В первый раз я изменила Джейсону, когда Ри было одиннадцать месяцев. Не могла больше. Бессонные ночи, однообразный, выматывающий ритуал: покормить, присмотреть, сменить подгузники, покормить, присмотреть, сменить подгузники. Я уже записалась на онлайн-курсы колледжа, и если не кормила и не меняла подгузники, то что-то писала, читала и решала, пытаясь вспомнить курс математики за среднюю школу.

Что еще хуже, в голове у меня как будто разрасталась тьма. Дошло до того, что в каждом углу моего собственного дома мне мерещился приторно-сладкий запах гниющих роз. Я боялась уснуть, потому что знала – среди ночи проснусь от трескучего, разносящегося по коридору голоса матери: «Я знаю кое-что, чего не знаешь ты. Я знаю кое-что, чего не знаешь ты…»

Однажды я поймала себя на том, что стою у раковины на кухне и тру руки колючей проволочной щеткой. Я пыталась стереть собственные отпечатки пальцев, содрать вместе с кожей ДНК. И вот тогда я поняла, что та тьма – это моя мать, пускающая корни у меня в голове.

Есть люди, которых недостаточно просто убить.

Я сказала Джейсону, что должна уехать. На двадцать четыре часа. Может быть, завалиться в какой-нибудь мотель, заказать обслуживание, перевести дух. Я показала ему брошюру с рекламой спа-центра от «Фор сизонс» и списком предлагаемых услуг. Все было до нелепости дорого, но я знала, что Джейсон не откажет, – и он не отказал.

Чтобы побыть с Клариссой, мой муж взял выходной на пятницу и субботу.

– Не спеши возвращаться, – сказал он мне. – Отдохни. Расслабься. Я понимаю, Сэнди. Правда.

И я отправилась в отель, номер в котором стоил четыреста долларов за ночь. Деньгам, предназначенным на спа-процедуры, нашлось другое применение. Я прошлась по Ньюбери-стрит, купила мини-юбку из микрозамши, черные туфельки на шпильках от Кейт Спейд и серебристый с блестками топ с бретелькой через шею – с таким не требуется носить бюстгальтер. Потом завернула в «Армани-бар» и начала поход оттуда.

Не забывайте, мне было только девятнадцать. Я помнила все трюки, которых, поверьте, знаю немало. Девушка в топе с блестками и туфельках на шпильках пользовалась популярностью. До двух часов ночи я отплясывала на коленях у грязных старикашек и румяных мальчиков из Бостонского университета, а в перерывах заправлялась вискарем «Грей гуз».

Кожа зудела. Чем больше я пила, чем больше танцевала, чем больше виляла бедрами в руках какого-нибудь незнакомца, лапавшего мою задницу и прижимавшегося пахом к моим разведенным ногам, тем сильнее становился жар. Я хотела пить всю ночь. Хотела танцевать всю ночь.

А еще я хотела трахаться – до потери памяти, пока не завою от ярости и похоти. Я хотела трахаться – пока не лопнет голова и тьма наконец развеется.

Я не стала спешить с последним выбором. Отбраковала старичков. Они хороши, когда надо купить выпивку, но могут не удержаться в седле, стараясь угнаться за девушкой вроде меня. В конце концов я ушла с одним из университетских жеребчиков. Стальные мышцы, тестостерон бушует в жилах и туповатая ухмылка «ух-ты-она-уходит-со-мной».

Он отвел меня в свое общежитие, где я показала ему кое-какие штучки, которые можно делать, свесившись с двухъярусной кровати. Потом, закончив с ним, оттрахала заодно его соседа по комнате. Бакалавр номер один отключился и ничего не имел против, а второй, чокнутый ботаник с атрофированными мышцами, был не только крайне признателен, но и оказался в своем роде полезен.

Я ушла сразу после рассвета, оставив в качестве сувенира трусики на дверной ручке, спустилась в метро и вернулась в отель. Швейцара, когда он меня увидел, чуть не хватил удар. Наверное, принял за проститутку – или, извините, высококлассную девушку по вызову, что, если подумать, было для меня существенным повышением. Но я показала ключи от номера, так что не впустить меня он просто не мог.

Я поднялась в номер, почистила зубы, приняла душ, еще раз почистила зубы и свалилась на кровать. Проспала, как мертвая, пять часов, а когда проснулась, поняла, что впервые за несколько месяцев чувствую себя вменяемой.

А потом, как вменяемый человек, собрала в кучку юбку, туфельки, топ и все выбросила. Еще раз приняла душ, выскоблила щеткой руки, пропахшие спермой, по́том и водкой с лаймом, смазала цитрусовым лосьоном синяки на груди и ребрах, стертые в кровь бедра и искусанные плечи. Переоделась в серые брюки и сиреневую водолазку. И отправилась домой, к мужу.

Буду хорошей, твердила я себе всю дорогу. Отныне я буду хорошей.

Но в глубине души я знала, что сделаю это снова.

В том-то и дело, что жить во лжи не так уж и трудно.

Я поцеловала мужа в щеку. Джейсон чмокнул меня в ответ и вежливо осведомился, как прошел уик-энд.

– Чувствую себя намного лучше, – ничуть не кривя душой, ответила я.

– Рад за тебя, – сказал он.

Я посмотрела в его темные глаза и поняла – он прекрасно знает, где я была и что делала. Поняла, но не сказала ни слова. И он ничего не сказал. Жить во лжи означает, помимо всего прочего, не признавать этого. Ты просто оставляешь все как есть, и ложь громоздится, как слон посредине комнаты, которого вроде как не замечают.

Я поднялась наверх. Разобрала сумку. Взяла на руки дочь, прижала к груди и в какой-то момент сделала для себя открытие: шлюха я или не шлюха, прелюбодейка или нет, но она пахнет, а также воспринимает и любит меня так же, как если бы я сидела с ней, читала «Сбежавшего Кролика» и целовала нежно в макушку.

Всю следующую неделю я раздевалась и одевалась только тогда, когда оставалась одна. Наверное, это была своего рода любезность. Джейсон всю неделю просиживал допоздна перед компьютером, явно меня избегая.

Где-то на седьмую или восьмую ночь, когда отметины от укусов зажили, а утро по-прежнему заставало меня в пустой постели, я решила, что дело зашло слишком далеко. Я любила Джейсона. Правда. И верила, что он тоже меня любит. Он и вправду меня любил. Просто не собирался со мной спать. Вот уж ирония. Единственный мужчина, отнесшийся ко мне с уважением, сочувствием и пониманием, оказался также единственным, кто совсем меня не хотел. Но любовь все равно остается любовью, так ведь? А если верить «Битлз», она – это все, что нам нужно.

Я надела банный халат и тихонько спустилась вниз – попросить мужа вернуться в постель. Он, как обычно, сидел за домашним компьютером. Я заметила, как горят его щеки, как блестят глаза. Перед ним лежали какие-то бумаги, финансовые документы, в том числе и заявка на кредитную карту.

– Убирайся отсюда, – сказал он резко, и я, приняв во внимание тон, именно так и поступила.

Четыре часа спустя мы сидели в кухне за стойкой и ели хлопья, Ри ворковала в автоматической качалке.

Ложку за ложкой. Молча. Без слов. Потом он потянулся и взял меня за руку. Что-то вроде того, что у нас снова все хорошо. До следующего раза, когда я опять исчезну в номере отеля. До следующего раза, когда он исчезнет в компьютере.

Может, у него в голове тоже выросла тьма? Ощущал ли он когда-нибудь запах гниющих роз? Проклинал ли цвет своих глаз? Или ощущение собственной кожи? Я так и не спросила его. И никогда не спрошу.

Первое правило лжи, помните? Никогда ее не признавать. А потом, за чашкой разбухших хлопьев, мне пришло в голову, что я могу так жить. Так, но отдельно. Вместе, но одна. Любить, но изолированно. В конце концов, я именно так жила едва ли не всю жизнь. В доме, где мать могла появиться посреди ночи и вытворять жуткие вещи с зубной щеткой. В доме, где потом, через несколько часов, мы могли сидеть все вместе за столом и передавать друг другу поднос с печеньем на кефире.

Мама хорошо подготовила меня к такой жизни.

Я посмотрела на мужа, молча жевавшего «Чириос». Интересно, а кто подготовил его?

Пресс-конференция Управления полиции Бостона началось в 9.03. О том, что она закончилась, Джейсон узнал по звонку на сотовый.

Он не смотрел ее по телевизору. Успокоив дочь и накормив изголодавшегося Мистера Смита, Джейсон тут же погрузил Ри и кота в «Вольво». Мистер Смит растянулся на согретом солнцем сиденье и незамедлительно уснул. Ри устроилась в своем креслице и, прижав к груди Крошку Банни, уставилась на Мистера Смита так, словно хотела пригвоздить его к месту.

Оставаться дома Джейсон просто не мог. Он чувствовал себя путешественником, оказавшимся на открытой равнине Канзаса и с тревогой наблюдавшим за движущимся навстречу смерчем. Свернуть, спрятаться нельзя, можно только смотреть на темнеющее небо, ощущая на лице первые хлесткие порывы ураганного ветра.

Копы провели пресс-конференцию, и теперь медийная машина медленно, но верно приходила в движение. Он уже ничего не мог с этим поделать. И не только он.

Снова зазвонил телефон. Джейсон взглянул на экран – ощущение обреченности сгущалось.

Он еще раз посмотрел в зеркало на дочь – Ри с серьезным выражением на лице пыталась отыскать радость, наблюдая за котом, хотя больше всего на свете ей хотелось обнять мать.

Джейсон раскрыл телефон и поднес к уху.

– Привет, Грег.

– Черт возьми, – ворвался ему в ухо голос старшего редактора отдела новостей «Бостон дейли». – Ты почему ничего нам не сказал? Мы же одна семья. Мы бы поняли.

– У нас нелегкое время, – машинально ответил Джейсон и поймал себя на том, что слова выскакивают так же легко и заученно, как и когда-то давно. Хочешь попасть на первую страницу? Цена – твоя собственная жизнь. Или жизнь твоего ребенка. Или, быть может, твоей жены.

– Что за дела, Джейсон? Я говорю не как редактор с репортером. Ты же знаешь, я бы не поступил так с тобой. – Еще одна ложь. Чего-чего, а этого в ближайшие дни будет немало. – Я говорю как член журналистского сообщества, как человек, который видел фотографии твоей семьи и знает, как ты их любишь. У тебя всё в порядке?

– Справляюсь.

– Что-нибудь добавишь? Должен сказать, полиция напустила туману.

– Мы рассчитываем получить информацию от горожан, – заученно ответил Джейсон.

– А дочка? Кларисса, да? Как она держится? Может, требуется помощь?

– Спасибо за предложение. Мы справляемся.

– Джейсон, Джейсон…

– Грег, я не смогу выйти сегодня.

– Да конечно, конечно! Черт возьми, мы же понимаем. Возьми недельку отпуска. Ты только скажи, что надо, старик, мы всегда с тобой. Только не забудь про нас, хорошо, старик? Собери материальчик на первую страницу – сокровенная история из уст мужа, ладно?

– Спасибо за понимание.

– Можешь рассчитывать на нас, Джейсон. Только скажи. Мы верим в тебя, старина. Черт, сама мысль о том, что ты можешь сделать что-то плохое Сандре…

– Спасибо за понимание, – повторил Джейсон и дал отбой.

– Это кто? – подала голос Ри.

– Папин бывший босс, – ответил он со всей серьезностью.

Управление полиции Бостона располагалось посередине жилых кварталов Роксбери в уродливом, словно свалившемся с неба здании из стекла и гранита. Помещая его здесь, власти надеялись, что впечатляющее присутствие полиции положит начало процессу джентрификации в этом районе города. Пока же гораздо лучше у него получалось внушать работникам и посетителям страх за их собственную жизнь.

Джейсон с беспокойством оглядел парковку. Он всерьез полагал, что, вернувшись, найдет «Вольво» нетронутым. На самом деле больше всего он опасался за кота. Последние тридцать шесть часов определенно стоили Мистеру Смиту по меньшей мере одной из его девяти жизней. И кто знает, сколько их у него еще осталось?

– Не надо нам было сюда приезжать, – сказала Ри, выбираясь из машины вместе с игрушкой.

Автомобильная стоянка представляла собой площадки из битого асфальта, разделенные бетонными барьерчиками. Интерьер, оформленный в стиле Бейрута.

Подумав, Джейсон взял из машины свой блокнот и красный маркер Ри. Вырвав из блокнота две страницы, он написал на них большими печатными буквами: ПОД КАРАНТИНОМ. БЕШЕНЫЙ КОТ. ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ. НЕ ПРИКАСАТЬСЯ. Один листок он поместил на ветровое стекло, другой – на заднее. Мистер Смит лениво открыл один желтый глаз, зевнул и снова уснул.

– Будь хорошим бешеным котом, – шепнул Джейсон и, решительно взяв Ри за руку, направился к пешеходному переходу.

Подходя к громадному стеклянному зданию, он невольно замедлил шаг, посмотрел на дочку и подумал, что последние пять лет прошли как слишком быстро, так и слишком медленно. Вернуть бы их сейчас, собрать все вместе, каждый день, каждый миг, и прижать к себе, защитить от торнадо. Смерч приближался, и он не мог свернуть с его пути.

Джейсон помнил, как дочь в первый раз схватила его за руку. Ей был тогда один час, но ее невозможно крохотные пальчики решительно обхватили его указательный, показавшийся вдруг невероятно, абсурдно большим. Он помнил те же самые пальчики годом позже, когда Ри схватилась за формочку кекса, прежде чем Сэнди успела предупредить, что это горячо. И еще он помнил, как однажды, думая, что она спит, вышел в онлайн и, прочитав несколько слишком печальных историй о детях, расплакался за кухонным столом. Внезапно Ри оказалась рядом и принялась вытирать его слезы, приговаривая: «Не печалься, папочка. Не печалься».

Вид собственных слез на маленьких детских пальчиках так его растрогал, что он расплакался еще сильнее.

Джейсон хотел поговорить. Сказать, как сильно ее любит. Сказать, чтобы она верила ему, что он не даст ее в обиду. Что со всем разберется. Как-нибудь все исправит.

Он хотел поблагодарить ее за четыре прекрасных года, за то, что она была лучшей девочкой на свете. Солнцем на его лице, светом его улыбки и любовью всей его жизни.

Они подошли к стеклянным дверям, и ее пальчики дрогнули в его руке.

Джейсон посмотрел на дочь.

И не сказал ничего из того, что хотел. Вместо этого он дал ей лучший из возможных советов.

– Смелее, – сказал Джейсон и открыл дверь.