиты каменной сцены, которые умолкли две тысячи лет назад.

Эти стены столетия назад были свидетелями яростного разрушения, подобного которому еще не знал древний мир, свидетелями бессмысленного опустошения и болезненной мании уничтожения всего, что могло напомнить об экспансии могущественного финикийского Карфагена. Мысленно видишь римские пентеры, творение новой техники, которые застали врасплох мощные, но слишком тяжелые карфагенские галеры. Корвус (ворон. — Ред.) — перекидной мостик с крючьями, прикрепленный на блоке к мачте, решил, в конце концов, исход морского сражения между римлянами и карфагенянами, изменив весь ход войны. По перекидным мостикам, которые после сближения своими крючьями цеплялись за палубы неприятельских кораблей, римские наемники вторглись в самое сердце неприступной морской державы и дописали последнюю кровавую страницу ее истории…

Те самые мраморные колонны с коринфскими капителями, которые некогда поддерживали богатые архитравы храмов, можно найти в нескольких десятках километров южнее Туниса, в Кайруане — священном городе ислама.

Вскоре после своего вторжения с востока арабы в религиозном усердии собрали сюда остатки финикийских и римских сооружений со всего североафриканского побережья. Над мраморными колоннами, свезенными из Карфагена, Лептис-Магны, Сабраты, Кирены и других разрушенных городов, они возвели изящные арки галерей и таинственные молельни Великой мечети. Свыше 600 великолепных мраморных колонн этой молельни нашли здесь новое применение и начиная с 669 года стали молчаливыми свидетелями фанатизма мусульман, которые и по сей день ходят сюда, чтобы, повернувшись лицом к Мекке, поклониться великому Пророку.

«Ашхаду анна ла илaxa илла ллаху уа Мухаммадун разулу ллахи…»

«Верю, что нет бога, кроме Аллаха, и что Магомет пророк его…» — произносит нараспев пять раз в день муэдзин, призывая верующих к молитве с балкона минарета Великой мечети. Священный покой просторного двора нарушается порой отзвуком тяжелой поступи военных отрядов, возвращающихся под французский трехцветный флаг, который развевается над каменными башнями древних казарм. Красноречивым доказательством древности Великой мечети являются глубокие желоба в мраморе колодца на ее дворе. Их выточили пеньковые веревки с ведрами на концах, при помощи которых арабы теперь, как и столетия назад, достают воду, чтобы утолить жажду.

 

Тунис — французский протекторат

В Марокко французы заменили недостаточно энергичного резидента М. Лабона генералом-коллаборационистом Жюэном. Подобный же ход был сделан и на тунисской шахматной доске, где также развернулась скрытая борьба. На этот раз речь шла ни больше ни меньше, как о тунисском бее. Население Туниса не простило французам ареста прежнего бея Монсефа и замены его податливым Сиди Мухаммед Ламин-пашой. Этим шагом власти лишь подлили масла в огонь скрытого недовольства.

Часть тунисского населения считает протекторат переходной формой правления и ждет, когда французы изменят статус страны. В соответствии с программой, которую огласило руководство постоянно растущего прогрессивного движения, конечная цель тунисцев — достижение полной политической независимости. Сами французы уже открыто говорят и пишут о том, что политическая обстановка в стране напряжена и что это напряжение дает о себе знать по любому поводу.

Мы не могли пойти так далеко, как корреспондент лионской ежедневной газеты «Лион либр», который, стремясь получше узнать положение в Тунисе, перерядился — надел арабскую феску и кожаные сандалии, — чтобы проникнуть на одно из собраний членов подпольного движения. Его выводы после посещения Туниса заслуживают внимания, хотя они и продиктованы интересами французской буржуазии.

«Если французское правительство, — писал он, — немедленно не предпримет разумных мер для разрешения арабского вопроса во всей Северной Африке, ни в коем случае, однако, не применяя силы, оно окажется перед лицом весьма небезопасных перспектив. Было бы неразумно недооценивать серьезность тунисского прогрессивного движения, которое призывает население к борьбе за независимость. Нельзя забывать, что Северная Африка находится в движении, которому французы дали толчок. Франции необходимо правильно направить это движение, если она не хочет довести положение до катастрофы».

Тунис далеко не так обширен и богат, как соседний Алжир. Поэтому напряженность экономического и политического положения здесь чувствуется сильнее, чем в остальных областях Французской Северной Африки. В стране царят голод и нищета. Из более полумиллиона тунисских детей могут ходить в школу едва лишь 90 тысяч. Неграмотность достигает невероятных размеров — 96 процентов. Непрерывно возрастает безработица, с которой французское правительство ничего не может сделать. Растет количество забастовок и демонстраций, которые по приказу колониальных властей подавляются полицией, прибегающей к кровавым расправам.

Франция хорошо знает о неудержимом развитии движения за независимость в бывших итальянских колониях. Самая крупная и наиболее значительная из этих колоний — Ливия — находится в непосредственном соседстве с Алжиром и Тунисом. Поэтому на Парижской конференции министров иностранных дел и на генеральных ассамблеях Организации Объединенных Наций Франция упорно отстаивала свое предложение об организации международного управления Ливией и о передаче ее составной части, Феццана, под французский контроль. Предоставление Ливии хотя бы формальной независимости означало бы, что еще один гвоздь вбит в гроб французского колониального господства в Африке. Этот акт оказал бы неоценимую помощь тунисскому прогрессивному движению в его борьбе за полное освобождение от французской зависимости.

Французское правительство время от времени пытается налепить пластырь на открытую рану голодающего Туниса. В печати появляются в таких случаях сообщения о поставках зерна тунисскому населению. Однако эти дары данайцев только лишний раз разоблачают лицемерие правительства, которое отбирает хлеб у голодающего населения Алжира, чтобы «даровать» его населению Туниса. О том, что стоимость этого хлеба представляет собой смехотворно малую толику от доходов колониальных эксплуататоров, никогда не указывается в напыщенных «дарственных» сообщениях.

Когда мы были в Тунисе, французские власти запретили выгружать большую партию зерна, подаренного египетским королем Фаруком «своим голодающим единоверцам» в Тунисе и в Триполитании. Англичане в Триполи дали согласие на эту акцию «помощи», тогда как французы, опасаясь за свой престиж, возвратили обратно в Египет 300 тонн пшеницы. Египетские феллахи, впрочем, нуждались в этой пшенице не меньше, чем их единоверцы в Тунисе или Триполитании. Они так никогда и не узнали, что их хлеб был использован для политического хода в целях упрочения позиций Арабской лиги на Средиземном море.

Все эти проблемы, от которых все чаще болит голова у французских правителей, вызывают лишь злорадные комментарии американцев, которые используют внутриполитические затруднения в Северной Африке для упрочения своих позиций. Еще до окончания войны между американским министерством торговли и французским верховным советом по делам снабжения было заключено соглашение о номенклатуре американских товаров, которые после войны разрешалось ввозить во Французскую Северную Африку. Американцы хорошо знали, для чего они заключают такое «соглашение». Уже в 1946 году экспорт американских товаров в Алжир превышал в 30 раз экспорт 1937 года.

Французам оставалось лишь с прискорбием убедиться в том, что американские капиталисты проникают в «их» области точно такими же методами, какие в свое время применяла сама Франция для установления своего влияния в Африке и вовлечения отдельных стран в ее колониальную систему.

Покорение Туниса началось в 1863 году, когда французские банки использовали финансовые затруднения тунисского бея и навязали ему заем в 39 миллионов франков на чрезвычайно тяжелых условиях. Из этой суммы банки удержали 10 миллионов франков на покрытие операционных расходов, около 20 миллионов пошло на выплату комиссионных и на другие фантастические платежи. Тунис в конце концов получил лишь пять с половиной миллионов франков, дав при этом обязательство в течение 15 лет уплатить 63 миллиона франков. Через два года тунисский бей был вынужден просить о новом займе, который отдал в руки французских банкиров все доходы от таможенных сборов страны. А еще через два года французская дипломатия вписала в перечень своих колониальных побед установление полного финансового и политического контроля над Тунисом. Французы очень хорошо помнят об этом.

Назойливое присутствие американцев в их сфере влияния начинает становиться для них все более неприятным…

 

Глава III

СТРАНА, ВЫЖЖЕННАЯ СОЛНЦЕМ И ВОЙНОЙ

 

Автомобилиста, покидающего Тунис в восточном направлении, из города на прибрежное шоссе выведет сияющий белизной трехметровый указатель с надписями:

Сфакс — 269 км Триполи — 761 км

Бен-Гардан — 558 км Каир — 3086 км

Километры на указателях растут с такой же быстротой, как цены на редкую картину Рембрандта в аукционном зале. От таких расстояний у европейца кружится голова.

Там, на конце серой полоски асфальта, ползущей с неуклонной настойчивостью сквозь море раскаленного песка, сияет своими белыми минаретами Каир.

Однако, когда в 1940 году немецкие и итальянские генералы склонялись над картой Северной Африки, перед их глазами сиял более заманчивый мираж Суэца — второго ключа к сокровищам Средиземноморья. Они слишком хорошо знали, что любой груз для итальянских армий, которые, выступив из Эфиопии, перешли границы Судана на севере, а на востоке и юге подошли к Британскому Сомали, должен проплыть по Суэцкому каналу. Франция была поставлена на колени, а громкоговорители Геббельса разносили эхо компьенского торжества.

 

Пустыня и война

В сентябре 1940 года итальянский маршал Грациани с армией в 200 тысяч человек начал наступление против англичан в Египте. Люди всех частей земного шара обратили свои взоры к Африке. Из европейских магазинов сразу исчезли карты Ливии и соседнего Египта. Грациани остановился в Сиди-Баррани, в 140 километрах от Мерса-Матруха, где его ожидали англичане. Они использовали неожиданный отдых уставшего от песков неприятеля и в декабре 1940 года нанесли удар. Англичане отогнали итальянцев далеко вглубь Киренаики, к Эль-Агейле, отстоявшей на 1000 километров от исходных позиций.

На арене появился генерал Роммель с силами, которые он уже давно накапливал в триполитанском тылу. Он начал неожиданные действия, благодаря которым получил напыщенный эпитет Африканского.

Англичане, чье внимание между тем было приковано к событиям в Греции и на Крите, отступили перед превосходящими силами Роммеля за египетскую границу, вплоть до ущелья Хальфа, оставив в тылу врага стойко оборонявшийся гарнизон Тобрука. Это было в мае 1941 года, за несколько недель до нападения Гитлера на Советский Союз.

Роммель начал выдыхаться. Он запросил подкреплений для удара на Суэцкий канал, но ожидал их напрасно. Все свои силы нацисты бросили в «блицкриг» на востоке. Накануне нового, 1942 года англичане предприняли второе контрнаступление, но на этот раз в Эль-Агейле продержались недолго. Из Тобрука, где в конце концов стабилизировался фронт, Роммель, добыв с большим трудом резервы, предпринял третье и последнее наступление сил «оси». После кровопролитной битвы 13 июня 1942 года, когда англичане в один день потеряли 230 танков, казалось, что их дни в Северной Африке сочтены. Передовые отряды немецкой танковой армии появились у Эль-Аламейна, в 60 милях от Александрии.

Роммель отправился в Берлин, чтобы лично доложить фюреру о военных успехах в Северной Африке. Так объясняла его приезд пропагандистская машина Геббельса. Само собой разумеется, Геббельс умолчал о том, что у Эль-Аламейна танки Роммеля оказались без бензина и боеприпасов.

Роммель приехал просить подкреплений в людской силе и военных материалах. Но штаб Гитлера в это время с отчаянием выжимал все резервы, чтобы слепить разваливавшийся фронт у Сталинграда. Он пожертвовал для этого Роммелем и его африканским корпусом, а вместе с ними и бредовыми планами захвата Суэцкого канала и овладения кратчайшим путем в Индию. Гитлер понял, что под Сталинградом решается не только вопрос о престиже и судьбе его армий, но и судьба Северной Африки, Суэцкого канала, пути в Индию и, в конечном счете, всей войны.

Англичане тем временем стянули к Эль-Аламейну все свои резервы из Африки и Среднего Востока. 23 октября 1942 года маршал Монтгомери начал наступление, которое принесло первый военный успех англичанам после воздушной битвы за Лондон. За 14 дней восьмая армия дошла до Эль-Агейлы, самого крайнего пункта обоих предыдущих наступлений. После развала фронта Роммеля последовало его поспешное отступление к границам Туниса. Когда в январе 1943 года пал Триполи, судьба Гитлера и Муссолини в Африке была решена.

Великобритания возвестила всему миру о первой победе на суше. Это была победа над незначительной частью армий стран «оси», которые по сравнению с силами на восточном фронте представляли собой лишь каплю в море. Без горючего и боеприпасов войска Роммеля противостояли всему, что могла собрать Англия со всех концов империи — от Британских островов и Кейптауна до Индии и Австралии. Англичане в это время думали не столько о том, чтобы чем-то компенсировать много раз обещанный и откладывавшийся второй фронт, сколько о создании плацдарма для наступления на «soft underbelly of Europe» («уязвимое подбрюшье Европы»), по собственному выражению Черчилля.

Когда сейчас проезжаешь места, где несколько лет назад кипели танковые бои, невольно охватывает тоска. Оливковые рощи, которые окаймляют с обеих сторон дороги и ведут неравную борьбу с песком пустыни, в 150 километрах за Тунисом начинают быстро редеть. Несколько десятков километров вас еще сопровождают четырехметровые кактусы, но затем и они пропадают. В бесконечной пустыне стоят ровные печальные ряды увядших олив. Они тянутся вдаль на много километров. Их пожелтевшие листья обессилены жаждой и покрыты песком. Но вот они постепенно редеют, на глазах теряя силы, и затем гибнут в море песка. От горизонта к горизонту не видно ничего, кроме песков, перерезанных прямой лентой дороги.

Человек, охваченный неистовством войны, оставил в этой унылой местности глубокие следы. На них наталкиваешься впервые за Габесом, сказочным оазисом перед тунисско-ливийской границей. Горы пустых гильз, сгоревшие обломки самолетов, танков и зенитных орудий, разбросанные гранаты, тысячи невзорвавшихся мин и снова ржавый металл, осколки стекла, разбитые машины, брошенные бидоны из-под бензина, консервные банки.

Недалеко от дороги сверкают мертвенной белизной крестов ряды солдатских могил. Молчаливый парад имен, объединенных одной датой — 13 марта 1943 года. В этот день здесь, на линии «Марет», разыгралась последняя яростная битва. Это было первое солдатское кладбище среди бесчисленного множества других, рассеянных по желтым, равнодушно молчаливым просторам Ливийской пустыни. Мы съезжаем на край шоссе. Машина неожиданно прижалась левым задним колесом к раскаленному асфальту.

— Прокол!

— Да, первый прокол и как раз здесь!

Из пустыни дует жгучий ветер, знаменитый триполитанский «гибли». Тысячи песчинок колют лицо и обнаженные руки, мешая удалить из резины инородное тело.

— Гвоздь?

Ничего подобного. Осколок гранаты, который с запозданием сделал свое черное дело. Чтобы устранить повреждение, было достаточно небольшого количества энергии от аккумулятора и резиновой заплаты. А ведь несколько лет назад этот кусочек металла, возможно, заставил бы вырыть у дороги еще одну могилу, и здесь блестел бы лишний крест…

Картина гибели и разрушения сопровождала нас почти непрерывно от линии «Марет» до столицы Триполитании. Но и там утомленные глаза не отдохнули от нее. Порт Триполи до сих пор загроможден десятками потопленных кораблей. Немецкие миноносцы лежат рядом с американскими судами типа «либерти». Еще значительно больше кораблей покоится под поверхностью моря, волны которого разъедают их ржавые остовы у великолепной пальмовой аллеи набережной Триполи.

 

Смена хозяев

Более четырех столетий назад, 25 июля 1510 года, в гавани Триполи царило оживление. В тот день в ее водах появилось 120 кораблей с 15 тысячами испанских и тремя тысячами итальянских солдат.

На захват богатого города не потребовалось много времени, так как новый хозяин действовал наверняка. Марокканский путешественник Аль-Айши, который незадолго до этих событий побывал в тогдашней Триполитании, рассказывает о богатой стране, жители которой за время долгого мира и спокойствия разучились владеть оружием. Моряки с христианских кораблей, прибывавших из Испании за дорогими товарами, удивлялись изнеженности мавританских купцов Триполи. На одном из пиров, который устроил богатый триполийский купец в честь испанских гостей, подали редкий сорт дыни. Однако во всем доме хозяин не нашел ножа, чтобы ее разрезать.

Вернувшись на родину, моряки рассказали об этом случае испанскому королю. Его католическое величество, разумеется, всегда был готов расширить испанскую империю, если это давало надежду на пополнение скудной королевской казны.

Владычество испанцев, однако, продолжалось недолго. Их вытеснили турки, которые властвовали здесь вплоть до начала XX века. Итальянцам было намного труднее захватить страну, чем в свое время испанцам. Но с 1911 года судьба Ливии оказалась тесно связанной с политикой Италии. Упорная борьба с триполитанскими арабами и кровавое «умиротворение» новой итальянской колонии было началом эры, образцом для которой служили империя римских цесарей, существовавшая две тысячи лет назад.

У итальянцев не хватило времени, чтобы силой упрочить свое господство в новой колонии. Первая мировая война приковала их внимание к европейскому театру военных действий.

Лишь за последние 15 лет до начала второго мирового пожара экспансионистские планы фашистов Муссолини наложили глубокий отпечаток на Триполитанию. Новая колония занимала в этих планах важное место. С экономической точки зрения она была лишь бездонным колодцем, в котором ежегодно тонули миллиарды лир. Однако Муссолини рассматривал ее как трамплин для захвата других, более продуктивных частей африканского континента. В его химерических планах Средиземное море именовалось «Mare nostrum» («наше море»). Оно должно было стать итальянским озером, на африканском берегу которого строилась военная база, необходимая для дальнейших захватов.

Триполи, хотя и поврежденный военными действиями, поразил нас после сотен километров пустыни, как фата-моргана. Современные широкие улицы, окаймленные великолепными зданиями, стильные фасады домов, отражение изящных пальм в блестящем асфальте набережных. Улицы обрамлены белыми, розовыми и красными олеандрами. Стройные обелиски с символическим изображением римской волчицы, вскормившей Ромула и Рема. Резиденция вице-короля могла бы украсить любую европейскую столицу. Современные кварталы города выросли перед стенами старой турецкой крепости на гектарах земли, отвоеванных у песчаных дюн. Всего го лет назад здесь стояли шатры, в которых арабы-кочевники продавали верблюжатину и овечью шерсть, как они это делают до сих пор в отдаленном Сук-эль-Дмемаа.

В старом Триполи, разумеется, ничего не изменилось. За стенами турецкой крепости и поныне сутулятся приземистые лачуги, обитатели которых прозябают в нищете, грязи и невежестве, как и 20 лет назад. Большие надписи «Out of bounds» запрещают солдатам английских оккупационных войск заходить сюда, так как военное командование считает арабские улички недостаточно чистыми и надежными.

Современные кварталы Триполи принадлежат, как и раньше, тем, кто пользуется властью в колонии, кому удалось прибрать к своим рукам руководство колонией и прибыльной торговлей.

 

Бегство с перенаселенного полуострова

Мы разговаривали с представителями старшего поколения переселенцев, которые пришли в Ливию задолго до того, как в Италии установился фашистский режим.

Старый грек, который прожил в Ливии более четверти столетия, с улыбкой, выражавшей одновременно презрение и жалость, рассказал нам о черных рубашках, знаменах, барабанах «балиллы» и «passo romano», об инсценировке трогательных встреч Муссолини с арабским населением на теперешней Пьяцца д'Италиа; о фарсе, который был разыгран почти на том же месте, где несколько лет назад публично, десятками, казнили лучших сыновей Ливии за то, что они с оружием в руках защищали свою страну от вторжения захватчиков.

Молодые итальянцы, родившиеся в новой колонии, являют собой пример полного смятения мыслей. Они ненавидят немцев, так как вместе с ними проиграли войну и потеряли свою родину — африканскую колонию, ненавидят и англичан, которые оккупировали «их» Ливию, ненавидят и арабов, которые снова начинают предъявлять свои права. Эти итальянцы, воспитанные «балиллой», не понимают, что захватническая война была не несчастной случайностью, а последним проявлением империалистических устремлений.

Мы собственными глазами видели результаты труда тех итальянцев, которых голод выгнал с перенаселенного полуострова. Ливия не сулила им ни быстрого обогащения, ни беззаботного приволья. В выжженной пустыне выросли стальные вышки с ветряками. Из стометровой глубины артезианских колодцев пошла вода. Вместо песчаных дюн на побережье раскинулись виноградники, рощи олив, финиковых пальм, апельсиновых и персиковых деревьев, огороды и насаждения земляного ореха. Выросли современные деревни, ставшие надеждой безработных Южной Италии.

Все эти оазисы были созданы руками простых людей в упорной борьбе с песками пустыни. Но они, разумеется, не принадлежали тем, кто их создал. Их прибрали к рукам земельные и ипотечные банки при помощи долгосрочных ссуд. Об интересах рабочих и мелких землевладельцев никто не заботился. Муссолини нуждался в Ливии в рабочих руках, которые должны были из ничего создать продовольственную базу для будущей агрессивной армии. Готовясь к будущим захватам, он не хотел ставить свои войска в зависимость от перевозок продовольствия по морю, на обоих концах которого находились крепости и флот Великобритании.

Прошло более десяти лет, прежде чем пустыня дала первые плоды. И тогда итальянский диктатор приступил к реализации последней стратегической задачи…

 

50 градусов в тени

До 1935 года между Касабланкой и Каиром не было сухопутной связи. В Мисурате, расположенной в нескольких десятках километров к востоку от Триполи, кончалось асфальтированное шоссе, и дальше на восток вела пыльная, запущенная дорога, по которой можно было проехать лишь с большим трудом, да и то в сухое время года. Вдоль залива Большой Сирт вообще не было никакого пути. При таких условиях в случае войны очень трудно было бы наладить снабжение армии военными материалами.

Именно эти соображения и были той движущей силой, которая заставила построить дорогу, основу для военных действий, менее, чем за два года.

В настоящее время от границ Туниса до Египта тянется широкая полоса асфальтированного шоссе общей протяженностью 1822 километра. Во время военных действий шоссе в некоторых местах было повреждено, но английские военные власти в Ливии не исправили ни одного метра дороги. После окончания строительных работ приморская автострада позволяла гоночным машинам развивать скорость до 300 километров в час. Повороты на этой трассе встречались редко.

Вся дорога сооружалась лихорадочными темпами. Строительство началось в Триполитании 15 октября 1935 года. Три месяца спустя приступили к работам в Киренаике. Надо было переместить миллионы кубических метров песка, укрепить зыбкое основание, доставить из далеких портов не только цемент и асфальт, но и рабочих, продовольствие, питьевую воду.

Работы велись при температуре 50 градусов по Цельсию в тени. Были вырыты десятки артезианских колодцев. Жилые бараки и рабочие столовые росли как грибы после дождя.

В период самых напряженных работ на строительстве было занято 12 тысяч рабочих. Итальянцы подсчитали, что здесь за неполных два года было отработано 4,5 миллиона десятичасовых рабочих дней. И вот в 1937 году все побережье Северной Африки от Касабланки до Александрии было связано шоссейной дорогой протяженностью шесть тысяч километров. Эта автострада через два года после ее постройки стала ареной бессмысленного уничтожения, для облегчения которого она, собственно, и была создана.

Итальянцы сумели использовать обширную, ровную, как стол, местность, простиравшуюся неподалеку от столицы Триполитании. Они построили здесь гоночную трассу с современными железобетонными трибунами на 16 тысяч зрителей.

Сейчас они зияют пустотой. Это спортивное ристалище, где когда-то кипели страсти, мы увидели впервые в ясную лунную ночь. Его хрупкий изящный фасад со спиралями входных лестниц, залитый лунным светом, производил такое же грустное впечатление, как и забытый амфитеатр в Эль-Джеме — остаток другой, более старой империи, былую славу которой напоминают лишь изображения на тунисских почтовых марках. Каменные трибуны Эль-Джема оглашались некогда шумом кровавых игр гладиаторов. Трибуны же триполийского гоночного стадиона привлекали к себе тысячи зрителей стальными «мерседесами» и «ауто-унионами», а также именами гонщиков Караччоллы, Ланга и Нуволяри.

Но и за автомобильными гонками скрывались тайные военные цели. Немецкие и итальянские военные конструкторы и инженеры тщательно изучали здесь качества гоночных машин. Высокая температура воздуха, раскаленная солнцем гоночная трасса, микроскопические песчинки, постоянно рассеянные в воздухе, — вот те условия, в которых немцы и итальянцы могли спокойно, без помех, испытывать воздушные фильтры, охлаждение моторов и шин, то есть все то, что через некоторое время должно было при тех же условиях действовать в военной обстановке..

 

Три дня убийств и грабежей

После окончания войны бывшая итальянская колония в Северной Африке, площадь которой в 14 раз превышает территорию Чехословакии, осталась под управлением английских военных властей. В соответствии с международными соглашениями она должна была оставаться в руках англичан до тех пор, пока не будет окончательно решена судьба всех итальянских колоний в Африке.

Временное и неопределенное положение Ливии оставило глубокий след в жизни страны. Только через два года после захвата Триполи англичане убрали огромную конную статую Муссолини, которая стояла перед городской крепостью. На углах улиц остались без изменений таблички с именами маршала Бальбо, графа Чиано, маршала Грациани, министра Вольпи и короля Виктора-Эммануила III. Англичане не удосужились даже убрать на автобусных остановках таблички, на щитах которых до сих пор сохранились итальянские фашистские знаки.

С общественных зданий на вас смотрят напыщенные названия фашистских организаций и учреждений. В нескольких шагах от набережной среди пальм и олеандров сохранилась еще табличка с надписью «Via Pierino del Piano — Martire fascista». Имена «фашистских мучеников» давно стерты в Италии, но они еще красовались в стране, чья судьба была вверена англичанам.

Нам встретилась похоронная процессия. Люди останавливаются, чтобы оказать последнюю почесть покойному. Они не обнажают голову. Нет. Они вытягивают правую руку, как это делали фашисты, приветствуя друг друга. Таким же жестом приветствовали несколько лет назад дуче, когда он проезжал улицами Триполи, чтобы с крепостной стены произнести речь перед своими африканскими подданными.

В Ливии не делают капиталовложений, и не потому, что не во что вложить средства. Земля, как и раньше, страдает без воды и искусственных удобрений. Выбоины от тысяч танков и военных машин на асфальтированном шоссе делаются все шире и глубже. В портах до сих пор ржавеют десятки потопленных кораблей, мешая судоходству. Тысячи невзорвавшихся мин лежат под песком пустыни, унося человеческие жизни и причиняя потери стадам берберских пастухов-кочевников.

Оливы, которые в глубине пустыни стояли на страже против сыпучих песков, сохнут и редеют. Англичане продают их арабским торговцам.

Фруктовые сады и защитные полосы эвкалиптов постепенно превращаются в пирамиды тлеющего угля. Теперь мы поняли, откуда берется древесный уголь, который арабы ежедневно развозят по улицам Триполи, продавая его на вес владельцам кафе и жителям города.

Между Триполитанией и Киренаикой нет телефонной связи. Медные провода, порванные авиабомбами, английские военные власти продали на вес в Египет. Они считают это «небольшим задатком» в счет репараций. Трудно найти более разительный пример беззастенчивого хозяйничания в подопечной стране.

— Зачем делать капиталовложения? — сказал нам высокопоставленный чиновник английской военной администрации в Триполи. — У нас достаточно забот с выплатой долгов Америке — Он помолчал немного и добавил: — Вы ведь не поручитесь, что Ливия останется нашей?..

Англичане в Триполитании не чувствуют ответственности за вверенную им страну. Они держат себя здесь иначе, чем в собственных колониях, где их корыстная политика рассчитана на долгое время. В Ливии англичане ведут себя, как временные арендаторы, которые стремятся выжать из арендуемой земли все, что она может дать, не беспокоясь о том, что после них эта земля превратится в пустыню.

В ноябре 1945 года в Триполи вспыхнули серьезные волнения. Это случилось вскоре после того, как американцы попросили у Англии выдать разрешение на переселение в Палестину 100 тысяч евреев. Волнения тогда начались сразу в нескольких пунктах средиземноморского побережья. Триполи никогда не знал таких кровавых драм, какие разыгрались на его улицах в ноябре 1945 года. Почти одновременно на всей территории Триполитании арабы начали еврейские погромы. В самом городе массовые убийства и грабежи продолжались целых три дня. Было убито более 120 евреев и два араба. Нормальная жизнь города оказалась парализованной. Не было питьевой воды. Пекарни не работали. Магазины были закрыты. Повсюду царили хаос и неуверенность, к которым примешивался страх, что убийства перекинутся и на итальянские кварталы.

За эти три дня на улицах Триполи не появился ни один английский солдат. Весь гарнизон и бронемашины оставались на территории казарм. Зато еще за неделю до начала кровавых событий были приготовлены сотни дополнительных коек в английской больнице.

В те же самые дни убийства евреев происходили в пяти тысячах километров от Триполитании — на Ближнем Востоке, который прибрали к рукам англичане.

У нас просто не укладывались в голове страшные подробности этих трех варфоломеевских ночей, которые слишком уж напоминали зверства нацистов в концентрационных лагерях. Но то, что они действительно происходили, нам подтвердили как итальянцы и евреи, так и арабы. Никто из них, однако, не знал, из-за чего начались погромы. Не знали этого даже те арабы, которые в них участвовали.

Одни лишь англичане «предвидели» кровавые события и дали им свободно развиваться. Они с удовлетворением отметили, что эти события произошли «случайно» во всех странах, где живут бок о бок арабы и евреи, и что страны эти также «случайно» находились под английским контролем. И уж совершенно «случайно» они произошли как раз в тот момент, когда английское правительство доказывало американцам, что евреям не место среди арабов…

 

Мельничное колесо без воды

В тридцатых годах люди в Ливии работали, зарабатывали и широко тратили деньги. Улицы Триполи не успевали поглощать потоки переселенцев, которых ежедневно выбрасывали суда, прибывавшие с полуострова. Город рос не по дням, а по часам. Грубые бетонные потолки ресторанов с нештукатуренными балками перекрытий и теперь еще напоминают о той спешке, с какой строился город.

Есть здесь и фешенебельные расположенные у моря рестораны с террасами и танцевальными площадками. Отель «Меари» стоит на сваях в море, в виде огромного парохода. Итальянцы в свое время очень хорошо чувствовали себя в этом элегантном заведении. Они старались как можно приятнее провести вечер после долгого дня, когда приходилось потеть и томиться от жгучего дыхания «гибли», южного ветра пустыни.

Туннель, начинающийся у расположенной над морем танцевальной площадки и уходящий глубоко под гладкий асфальт дороги, приведет вас на другую ее сторону, к чудесным дворикам второй половины отеля «Меари». Тенистые внутренние дворики с мозаичными водоемами, фонтаны, гроздья цветов акаций, опьяняющий аромат олеандров. Приветливой чистотой дышат уютные комнатки. Их изображения выглядели бы на обложках автодорожных карт Ливии так же заманчиво, как и привлекательная улыбка арабки, стоящей у бетонной ленты прибрежной автострады, как силуэт финиковых пальм и монументальной арки Филенских ворот на древней границе Триполитании и Киренаики, где Муссолини велел высечь свое имя «на вечные времена».

Ливия напоминает сейчас мельничное колесо, под которым высохла вода. Когда вы платите в лавке за покупку 60 лир, хозяин бежит к соседу разменять бумажку в 100 лир. В выдвижном ящике его конторки нет ни одной лиры. Это — обычное явление. Всюду не хватает оборотного капитала. Люди живут сегодняшним днем, перебиваясь с хлеба на воду. На столе у итальянцев никогда не переводилось вино. Оно когда-то текло здесь рекой. Теперь можно увидеть трактирщика, бегущего перед обедом к соседу-лавочнику купить три бутылки дешевого вина, которые выпивают его постояльцы за обедом. На покупку вина про запас не хватает денег.

Перед общественной столовой стоит очередь голодных безработных с кастрюльками в руках. Изнуренные лица, потрепанная одежда, блуждающий, растерянный взгляд. Картина, так хорошо знакомая по тридцатым годам в Европе, ожила теперь на улицах Триполи. Несколько сотен таких обездоленных людей ожидают парохода, который отвезет их в Италию. Среди них — бывшие докеры, рабочие из автомастерских и с консервных фабрик, мелкие землевладельцы из высыхающих оазисов, бетонщики и шоферы, которые возили бочки асфальта на стройки ливийских дорог. Некоторые приехали сюда 25 лет назад, полные молодого задора и надежд на счастливую жизнь. Другие нашли здесь работу после долгих лет безработицы в Европе.

Через несколько дней они возвратятся за государственный счет на родину, постаревшие, усталые, разочарованные. Многие ли из них поняли истинные причины своего бесславного возвращения?

Итальянский рабочий перед войной зарабатывал в Ливии 600 лир в месяц, служащий — 1000 лир. За двухкомнатную квартиру они платили 50-150 лир в месяц. Пять-семь лир уходило на хорошее питание. За 150–300 лир можно было одеться с головы до ног. Билет в кино стоил 1,2 лиры. Теперь вы за него платите 30 лир. Обед в посредственном ресторане стоит 60 лир, в хорошем — в два раза больше.

Различие в оплате труда итальянцев и арабов в Триполитании никогда не было таким резким, как в остальных африканских колониях. Сейчас арабский рабочий за целый день изнурительного труда при переноске стокилограммовых мешков в порту получает 60 лир. Между тем килограмм сахара по официальным ценам стоит 95 лир, килограмм масла — 450 лир. В общественные столовые для нуждающихся арабов не пускают. Выбор у арабского рабочего, таким образом, невелик — быть бездомным бродягой или вором. Ведь надо же есть человеку!

Результаты этой альтернативы видны на каждом шагу: нищета, грязь, люди, спящие ночь за ночью на тротуаре. В небывалых размерах возросла преступность. Попробуйте оставить машину на время обеда на улице. Через полчаса вы уже не сможете тронуться с места, потому что будут украдены батареи. На дорогах учащаются вооруженные нападения на машины. Полиция бессильна, так как преступники делятся добычей с голодающим арабским населением.

В период созревания плодов и овощей к уцелевшим садам и огородам из глубинных районов страны приходят толпы голодающих, с которыми ничего не может поделать даже многочисленная охрана.