Убить чужой рукой

Гарднер Лиза

Красавица Кэтрин Гэньон — жертва жестокого мужа, в припадке безумия пытавшегося убить ее и сына. Так считает полицейский снайпер Бобби Додж, которому пришлось застрелить сумасшедшего.

Однако у полиции возникает другая версия: Кэтрин сама спровоцировала убийство мужа… Женщины известны своим коварством; к тому же, в прошлом Кэтрин немало темных страниц. Но неужели это хрупкое создание способно совершить хладнокровное преступление?

Бобби, которого обвинили в сговоре с миссис Гэньон, начинает собственное расследование, чтобы выяснить истину, а главное, получить ответ на вопрос: кто же на самом деле Кэтрин Гэньон — просто несчастная женщина или жестокая, расчетливая преступница, манипулирующая мужчинами?

 

Глава 1

В тот вечер, когда ему позвонили, у него только что закончилась пятнадцатичасовая смена. Слишком много нетерпеливых водителей на Девяносто третьем шоссе, а значит, много шума, лязга и грохота. Точно таким же в это время года казался и город. Деревья стояли голые, быстро темнело. На улице сыро. После веселых летних посиделок за барбекю нелегко брести в полном одиночестве по городским улицам, слыша лишь неприятный шелест сухих листьев, лежащих вдоль стылого тротуара.

Многие полицейские жаловались на то, что в феврале дни на редкость короткие и пасмурные, а вот Бобби Додж никогда не любил ноябрь. И сегодня ему опять не суждено изменить свое мнение.

Его смена началась с мелкой дорожной аварии; потом одного разиню, пытавшегося выехать по Северному шоссе, «поцеловали в зад». Провозившись четыре часа с документами, Бобби думал, что худшее уже позади. Но едва перевалило за полдень, когда, как ожидалось, основной поток даже на вечно забитом Девяносто третьем вроде бы должен был уже схлынуть, столкнулось сразу пять машин — водитель такси, не снижая скорости, попытался перестроиться из первого ряда в четвертый, и в него со всего размаху врезался парень на джипе. Джип выдержал удар, как чемпион в тяжелом весе, а потрепанное такси явно потерпело поражение — и с ним еще три автомобиля. Бобби пришлось вызвать четыре эвакуатора, начертить диаграмму аварии и арестовать водителя джипа, и тут выяснилось, что этот тип — глава рекламной компании — принял за ленчем несколько стаканчиков мартини.

Арест человека за вождение в нетрезвом виде означает еще больше бумажной работы, возвращение в Южный Бостон в самый час пик (в это время никому и в голову не придет пропустить тебя, даже если ты коп). А тут еще и потасовка с задержанным, отказавшимся входить в камеру.

Парень весил больше, чем Бобби, примерно на пятьдесят фунтов. Как и многие, столкнувшись с более миниатюрным противником, он посчитал, будто избыточный вес — это синоним силы, и попросту проигнорировал все предупреждающие сигналы. Он схватился за косяк правой рукой и изо всех сил качнулся назад, надеясь сбить с ног своего конвоира. И что потом? Он собирался бежать через полицейское управление, кишащее вооруженными копами? Бобби поднырнул влево, подставил ногу и увидел, как нарушитель тяжело рухнул на пол, приземлившись с впечатляющим грохотом. Несколько коллег Доджа задержались в коридоре, чтобы поаплодировать бесплатному представлению.

— Я на тебя в суд подам! — завопил пьяный директор рекламной компании. — Я подам в суд на тебя, на твое начальство и на весь долбаный Массачусетс! И эту вашу контору мне поднесут на блюдечке! Ты меня слышишь? И твою задницу в том числе!

Бобби рывком поднял его на ноги. Директор снова разразился нецензурной бранью — возможно, потому, что полицейский вывернул ему большой палец. Бобби затолкал его в камеру и захлопнул дверь.

— Если начнешь блевать — будь так добр, воспользуйся ведром, — предупредил он, поскольку лицо арестанта приобрело зеленый оттенок. Тот сделал неприличный жест, а потом перегнулся вдвое и его вырвало прямо на пол.

Бобби покачал головой.

— Вот сукин сын, — пробормотал он.

У него частенько случались такие дни, особенно в ноябре.

В одиннадцатом часу вечера благодаря хлопотам дорогого адвоката пьяного директора освободили под залог, камеру вымыли, и смена, начавшаяся в семь утра, наконец закончилась. Бобби мог идти домой. Перепихнуться со Сьюзен. Немного поспать, прежде чем в пять утра зазвонит будильник и вся эта радость начнется с самого начала.

Бобби отчего-то нервничал, и это немного удивляло. Его кровь была перенасыщена адреналином — а он ведь всегда славился спокойствием, хладнокровием и выдержкой.

Додж не пошел домой. Сменив форму на джинсы и фланелевую рубашку, он отправился в местный бар.

В «Бир гарден» вокруг прямоугольной стойки сидели четырнадцать мужчин, курили, пили пиво и смотрели телевизор. Бобби кивнул своим знакомым, помахал бармену Карлу и занял свободное место чуть поодаль от остальных. Кэрри, как обычно, принесла ему сырных чипсов, а Карл — колу.

— Длинный был день, Бобби?

— Как обычно.

— Сьюзен дома?

— На репетиции.

— Ах да, концерт. Через две недели? — Карл покачал головой. — Красивая и талантливая. Говорю тебе, Бобби, она что надо.

— Главное, чтобы Марта это не услышала, — намекнул Бобби. — Я видел, как она таскает пивные бочонки, страшно подумать, что случится, если в руках у твоей жены окажется скалка.

— Моя Марта тоже что надо, — уверил его Карл. — В общем, поэтому я и боюсь за свою жизнь.

Карл оставил Бобби с чипсами и колой. Началась сводка новостей: в Ревере закрутилась какая-то заварушка. Вооруженный преступник забаррикадировался у себя в доме и несколько раз выстрелил по соседям. Бостонская полиция вызвала группу быстрого реагирования, но ни одна из сторон пока не предпринимала никаких действий.

Да, ноябрь — забавный месяц. Люди совершенно беззащитны перед надвигающимся зимним мраком. Даже такие парни, как Бобби, барахтаются изо всех сил, лишь бы не сбиться с курса.

Бобби доел чипсы, допил колу, расплатился, и в тот самый момент, когда он решил, что пойти домой — это и в самом деле хорошая идея, у него на поясе вдруг запищал пейджер. Он быстро взглянул на экран — и в следующую секунду уже стоял на улице.

Тяжелый день. И, судя по всему, ночь также будет нелегкая.

Кэтрин Роуз Гэньон тоже недолюбливала ноябрь, хотя все ее проблемы начались в октябре. А если точнее, 22 октября 1980 года. Она в своем любимом наряде — коричневых гольфах до колен, темной вельветовой юбке и золотистой блузке с длинными рукавами — шла из школы домой, воздух был теплый, а солнечные лучи нежно касались ее щек. Кэтрин несла в руках книжки.

Сзади подъехала машина. Сначала девочка ее даже не заметила, а потом ощутила смутную тревогу, когда поняла, что за ней по пятам медленно движется синий «шевроле». Мужской голос произнес: «Эй, детка, не поможешь мне? Я ищу свою собаку».

А потом боль, кровь, сдавленные крики. По ее щекам текли слезы. Зубы впились в нижнюю губу.

А позже — темнота и ее еле слышный жалобный зов: «Здесь есть кто-нибудь?»

А после — и очень долго — не было ничего.

Как ей сказали, это продолжалось двадцать восемь дней. Кэтрин не могла этого знать. В темноте не существовало времени — только одиночество, длившееся без конца. Холод и тишина. Иногда он возвращался. Но по крайней мере хоть что-то. Ее окружала абсолютная, бесконечная пустота, которая могла свести с ума.

Ее нашли. Восемнадцатого ноября. Охотники обнаружили фанерный люк, пробили его прикладами и с изумлением услышали слабый крик. Они извлекли Кэтрин из подземной темницы площадью четыре на шесть футов, и ее легкие вдохнули морозный осенний воздух. Потом девочка видела свое фото в газетах. Огромные темные глаза, похудевшее лицо, тощее тельце. Она съежилась, как маленькая летучая мышь, которую внезапно вынесли на свет.

Пресса окрестила этот случай «чудом». Родители забрали Кэтрин домой. Дверь не закрывалась, впуская родных и соседей, дружно восклицавших: «Слава Богу!», «Подумать только!» и «Надо же, в самый праздник!»

Кэтрин сидела и позволяла им болтать. Она хватала еду с переполненных подносов и прятала ее в карманы. Голова у нее была опущена, плечи подняты до ушей. Она по-прежнему оставалась маленькой летучей мышкой и по каким-то необъяснимым причинам избегала света.

Приехала полиция. Она описала им мужчину, его машину. Они показывали ей разные фотографии, и она указала на одну. Спустя много дней или недель — впрочем, какая разница? — ее привезли в полицейское управление, где она взглянула на выстроившихся для опознания людей и торжественно указала на одного из них.

Полгода спустя Ричард Умбрио предстал перед судом. Кэтрин стояла на возвышении в своем простом синем платье и в лакированных туфельках. Она снова, уже в последний раз, показала на него. И Ричард Умбрио ушел навсегда.

А Кэтрин Роуз вернулась домой.

Она мало ела. Ей больше нравилось брать еду и прятать в карман или просто держать в руке. Кэтрин почти не спала, просто лежала в темноте, и ее невидящие, как у летучей мыши, глаза искали нечто, чему она не могла подобрать названия. Часто она, замерев, проверяла, можно ли дышать, не производя при этом никаких звуков.

Иногда на пороге появлялась мама, она стояла, нервно перебирая бледными пальцами, до тех пор, пока отец не говорил ей: «Иди спать, Луиза. Она позовет, если ты ей понадобишься».

Но дочь никогда не звала.

Прошли годы. Кэтрин выросла, распрямила плечи, отпустила длинные волосы и обнаружила, что обладает какой-то зловещей, но необыкновенной красотой, заставляющей мужчин замирать от восторга. Белая кожа, сияющие черные волосы и огромные наивные глаза. Мужчины с ума сходили от вожделения. И она ими пользовалась. Это была не ее вина. И не их. Она просто ничего не чувствовала.

Ее мать умерла в 1994 году от рака. Кэтрин стояла у гроба и пыталась заплакать, но рыдания казались неискренними и сухими.

Она вернулась в опустевший дом, стараясь больше не думать об этом, хотя иногда, совершенно неожиданно, ей представлялась мать, стоящая на пороге комнаты. «Иди спать, Луиза. Она позовет, если ты ей понадобишься».

«Эй, детка. Не поможешь мне? Я ищу свою собаку».

Ноябрь 1998 года. «Чудо» свернулось в ванне, обнаженное тонкое тело Кэтрин дрожало от холода, в кулаке она сжимала бритву. Должно было случиться что-то ужасное. По ту сторону темноты — темнота. Зарытый в землю гроб, из которого нет возврата.

«Иди спать, Луиза. Она позовет, если ты ей понадобишься».

«Эй, детка. Не поможешь мне? Я ищу свою собаку».

Лезвие в ее руке гибкое и яркое. Прикосновение к запястью, ощущение тепла — и алая кровь, струящаяся по коже.

Зазвонил телефон. Кэтрин слишком долго приходила в себя, чтобы успеть взять трубку. Но этот звонок спас ей жизнь. Чудо снова совершилось.

Она вспоминала об этом теперь, когда на заднем фоне вопил телевизор: «Вооруженный преступник, сделав несколько выстрелов по соседям, забаррикадировался в своем доме. Бостонская полиция называет ситуацию крайне нестабильной и очень опасной».

У нее на руках заплакал сын:

— Мама… мама… мама…

А снизу крикнул муж:

— Я знаю, что ты делаешь, Кэт! Ты думаешь, я дурак? Это не сработает! Ты никуда от меня не денешься! Уж точно не в этот раз!

Джимми помчался по лестнице, направляясь в спальню.

Однажды телефон уже спас Кэтрин. Теперь она молилась, чтобы он спас ее еще раз.

— Алло, девять-один-один? Вы меня слышите? Здесь мой муж. Кажется, у него пистолет.

 

Глава 2

Последние шесть лет Бобби служил в отряде специального назначения полиции штата Массачусетс. Ездить на вызовы приходилось по меньшей мере три раза в месяц, в основном, разумеется, по выходным, и потому он полагал, что его трудно удивить. В данном случае он ошибался.

Его машина с визгом неслась по бостонским улицам — вверх по Парк-стрит, по направлению к увенчанному золотым куполом Дому правительства. Потом Бобби свернул налево и помчался мимо палаты общин и Паблик-гарденс. В последнюю минуту он чуть не промахнулся — попытался проехать через Арлингтон, но быстро понял, что это будет большой ошибкой. Как и всякий хороший водитель, Додж резко нажал на тормоза, круто повернул руль, включил сирену и пересек три забитые транспортом полосы, вернувшись на нужную дорогу. Теперь все оказалось еще труднее: чтобы добраться до Марлборо, предстояло найти необходимый перекресток. В конце концов он просто поехал, ориентируясь на белое сияние прожекторов и алые вспышки мигалок «скорой помощи».

Добравшись до угла Марлборо и Глочестера, Бобби огляделся вокруг. Голубые патрульные машины уже перегородили небольшой квартал в самом центре Бэк-Бэй. Несколько домов были окружены желтой лентой, а полицейские заняли места, укрывшись за их углами. Неподалеку стояли машина «скорой помощи» и несколько автомобилей с телевизионщиками.

Судя по всему, дело заварилось нешуточное.

Бобби припарковался около ограждения, выскочил из машины и быстро открыл багажник. Там лежало все, что могло понадобиться опытному снайперу. Винтовка, оптический прицел, патроны, два комплекта камуфляжа, шлем, бронежилет, смена одежды, кое-какая еда, вода, резиновая подушка, очки для ночного видения, бинокль, дальномер, многофункциональный нож и фонарик. Местные полицейские, наверное, держат в багажнике еще и запаску, патрульному этих шин хватит на месяц.

Бобби вытащил рюкзак и попытался оценить ситуацию.

В отличие от прочих отрядов специального назначения его команда никогда не прибывала сразу в полном составе: тридцать два парня собирались со всего Массачусетса, начиная с ближайших бостонских районов и заканчивая подножием Беркширских гор. Штаб-квартира отряда находилась в Адамсе (на западе штата), именно там командир после соответствующего звонка и принимал решение выступать.

В данном случае (когда преступник с заложниками заперся в доме) оповестили всех — и должны были прибыть все тридцать два человека. У некоторых на это уйдет три-четыре часа. Другие (как Бобби) доберутся до места меньше чем за пятнадцать минут. Во всяком случае, лейтенант по праву гордился тем, что в течение часа способен собрать по меньшей мере пять бойцов, где бы они ни находились.

Оглядевшись по сторонам, Бобби понял: он один из этих пяти. А это значило, нужно торопиться.

Большинство отрядов специального назначения делится на три группы: группу захвата, группу оцепления и снайперов. Группа оцепления обозначает и контролирует внутренний периметр. Затем наступает очередь снайперов, которые занимают позицию за периметром. Их функция — разведка, они ведут наблюдение при помощи дальномеров и биноклей и сообщают в деталях все, что касается самого здания, а также находящихся в нем людей. И наконец, группа захвата готовится к последнему акту драмы, если лицо, ведущее переговоры, не склонит преступников к сдаче и полиции придется штурмовать дом. В этом случае льется много крови, и поэтому все молятся, чтобы до штурма не дошло, но иногда все-таки случается и так.

В отряде Бобби никакой специализации не было. Поскольку все патрульные прибывают порознь, бойцов обучали умению занять любую позицию, а также сменить ее в необходимый момент. Другими словами, хотя Бобби официально и являлся одним из восьми снайперов отряда, он пока вовсе не претендовал на место за периметром.

Первая задача — обозначить внутренний периметр. Это участок непосредственно перед объектом. Правильная обводка периметра — девять проблем из десяти долой. Группа оцепления контролирует и сдерживает преступника. Для обводки требуются по меньшей мере двое — по одному человеку на угол, напротив друг друга, чтобы просматривалась диагональ.

Бобби был один. Теперь он искал себе напарника. Он заметил еще три патрульные машины, припаркованные через дорогу, а значит, где-то поблизости его коллеги. Потом он увидел белый фургон командного центра. Бобби забросил рюкзак на плечо и быстро направился к фургону.

— Патрульный Бобби Додж, — отрапортовал он несколько секунд спустя, забравшись внутрь, опустив рюкзак на пол и протянув руку в знак приветствия.

— Лейтенант Джакримо. — Командир пожал ему руку крепко и быстро. Этот узколицый лейтенант был не из полиции штата, а из бостонского департамента. Бобби не удивился. Теоретически Бэк-Бэй подпадал под юрисдикцию Бостона, и начальник полиции штата находился в двух часах пути отсюда. В отсутствие «родного» начальства Бобби научился быть любезным со всеми — до определенного момента, конечно.

Джакримо положил перед собой планшет и принялся вычерчивать график в верхнем левом углу.

— Вы кто? — спросил он.

— Снайпер.

— Сможете держать периметр?

— Да, сэр.

— Отлично. — Лейтенант Джакримо оторвался от графика, высунулся из машины и пронзительно крикнул, обращаясь к полицейскому из бостонского департамента:

— Эй вы! Мне нужно связаться с телефонистами. Вы меня поняли? Возьмите рацию, свяжитесь с диспетчером и вызовите чертову телефонную службу, потому что у меня ничего не работает. Зачем нужен командный пост, если от него никакого толку! Понятно?

Полицейский торопливо ушел, а Джакримо снова обратился к Бобби:

— Что вам известно?

— Преступник забаррикадировался в доме. Мужчина, судя по всему, вооружен пистолетом. В доме жена и ребенок. — Додж в точности повторил текст сообщения, полученного на пейджер.

— Преступника зовут Джимми Гэньон. Вам это о чем-то говорит?

Бобби покачал головой.

— Тем лучше. — Джакримо наконец закончил чертить график и приступил к эскизу прилегающей территории. — Вот что мы имеем. Примерно в половине двенадцатого женщина позвонила в службу девять-один-один. Сказала, что ее зовут Кэтрин Гэньон и она жена Джимми, ее муж пьян и угрожает ей и сыну пистолетом. Оператор попытался узнать что-нибудь еще, но на линии начались помехи и связь прервалась. Примерно через минуту позвонил один из соседей, который слышал звуки выстрелов. Дали знать в главное управление, но наших ребят на месте оказалось мало, и я перезвонил во Фремингем, а они связались с вашим лейтенантом. В основном я рассчитываю на вас, пока наши не вернутся из Ревера. Сейчас парни держат внешний периметр. Люди стоят здесь, здесь и здесь, а вот тут и тут расположены машины, чтобы заблокировать прилегающие улицы. — Джакримо ставил крестики на карте, в результате один квартал оказался полностью отрезан. — Гэньонам принадлежат верхние четыре этажа дома номер четырнадцать. Полицейские уже эвакуировали жильцов с нижних этажей и из соседних домов. Никто из тех, кто находится в доме, еще не выходил с нами на связь, и, честно говоря, меня это не радует. Насколько мне известно, нам бы следовало обвести внутренний периметр еще десять минут назад и начать переговоры. Но это всего лишь мое мнение.

— Кто у вас в подчинении?

— Здесь патрульные Фузилли, Адамс и Марони. Они наблюдают за домом. Собираются стянуть периметр по максимуму, желательно вообще не выводить его за пределы здания. Я только что послал одного человека за планом дома, а второй, надеюсь, вызовет чертову телефонную службу.

— Вы разговаривали с соседями?

— Судя по тому, что сказали жильцы, Гэньоны неплохо поработали здесь в последние пять лет. Между последним и предпоследним этажами снесли перекрытия, так что получился высокий потолок, на этом этаже у них гигантская спальня и огромный балкон. На первом этаже маленький жилой блок с одной спальней и коридор, на лифте можно подняться на второй этаж — собственно, в апартаменты Гэньонов. Также есть лестница, ведущая через все этажи. Подвал был переделан в квартиру с двумя спальнями. Мы вывели оттуда жильцов, но они ничего не смогли нам рассказать. Они и понятия не имеют о том, есть ли в доме погреб, пожарная лестница и так далее. Впрочем, дом старый, полагаю, в нем еще найдутся сюрпризы. Такое впечатление, что Гэньоны жили очень замкнуто и не приглашали соседей на семейные праздники. У этой пары скверная репутация из-за постоянных ссор, и нас уже не раз вызывали, когда требовалось вмешательство. Но пистолет они пустили в ход впервые — этакая неожиданность, можно сказать. Кому он принадлежит, ему или ей, черт меня побери, если я знаю. Вот и все, что мы имеем на данный момент.

Рассказ лейтенанта подошел к концу как раз вовремя. Прибыли сотрудники телефонной службы. А вместе с ними еще один коллега Бобби.

— Прекрасно, — объявил лейтенант. Он ткнул пальцем в новоприбывшего: — Вы двое, — палец переместился в сторону Бобби, — на внутренний периметр. Займите позицию. Мне нужно знать все: где находится муж, где жена и ребенок. А главное, кто из них жив. Прошло уже полчаса, а из дома ни звука.

Выйдя из фургона, Бобби ускорил шаг. Теперь он знал, что делать, и ему предстояло решить сразу несколько задач. Он быстро прокрутил их все в уме.

Во-первых, снаряжение. Он остановился на так называемом городском камуфляже — серо-синей униформе. Черная слишком четко обрисовывает силуэт. А смешанные цвета, наоборот, создают ощущение глубины и позволяют человеку слиться с окружающими предметами.

Поверх униформы Бобби надел облегченную защитку. Все остальные, наверное, предпочтут боропластик, но эта штука слишком тяжела и громоздка для снайпера. Бобби предстояло двигаться быстро и при необходимости провести несколько часов подряд в какой-нибудь неудобной позе. Значит, он обойдется бронежилетом и шлемом.

Шаг второй. Винтовка, оптический прицел и патроны. Бобби повесил через плечо «ЗИГ-Зауэр-3000», взял пятидесятимиллиметровый прицел. В качестве нулевой отметки было установлено расстояние сто ярдов — стандартное для снайпера-полицейского (в отличие от военных снайперов, для которых минимальное расстояние составляет пятьсот ярдов. Армейцы ведь ползают по лесам и болотам. На долю Бобби редко выпадало что-нибудь столь же увлекательное).

Бобби ненадолго задумался над тем, пригодятся ли ему очки для ночного видения, но потом отказался от них, вспомнив, что вся прилегающая территория освещена, как во время праздничного парада.

Теперь очередь боеприпасов. Он выбрал пули с утяжеленным наконечником. Они удобнее для стрельбы через стекло. Поскольку ночь холодная, а все щели наверняка надежно замурованы, ему скорее всего придется стрелять в окно. Если у тебя есть лишь один шанс — используй все преимущества.

Потом Бобби перетряс содержимое рюкзака, оставив три бутылки воды, бинокль и дальномер, закрыл багажник и немедленно отправился на позицию.

Снаряжение у него есть. Теперь ему нужно место.

Бэк-Бэй — это старый и богатый бостонский квартал. Высокие узкие здания щеголяют гранитными арками, коваными решетками балконов и изысканными эркерами. Деревья вдоль тротуара, такие красивые летом, а сейчас не более чем голые остовы, простирали свои ветви над «БМВ», «саабами» и «мерседесами». Серые стебли плюща, ярко освещенные полицейскими мигалками, карабкались по красным кирпичным стенам и обвивали оконные проемы. Красивый район — величавый, довольно замкнутый, слегка высокомерный.

Бобби мог проработать всю свою жизнь и даже не посмел бы припарковаться на подобной улице, не говоря уже о том, чтобы поселиться здесь. Просто удивительно, как это некоторые люди, пользуясь всеми благами жизни, тем не менее попадают в такие передряги.

Дистанция не проблема. Дома стояли бок о бок, расстояние между обеими сторонами улицы составляло не более пятидесяти ярдов. Угол обзора оптимальный. Стоит ему превысить сорок пять градусов — и вести стрельбу становится проблематично. В доме, как выяснилось, пять этажей плюс подвал. Впрочем, лейтенант сказал, что пятый этаж превратился, по сути дела, в продолжение четвертого.

Это вполне соответствовало увиденному Бобби — на четвертом этаже, там, где находился балкон с красивой кованой решеткой, горел свет.

Он пересек улицу — вблизи видно лучше. Расстояние между железными прутьями балконной решетки составляло примерно три дюйма. Никаких проблем, он месяцами отрабатывал попадание в однодюймовую щель. Угол, впрочем, неудобный. Засадить пулю в трехдюймовый проем — как нечего делать, но стрелять под углом более чем тридцать градусов…

Пора было двигаться дальше. Бобби окинул взглядом четырехэтажный коричневый дом напротив и через пару секунд уже стучал в парадную дверь. Хотя лейтенант Джакримо и сказал, будто полиция эвакуировала всех жителей квартала, Бобби не удивился, когда тяжелую дубовую дверь быстро отворил остроглазый пожилой мужчина в темно-зеленом халате. Удивительно, как много людей не пожелали покинуть свои жилища, пусть даже вокруг и полно военных.

— Эй, — сказал старик, — вы полицейский? Я уже сказал одному из ваших, что никуда отсюда не уйду.

— Мне нужно подняться на верхний этаж.

— Вы собираетесь стрелять?

— Сэр, это исключительно наше дело. Мне нужно подняться на верхний этаж.

— Хорошо. Наверху спальня. А! — У мужчины расширились глаза. — Я понял. Мой балкон прямо напротив балкона Гэньонов. Вы, должно быть, снайпер. Я могу чем-нибудь помочь?

— Просто проводите меня наверх, сэр. Немедленно.

Старик прямо-таки умирал от желания быть полезным. Торопливо ведя Бобби по лестнице, он представился Джорджем Харлоу, юрисконсультом. Он почти все время в разъездах — удивительно, что именно сегодня он оказался на месте. Его дом меньше остальных и далеко не такой нарядный, но он целиком принадлежит Харлоу. Соседи теряются в догадках по поводу того, сколько может стоить подобное жилище. Всего лишь месяц назад именно такой дом в Бэк-Бэй продали примерно за десять миллионов долларов. Да уж, в конце концов, папаша-пьяница оставил Джорджу неплохое наследство. Конечно, если его не убьет налог на собственность. «А можно потрогать винтовку?»

Бобби сказал «нет».

Они поднялись в спальню. В обширной комнате почти ничего не было, если не считать картин на стенах. Наверное, этот тип и впрямь много разъезжает. Бобби доводилось видеть гостиничные номера куда более уютные. Передняя стена представляла собой одно сплошное окно, точно посредине — фрамуга. Великолепно.

— Погасите свет, — попросил он.

Мистер Харлоу тихонько хихикнул.

— Ничего смешного. Мне нужен стол. И стул.

У мистера Харлоу нашелся ломберный столик. Бобби установил его как положено, пока хозяин разбирал металлический складной стул. У Бобби участилось дыхание. Сказывается подъем на четвертый этаж? Или это всего лишь напряжение перед официальным началом операции?

На то, чтобы занять позицию, ушло шестнадцать минут — неплохо, но и не рекорд. Большинство ребят, наверное, уже прибыли. Периметр был обозначен. Скоро появится еще один полицейский — корректировщик. Потом наступит очередь посредников, которые попытаются вступить в контакт с преступником.

Бобби установил винтовку на столе и приоткрыл фрамугу на дюйм — чтобы прошло дуло. Потом сел на складной стул мистера Харлоу, включил рацию, встроенную в бронежилет, и сказал в микрофон, прикрепленный за ухом (его вибрация отдавалась в челюсть):

— Снайпер один на связи.

— Действуй, — ответил лейтенант Джакримо.

Бобби прильнул к оптическому прицелу и наконец увидел Гэньонов.

 

Глава 3

— Вижу белого мужчину примерно шести футов росту. Короткие темные волосы, темно-синяя рубашка. Стоит приблизительно в четырех футах от застекленной створчатой двери, комната на фасаде здания, условно сторона А, четвертый этаж. Дверной проем — примерно сорок дюймов, дверь открывается наружу. Сейчас она открыта. Двойное окно на четвертом этаже тоже открыто (тридцать дюймов в ширину, семь футов в высоту). Еще одно двойное окно (двадцать пять дюймов в ширину, семь футов в высоту). Еще одна брешь на стороне А — последнее окно в ряду. Двадцать пять дюймов на семь футов.

Бобби сообщал детали относительно четвертого этажа Гэньонов и одновременно не отрываясь следил за мужчиной. Тот не двигался. За чем-то наблюдал? Или искал? Обе руки он держал перед собой, поэтому Бобби не видел, есть ли у него оружие.

Взяв бинокль, Бобби принялся искать женщину и ребенка, но тщетно.

Комната, судя по всему, служила спальней — в ней точно посредине, параллельно застекленной двери, стояла широкая кровать, искусно сделанная, металлическая, застеленная тонким белым бельем, ниспадавшим складками со всех сторон. На противоположной стене Бобби разглядел несколько дверей. Вероятно, стенные шкафы. Слева ниша, где виднеется еще одна дверь. Ванная? Гостиная?

Комната была огромной, со множеством укромных уголков. Это заметно все усложняло.

Бобби попытался настроить бинокль, чтобы разглядеть затененную нишу слева, но безуспешно. Он быстро осмотрел все остальные освещенные окна, но не обнаружил никаких признаков присутствия других людей.

Где жена и ребенок? Спрятались под кроватью? Заперты в кладовке? Лежат на полу мертвые?

Бобби почувствовал, как в животе стягивается узел. Он заставил себя медленно вдохнуть, потом выдохнуть. «Сосредоточься. Следи за ситуацией, но будь вне ее. Отделись».

Знаете разницу между простым стрелком и снайпером? У стрелка есть пульс. У снайпера — нет.

Бобби приготовился к долгому сидению: отрегулировал упор для винтовки, подложив под ружейное ложе резиновый валик, чтобы добиться нужной высоты. Потом подвинул стул таким образом, чтобы приклад упирался ему в изгиб плеча. Когда винтовка заняла подобающее место и стала чем-то вроде третьей руки, он наклонился вперед и нашел оптимальную точку соприкосновения — то место, где, коснувшись щекой ложа, он мог через линзу разглядеть в перекрестии прицела целый мир. Бобби видел все, любая мишень была в его власти.

Он снова посмотрел на мужчину, который теперь уставился на что-то лежавшее за кроватью.

Бобби медленно навел прицел на затылок преступника. Дыхание стало ровным, пульс успокоился. Он, не дрогнув, спроецировал будущий выстрел.

Полицейские-снайперы учились лишь одному — немедленно обезвреживать человека, держащего палец на спусковом крючке. По сути дела, месяц за месяцем Бобби тренировался разрубать пулей стволовую часть мозга.

Позиция его вполне удовлетворяла. Угол был подходящий, дистанция небольшая. Незначительное отклонение может получиться из-за стеклянной двери — но ничего такого, что нельзя уладить при помощи пули с утяжеленным наконечником. Мишень неподвижна, значит, не нужно стрелять на опережение, и при таком незначительном расстоянии ветер ему не помешает.

Бобби отвел взгляд от прицела, стараясь не сдвинуть с места винтовку, и сделал несколько пометок, обозначив свое местоположение, потом взял бинокль, чтобы расширить поле зрения, и снова принялся осматривать дом.

Мужчина слегка сдвинулся, теперь он стоял в изножье кровати. Бобби почувствовал растущее напряжение, которое вот-вот должно было достигнуть апогея. Сначала он не мог объяснить почему, но потом понял.

Дело в том, как мужчина стоял: плечи развернуты, точно в боевой стойке, локти в стороны, ноги чуть раздвинуты. Это угрожающая поза, когда человек пытается казаться больше и сильнее. Бобби мог поклясться, что лицо мужчины искажено сейчас уродливой гримасой и от ярости покрыто багровыми пятнами.

Бобби снова принялся искать женщину и ребенка — и опять безуспешно. Они где-то в этой комнате, иначе мужчина уже ушел бы оттуда. Хотел бы Додж видеть сейчас его физиономию.

Поскольку никаких неожиданностей не предвиделось, Бобби снова принялся набрасывать план здания. Следуя протоколу, он обозначил каждую сторону буквами А, В, С и D. Поскольку с боков и сзади к дому примыкали постройки, для штурма подходил лишь фасад — сторона А. Потом он пронумеровал этажи с первого по пятый плюс подвал. И наконец Бобби отметил на плане все бреши на стороне А — окна и двери — с указанием приблизительных размеров и тоже пронумеровал их слева направо.

Получилась унифицированная схема, которую должны были использовать и все остальные. Мужчина стоял перед дверью на стороне А, четвертый этаж, третье окно — или, если коротко (когда начнется горячка), А-четыре-три. И никаких споров по поводу правой или левой стороны. Три координаты, бабах — и дело сделано.

Закончив план, Бобби проверил все еще раз — для себя. Этому его научили годы работы. Есть ли в доме какие-нибудь признаки заблаговременных приготовлений: заваленные двери, заколоченные досками окна? Или того, что кто-то пытается скрыть преступление? Опущенные шторы, мебель, загораживающая обзор, и так далее. Заранее подготовленное преступление — всегда угрожающий сигнал. Так же как и выстрелы из окна или откровенные угрозы насилия.

Все тихо. Во всем здании, казалось, не было никого, кроме одинокого мужчины, стоявшего в четырех футах от застекленной двери. А-четыре-три.

Бобби положил бинокль и снова принялся разглядывать комнату через оптический прицел.

Из приоткрытой фрамуги в комнату задувал холодный ветер, леденя лицо и пальцы. Когда показался корректировщик, Бобби затворил окно, но продолжал сидеть рядом, готовясь открыть его при первой же необходимости. Сейчас он был в наилучшем состоянии духа. Дыхание выровнялось, мускулы расслабились. Именно этого ему и хотелось. Спокоен, но готов. Бдителен, но не напряжен. Не замахивайся свыше меры — и не промахнешься. В общем, он даже не думал о карточном столике, о холодном ноябрьском ветре и о мистере Харлоу, который по-прежнему маячил в дверном проеме, рассчитывая на интересное зрелище.

Скоро начнутся переговоры, мужчине позвонят и попытаются прийти к какому-то мирному решению. Если никто пока не ранен, его, вероятно, уговорят сдаться, в этом случае самое большее, что ему грозит, — это незначительное предупреждение. Если же семья пострадала или, еще хуже, погибла, все становится сложнее. Но посредники знают свое дело. Всего лишь год назад Бобби сам видел, как Эл Хансон убедил трех бежавших из тюрьмы арестантов сдаться добровольно, хотя им всем грозило пожизненное заключение и терять было нечего. Потом Эл подошел к каждому из них по очереди, потрепал по плечу и искренне поблагодарил.

Такие ситуации всегда начинаются с шума и лишней траты сил. А потом на сцену выходит отряд Бобби и все улаживает. Незачем действовать очертя голову. Нет нужды в насилии. Давай пойдем по разумному пути, старик, и все сложится наилучшим образом.

Движение. Преступник внезапно повернулся и, судя по всему, двинулся в правую сторону. Бобби наконец разглядел у него пистолет.

— Белый мужчина идет по направлению к двери, А-четыре-три. В правой руке предмет, похожий на девятимиллиметровый пистолет. Вижу женщину, — объявил Бобби с легким оттенком торжества в голосе. — Длинные черные волосы, темно-красная футболка, стоит на коленях или сидит на полу за кроватью, в пятнадцати футах от двери, А-четыре-три. С ней ребенок. Она прижимает его к себе. Маленький, два-три года.

В наушниках послышался голос лейтенанта Джакримо:

— Женщина и ребенок живы? Есть следы телесных повреждений?

Бобби нахмурился. Трудно сказать. Мужчина снова маячил в поле его зрения — теперь он быстро шагал туда-сюда и размахивал пистолетом. Бобби навел бинокль на оружие, стараясь разобрать детали. Нелегкая задача, поскольку мужчина все время двигается. Бобби снова отодвинул «картинку», пытаясь понять, что представляет собой этот тип, судя по тому, как он держит свою девятимиллиметровку, как ходит по комнате. Он опытный стрелок? Или просто взвинченный тип? Трудно определить.

Мужчина переместился вправо, и теперь Бобби видел, что женщина кричит. Она крепко обнимала ребенка (кажется, мальчика), прижав его лицом к своей груди и закрывая ему уши обеими руками.

События сдвинулись с мертвой точки. Внезапно. Быстро. Бобби не мог сказать, по какой причине, но теперь начал орать мужчина. Через оптический прицел Бобби видел, как с его губ летит слюна, а на шее вздуваются мускулы. В этом было нечто сюрреалистическое: наблюдать за человеком, сходящим с ума от ярости, и не слышать ни звука.

Женщина встала, ребенок по-прежнему цеплялся за нее. Она замолкла, видимо, придя к какому-то решению. Мужчина продолжал яростно вопить, а она просто стояла и смотрела на него. Внезапно он поднял пистолет на уровень ее головы, а левую руку протянул вперед, словно требуя отдать ребенка.

Бобби услышал собственный голос:

— Мужчина угрожает женщине. Мужчина целится из пистолета…

Мужчина по-прежнему держал оружие, нацелив его на жену, но теперь он начал обходить кровать. Женщина не говорила ни слова, не двигалась с места. Он встал прямо перед ней, не прекращая орать, и левой рукой потянул к себе ребенка.

Мальчик соскользнул с материнской груди. Бобби мельком увидел крошечное бледное личико с темными, широко раскрытыми глазами. Перепуганное до безумия.

— Мужчина взял ребенка. Оттолкнул его в сторону.

Подальше от матери и от того, что должно случиться в следующий момент.

Бобби словно был частью ситуации — и одновременно вне ее. Он подкрутил прицел — небольшая корректировка, действие, столь же естественное для него, как и дыхание. Легкое смещение влево, допуск на опережение в тот момент, когда мужчина отбросил сына на кровать, а потом шагнул к жене.

Ребенок почти исчез в складках белой ткани. Теперь в комнате находились в поле зрения только мужчина и женщина, муж и жена. Джимми Гэньон перестал кричать, но его грудь ходила вверх и вниз от прерывистого дыхания.

Женщина наконец заговорила. Бобби, глядя в оптический прицел, легко мог прочесть по губам: «Что теперь, Джимми? Что теперь?»

Джимми вдруг усмехнулся, и Бобби, увидев эту улыбку, понял, что именно сейчас произойдет.

Палец Джимми Гэньона начал угрожающее движение вниз. И в пятидесяти ярдах от него в полутемной спальне соседнего дома Бобби Додж нажал на курок.

Он с трудом дышал. Его вдруг охватило ощущение невыносимой тяжести, а потом так же внезапно отпустило. Бобби торопливо снял палец со спускового крючка и отдернул руку, словно прикоснувшись к живой гадюке. Тем не менее он продолжал смотреть в прицел. Он видел, как женщина бросилась к постели и схватила ребенка, закрыв ему лицо, чтобы он ничего не увидел.

Мать и сын сидели обнявшись, женщина щекой прижималась к макушке ребенка. Затем она подняла голову и посмотрела через улицу на соседний дом. Она взглянула прямо на Бобби Доджа, и он непонятно почему ощутил легкий укол. А потом прочитал по ее губам: «Спасибо».

Бобби встал, впервые за все время осознав, как он тяжело дышит и что лицо у него мокро от пота.

— Черт возьми, — сказал мистер Харлоу с порога.

Мир наконец пришел в равновесие. Шаги на ступеньках. Рев сирен. Бегущие люди. Кто-то шел к ней, кто-то — к нему.

Бобби скрестил руки за спиной, встал поудобнее и принялся ждать — точь-в-точь как его учили. Он сделал свою работу. Он отнял одну жизнь, чтобы спасти другую.

Теперь об этом узнают все.

 

Глава 4

Группа захвата поднялась в дом и подтвердила, что там лежит мужчина, которому снесло полчерепа. Потом штурмовики поспешно удалились. Это здание более не принадлежало отряду специального назначения. Оно превратилось в место преступления.

Позвонили окружному прокурору в Суффолк. Тот вылез из постели, сообщил, что теперь за дело возьмутся следователи, а позже прибыл на место преступления. Винтовка Бобби превратилась в вещественное доказательство. Его коллег немедленно изолировали и допросили в качестве свидетелей.

Бобби сидел на заднем сиденье патрульной машины — теоретически волноваться ему было нечего, но он чувствовал себя словно нашаливший мальчишка.

По ту сторону периметра уже собрались представители прессы. Ярко горели прожектора, репортеры соперничали друг с другом за самое удобное место. Но сотрудники спецслужб пока держали все подробности в секрете. Тело уже увезли, Бобби надежно спрятали.

Впрочем, дело по своей сути было не таким уж зрелищным. Скоро, не найдя ничего интересного, репортеры разбредутся.

Подошел его лейтенант Джон Бруни. Он залез в машину и похлопал Бобби по плечу:

— Как дела?

— Нормально.

— Да, это всегда неприятно.

— Точно.

— Наши юрисконсульты скоро прибудут сюда. Они объяснят тебе твои права, окажут поддержку. Ты не первый, с кем такое случилось, Бобби.

— Знаю.

— Просто говори то, что придет в голову. Если почувствуешь себя неловко, закончи разговор. Профсоюз предоставляет адвокатов, и ты можешь попросить проконсультировать тебя.

— Ладно.

— Мы с тобой, Бобби. Один за всех — и все за одного.

Бруни вылез из машины. Наверное, чтобы поговорить с представителями прессы. Скоро появится краткое сообщение: «Сегодня неизвестный полицейский застрелил человека, забаррикадировавшегося с оружием в собственном доме. Расследованием занимается прокурор штата. Пока нет никаких комментариев по этому поводу».

Так оно и будет. Бобби уже видел нечто подобное. Одного патрульного атаковали из засады, когда он совершал свой обычный объезд. Двое латиноамериканцев, сидевших в потрепанной «хонде», открыли по нему огонь. Он начал отстреливаться, одного парня ранил, а другого убил. Патрульный немедленно ушел в оплачиваемый отпуск — исчез из полицейского управления и вообще из поля зрения, пока пресса обсуждала этот случай в газетах, а латиноамериканская диаспора обвиняла его в расизме. Месяц спустя прокуратура штата решила: инцидент нельзя квалифицировать как уголовное преступление — может, сыграло роль то обстоятельство, что патрульному всадили пулю в плечо. Пресса, впрочем, не обратила на это никакого внимания. Брат убитого начал судебный процесс против полицейского, потребовав миллион долларов.

Этот человек больше не вернулся на службу. И большинство жителей Бостона действительно считали его расистом.

В этом есть что-то неправильное — убить человека, а потом сидеть и беспокоиться о том, как это отразится на твоей карьере. Эгоистично, неподобающе. Или так оно и должно быть?

Бобби снова подумал о заложнице. Стройная. Бледная. Она крепко прижимала к себе ребенка. И сказала «спасибо». Он убил мужчину на глазах у его жены и сына, и женщина поблагодарила его за это.

Снова стук в окошко. Глупо, ведь дверца не заперта. Бобби выглянул и увидел одного из своих приятелей, Патрика Лофтуса.

— Тяжелая ночка, — сказал тот.

— Да.

— Прости, я все пропустил. Приехал пару минут назад, когда операция уже закончилась.

Лофтус жил всего в часе езды отсюда. Значит, все произошло очень быстро. Бобби сообразил, что он и понятия не имеет, который сейчас час. Он получил сигнал, прыгнул в машину, взял винтовку. Случившееся вихрем промелькнуло в его сознании. Стимул — реакция. Он приехал, увидел, выстрелил. Черт возьми, он убил человека. Снес ему полголовы.

«Спасибо», — сказала ему женщина. Спасибо.

Бобби выглянул из машины.

— Меня снимают? — спросил он.

— Нет, камеры убраны.

— Отлично. — И Бобби вырвало на асфальт.

— Мне жаль, — тихо сказал Лофтус.

Бобби снова опустился на сиденье и закрыл глаза.

— Да, — отозвался он. — Мне тоже.

Потом пришли друзья. Коллеги — группа поддержки — учили его, что он должен говорить. Его допросят следователи из прокуратуры штата. Он должен отвечать чистую правду, но по возможности коротко. Он имеет право на адвоката — за счет штата Массачусетс. У него есть право отказаться отвечать на вопросы, если он почувствует себя неловко. У него есть право не давать заведомо невыгодных для себя показаний.

Ему следует помнить: применение силы допустимо лишь в том случае, если твоя жизнь или жизнь другого человека находится под угрозой. Нужно принять это к сведению, когда следователи начнут задавать вопросы.

Окружной прокуратуре потребуется, вероятно, по меньшей мере две недели для изучения дела. Следователи исследуют его винтовку, проанализируют записи разговоров между ним и командным постом. Проведут баллистическую экспертизу и допросят всех, включая коллег Бобби, женщину, ребенка и старого доброго мистера Харлоу.

Когда расследование подойдет к концу, окружной прокурор определит, есть ли основания для возбуждения уголовного дела. Если Бобби имел право стрелять, то все в порядке. Прокурор объявит свой вердикт, и Додж снова вернется к работе. Но если прокуратура решит начать судебный процесс…

Впрочем, не стоит опережать события.

С этой минуты считается, что Бобби ушел в оплачиваемый отпуск. Неплохая идея — есть время, чтобы успокоиться. И поговорить с другими людьми, пережившими подобное, — такую встречу устроить нетрудно. Если он захочет, можно даже записаться на какой-нибудь психологический тренинг. В управлении есть специалист, которого все очень рекомендуют. И это будет говорить в пользу Бобби.

Убийство — всегда большая проблема, даже для полицейского. Чем скорее он справится с ней, тем быстрее сумеет войти в обычный ритм жизни.

Ребята из управления ушли, и их место заняли следователи.

Половина четвертого утра. Бобби провел на ногах почти двадцать два часа. Он поехал вместе со следователями в окружную прокуратуру. Там они пили обжигающий кофе и сидели вокруг исцарапанного деревянного стола, совсем как старые приятели, собравшиеся поболтать о том о сем.

Бобби был страшно измотан. Огромная доза адреналина, хлынувшего в кровь, чертовски утомила его, но Бобби по-прежнему оставался снайпером — человеком, который способен свести весь мир к одной точке в перекрестии прицела и часами не утрачивать внимания.

Машина завертелась.

Где находился Бобби, когда ему позвонили?

В «Бир гарден», в Бостоне. Бобби тут же добавил, что выпил колы (бармен может это подтвердить) и слегка перекусил.

Его смена должна была начаться в это время? Или она уже закончилась? Когда Бобби сказал, что отстоял пятнадцать часов на посту, все нахмурились. Оговорка о его способности проводить много времени на ногах, видимо, ему не помогла.

Как быстро он добрался до места происшествия? Что помнит из своего разговора с лейтенантом Джакримо? Они выискивали, за что можно зацепиться, и потому Бобби начал отвечать односложно. В воздухе повисла смутная угроза, но он не сумел определить ее источник. Следователи наконец сдвинулись с мертвой точки, но атмосфера осталась крайне напряженной. Вопросы становились все коварнее, а ответы — все категоричнее.

Ему пришлось объяснить, почему он решился войти в дом мистера Харлоу. Он описал свою «точку» на ломберном столике, растолковал, зачем открыл окно и почему стрелял пулями с утяжеленным наконечником.

Что он увидел? Кого?

С этим Бобби справился лучше. Он видел белого мужчину. И белую женщину. Он не называл их по именам и не давал определений: муж, жена, ребенок. Бобби оставался подчеркнуто нейтральным. Он застрелил мужчину, но в этом не было ничего личного.

Наконец они добрались до сути дела. Он знал, что его жертва — Джеймс Гэньон?

И впервые Бобби запнулся.

Жертва. Интересный выбор слова. Этот мужчина уже не преступник, который наставил пистолет на жену и чуть не спустил курок, он — жертва. Бобби подумал: сейчас, вероятно, самое время попросить себе адвоката. Но он этого не сделал.

Он отвечал по возможности искренне. Лейтенант Джакримо сказал, что это, наверное, семья Гэньонов, но Бобби не получил тому никакого подтверждения.

Следователи слегка расслабились. Они успокоились? Или подозревают его? Трудно сказать. Они спросили, не встречал ли он миссис Гэньон в неслужебное время.

Нет.

Такой простой, но неизбежный вопрос. Отчего он решился стрелять? Он получил на это дозволение с командного поста?

Нет.

Жертва словесно угрожала Бобби или другому полицейскому?

Нет.

Жертва словесно угрожала своей жене?

Бобби этого не слышал.

Но у жертвы был пистолет?

Да.

Мужчина стрелял?

Люди слышали выстрелы.

Да, но до того, как Бобби приехал. А потом? Бобби видел, чтобы жертва стреляла?

Мужчина нажимал на курок.

Значит, он стрелял?

Да. Нет. Не уверен. Все произошло слишком быстро.

Так жертва не стреляла?

Не знаю.

Возможно, жертва просто целилась из пистолета? Ведь некоторое время до того она именно это и делала?

Палец мужчины лежал на курке.

Но он его не нажал? Или он пытался застрелить жену?

Я подумал, что это прямая угроза.

Почему, патрульный Додж? Почему?

Потому что этот мужчина улыбался. Но Бобби этого не сказал, вслух же он произнес:

— Мужчина стоял в метре от женщины с девятимиллиметровкой, направленной ей в голову, и держал палец на курке. Я подумал, что это непосредственная и прямая угроза.

Вы и вправду думаете, будто он убил бы свою жену в присутствии ребенка?

Да, сэр, наверное, он бы так и поступил.

Почему, патрульный Додж? Почему?

Потому что иногда, сэр, так оно и бывает.

Следователи кивнули, а потом принялись задавать ему те же самые вопросы еще раз. Бобби знал, как это работает. Заставьте человека несколько раз повторить одно и то же — и где-нибудь он наверняка собьется. Ложь кажется очевидной, а правда — такой ненастоящей. Они протянули Бобби веревку, а теперь смотрят, не затянет ли он случайно петлю на собственной шее.

В половине седьмого они наконец сдались. В душную комнату проникли лучи рассвета, и следователи обрели прежнее добродушие. Они извинились за то, что пришлось задать Бобби столько вопросов («Вы же понимаете»). Это всего лишь часть процедуры. Тяжелая ночь. Всем пришлось нелегко. Но Бобби пошел им навстречу, и это большой плюс, они это оценят. Все просто хотят доискаться до сути («Вы же понимаете»). Чем скорее они узнают правду, тем быстрее случившееся останется позади.

Они еще побеседуют с ним. Ему не следует никуда уезжать.

Бобби устало кивнул. Он отодвинул стул, встал и покачнулся. Один из следователей это заметил и подозрительно прищурился, а у Бобби возникло мгновенное и очень странное желание врезать этому парню ниже пояса.

Он вышел из комнаты и увидел, что в коридоре его ждет лейтенант.

— Как дела? — спросил Бруни.

Бобби честно ответил:

— Не очень.

Солнце стояло уже высоко, когда Бобби подъехал к дому, где жила Сьюзен. Утреннее столпотворение уже началось. Он слышал предупреждение по радио о запруженных магистралях, столкновениях и разбитых машинах. День вступал в свои права. Обитатели большого города покидали свои надежно запертые жилища, шагали по людным тротуарам, набивались в закусочные.

Бобби вылез из машины и набрал полные легкие городского воздуха — холодного, наполненного парами бензина. На секунду ему показалось, что минувшей ночи как будто и не было. Только этот настоящий момент абсолютно реален — вот дом, гараж, город, — а выстрел ему просто почудился. Всего лишь страшный сон. Сейчас он переоденется, снова сядет в машину и отправится на работу.

Мимо прошел парень. Мельком взглянул на Бобби, который стоял как вкопанный в своем потемневшем от пота камуфляже, и торопливо ускорил шаг. Это вывело Бобби из ступора.

Он взял рюкзак и направился к Сьюзен.

Она открыла не сразу, выйдя к нему в розовом купальном халате, раскрасневшаяся со сна. Репетиции нередко заканчивались глубокой ночью, и она часто спала допоздна.

Сьюзен взглянула на Бобби (спутанные светлые волосы, румянец, голубые глаза под чуть припухшими веками) и тотчас расплылась в улыбке.

— Привет, милый, — начала она, и сон окончательно ее покинул. Утренняя безмятежность постепенно сменилась беспокойством. — А разве ты не должен быть на работе? Бобби, что-то не так?

Он вошел в квартиру. Ему многое предстояло ей рассказать. Бобби чувствовал, как в груди нарастает невыносимая тяжесть. Сьюзен — виолончелистка из бостонского симфонического оркестра, они познакомились, встретившись как-то в баре.

Бобби ничего не знал о классической музыке. Его мир — это спортивные бары, баскетбольные матчи и холодное пиво. А Сьюзен любила пышные юбки, долгие прогулки в парке и чай.

Тем не менее он пригласил ее на свидание и был искренне удивлен, когда она согласилась. Дни сменялись неделями, недели — месяцами, к этому времени они встречались уже больше года. Иногда Бобби думал, что переезд Сьюзен в его трехэтажный домик в Южном Бостоне — всего лишь дело времени. Он уже и сам начал грезить о свадьбе, детях и стоящих рядом креслах-качалках в доме престарелых.

Однако Бобби никогда еще не спрашивал ее о планах на будущее. Хотя ему не раз доводилось (как и сегодня) представать перед ней потным, грязным, усталым после ночной работы, он вместо радости чувствовал некое удивление из-за того, что она вообще впускала его в квартиру.

Ее мир настолько красив. Что общего, черт возьми, у нее может быть с таким парнем, как Бобби?

— Бобби? — тихо спросила она.

Он не знал, какие подобрать слова, и молчал, не в силах заговорить. Ничто не могло разрядить подавляемое напряжение, растущее в его душе.

Господи, бедный малыш. Он видел, как умер его отец.

Почему этот ублюдок вынудил его стрелять? Почему Джимми Гэньон разрушил жизнь Бобби Доджа?

Бобби двинулся вперед, даже не отдавая себе в этом отчета. Его руки скользнули под халат Сьюзен, отчаянно пытаясь нащупать обнаженное тело. Она что-то пробормотала. То ли «да», то ли «нет», он не расслышал. Бобби стащил с нее халат, прикоснулся к кружевам, прикрывавшим грудь, и уткнулся лицом в изгиб ее шеи.

У нее были очень красивые пальцы. Длинные, тонкие, но чертовски сильные. Пальцы, которые умели извлекать невероятные звуки из музыкального инструмента. Теперь эти пальцы скользили по его спине, ощупывая напрягшиеся мускулы. Она стянула с него рубашку и теперь расстегивала брюки.

Слишком медленно. Его мучило желание вперемешку с отчаянием. Ему требовалось то, чему он не сумел найти названия, но инстинктивно знал, что Сьюзен может ему это дать.

Смешно, но до сих пор он был с ней так нежен. Ее кожа казалась ему фарфоровой, а красота — слишком чистой, чтобы пятнать ее. Теперь Бобби просто сорвал с нее полупрозрачную ночную рубашку и зубами вцепился в округлое плечо. Его руки сжали ее ягодицы, он с силой приподнял Сьюзен и притянул к себе.

Их тела переплелись на полу, он — снизу, она — сверху, он — смуглый и широкоплечий, она — маленькая и белокожая. Ее губы касались его груди. Свет и тьма, добро и зло.

Она нависла над ним, а потом опустилась вниз — плечи выгнуты назад, грудь напряжена. Он был ей нужен, она — ему. Свет и тьма, добро и зло.

Потом он снова увидел женщину. И ребенка.

Сьюзен издала гортанный звук. Бобби подхватил ее, когда она в бессилии повалилась на него, и в изнеможении замер на полу, видя вокруг себя лишь бесконечную темноту.

 

Глава 5

Доктор Элизабет Лейн подумывала о том, чтобы завести маленькую собачку. Или кошку. Или рыбку. За рыбкой сумеет ухаживать даже четырехлетний ребенок.

Примерно раз в год она рассуждала сама с собой на эту тему. Как правило, в одно и то же время — когда надвигались праздники и люди вокруг возбужденно рассказывали о грядущих семейных торжествах. А она каждый вечер возвращалась в пустую квартиру, казавшуюся теперь еще более пустой, нежели в мае или солнечном августе.

Глупый разговор, уж ей-то следовало это знать. Конечно, пустая квартира казалась весьма миленькой. Десятифутовые потолки, красивые и очень оригинальные круглые окна, терраса, сияющий паркет из вишневого дерева. Мебель, на приобретение которой она потратила немало лет, — низкая черная софа, дорогие шкафы, сверкающие металлические лампы. Она была уверена, что щенок и шелковая обивка — явления несочетаемые. Так же как и кошка и эксклюзивные деревянные панели. Хотя рыбка все еще оставалась вполне приемлемым вариантом.

Для кого-то приближающиеся праздники и в самом деле предполагали исключительно веселье и развлечения, а рабочее расписание Элизабет было весьма перегружено. Последние четыре недели она провела, работая по десять часов в день и помогая своим пациентам продумать идеальную стратегию поведения именно на это время года. Людей, страдающих булимией, доктор Лейн готовила к тому, что в День благодарения им придется пережить зрелище уставленного едой стола. Тех, кого мучила депрессия, она накачивала лекарствами, чтобы вид помятых гирлянд и осыпающейся елки, а также неизбежное «никто меня не любит» не оказались столь гнетущими. И наконец, ей приходилось приводить всех этих ипохондриков, шизофреников, невротиков в приличный вид для встречи с родными.

Уже одно это заставляло Элизабет благодарить Бога за то, что у нее дома тихо. Опять-таки никто не помешает ей завести рыбку.

Честно говоря, Элизабет считала свою жизнь вполне удавшейся. Ей нравилась ее квартира, нравилось жить в городе, и она любила свою работу — в большинстве случаев. Но как бы то ни было, ей скоро сорок, а даже очень опытный психолог, достигая этого возраста, ощущает бремя лет. Распавшийся брак. Дети, которых у нее не было. Расстояние, отделявшее ее от семьи, жившей в Чикаго, сначала не казалось таким уж большим, но теперь все так заняты и перелеты так утомительны, что она приезжала к своим все реже и реже (и родители тоже бывали у нее все реже)… Прошло уже много времени с тех пор, как она видела кого-то из родных, и домой ехать неловко. Ее приезд лишь нарушит привычное течение их жизни, а она будет чувствовать себя чужой.

Может, ей стоит приобрести сиамскую бойцовую рыбку? А еще лучше — фикус. Вероятно, растение не станет возражать по поводу того, что почти каждый вечер она поглощает принесенное из ресторанчика суши. А это мысль!..

В передней затрезвонил звонок. Элизабет проигнорировала его — она привыкла к звукам городского офиса, но звонок раздался снова. Она нахмурилась. Начало шестого. Никаких визитов во внеурочное время в пятницу она не назначала, по крайней мере доктор Лейн имеет право хотя бы на видимость личной жизни. Звонок прозвучал в третий раз. Пронзительный. Настойчивый. Элизабет наконец одолело любопытство, она вышла из кабинета и отправилась в приемную, а там нажала несколько кнопок. Камера слежения, вмонтированная над входной дверью, дала ей полный обзор.

То, что она увидела, удивило ее.

Элизабет впустила мужчину. Через пару минут он поднялся по лестнице к ней на второй этаж. На улице было холодно — ночью, наверное, пройдет снегопад, на голове у гостя была низко нахлобученная темно-синяя кепка, а пол-лица скрывал толстый красный шарф. К сожалению, глаза его выдали.

Элизабет встретила тот же самый равнодушный взгляд, что и сегодня утром. Эти серые глаза смотрели на нее с первой страницы «Бостон геральд». «В результате перестрелки, произошедшей накануне вечером, патрульный убил сына судьи, — гласил заголовок. — Семья подавлена!»

Фотографию сделали, очевидно, без его ведома. Взгляд, устремленный куда-то в пространство, казался мрачным и злым. Элизабет понятия не имела, как чувствует себя тот, кто убил человека, но, судя по выражению лица этого полицейского, тому было паршиво.

— Добрый вечер, — невозмутимо произнесла она и протянула руку. — Доктор Элизабет Лейн.

Его рукопожатие оказалось крепким, но кратким. Потом он снова сунул руки в карманы пиджака и буркнул:

— Бобби Додж. Лейтенант Бруни сказал, что договорился с вами.

— Он подумал, вы захотите прийти.

— Мне, наверное, следовало сначала записаться на прием. — Бобби нахмурился. — Или хотя бы позвонить. Я об этом как-то не подумал. Сейчас, конечно, уже поздно. Мне уйти?

Элизабет улыбнулась:

— Записаться на прием — это хорошо, но сегодня вам просто повезло. У меня в последнюю минуту изменились планы — в общем, раз уж вы здесь, давайте побеседуем.

— Я понятия не имею, как это делается, — поспешно сказал полицейский. — То есть я прежде никогда не посещал психолога. Никогда не верил, будто психолог способен помочь. Но лейтенант посоветовал мне сходить к вам, и ребята сказали, что мне стоит к вам зайти, вот я и пришел.

— И что вы думаете обо всем случившемся?

— Думаю, я поступил правильно. Лишь благодаря мне женщина и ребенок до сих пор живы. Мне нечего стыдиться.

Элизабет кивнула и подумала, что человек, который с такой готовностью уверяет: «Мне нечего стыдиться», — наверняка лжет.

Она указала на вешалку.

— Пожалуйста, оставьте вещи здесь.

Бобби снял пальто, шляпу и шарф. Элизабет жестом велела ему пройти в кабинет. Она шла следом и по пути делала в уме кое-какие пометки.

Ему предположительно под сорок. Не очень крупный. Рост примерно сто восемьдесят сантиметров, вес около ста шестидесяти фунтов. Двигается уверенно. Аккуратный, сдержанный мужчина, знающий, чего он хочет. Джинсы поношены, темно-синяя фланелевая рубашка — тоже. Можно поклясться, он первый человек с высшим образованием в своей семье. Отказавшись следовать по стопам своего отца, пошел на компромисс и поступил в полицию штата — немного поднялся по социальной лестнице и в то же время не оторвался от корней. Работа для него все равно что хобби, на посту он чувствует себя как дома.

Конечно, она угадала. Она любила играть в эту игру, когда встречала нового пациента. Удивительно, но зачастую Элизабет оказывалась права.

Они вошли в кабинет, и Бобби немедленно указал на маленькую кожаную кушетку:

— Мне ведь не обязательно садиться туда?

— Можете сесть в кресло.

В кабинете стояли два зеленых кресла, задвинутые за стол, но при тусклом освещении их заметить было нелегко. Большинство пациентов сначала обращали внимание на кушетку, реагируя на нее по-разному. Элизабет уже не раз собиралась переставить мебель в кабинете и расположить кресла на видном месте, но, в конце концов, почему бы ей и не развлечься?

Бобби сел в кресло, на самый край, колени врозь, длинные пальцы сомкнуты. Темно-серые глаза скользили по стенам, обшитым панелями из красного дерева, и подмечали все детали: справочники на полках, декоративные латунные диски, миниатюрный японский садик — для успокоения пациентов с навязчивыми идеями.

В сознании Элизабет мелькнула какая-то мысль насчет нового пациента, но она никак не могла ее сформулировать. Бобби не просто отлично владел собой, он был ненормально спокоен. Никаких звуков, никаких движений. Наверное, привык к долгим периодам молчания. Общаясь с этим мужчиной, вы открываетесь ему, а не он вам.

— Вам удобно? — наконец спросила она.

— Я ожидал иного.

— А чего именно?

— Ну… что будет не так… мило.

Под словом «мило» он подразумевал «роскошно», и они оба это поняли.

— А вы и правда сотрудничаете с полицией штата?

— Я начала работать в полиции пятнадцать лет назад. Мой отец работал детективом в Чикаго, так что здесь, можно сказать, личные интересы. — Она пожала плечами. — И полагаю, впредь у меня не найдется повода передумать. Объяснить вам, что я имею в виду?

— Да.

— Я сотрудничаю с полицией штата Массачусетс. Следовательно, я обязана сообщить о содержании нашей беседы, а это, в свою очередь, скажется на конфиденциальности. С одной стороны, я не стану докладывать о некоторых деталях. С другой — я должна дать заключение и сделать выводы. Например, если вы скажете, будто выпиваете три пинты виски за вечер, то мне придется настоять на том, чтобы вас отстранили от исполнения своих обязанностей. Это понятно?

— Вы следите за тем, что я говорю, — буркнул он. — Интересный подход.

— Честность — по-прежнему лучшая тактика, — негромко сказала Элизабет. — Я здесь, чтобы помочь вам или направить вас к тому, кто с этим справится лучше меня.

Бобби пожал плечами:

— Хорошо. И что же вы хотите от меня услышать?

Элизабет снова улыбнулась. Эта фраза прозвучала с откровенной враждебностью. Она и не ожидала иного.

— Давайте начнем с самого начала. — Она взяла блокнот. — Как вас зовут?

— Роберт Дж. Додж.

— Что означает «Дж.»?

— Учитывая ограниченную конфиденциальность, я вам не скажу.

— Ах так? Дайте подумать. Джеффри?

— Нет.

— Джеймс?

— Как вы…

— Я предпочитаю не называть свое второе имя. Значит, Джеймс. Семейная традиция?

— Именно так говорит отец.

— А мать?

— Она от нас ушла.

— Ушла?

— Ну да, ушла. Оставила нас. Мне было четыре или пять лет. Нет, скорее шесть. Не помню. Она нас бросила.

Элизабет подождала.

— Наверное, жить с моим отцом было нелегко, — добавил Бобби и развел руками, как бы говоря: «Что тут поделаешь?» В самом деле, что он, малыш, мог?

— Есть братья или сестры?

— Брат, старший. Джордж Чендлер Додж. У всех в нашем роду дурацкие британские имена. Послушайте, каким боком это относится к вчерашней перестрелке?

— Не знаю. А это вообще должно как-то к ней относиться?

Бобби встал.

— Нет, никак. Вот почему люди не любят психологов.

Элизабет примиряюще подняла руки:

— Учту. Если честно, я просто заполняла анкету. И потом, большинство людей сначала предпочитают побеседовать о пустяках.

Бобби сел на место. Он продолжал хмуриться, глаза у него сузились, взгляд стал острым и оценивающим. Интересно, как часто ему доводилось смотреть вот так на людей и обнаруживать, что их разыскивает полиция? Она добавила в свой мысленный список: много знакомых, но очень мало друзей. Не прощает. Не забывает. И он солгал, будто мать их бросила.

— Я бы предпочел ничего не усложнять, — сказал Бобби.

— Это разумно.

— Спрашивайте, я вам отвечу, а потом разбежимся и будем жить дальше.

— Великолепная цель.

— Не люблю строить планы.

— У меня и в мыслях не было предлагать вам такое, — уверила она. — К сожалению, одним визитом здесь не обойтись.

— Почему?

— Начнем с того, что вы предварительно не позвонили. Мне не хватит времени, чтобы во всем разобраться за один вечер.

— Да?

— И потому я предлагаю кое о чем поговорить сегодня, а потом встретиться в понедельник.

— В понедельник… — Бобби сделал паузу как профессиональный психолог. — Хорошо, я приду.

— Отлично. Рада, что мы это уладили. — Ее голос прозвучал суше, чем ей хотелось бы, но Бобби наконец улыбнулся. У него была славная улыбка. Она смягчила жесткое выражение лица, вокруг глаз разошлись лучики. Элизабет слегка удивилась, увидев, насколько его изменила улыбка: Бобби, улыбаясь, стал очень красивым.

— Может, вместо разговора о том, что было вчера, мы побеседуем о том, что произошло сегодня? — спросила она.

— Зачем?

— Сегодня — первый день вашей жизни после того, как вы застрелили человека. Конечно, это заслуживает внимания. Вы спали?

— Немного.

— Ели?

Он задумался, а потом ответил, искренне удивившись:

— Нет, по-моему, не ел. Я проснулся и отправился за кофе, а потом увидел «Бостон геральд» и… В результате так никуда и не дошел.

— Вы взяли газету?

— Да.

— Прочитали статью?

— Немного.

— И что вы думаете?

— Массачусетсские полицейские не убивают мирных жителей — судейских сыновей или кого-то еще.

— Значит, это вымысел?

— Судя по тем трем абзацам, что я прочел, — да.

— А больше вы не читали? Я думаю, вас бы это заинтересовало.

— Мне не нужен отчет репортера, чтобы узнать о случившемся. Я, можно сказать, сидел в партере.

— А чтобы узнать о жертве? О Джимми Гэньоне?

Бобби выпрямился. Элизабет застала его врасплох, и ему понадобилось некоторое время, пока он понял, куда она клонит.

— Информация — это роскошь, которой не располагают боевые единицы, — наконец сказал он. — Когда вчера вечером я нажал на спусковой крючок, мне было плевать, как зовут этого мужчину, кто его отец и какова история их рода. Я понятия не имел, бил ли он свою собаку и жертвовал ли деньги на сиротский приют. Я видел, как он целился в женщину из пистолета, в любую минуту готовясь выстрелить. Мои действия неизбежно вытекали из его поступков. А если больше ничего не имело значения, то зачем мне теперь мучиться по этому поводу?

Элизабет улыбнулась. Ей нравился Бобби Додж. Она уже давно не встречала людей, настолько склонных к рационализации и отрицанию, но она определенно симпатизировала ему.

— Вы сегодня занимались спортом?

— Нет. Хотел отправиться на пробежку, но если учесть, что мое фото повсюду…

— Я вас понимаю. В таком случае вот задание на выходные. Вам нужно позаботиться о себе с физической точки зрения, а потом стоит подумать об эмоциональной сфере. Есть какое-нибудь место, куда вы могли бы отправиться, чтобы укрыться и отдохнуть, — например, к отцу или к брату?

— Я поеду к своей девушке.

— А она не против?

— Не знаю. В общем, мы еще не обсуждали это как следует.

— Учитывая случившееся, вам наверняка потребуется хорошая поддержка, поэтому на вашем месте я бы с ней поговорила. — Элизабет склонилась к нему. — Вчерашнее происшествие — это очень серьезно, Бобби. Для преодоления последствий вам потребуется гораздо больше времени, чем двадцать четыре часа, так что давайте по порядку. Ешьте три раза в день и старайтесь высыпаться. Если почувствуете напряжение или беспокойство, займитесь спортом — спустите пар, но не утомляйтесь. Без крайностей. Это большая разница — пробежать пять миль, чтобы расслабиться, или пятьдесят, чтобы забыться. Вы ведь не хотите пересечь этот рубеж?

— Обещаю не пробегать более сорока пяти миль, — сказал он.

— Тогда все в порядке. Приятных вам выходных.

— И все? Есть, спать, заниматься спортом — и я исцелюсь? На следующей неделе мне можно приступить к работе?

— Ешьте, спите, занимайтесь спортом, а потом мы побеседуем, — мягко поправила она. — Но не сегодня, уже слишком поздно. Вероятно, скоро вы поймете, что именно творится у вас в голове. Я дам вам свой телефон. Позвоните, если вдруг захотите поговорить, а если нет, то увидимся в понедельник в три часа — идет?

Он пожал плечами:

— Мне не позволяют выходить на работу, так что, полагаю, день у меня свободен.

— Отлично. — Элизабет встала. Бобби тоже. Но он не направился прямо к двери, а замешкался, как будто растерявшись.

— Иногда, — отрывисто сказал он, — когда я думаю о том случае, я по-настоящему злюсь. Не на себя, а на того парня. Он угрожал жене и ребенку и вынудил меня стрелять. В этом есть что-то странное… Убить человека — и ненавидеть его за это?

— Я бы сказала, эта реакция подходит под определение «нормальная».

Он кивнул, но выглядел по-прежнему обеспокоенным.

— Можно еще кое-что узнать? Задать типичный психологический вопрос?

— Конечно. Буду рада его обсудить.

— Нас часто вызывают по всяким семейным неурядицам. Три-четыре раза в неделю я стою в чьем-нибудь дворе и слушаю, как жена орет на мужа или муж на жену. Одно меня всегда поражает — всё неизменно возвращается на круги своя. Не важно, насколько сильной была ссора, — люди по-прежнему остаются вместе. А если ты слегка помнешь грубияна, заталкивая его в машину, то в девяти случаях из десяти женщина — та самая, которая звонила в полицию и у которой еще не сошли следы от его кулаков, — набрасывается на тебя, обвиняя в том, что ты бьешь ее мужа.

— Жестокое обращение в семье — сложная вещь, — согласилась она. «Интересно, к чему он клонит?»

— Но странно, если женщина благодарит тебя за убийство ее мужа?

Элизабет задумалась.

— Такую реакцию трудно назвать обычной, — медленно сказала она.

— Именно так я и подумал.

— Но это вовсе не обязательно что-то означает.

— Это что-то значит, док, иначе бы она промолчала.

— Бобби, вы говорите о Кэтрин Гэньон? Вы с ней знакомы?

— Нет, док. Честное слово, мы с ней ни разу в жизни не виделись.

Бобби уже стоял в прихожей, надевая свое тяжелое шерстяное пальто и завязывая шарф. Элизабет находилась рядом, ее мозг работал на полную катушку, но оказался бессилен пробить его защиту.

— Увидимся в понедельник, в три. Ей-богу, это вроде свидания.

Бобби округлил глаза, сделал прощальный жест и направился к двери. Она смотрела на спускавшегося по Бойлстон-стрит человека — плечи согнуты, руки засунуты глубоко в карманы пальто.

Доктор Элизабет Лейн стояла у окна еще долго после того, как он скрылся из виду. Потом она вздохнула.

Ужасно, но ей придется это сделать.

Элизабет взяла трубку.

— Здравствуйте. — Пауза. — Прошу прощения. Мои соболезнования. Я понимаю, это очень неудобно. — Снова пауза. — Я еще раз прошу прощения за столь поздний звонок, сэр, но нам нужно поговорить.

 

Глава б

Вернувшись в Южный Бостон, Бобби попытался решить, что ему делать дальше. Доктор права: он устал, проголодался и изнервничался. На сегодня хватит, нужно отправиться домой и отдохнуть. Бобби жил на первом этаже в доме, рассчитанном на три семьи, а два верхних этажа сдавал за небольшую плату. По наследству вместе с домом ему досталась и одна из жиличек, миссис Хиггинс. Предыдущий владелец брал с нее сто пять долларов в месяц на протяжении последних двадцати лет, и Бобби постеснялся менять условия. Южане всегда этим отличались — они заботились друг о друге. И пусть Бобби был чужаком, обосновавшимся по соседству, он чувствовал, что должен следовать здешним неписаным законам. И потому он давал приют миссис Хиггинс и трем ее кошкам за сто пять долларов в месяц, а она в знак признательности пекла ему шоколадное печенье и рассказывала истории о своих внуках.

Наверное, теперь миссис Хиггинс разочаруется в нем. Она любила Сьюзен — точь-в-точь как и все, кто знал Бобби. Сьюзен милая, добрая. Из нее получилась бы идеальная жена во всех смыслах.

Но все кончено. Бобби солгал психологу — наверное, потому, что правда причиняла ему боль. Пять часов назад они со Сьюзен расстались. Фантастика, но так оно и случилось.

Сегодня он проснулся за полдень, сбитый с толку шумом транспорта, наполнившим комнату. Господи, он проспал. Он в чужом доме, у него нет с собой формы — о черт, ну и достанется же ему…

А потом Бобби вспомнил. Вечер, перестрелка, забрызганная кровью комната. Он лежал в постели Сьюзен, слушал, как колотится сердце, и в какой-то момент ему показалось, что сейчас у него случится инфаркт. Он не мог дышать, левую руку покалывало, в груди нарастала острая боль, давила, душила…

Потом он увидел светлую головку Сьюзен, горячую и тяжелую, у себя на плече. Ее обнаженное тело, прижавшееся к нему. Ее левую ногу, обвивавшую его бедро. Простыни, пахнущие лавандой и страстью.

Бобби высвободил руку. Сьюзен пошевелилась, перекатилась на спину, глубоко вздохнула и снова погрузилась в сон. Он смотрел на нее с каким-то непонятным чувством. Ему хотелось коснуться ее щеки. Вдохнуть аромат ее кожи. Он хотел свернуться клубочком и прижаться к ней, как ребенок.

Бобби подумал: если он не вылезет из постели, то день не начнется. Он и Сьюзен могут остаться здесь — ему ничего не придется рассказывать, и она ничего не узнает. Его миром станут ее растрепанные светлые волосы, теплая кожа и простыни, пахнущие лавандой.

Он никогда не станет вспоминать о том, что совершил. Он больше не будет человеком, нажавшим на спусковой крючок. Господи, сколько в жизни дерьма!

Бобби вылез из постели и пошел в ванную, а там вспомнил, что со вчерашнего вечера не заходил в туалет, и помочился с величайшим удовольствием. Потом он оделся, полез в ящик, где лежали его вещи, и по возможности тихо собрал их в рюкзак.

На пороге спальни он замешкался. Он увидел румянец на щеках Сьюзен, ее золотые локоны и снова почувствовал боль, которая никак не желала проходить.

Бобби редко вспоминал о своей матери — и почти всегда вот в такие минуты. Когда он ждал того, чего совершенно точно не мог получить. И чувствовал себя отчасти расстроенным, отчасти разочарованным, но всегда чужим и чего-то ждущим.

Он вспомнил, как вчера вечером женщина держала ребенка, прижав голову мальчика к своей груди и плотно закрыв ему уши обеими руками. Бобби задумался (с каким-то нехорошим предчувствием): интересно, сделала бы его мать то же самое?

В два часа дня, когда ему следовало бы патрулировать Девяносто третье шоссе, отслеживая лихачей, нетрезвых водителей и тех, кому требуется помощь на дороге, то есть проделывать то же самое, что и все эти годы, Бобби стоял на пороге спальни своей возлюбленной и чувствовал, как в его душе что-то рвется. Острая, сильная физическая боль.

Потом она схлынула, и осталась угасающая боль, эхо, призрак боли, тихий плач по тому, что могло бы быть. Бобби придется с этим жить долгие годы.

Он ушел.

Когда за ним захлопнулась входная дверь, Сьюзен открыла глаза. Она обнаружила отсутствие Бобби и позвала его, но он уже спустился вниз и был слишком далеко, чтобы услышать.

Бар «Эль-стрит таверн» выступал этаким прообразом всех баров, возвращавших посетителей в эпоху прокуренных залов и бильярда под пьяную руку, — в ту эпоху, когда за стойкой не воспрещалось курить, а все посетители являли собой дружную семью (недаром бары — место действия в самых популярных сериалах). Здесь всегда ошивалось множество полицейских. И местных жителей. «Эль-стрит таверн» считался именно тем заведением, где человек мог расслабиться.

В пятницу вечером бар неизменно был переполнен. Бобби подумал, что ему придется стоять, но, когда он пересекал тускло освещенную комнату, его заметил Уолтер Дженсон из полицейского департамента и немедленно соскочил с табурета:

— Бобби, старик, тащи сюда свою задницу. Садись и чувствуй себя как дома. Эй, Гарри, я ставлю этому парню пиво!

— Кока-колу, — машинально отозвался Бобби, пробираясь к исцарапанной деревянной стойке, возле которой стояло множество мужчин — знакомых и незнакомых. По ту сторону стойки Гарри уже наливал ему пиво.

— Черта с два! — решительно возразил Уолт. — И не бойся, тебя не вызовут. Забыл? Пока ты в отпуске, можешь не дергаться. Так что сядь, расслабься и выпей холодненького.

— Да, точно, — с удивлением сказал Бобби. — Ты прав.

Додж взял пиво. Уолт поздравил его с успехом.

— Я получил новость, можно сказать, из первых рук — от лейтенанта Джакримо. Ты сделал то, что и должен был. Черт возьми, Бобби, отличный выстрел.

Еще один полицейский, Донни, тоже захотел к ним присоединиться. Он, в свою очередь, поставил Бобби выпивку и продолжил:

— Как оно выясняется, за деньги счастья не купишь. Уолт, сколько раз мы с тобой бывали в Бэк-Бэй? Три? Четыре? Пять? Прости, Бобби, вчера мы пропустили все веселье.

До Бобби только сейчас наконец дошло: Уолт и Донни — бойцы из отряда быстрого реагирования.

— Что там творилось в Ревере? — спросил он.

— Старая история, — ответил Донни. — Парень стрелял в потолок в собственном доме после шести бутылок пива. Когда мы приехали, он еще немного пошумел, а потом, когда лейтенант начал уже злиться из-за отсутствия всякого прогресса, вдруг остыл. Мы вошли и повязали его спящим. Скучно. Позабавиться мы не успели.

— Но вы уже бывали в Бэк-Бэй?

— Конечно. Джимми со своей женой частенько там зажигали. Он напивался, она злилась — и понеслось.

— Он ее бил?

Донни пожал плечами:

— Мы не видели, а она не жаловалась. Они не всегда вызывали полицию. Обычно нам звонили соседи.

— Людям не нравится, когда за стенкой драка.

— Джимми любил швырять вещи из окна, — сказал Уолт. — Однажды он выбросил с балкона стул и угодил в соседский «вольво». Сосед точно был не в восторге.

— А что вы делали, когда приезжали?

— Да почти ничего. Двое копов заходили в дом и беседовали со сладкой парочкой. Один раз вызов принял я. Джимми извинился и предложил мне пива, щедрая душа. Жена вообще помалкивала. Рыбья кровь. Хотя, наверное, если женщина замужем за кем-то вроде Джимми, она привыкает держать рот на замке.

— Джимми буянил?

— Когда я там был, то заметил дырку в стене, — ответил Уолт. — Жена ничего не сказала, но мне показалось, будто дыра точь-в-точь размером с мужской кулак.

— А ребенок?

— Я его никогда не видел. Вероятно, они держали няню. Возможно, для ребенка это лучший вариант.

Бобби допивал второй стакан. Донни окликнул бармена, требуя продолжения, и Бобби не возразил.

— Полагаю, сыну судьи следовало лучше знать закон, — жестко сказал он.

Уолт пожал плечами:

— Судя по тому, что я слышал, Джонни однажды попал в небольшую переделку, но судья кому-то позвонил, и ему все сошло с рук. Если бы все были такими везучими.

— На этот раз ему не повезло, — мрачно сказал Бобби.

— Да, отличный выстрел. Честное слово, если бы не ты, пострадали бы жена и ребенок. Дело и впрямь получилось серьезное.

Подходили еще люди. Кто-то хлопал его по плечу. Кто-то ставил пиво. Бобби уже не чувствовал, когда край бокала касался его губ. Он понимал, что слегка утратил власть над собой, растворился в людском водовороте. И в то же время он никого не упускал из виду — и тех, кто не подходил к нему и смотрел на него через всю комнату, и тех, кто, оглядывая шумный, душный бар, узнавал его лицо и качал головой…

Потом он заметил то, чего не видел раньше: как Уолт и Донни обращались с ним. Уважительно, даже с благоговением, но в то же время с неподдельной жалостью. Потому что он был полицейским, который убил человека. И наверное, не важно, к какому выводу придет прокуратура штата и что в итоге скажет департамент. Все они жили в эпоху СМИ, а в эпоху СМИ копы не стреляют. Полицейские получают всеобщее уважение, если гибнут на службе, но они не должны браться за оружие даже ради самозащиты.

Перед ним возник очередной стакан. Бобби взял его и готов был окончательно, вдребезги напиться, когда его разыскал лейтенант Бруни.

— Черт тебя возьми, Бобби, какого хрена ты творишь? Полгорода за тобой наблюдает, а ты сидишь и пьешь?

Лейтенант Бруни повел его за угол. Одним пальцем поддев Бобби за ворот пиджака, он буквально тащил его за собой по улице.

— Я… не… на службе… — с трудом пробормотал Бобби. Господи, как же холодно. Сырой ноябрьский ветер хлестнул его по лицу, и он заморгал, как сова.

— Повсюду репортеры. Кто-то сболтнул клятым папарацци, что ты собираешь своих сторонников в баре. Господи, твой ангел-хранитель, наверное, где-то неподалеку. Разговор записали на пленку, и мне велели тебя вытащить. Бобби, послушай.

Лейтенант Бруни внезапно остановился. Он запыхался, его дыхание превращалось в клубы пара, которые плавали у Бобби перед глазами. Лейтенант обеими руками схватил его за ворот и встряхнул.

— Бобби, у тебя неприятности.

— Нет… вот черт.

— Послушай меня, Бобби. Сегодня в городе было шумно. Судья Гэньон вовсе не обрадовался смерти сына, и он не собирается выяснять причины и обстоятельства. Судья хочет мести, Бобби, и он не выпускает тебя из виду.

Бобби не знал, что сказать. Мир вокруг него поплыл. Морозный воздух леденил щеки. Запах пива раздражал обоняние. Ему нужно в душ. Господи, ему необходимо выспаться.

«Спасибо», — сказала женщина.

Чертова сука! За что спасибо? Ей не следовало его благодарить. Ей стоило бросить своего мужа-пьяницу уже давным-давно. Или же попытаться его успокоить часом раньше. Или никогда не дразнить его, не вызывать на его лице эту холодную, мстительную улыбку. Она единственная в той комнате, кто разговаривал с Джимми. У нее был миллион шансов повернуть события так, чтобы Бобби не пришлось спускать курок. И убивать Гэньона, разрушая собственную жизнь. И он сейчас не стоял бы здесь, пьяный, измученный и пристыженный. Кем, черт возьми, надо быть, чтобы застрелить человека на глазах у его собственного ребенка? Боже мой, что же он натворил?

Сука. Сука. Сука.

Он отшатнулся от лейтенанта и пошел маленькими, неуверенными шажками, обезумев от бешенства. Ему хотелось взять палку покрепче и перебить все стекла в каждом авто на этой улице. Ему хотелось… О Господи, невозможно вдохнуть. Открытым ртом он хватал воздух, задыхался, но бесполезно, кислород не проходил в легкие. У него снова сердечный приступ. Он умрет в Южном Бостоне, потому что сейчас ноябрь. Он всегда знал: примерно так оно и случится. Лето — это хорошо, ранняя осень — нормально, но ноябрь… Убийственный месяц. Черт!

— Голову к коленям! Давай, Бобби, согнись и дыши глубже. Ты справишься. Просто сосредоточься на моих словах.

Бобби почувствовал, как чьи-то руки ложатся ему на плечи, заставляя его нагнуть голову. Перед глазами мелькали звезды, ослепительные белые искры на черном фоне. Скоро они начнут взрываться и гаснуть, а потом останется только темнота, распростершаяся навстречу.

А потом, так же внезапно, оковы спали, легкие сделали вдох и получили свою толику кислорода. Он, шатаясь, вышел на середину улицы, с трудом разминулся с автомобилем и полной грудью вдохнул холодный ночной воздух.

Бруни оттащил его с проезжей части и заговорил негромко и быстро:

— Послушай внимательно, Бобби. Соберись и послушай.

Бобби обнаружил фонарный столб, уцепился за него руками и ногами и попытался прийти в себя.

— Все в порядке, — сказал он. — Я слушаю.

Бруни, кажется, в этом сомневался, но тем не менее пробурчал:

— Ты знаешь, что такое слушание в гражданском суде?

— Что?

— Это происходит в окружном суде округа Суффолк. Это гражданская сторона судебной системы, в отличие от уголовной. Ты, наверное, не знаешь — готов поклясться, что нет, — но каждый человек имеет право требовать слушания в гражданском суде, если было совершено преступление и его действительно совершил обвиняемый. Если гражданский суд сочтет основание достаточным, он может возбудить против обвиняемого уголовное дело, пусть даже это и гражданский суд. По сути, любой человек может прийти в прокуратуру штата и через гражданский суд возбудить уголовное дело — со своим персональным адвокатом и за свой собственный счет. Наверное, ты хочешь знать, каким образом это связано с тобой?

— Каким образом это связано со мной? — устало повторил Бобби.

— Сегодня вечером, без четверти пять, Марианна Гэньон, жена Джеймса Гэньона, члена Высшего суда Суффолка, и мать Джимми Гэньона, подала иск в гражданский суд. По ее словам, есть достаточные основания для того, чтобы считать случившееся убийством, и ты — тому виной.

Бобби закрыл глаза и тут же понял свою ошибку. Мир немедленно и угрожающе завертелся.

— Судья Гэньон не будет ждать, пока делом займется прокурор, Бобби. Ему плевать, до чего докопаются следователи и что скажут в департаменте. Он тебя достанет.

— Я думал… я думал, мы от всего такого защищены. Пока мы на службе, иск можно возбудить против штата Массачусетс, но не против нас.

— Да, никто не может, в частности, вчинить гражданский иск лично тебе. Но это слушание призвано дать толчок уголовному преследованию. Бобби, это уголовное преступление! И если тебя признают виновным, ты отправишься за решетку. Этот тип не из тех, кто соглашается на отступные. Он собирается разрушить твою жизнь.

Ноги у Бобби подкосились, он начал угрожающе крениться влево и рухнул, прежде чем Бруни успел схватить его за руку и восстановить утраченное равновесие. Лейтенант опустился на тротуар рядом с ним. Они сели, притулившись между двумя машинами, и какое-то время молчали.

— О Господи, — наконец сказал Бобби.

— Мне жаль. Если честно, я о таком слышу в первый раз. У тебя есть адвокат?

— Я думал, профсоюз мне его предоставит.

— Профсоюз здесь не поможет. Это дело возбуждено персонально против тебя, а не против штата Массачусетс или полицейского департамента. Ты должен подумать о себе сам.

Бобби опустил голову на руки. Он слишком устал и был слишком пьян, чтобы в этом разобраться. Он чувствовал себя так, будто из него выкачали всю энергию до капельки.

— Я правильно сделал, что выстрелил, — сказал он.

— Все так и говорят.

— Тот человек собирался убить свою жену.

— Я прослушал запись твоего разговора с командным центром. Ты следовал правилам, Бобби. Следил за событиями, описывал все происходившее. Ты сделал то, чему тебя учили. Может, никто тебе этого не скажет, но я тобой горжусь. Ты получил задание — и не отступил.

Бобби молчал. Ему пришлось поспешно ущипнуть себя за нос, чтобы удержать слезы. Господи, как он устал! Но что еще хуже, он совсем пьян.

— А это поможет? — наконец спросил он. — Гэньон — судья. У него есть деньги и власть. Черт, я не в состоянии позволить себе настоящий судебный процесс на свои сбережения. Следовательно, он выиграет?

— Не знаю, — сказал Бруни и тяжело вздохнул.

— Не пойму. У Джимми была пушка. Он целился в жену и ребенка. Неужели это ни для кого ничего не значит? Даже для его родителей?

— Все очень сложно.

— Потому что он богат? И у него собственный дом? Издевательство над семьей — это издевательство над семьей. И мне плевать, сколько у него денег!

Лейтенант не ответил.

— Что? — настойчиво спросил Бобби. — Что?

Бруни снова тяжело вздохнул:

— Гэньоны не отрицают, что у Джимми была пушка и он целился в жену. Но они говорят, что главной проблемой в доме считалась его жена. Если верить их заявлению, Кэтрин Гэньон плохо обращалась с сыном. И если Джимми угрожал ей, то он всего лишь пытался спасти ребенку жизнь.

 

Глава 7

Натана весь день рвало. Потом он наконец уснул, скорченное бледное тельце выглядело таким хрупким на фоне мягких синих простыней. Его ресницы отбрасывали тень на скулы, а осунувшееся личико казалось слишком маленьким и староватым для четырехлетнего ребенка.

Утром приехали Джеймс и Марианна и внимательно осмотрели Натана (по их словам, они выскочили из постели в ту самую минуту, когда увидели сводку новостей, но для людей, которые мчались сломя голову, свекор и свекровь выглядели слишком аккуратно одетыми и причесанными).

Марианна разыграла свою любимую сцену оскорбленной добродетели. Огромные синие глаза, бледное лицо, трясущиеся руки.

— Я этого не вынесу, — повторяла она с ощутимым южным акцентом. Эта женщина сорок лет прожила в Бостоне, но по-прежнему говорила как героиня пьесы Теннесси Уильямса.

Кэтрин видела, что Марианна и Джеймс в промежутках между мелодраматическими восклицаниями делают мысленные пометки: мальчик худой, вялый и, очевидно, запуганный. Он не тянется к матери, а прижимается к няне. У ребенка свежий синяк на лбу.

Дважды Марианна пыталась отозвать невестку в сторону «на пару слов». И оба раза Кэтрин не поддавалась. Пруденс, няня-англичанка, знала свое дело, Кэтрин ценила ее за ответственность и благоразумие. Впрочем, няня пока еще не освоилась в доме, и потому Кэтрин понятия не имела, как девушка поведет себя, если на нее надавить (Кэтрин приказала никогда не оставлять Натана наедине с бабушкой и дедушкой). Джеймс, например, мог быть крайне обаятельным. Ему ничего не стоит попросить Пруденс принести ему чашку чаю — и тогда война будет проиграна.

Кэтрин не могла пойти на такой риск. Не сегодня.

Конечно, Марианна и Джеймс предложили ей с Натаном пожить у них. После «ужасных событий» минувшей ночи им, разумеется, нужно куда-то перебраться — подальше от «места трагедии». «Ради Бога, Кэтрин, подумай о сыне. Он очень плохо выглядит».

Наконец Джеймс потерял терпение. В ту самую минуту, когда Пруденс вывела Натана из комнаты — видимо, его опять начало тошнить, — судья в страшной ярости обрушился на Кэтрин:

— Даже не надейся так просто отделаться! Джимми нам все рассказал! Ты думаешь, вчера вечером все закончилось? И смерть Джимми решила все твои проблемы? Так я тебе гарантирую: они только начинаются!

И тогда Кэтрин откровенно запаниковала. Она вспомнила о новой системе безопасности, установленной в доме полгода назад. Лампочка на пульте управления не горела. Кэтрин могла поклясться в этом. Потом она поняла, что молчание продолжается слишком долго и Джеймс по-прежнему смотрит на нее холодным, осуждающим взглядом. Кэтрин собрала последние силы и властно сказала:

— Я не знаю, о чем вы говорите, Джеймс. А теперь, если вы меня извините, мне нужно заняться подготовкой к похоронам.

Она вышла из комнаты с дрожащими руками и бешено прыгающим сердцем и через минуту услышала, как свекор со свекровью выскочили на улицу. Потом в доме снова стало тихо.

Натан не плакал. Ни вчера, ни сегодня. И наверное, не заплачет. В этом смысле он был воистину сыном Кэтрин. Любую неприятность — визиты доктора, бесконечные уколы, надоевшие анализы — он встречал с сухими глазами, серьезно и хмуро. Няни его любили, но от любого их прикосновения он вздрагивал.

Сегодня ему приснится кошмар. Жуткий сон, когда он будет метаться по постели, а потом проснется с криком боли и попросит, чтобы все доктора оставили его в покое. Иногда мальчик умолял не оставлять его в темноте, жаловался на удушье и требовал включить свет. То, что ее ночной ужас стал его кошмаром, одновременно удивляло и пугало Кэтрин.

К нему прибежит Пруденс. Так же как до нее это делала Беатрис, а еще раньше Маргарет, Соня, Хло и Эбигейл. Столько лиц, Кэтрин даже не помнит их всех. Конечно, она помнят Эбби, которая была первой. Джимми нанял ее, когда Натану исполнилась неделя. Кэтрин не хотела брать няню. Она хотела сама заботиться о своем сыне. Несколько дней она бродила по дому в сонном оцепенении, ребенка у ее груди постоянно рвало. Кэтрин не могла спать, а он не мог есть.

Она волей-неволей включала свет и смотрела на своего младенца, такого крошечного и беспомощного, что он скорее пищал, а не плакал. Его абсолютная незащищенность потрясала ее, когда она начинала думать о будущем. Дети умирают. От голода, побоев, гриппа. Они вываливаются из окон, погибают от СПИДа, попадают под машину. Их похищают с игровых площадок, их совращают священники. Бывает и худшая судьба, об этом она тоже слышала. Например, некоторым взрослым нравится, когда маленькие дети плачут. И еще слабый, беспомощный, ни в чем не повинный малыш может попасть в злые руки и стать игрушкой в лапах хищника.

Сколько детей сейчас плачут от голода, а сколько бьют за провинности? Сколько детей с надеждой смотрят в глаза своих опекунов и в ответ получают подзатыльник? Сколько младенцев — невинных, прелестных — каждый день рождаются на свет лишь для того, чтобы погибнуть от рук тех, кто дал им жизнь?

Кэтрин не знала, что делать. Мир чересчур жесток, а Натан — слишком мал. Он нуждается в ней, и если она его подведет, это ее убьет.

Ей держать ребенка на руках стало трудно, но и положить его она тоже не могла. Было невыносимо его любить, но и отдалиться не хватало сил. Она как будто рассыпалась на миллион крошечных осколков — измученная бессонницей молодая мать, бродившая по коридорам со своим новорожденным сыном и постепенно терявшая надежду.

В конце недели Джимми привел молоденькую девушку. Он деликатно поговорил с Кэтрин — неторопливо и очень просто, поскольку в тот момент она могла воспринимать лишь самые короткие слова. Эбби возьмет Натана, покормит его и присмотрит за ним. Кэтрин должна поспать. Джимми принесет ей стакан сока. И две таблетки. Все, что ей нужно, — это принять лекарство. И все будет хорошо.

Вот так это случилось впервые. Кэтрин променяла своего ребенка на дозу успокоительного. А потом уже оказалось нетрудно провести пару дней на курорте, неделю в Париже, две недели в Риме…

В доме появилась няня, и с тех пор Кэтрин лишь иногда навещала своего ребенка.

Эбби хорошо справлялась. Она давала Натану соевое молоко, и его капризный желудочек наконец успокоился. Она прочла ему первую книжку, заслужила его первую улыбку, видела, как он сделал первый шаг. По вечерам Кэтрин слышала, как Эбби своим мягким голосом читает мальчику сказку на ночь, а Натан тихонько бормочет, свернувшись клубочком у нее на груди.

В тот день, когда ему исполнился год, он сильно расшибся. Кэтрин попыталась его поднять, но он расплакался еще сильнее и потребовал няню, а когда та подошла, обхватил ее ручонками за плечи и уткнулся лицом ей в шею.

Кэтрин уволила ее на следующий же день. Натан плакал целый месяц.

После Эбби пришла Хло — и ее тоже привел Джимми. Миниатюрная пышная француженка. Кэтрин не особенно удивилась, когда пришла домой и застала ее и Джимми в постели. А что еще следует ожидать, если муж приводит няню, которая, по ее собственному признанию, не умеет менять подгузники?

После этого Кэтрин сама занялась поиском няни. Она предпочитала пожилых, опытных женщин, знавших, что к чему, и державшихся на почтительном расстоянии от хозяина. Все они были слишком зрелыми и не стоили внимания Джимми, довольно почтительными, чтобы отпускать комментарии по поводу того, что Кэтрин надолго оставляет сына, и излишне самоуверенными. Они не знали, сколько ночей Кэтрин провела в комнате Натана, наблюдая за тем, как спит этот болезненный мальчик, и чувствуя, как ее сердце бешено колотится в груди.

Так продолжалось до тех самых пор, пока Натану не исполнилось четыре года, и время от времени перед мысленным взором Кэтрин по-прежнему представал потрепанный синий автомобиль. «Эй, мальчик, я ищу свою собаку».

Впрочем, Натан не нуждался в незнакомце, его сны и так были полны кошмаров. Опасность для его жизни заключалась в этих четырех стенах.

Два часа ночи. Ей нужно поспать. Она уже знала, что не заснет. На улице по-прежнему толпились репортеры, эти нетерпеливые хищники, которые не прочь покопаться в грязи. Иногда мимо проезжала патрульная машина. Полицейские присматривали за газетчиками, объезжали место преступления, поглядывали на окна четвертого этажа.

Не прошло и часа после смерти Джимми, как Кэтрин сделала первое заявление. Она гордилась собой — спокойной, хладнокровной и собранной. «У мужа был нелегкий характер. Он пил, злился, на этот раз он нашел оружие. Из-за чего мы ссорились? Разве это важно? Неужели можно хоть как-то оправдать человека, направившего пистолет на жену? Да, я испугалась. Детектив, я думала, он меня убьет».

Они хотели поговорить с Натаном. Она не позволила. Сын слишком устал, он болен и напуган. Это дало ей какую-то отсрочку. Пока.

Следователи провели большую часть минувшей ночи и все утро в их спальне. Теперь комната была обведена желтой лентой. Ковер вынесли. Осколки стекла собрали. Постельное белье сняли. То место, где находилась стеклянная дверь, закрыли пластиковым экраном. Холодный ветер беспрепятственно проникал сквозь щели, и запахи разносились по всему дому.

Запах крови. Мочи. Пороха. Смерти.

Наверное, соседи подумали, что она сошла с ума, если продолжает жить здесь. Пресса и полиция с ними согласны. Кэтрин травмирует Натана. Или она ненормальная. А куда им деваться? Ее отец не сумеет ей помочь, а переехать к родителям мужа — все равно что войти в логово льва.

Может, сыграл свою роль и еще один зловещий фактор. Наверное, она просто не готова уехать. Эта комната, этот дом — все, что осталось Кэтрин от Джимми. И пусть даже никто бы ей не поверил (и меньше всего свекор со свекровью), но она на свой лад любила мужа. Она так надеялась, молилась, чтобы все закончилось иначе.

Кэтрин поднырнула под желтую ленту и вошла в спальню — холодную, мрачную комнату, оформленную в черно-белых тонах. Тонкие занавески колыхались, пластик на разбитой двери приподнимался и шелестел. Запах здесь ощущался еще сильнее. Резкий, неприятный, заставивший ее зажать нос и одновременно пробудивший воспоминания.

Кэтрин подошла к кровати, провела рукой по матрасу и уставилась на темные пятна крови, а потом легла на середину огромного пустого ложа.

Джимми впервые увидел ее в переполненном магазине, где она продавала духи, и ухмыльнулся своей кривой улыбкой:

— Эй, детка, ну-ка брызни на меня вот из этой штуки.

Потом они занимались любовью, Джимми понял, что она абсолютно холодна, и попытался все свести к шутке.

— Знаешь, крошка… Нам нужно еще попрактиковаться.

Джимми крутил в руках кольцо, когда, встав на одно колено, делал ей предложение. Джимми пошатывался, когда переносил ее через порог. Джимми обещал ей девять детей. И был в диком восторге, когда она забеременела. Джимми осыпал ее бриллиантами и жемчугами, возил по магазинам и скупил буквально полгорода.

Джимми спал с горничной, с няней, с ее подругами. Джимми ушел в бар, когда ей в первый раз понадобилось срочно везти Натана в больницу. Джимми пробил стенку кулаком, когда Кэтрин осмелилась попросить меньше пить. Джимми врезал ей по ребрам, когда она набралась храбрости сказать, что с Натаном не все в порядке.

Полгода назад Джимми обнаружил тайник, где Кэтрин хранила письма от своего любовника. Он ворвался в спальню в четыре часа утра. Ударил ее в живот, привязал к кровати и изнасиловал.

— Наверное, мне следовало это сделать с самого начала, — сказал он потом. — Тогда, может, ты бы хоть что-то почувствовала.

Пару часов спустя они сидели друг напротив друга за завтраком и мило беседовали о погоде.

Кэтрин свернулась клубочком на матрасе и положила руку на то место, где обычно лежал ее муж. Она вспомнила выражение его лица в последнюю секунду — в тот краткий промежуток времени, когда пуля нашла уязвимое место у него за ухом, но еще не вышла сквозь висок. В этом выражении не было ничего красивого, ничего обаятельного. Джимми смотрел на неё так, будто его предали.

Интересно, какая мысль поразила его сильнее: о собственной неминуемой смерти или о том, что он не успел ее убить?

Из комнаты Натана донесся шум, Пруденс позвала хозяйку, Кэтрин понеслась по коридору, удивляясь своим слезам.

Больница.

Торопливые приказания, которые выполняются немедленно. Острая игла. Кровь. Еще один укол, и капельница установлена. Третий укол. Натану ввели катетер.

Худенькое тельце Натана корчилось на больничной кровати, время от времени подергиваясь, когда ребенок пытался сесть. Его щеки пылали, по лицу катился пот. Живот болезненно вздулся, а грудь казалась впалой, когда мальчик, задыхаясь, втягивал воздух.

Ординатор сообщил:

— Острая кишечная боль.

Медсестра крикнула:

— Пульс сто пятьдесят, давление сто пятнадцать на сорок…

Доктор Рокко отрывисто распоряжался:

— Два миллиграмма морфина, холодные компрессы, внутривенный раствор. Давайте, ребята, шевелитесь!

В первый раз, когда Кэтрин проходила через это, она жутко тряслась. Теперь она сохраняла мрачное спокойствие опытного бойца, наблюдая за тем, как одни привязывали извивающееся тельце Натана к кровати, а другие расстегивали на нем пижаму и прикрепляли провода, ведущие к монитору. Натан взвизгнул от боли, и они вцепились в него еще крепче.

Это длилось бесконечно, Натан сражался за жизнь, а врачи боролись с ним.

Потом, когда худшее миновало, сестры и ординаторы отправились по другим вызовам и Натан остался один (без сознания, чуть дыша, едва различимый на больничной койке), доктор Рокко отвел ее в сторону.

— Кэтрин… Я знаю, сейчас у вас многое изменилось.

— Ты так думаешь? — Она сказала это слишком резко, тут же пожалев о своем тоне. Кэтрин отвернулась от доктора Рокко и уставилась на стены. Чересчур белые. Она слышала, как аппаратура усердно отсчитывает сердечный ритм Натана. Иногда этот звук преследовал ее во сне.

«Джимми, с Натаном нужно что-то делать».

«Господи, Кэтрин, ты не можешь оставить бедняжку в покое?»

«Джимми, посмотри на него. Он болен, очень болен».

«Да? Все эти дурацкие анализы так ничего и не доказали. Может, дело не в Натане, Кэт. Я начинаю думать: не исключено, что дело в тебе».

— Кэтрин, у него опять панкреатит. Уже в третий раз за этот год. Учитывая состояние его сердца и всего организма в целом, он не может бороться с этой инфекцией до бесконечности. Печень увеличена, налицо все признаки недостаточного питания. А главное, он потерял в весе с тех пор, как я видел его в последний раз. Вы соблюдаете диету, о которой мы с вами говорили? Кормить небольшими порциями, но часто, давать только соевые продукты?

— Трудно заставить Натана есть.

— Какая его любимая еда?

— Он любит соевый йогурт. Но редко может съесть больше двух ложечек.

— Он должен питаться.

— Я понимаю.

— Должен получать витамины.

— Мы стараемся.

— Кэтрин, у четырехлетних детей не бывает анорексии. Четырехлетние дети не морят себя голодом.

— Я знаю, — беспомощно прошептала она. — Знаю. — И добавила уже настойчивее: — Ты можешь сделать что-нибудь еще?

— Кэтрин… — Доктор вздохнул. Теперь он тоже смотрел в стену. — Я передам вас доктору Орфино.

— Ты отправляешь меня к другому врачу?

— Он сможет принять Натана в понедельник, в три часа.

— Но другой врач — это снова анализы. — Кэтрин была в шоке. — Натан уже устал от них.

— Я понимаю.

— Тони… — Это прозвучало как мольба. Она сказала и тут же пожалела об этом.

Наконец доктор Рокко взглянул на нее:

— Главный врач официально попросил меня от вас отказаться. Прости, Кэтрин, но у меня связаны руки.

Наконец Кэтрин все поняла. Джеймс. Ее свекор нажал на доктора Рокко либо связался с больничным начальством или и то и другое. Не важно. Тони Рокко больше не врач Натана и не союзник Кэтрин.

Она встала, стараясь держать спину прямо, а подбородок кверху, и протянула руку:

— Благодарю вас за помощь, доктор.

Он поколебался, а потом мягко сказал:

— Мне жаль, Кэт. Доктор Орфино — очень хороший специалист.

— Старый? Лысый? Толстый? — с горечью спросила она.

— Он хороший специалист, — повторил Тони.

Кэтрин просто покачала головой:

— Мне тоже жаль.

Она вышла из кабинета в коридор, где можно на прозрачном экране наблюдать за тем, как впалая грудь Натана, опутанная несметным количеством проводов, поднимается и опускается. Утром, если жар спадет и температура снизится, она заберет его домой. Натан будет сидеть в своей комнате, окруженный игрушками. Этот хмурый мальчик не станет задавать слишком много вопросов. Он, как обычно, будет просто ждать, когда случится следующий кризис.

Нужно выбрать удачное время, чтобы сказать ему о новом докторе. Сначала предложить Пруденс свозить его в кино или еще как-нибудь развлечь. Либо подождать, пока у него не испортится настроение. Кэтрин сообщит ему печальную новость сама, и пусть он с ней справляется.

В больнице должна находиться Пруденс. Пусть держит его за руку, если он все-таки заплачет.

Кэтрин не выдержала. В поисках яркого света и свежего воздуха она отправилась в комнату для родителей. Здесь люди не смотрели друг другу в глаза и не выражали соболезнований несчастной вдове, чьего мужа буквально только что застрелили, — все были слишком заняты своими проблемами.

Она оказалась права лишь наполовину.

Мужчина в коричневом костюме подошел к ней в ту же минуту, едва она появилась на пороге. Он двигался прямо к цели.

— Кэтрин Роуз Гэньон?

— Да.

— Это вам.

Она в изумлении взяла пачку документов, не замечая удивленных взглядов. Мужчина исчез так же внезапно, как и возник, — незваный гость, который знал, что ему тут не место. Осталась только она — и комната, полная незнакомых людей, у каждого из них сейчас кто-то близкий боролся за жизнь — там, вниз по коридору.

Кэтрин развернула бумаги и прочла заголовок. Она думала, что предусмотрела все, однако была поражена. В животе что-то оборвалось, она покачнулась.

А потом начала смеяться. Из ее горла вырывался булькающий истерический хохот.

— Джимми, Джимми, Джимми, — не то смеялась, не то рыдала она. — Что же ты наделал?

В слабо освещенной комнате мрачного дома зазвонил телефон. Звонка ждали, но тот, кто взял трубку, все равно нервничал.

— Робинсон? — спросил звонивший.

— Да.

— Вы его нашли?

— Да.

— Мы договорились?

— Выполняйте свою часть контракта, а он выполнит свою.

— Отлично. Я пришлю деньги.

— Вы ведь понимаете, что делаете? Я не смогу его контролировать. Он убивал до того, как сел в тюрьму, он продолжал убивать в тюрьме, и он…

Звонивший резко сказал:

— Поверьте, это именно то, что мне нужно.

 

Глава 8

Бобби проснулся от телефонного звонка. Лежал несколько секунд, моргал и смотрел в потолок, чувствуя тупую боль в голове. Господи, он весь провонял пивом.

Потом телефон зазвонил снова, и в его сознании, как маленький огонек надежды, промелькнула мысль: Сьюзен.

Он схватил трубку.

— Да?

Женщина на том конце провода оказалась не Сьюзен, и он сам удивился своему разочарованию.

— Роберт Додж?

— Кто это?

— Я Кэтрин Гэньон. Вы застрелили моего мужа.

Силы небесные! Бобби сел. Шторы были опущены, комната погружена во мрак, и он никак не мог сосредоточиться. Его взгляд рассеянно блуждал по сторонам, пока наконец не наткнулся на табло, на котором горели красные цифры: 6.45. Он что, проспал всего три или четыре часа? Явно недостаточно.

— Нам не стоит разговаривать, — сказал Бобби.

— Я звоню не для того, чтобы обвинять вас.

— Нам не нужно разговаривать, — повторил он уже настойчивее.

— Мистер Додж, сейчас меня не было бы в живых, если бы вы не сделали это.

— Миссис Гэньон, идет судебный процесс, есть адвокаты. Нельзя, чтобы видели, как мы разговариваем.

— Понятно. Полагаю, я смогу приехать в музей Изабеллы Стюарт Гарднер, не приведя за собой хвост. А вы сможете?

— Миссис…

— Я буду там в начале двенадцатого. В зале Веронезе.

— Приятной прогулки.

— Вы слышали меня, мистер Додж? Враг вашего врага — ваш союзник. У нас один враг, у вас и у меня, и это значит, что нам не на кого надеяться, кроме как друг на друга.

В четверть двенадцатого Бобби нашел ее перед одной из картин Уистлера. Картина, сплошь в ярких оттенках синего, изображала лениво возлежащую женщину, обнаженную, с роскошными формами, едва прикрытую яркой восточной тканью. Строгий силуэт Кэтрин Гэньон контрастировал с этим фоном. Длинные черные волосы, простое черное платье, черные туфли на шпильках. Даже со спины эта женщина потрясала воображение. Стройная, сдержанная, воплощение хорошей породы и богатства. Бобби решил, что, на его вкус, она чересчур худа, этакая стервочка, но когда она обернулась, почувствовал, как в животе у него стянулся тугой узел. Было нечто необычное в том, как она двигалась. И в ее огромных темных глазах, выделявшихся на бледном точеном лице.

Она смотрела на него, а он на нее, и долгое время никто из них не двигался.

Когда Бобби впервые увидел ее, Кэтрин показалась ему кем-то вроде Мадонны — нежная мать, заслонявшая собой маленького сына. Теперь, когда в его памяти звучали слова о жестоком обращении с ребенком, он видел перед собой черную вдову. Она была невозмутима. Настойчива, если решилась ему позвонить. И скорее всего опасна.

— Расслабьтесь, — тихо сказала Кэтрин. — Это музей искусства. Здесь нет никаких камер.

— Разумно, — признал Бобби, и ее лицо озарилось легкой улыбкой, а потом она снова принялась рассматривать обнаженную женщину.

Он наконец приблизился к ней и тоже встал перед картиной, сохранив все же между Кэтрин и собой значительное расстояние.

Посетителей было мало; начало ноября в Бостоне — мертвый сезон. Слишком поздно для того, чтобы любоваться листопадом, слишком рано для праздничного похода по магазинам. Кроме Бобби и Кэтрин, в роскошном музейном зале находились всего лишь четыре человека, и, судя по всему, эти четверо не обращали на них никакого внимания.

— Вы любите Уистлера? — спросила она.

— Предпочитаю бейсбол.

— И верите в то, что над «Ред сокс» тяготеет проклятие?

— Пока никто не доказал обратного.

— Мне нравятся работы Уистлера, — сказала Кэтрин. — Чувственные линии женского тела на фоне ярко-синей ткани. Это невероятно эротично. Как вы думаете, эта женщина была всего лишь его натурщицей или когда художник закончил картину, она стала его любовницей?

Бобби промолчал. А она, видимо, и не ждала ответа.

— Его считали светским львом. В тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году, через несколько лет после создания этой картины, он женился на женщине, которую любил всю жизнь, — Беатрис Годвин. Через восемь лет она умерла от рака. Какая жалость! А вы знаете, что Уистлер — наш земляк? Он родился в Лоуэлле…

— Слушайте, я пришел сюда не ради картин.

Она удивленно изогнула бровь:

— Какой стыд. Вам так не кажется? Это замечательный музей.

Он снова взглянул на нее, и Кэтрин наконец смягчилась:

— Давайте поднимемся наверх. На третий этаж.

— Еще одна картина Уистлера?

— Нет. Там можно уединиться.

Они прошли по широкой каменной лестнице наверх, миновав посетителей и невозмутимых охранников. Четырнадцать лет назад два вора, переодевшись в форму бостонских полицейских, украли более десятка произведений искусства. Из-за этого ограбления музей в определенной степени пользовался скандальной славой, и охрана об этом не забывала, придирчиво рассматривая всех, кто проходил мимо. Бобби отвел взгляд.

Когда они наконец поднялись на третий этаж, он обнаружил, что дыхание у него заметно участилось. И Кэтрин Гэньон уже не казалось столь невозмутимой, как ей хотелось бы. Руки у нее дрожали. Словно почувствовав его взгляд, она совладала с этой дрожью, сжав кулаки.

Кэтрин направилась в самый дальний зал, и он последовал за ней, помимо собственного желания отмечая кое-какие детали. Запах ее духов — тяжелый, похожий на корицу, аромат, ощущение подавляемой страсти. То, как она двигалась, — гибко, грациозно, словно кошка. Кэтрин работала над собой. Наверное, занималась йогой, решил он. Во всяком случае, она сильнее, чем кажется.

В последнем зале третьего этажа не было ни души. Бобби и Кэтрин снова остановились перед картиной — близко друг к другу, но не слишком, — и она начала говорить…

— Я любила мужа, — мягко сказала Кэтрин. — Знаю, это, наверное, звучит странно. Когда я впервые встретила Джимми, он казался… удивительным. Щедрым, добрым. Он возил меня в Париж на выходные и осыпал подарками. До того у меня были некоторые проблемы в жизни. Случилось одно несчастье. Когда я познакомилась с Джимми, то мне в первый раз показалось, будто все в порядке. Он ворвался в мою жизнь и буквально ошеломил меня. Он стал моим принцем на белом коне.

Бобби задумался над ее словами — «одно несчастье» — и над тем, для чего Кэтрин Гэньон все это ему рассказывает. Он убил Джимми Гэньона и не хочет больше слышать об этом человеке.

— Я ошиблась в нем, — кратко сказала Кэтрин. — Джимми вовсе не принц. Он пил, оскорблял меня — этакий обаятельный мерзавец, который улыбается, когда достигает цели, и бегает за тобой с ножом, если не может добиться своего. Мне не следовало выходить за него замуж. Но я этого не поняла. А потом стало слишком поздно, и осталось лишь удивляться… Как я вообще решилась связать свою жизнь с таким человеком?

Кэтрин внезапно замолчала, как будто подавляя невысказанное ругательство. Она снова отвернулась и принялась мерить шагами крошечный зал, но теперь ее походка была резкой и взволнованной.

— Он вас бил? — спросил Бобби.

— Могу показать синяки. — Ее пальцы немедленно принялись расстегивать пояс.

Бобби вскинул руку, чтобы ее остановить.

— Почему вы не обратились в полицию?

— Это же бостонская полиция. Отец Джимми, судья Гэньон, официально объявил: если Джимми попадет в переделку, полицейские должны ему позвонить и он лично все уладит. Джимми часто этим хвастался. В частности, незадолго до того, как избил меня до потери сознания.

Бобби нахмурился. Он не любил такие истории, где полицейские смотрели на все сквозь пальцы, пусть даже слова Кэтрин полностью совпадали с тем, что ему сказали ребята из департамента. Джимми Гэньон был просто неуправляем, и он использовал имя своего отца в качестве безотказного карт-бланша.

— А ваш сын?

— Джимми никогда не трогал Натана. Я бы ушла от него, если бы он ударил ребенка.

Она сказала это слишком поспешно, и Бобби понял: Кэтрин лжет.

— Мне кажется, мужчина, который дает волю рукам, — это достаточный повод для того, чтобы забрать малыша и уйти. Конечно, жизнь на улице далеко не так роскошна…

— У Джимми было мало денег.

— Правда? А как насчет трехэтажного особняка в Бэк-Бэй?

— Дом купил его отец. Почти все имущество подарено им. Деньги Джимми лежали в банке, и ими распоряжался отец. Он выдавал их по своему усмотрению. Таково условие, поставленное еще прапрадедушкой Джимми с материнской стороны. Он сколотил состояние на нефти, а потом буквально помешался на мысли, что будущие поколения непременно растратят семейное достояние. Он решил поместить все деньги на счет, с которого наследник не может взять ни цента, пока ему не исполнится пятьдесят пять. Все его преуспевающие преемники делали то же самое. И потому у семьи деньги есть — Марианна получила внушительную сумму, когда ей стукнуло пятьдесят пять, — а вот у Джимми… У него покуда не было ни гроша.

— А теперь, когда Джимми мертв?

— Деньги достанутся Натану на тех же условиях. Я не получу ничего.

Бобби все еще сомневался.

— Но ведь предусмотрены же, наверное, какие-то выплаты для опекунов мальчика.

— Опекуны Натана будут получать ежемесячно какую-то сумму, — заверила Кэтрин. — Вы, наверное, думаете, будто его опекун — я? Сегодня утром мне доставили документы. Джеймс и Марианна официально возбудили против меня дело, чтобы добиться опеки над Натаном. Они заявили, что я пыталась его убить. Можете себе такое представить, мистер Додж? Мать, которая собирается убить собственного сына?

Она придвинулась к нему, оказавшись значительно ближе, чем обычно стоят незнакомцы в музеях. Он снова почувствовал запах ее духов, увидел белую шею, ее длинные темные волосы, спускавшиеся вдоль спины, — роскошное черное покрывало, не менее возбуждающее зрелище, чем синяя ткань на картине Уистлера.

Кэтрин не двигалась и молчала. В ней было нечто провоцировавшее на прикосновение, пробуждавшее в Бобби мужчину и предлагавшее завоевать эту женщину.

Она играла им. Свое тело Кэтрин использовала как оружие, сознательно одурманивая разум бедного глупого полицейского. Смешно, но, даже зная это, он все равно боролся с соблазном сделать шаг и прижать ее к себе.

— Мой сын в больнице, — пробормотала она.

— Что?

— Он в реанимации. У него панкреатит. Может, вам он не кажется таким уж страшным, но для Натана это беда. Мой сын болен, мистер Додж. Очень болен, доктора не знают почему, и оттого родители мужа обвиняют меня. Если они сумеют доказать, что его болезнь — моя вина, то заберут ребенка. Тогда и внук, и деньги будут принадлежать только им. Если, конечно, вы мне не поможете.

Бобби непроизвольно оглядел ее с головы до ног.

— А почему я должен вам помогать?

Она улыбнулась — откровенной женственной улыбкой, но Бобби впервые увидел в ее глазах проблеск эмоции: Кэтрин Гэньон тосковала. Страшно. Она протянула руку и осторожно коснулась пальцами его груди.

— Мы нужны друг другу, — негромко сказала Кэтрин. — Подумайте о том, что вам предстоит слушание в гражданском суде…

— Вы знаете об этом?

— Конечно, знаю. Это два взаимонаправленных потока, мистер Додж. Дело об опеке — фундамент дела об убийстве. По сути, если я плохо обращалась с Натаном, то вы совершили убийство.

— Я не совершал убийства.

Ее пальцы затрепетали у него на груди.

— Конечно. И я не та женщина, которая мечтает причинить вред своему ребенку.

Она придвинулась еще ближе, ее дыхание щекотало ему губы.

— Вы не верите мне, мистер Додж? А должны бы. Потому что у меня нет иного выбора, кроме как довериться вам.

* * *

Бобби было необходимо собраться с мыслями. Он вышел из музея, добрался на такси до дома и застыл столбом посреди гостиной. Да пошло оно все!

И он отправился на пробежку.

Вниз по Джи-стрит — к Коламбиа-роуд. Потом в парк, где слева ревет транспорт, а справа нет ничего, кроме океана. Мимо исторического Бат-хауса, наблюдая за тем, как меняется облик домов — от крошечных трехэтажек до огромных особняков. Потом в лицо ему ударил ветер, он услышал волны, бьющиеся о берег. Погода здесь была суровая, ветер являл собой реальную физическую силу, толкавшую человека вспять, в то время как он стремился вперед. Бобби буквально прокладывал себе путь, огибая старую каменную сторожевую вышку и глядя, как в небе неторопливо плывут самолеты с рекламным слоганом. Неподалеку располагалась детская площадка. Тепло укутанные дети катались с горки.

Он сделал еще круг, слушая отзвуки детского смеха, прорывавшиеся сквозь ветер. В Южный Бостон переехало слишком много людей. Раньше здесь преобладали дети из рабочих семей. Теперь на Кастл-Айленд стало заметно больше «белых воротничков», но детские игры остались точно такими же грубыми, как и прежде.

Бобби отправился назад. Легкие работали на полную мощность, а из головы наконец выветрился туман.

Дома Бобби взял справочник и, вытирая пот, начал звонить. С третьей попытки он нашел то, что искал.

— Да, у нас в реанимации находится Натан Гэньон, — ответила ему медсестра. — Привезли вчера ночью.

— Он в порядке?

— Обычно мы не подключаем здоровых людей к аппаратуре жизнеобеспечения, — пошутила та.

— Я имею в виду, как он себя чувствует? Я из полиции штата Массачусетс. — Он погремел значком.

— Состояние тяжелое, но стабильное, — сообщила медсестра.

— Панкреатит, — вспомнил Бобби. — Это опасно?

— Не исключено.

— В данном случае?

— Вам лучше поговорить с его врачом, доктором Рокко.

Бобби сделал пометку.

— Мальчик у вас уже бывал?

— Несколько раз. Я повторяю, вам лучше поговорить с доктором Рокко.

— Ладно, ладно. Еще один вопрос, если не возражаете.

Медсестра, судя по всему, задумалась, а потом решила ответить:

— Да?

— Ребенок когда-нибудь поступал с другими симптомами? Сломанные кости, синяки непонятного происхождения — ну, вы меня понимаете?

— То есть не падал ли он с лестницы? — сухо спросила женщина.

— Вот именно. Ему не доводилось падать с лестницы?

— За последний год — два перелома.

— Два перелома за последний год, — пробормотал Бобби. — Это серьезно. Спасибо. Вы мне очень помогли. — И он повесил трубку.

Бобби присел на краешек стула. Открытый справочник лежал у него на коленях. Пот катился по носу и капал на тонкую бумагу. Он чувствовал, как в его душе сгущается мрак — густой и непроницаемый. Бобби подумал о том, что ему сейчас больше всего хочется — нет, не бегать, не спать, даже не поговорить со Сьюзен, — а просто отправиться в тир и выбить десять из десяти.

Интересно, какой вывод из этого следует?

Разумный человек забыл бы о встрече с Кэтрин Гэньон. Бобби выполнял свой долг — это лучшее, что может сделать полицейский. Теперь ему нужно умыть руки и отойти.

Конечно, разумный человек вообще не стал бы встречаться с женщиной вроде Кэтрин в людном месте. И он не беспокоился бы так о ребенке, которого совсем не знает.

Бобби захлопнул справочник.

— Доктор Рокко, — повторил он и отправился в душ.

 

Глава 9

Его мобильник зазвонил через минуту после того, как он вышел из дома. Бобби не очень-то хотелось ехать через весь Бостон на машине — плата за парковку разорила бы его и, если честно, без мигалки на крыше он не рискнул бы лезть в пробку. И потому Додж пошел на автобусную остановку. Голова опущена, плечи согнуты — ему казалось, что при дневном свете он всем бросается в глаза, совсем как преступники, чьи изображения расклеены на столбах.

Хорошо еще, Джимми Гэньон был белым, подумал Бобби, иначе его убийца даже не смог бы выйти из дома.

Телефон снова зазвонил. Он с подозрением взглянул на экран.

— Слушаю.

— Бобби? Слава Богу. Я пытаюсь дозвониться до тебя со вчерашнего вечера.

— Привет, папа. — Бобби расслабился, но лишь немного. Он продолжал идти вперед — до автобусной остановки оставалось шесть кварталов. — Я звонил тебе утром, но было занято.

— Мне пришлось отключить телефон, чертовы репортеры не давали покоя.

— Прости.

— Я им ничего не сказал. Никчемные сукины дети. — Отец Бобби ненавидел журналистов почти так же сильно, как и демократов. — С тобой все в порядке?

— Держусь.

— В отпуске?

— Пока департамент не вынесет свое решение.

— Я тут кое-кому позвонил, — сказал отец.

Некогда он открыл оружейный магазинчик, чтобы иметь какой-нибудь приработок к пенсии, и большинство его покупателей являлись коллегами Бобби. Они тоже начали звать его Папой, и это прозвище приклеилось к нему намертво. Бобби это поражало, он был уверен, что его ворчливый и несговорчивый отец не потерпит фамильярности. Но Ларри, видимо, не возражал. Иногда это даже как будто льстило ему. Времена меняются, заключил Бобби. И он тоже пытался хоть что-то изменить, просто на это ушло больше времени.

— Я слышал хорошие новости, — сказал отец. — Ты сделал то, что должен был.

Бобби пожал плечами. «Спасибо» прозвучало бы слишком высокомерно, а промолчать — значило показаться неблагодарным.

— Бобби…

— Знаю, мне следовало тебе позвонить, — прервал тот. — Нельзя заставлять тебя так волноваться.

— Дело не…

Бобби продолжал — торопливо, чтобы не утратить смелости:

— Наверное, все это давит на меня сильнее, чем я думал. То есть я не сомневаюсь в правильности своего поступка. Я основывался лишь на том, что видел, и это заставило меня стрелять. И все-таки в комнате находился ребенок. Прямо там, в трех шагах от него. А я вышиб его отцу мозги. Теперь мальчику придется с этим жить — и мне тоже… — Голос у него оборвался и зазвучал совсем устало. Господи, и как же он так вляпался?

Отец не перебивал его.

— Сейчас меня это мучает, — уже тише закончил Бобби. — Я не ожидал, но оно меня мучает. И вчера… вчера я напился.

Отец помолчал, а потом наконец мрачно отозвался:

— Судя по тому, что я слышал, не меньше шести кружек.

— Да, ты прав. Примерно пять или шесть.

— Это помогло?

— Нет.

— Как ты себя чувствовал утром?

— Хреново.

— А вечером?

— Ничего, оклемался. Я ошибся и извлек из этого урок. — Бобби не удержался и спросил: — А как у тебя дела?

— Все в порядке, — ответил отец. — Одного придурка в семье более чем достаточно, как ты думаешь?

Бобби через силу улыбнулся:

— Да, более чем.

— А Сьюзен? — угрюмо спросил отец. — Теперь у тебя есть свободное время, можешь привезти ее ко мне в гости.

— Не знаю…

— Чего ты не знаешь?

— Не знаю… много чего.

— Ну же, приезжай, Бобби. Всего тридцать минут езды. Мог бы погостить вечерок. Поболтаем.

— Мне, конечно, так и следовало бы сделать…

Они оба знали, что это означает: он не приедет. Ларри честно попытался, и Бобби тоже, но есть такие вещи, которые никто из них не сумеет ни простить, ни забыть.

— Ладно, папа, мне надо идти. — Бобби увидел троих человек, стоявших на автобусной остановке. Пожилая женщина уставилась на Бобби, он взглянул на нее в ответ.

— Ты говорил с братом?

— Нет.

— Я ему позвоню. Не хотелось бы, чтобы он обо всем узнал из новостей.

— Папа, Джордж во Флориде.

— Да, но такие истории живут собственной жизнью.

В больнице по какой-то иронии судьбы Бобби не привлек к себе ничьего внимания. Он десять минут простоял в регистратуре, а потом не выдержал и отправился к указателю, висевшему рядом с лифтом. Он нашел расписание Энтони Дж. Рокко. Третий этаж. Бобби поднялся по лестнице.

Взобравшись наверх, он отдышался и вошел в застекленную приемную, битком набитую детскими игрушками и сопливыми ребятишками. Двое малышей плакали. Один пытался засунуть машинку в рот. Табличка гласила: «Педиатрическое отделение». Бобби подумал, что именно отсюда и следовало начать.

Медсестра едва взглянула на него. Она сунула ему листок и изгрызенную ручку, продолжая болтать по телефону и жевать резинку. Бобби пришлось подождать, пока она закончит, прежде чем сообщить ей: он не пациент, ему просто нужно поговорить с доктором Рокко. Это крайне ее смутило. Бобби предъявил значок полицейского и наконец добился ответа. Девушка сорвалась с места и побежала по коридору в поисках печально знаменитого доктора Рокко.

Бобби не понимал своих чувств — то ли он испытывал триумф, то ли легкий стыд. На эту встречу он надел брюки защитного цвета, новую рубашку и свой лучший пиджак. Он производил впечатление частного детектива — возможно, это доказывало лишь то, что даже полицейские проводят слишком много времени перед телевизором.

На заре своей карьеры, лет шесть-семь назад, Бобби задумывался о том, чтобы перейти из патрульной службы в следователи. Патрульные считались людьми, которые делают самую тяжелую работу, своего рода передний край даже в таком элитном учреждении, как полиция штата. Они выполняли приказы, а детективы работали своим умом. У Бобби, как говорил сержант, неплохо варили мозги, неужели он обречен всю оставшуюся жизнь водить патрульную машину?

Бобби неоднократно размышлял над этим вариантом, даже когда готовился перейти в отряд специального назначения. Он представил на рассмотрение свое резюме и прошел жесткий отбор. Он выдержал собеседование, доказал свое умение обращаться с оружием и продемонстрировал хорошую физическую подготовку. Потом начались особые испытания: одно задание включало в себя раскачивание на канате, чтобы проверить, не боится ли претендент высоты, другое — работу в задымленном помещении (посмотреть, как он сумеет действовать в экстремальной ситуации). Его испытывали холодом и жарой, заставляли ползти по грязи с тридцатью килограммами снаряжения и три часа стоять в одной позе.

Это вбивали в их головы неуклонно: боец может понадобиться где угодно и в любое время. Он должен быть готов отправиться на операцию туда, куда ему укажут. Нужно быстро думать, успешно работать в нелегких условиях и ничего не бояться. Если выдержишь проверку — удостоишься большой чести: четыре добавочных дня тренировок в месяц и готовность в любое время дня и ночи находиться на связи. И за все это никакой дополнительной платы. Мужчины вступали в отряд специального назначения исключительно из соображений престижа. Быть лучшим из лучших. Знать, что твоя команда — и ты сам в том числе — справится со всяким заданием.

Бобби прошел отбор. Ему досталась эта вакансия, и он никогда не оглядывался назад. Он был хорошим полицейским и работал рядом с лучшими. По крайней мере так он думал еще два дня назад.

Девушка вернулась, раскрасневшаяся и запыхавшаяся.

— Доктор Рокко готов с вами встретиться.

Какой-то карапуз в приемной пронзительно запротестовал. Бобби толкнул смежную дверь.

Доктор Рокко сидел в маленьком кабинете чуть дальше по коридору, стол завален пачками документов, стены увешаны детскими рисунками и графиками вакцинаций. Бобби сразу же поразило несколько вещей. Во-первых, Рокко был младше, чем Додж себе представлял, — примерно под сорок или чуть за сорок. Во-вторых, доктор оказался гораздо привлекательнее: обаятельный, густые темные волосы, атлетическое сложение, — и вообще производил впечатление человека, посещающего загородный клуб. В-третьих, доктор Рокко, видимо, читал «Бостон геральд» и прекрасно знал, кто такой Бобби.

— У меня есть несколько вопросов по поводу Натана Гэньона, — сказал Бобби.

Доктор Рокко промолчал. Он оглядел Бобби с головы до ног, видимо, удивляясь, как у мистера Доджа хватило наглости показаться на людях. Неужели полицейский собирается преподнести ему прописную истину о конфиденциальности? Наконец доктор Рокко поднял взгляд, и Бобби увидел в лице этого мужчины нечто неожиданное. Страх.

— Садитесь, — сказал педиатр. Он жестом указал на заваленный бумагами стул, потом поспешно убрал папки. — Чем могу быть полезен?

— Я знаю, Натан Гэньон находится на вашем попечении.

— В течение минувшего года — да. Натана перевели ко мне, когда доктор Вагнер признала, что добиться улучшения она не в силах.

— Натан болен?

— Официально он значится как ребенок с ограниченными жизненными способностями.

— Что это значит? — спросил Бобби. Он взял маленький блокнот и ручку.

— По сути дела, с самого рождения Натан уступал своим сверстникам по массе, росту и прочим показателям. Он запаздывал в развитии.

Бобби нахмурился, не совсем понимая сути объяснения.

— Ребенок слишком мал?

— Это только одна сторона дела. Рост Натана — восемьдесят сантиметров, это нижний предел для четырехлетнего мальчика. А его вес десять с половиной килограммов — вообще ниже всех допустимых параметров. И состояние Натана связано не только с… размерами.

— Поясните.

— С самого начала Натана мучили рвота, понос и высокая температура. Видимо, он постоянно недоедает — у мальчика рахит, уровень фосфатов в крови слишком низкий, то же самое и с глюкозой. Как я уже сказал, он отстает практически по всем показателям развития — ребенок начал сидеть лишь в одиннадцать месяцев, зубы у него прорезались в восемнадцать, а пошел он только в два года. Все это плохие признаки. В прошлом году его состояние ухудшилось. Несколько раз у него наблюдался острый панкреатит. Было два перелома. Мальчик почти нежизнеспособен.

Бобби перевернул страничку.

— Давайте поговорим о переломах. В этом нет ничего странного — у четырехлетнего мальчика два перелома за год?

— Ничего странного для такого пациента, как Натан.

— Что вы имеете в виду?

— Натан страдает от гипофосфатемии, у него слишком низкий уровень фосфатов плюс рахит. Его кости слишком хрупкие и запросто ломаются. И учтите, синяки он тоже получает очень легко.

Бобби пристально взглянул на него:

— Зачем вы это говорите?

— А разве вы здесь не за этим? Вы хотите понять, не подвергался ли Натан жестокому обращению? Хотите доказать себе, будто поступили правильно? — И уже тише доктор Рокко добавил: — Опять-таки учтите, я полагаю, вы приняли верное решение.

Бобби нахмурился. Он не ожидал, что разговор примет такой оборот и пойдет, так сказать, без обиняков. Ему не понравилась подобная откровенность врача.

— А вы думаете, будто с Натаном не обращались жестоко? — требовательно спросил он.

— Есть много способов навредить ребенку.

— Кто-нибудь ломал Натану кости?

— Нет. Переломы явились следствием рахита. Об этом можно судить по рентгеновским снимкам.

Бобби смутило это заявление, фактически он оказался в еще большем замешательстве.

— Так какие проблемы у этого ребенка? Почему он постоянно болеет?

— Не знаю.

— Не знаете?

— Подобное обычно бывает при диагнозе «нежизнеспособность»: никто ничего не знает. Мы не можем обнаружить истинную причину, поэтому мальчик остается в категории «детей с ограниченными жизненными возможностями».

— Док, но вы, наверное, пробовали какие-то варианты?

— Разумеется. Мы полностью его обследовали — сделали полный анализ крови, мочи и так далее. Проверили мальчика на диабет, тромбоз, нарушение обмена веществ и гормональный дисбаланс. Нефролог исследовал его почки и провел еще ряд анализов, касающихся диабета и анемии. Я тоже обследовал Натана, а также направлял его к самым лучшим специалистам, которые мне только известны, И по-прежнему я не могу поставить ему диагноз. Выражаясь медицинским языком, Натан Гэньон ничем конкретным не страдает, и тем не менее он очень болен.

Бобби все сильнее раздражал этот разговор. Он покрутил ручку между пальцами, положил ее на стол и снова взял.

— Вы недолюбливали Джимми Гэньона, — напрямик сказал он.

— Никогда его не видел.

— Никогда?

— Никогда. Натан бывал у меня два-три раза в месяц. За последние полгода его четырежды привозила машина «скорой помощи». И я ни разу не встречал Джимми Гэньона. Это должно вам о многом сказать.

Бобби еще раз взглянул на этого человека — завсегдатая загородного клуба.

— И когда вы переспали с Кэтрин?

Доктор Рокко даже не удивился.

— Она заслуживала лучшего, нежели Джимми, — невозмутимо отозвался он.

— Жена, которой не уделяют внимания?

— Хуже. — Доктор чуть подался вперед, на его лице отразилась решимость. — До сих пор вы спрашивали не о том. Может быть, у Натана и есть медицинская предрасположенность к возникновению синяков, но у Кэтрин нет.

— Джимми бил ее?

— Я сам видел синяки.

— Ставил ей фонари?

— Зачем же? Он никогда не лупил ее по тем местам, что находились на виду. Когда я учился в школе, там были парни вроде Джимми. Они думали, если тайком поколотят своих подружек, это придаст им некий шик.

— Вам следовало об этом сообщить.

— Да? Чтобы каждый коп смотрел на меня так же, как сейчас вы? И даже не требовалось бы с ней спать. Если бы я всего лишь захотел с ней переспать, никто из вас уже не принял бы меня всерьез.

— А вы не думали поговорить с Джимми с глазу на глаз?

— Думал.

— И что?

— Однажды я к ним пришел, когда Кэтрин и Натана не было дома. Я стучал, но никто не открыл.

— И вы ушли? Мужчина бьет женщину, которую вы любите, вы стучитесь в дверь пустого дома и полагаете, будто этого достаточно? — холодно спросил Бобби.

— А что вы от меня хотите? — резко ответил доктор Рокко. — Чтобы я пригрозил ему пистолетом?

Это был явный укол. Бобби просто пожал плечами и честно сказал:

— Наверное, я бы именно так и поступил.

Доктор Рокко покраснел. Он откинулся назад, скрестил руки на груди и уставился в стол, а потом наконец сообщил:

— Я предлагал ей бросить его.

— Вы бы позаботились о ней? — Бобби многозначительно взглянул на его левую руку, где красовалось золотое кольцо.

И снова добрый доктор не смутился.

— Я почел бы это за честь.

— Но она не согласилась. Она осталась с Джимми.

— Она сказала: «Ты сам не знаешь, о чем говоришь». По словам Кэтрин, если она бросит Джимми, то он разрушит жизнь ей и всем, кто попытается ей помочь. И моей карьере придет конец.

— Вы ей поверили?

— Нет. Да. Не знаю… Я никогда не встречал Джимми Гэньона. Я просто кое о чем слышал. А шесть месяцев назад Джимми узнал о наших… отношениях. Я написал Кэтрин несколько писем. Судя по всему, у нее не поднялась рука их уничтожить. Ей тогда пришлось нелегко. Эти записки я написал, чтобы подбодрить ее.

Бобби подождал.

— На следующий день ко мне пришел частный сыщик и принялся расспрашивать о Натане. С собой он принес показания Джимми, а затем потребовал отчета о состоянии ребенка. Спустя десять минут его тактика уже была ясна. Он хотел знать, не является ли состояние мальчика результатом длительного голодания или иной формы жестокого обращения. Он намекнул, будто болезнь Натана спровоцирована Кэтрин — то есть она морила сына голодом.

— Такое возможно?

— Я не верю в это.

— Не верите? — Бобби удивленно приподнял бровь. — Вы недавно сказали мне, что у ребенка какая-то болезнь, не поддающаяся установлению. А теперь говорите, что, вероятно, причиной тому Кэтрин…

— Послушайте, я ничего не могу исключить, пока не поставлю Натану точный диагноз! Конечно, один или оба родителя могли морить его голодом. Или давать ему некачественную еду либо влиять на него, заставляя отказываться от пищи. Я как врач опираюсь на то, что мне говорят Кэтрин, няни и сам Натан. Все уверяют меня: мальчик получает достаточно еды и это именно та еда, которая ему предписана. Я всего лишь врач. У меня своя семья, у Натана — своя.

— Значит, кто-то мог с ним жестоко обращаться?

— Это не исключено, — нетерпеливо повторил доктор Рокко. — Но я не думаю, что они это делали. Именно так я и ответил следователю. Во всяком случае, не важно. Я перестал встречаться с Кэтрин, она помирилась с мужем, и все уладилось. Джимми дал ей понять: если Кэтрин от него уйдет, то может навсегда распрощаться с сыном и вляпаться в уголовное судопроизводство. Кэтрин — умная женщина. Она сделала то, к чему ее вынудили. Учтите, я понятия не имею, как Джимми с ней обошелся, но в тот день, когда Кэтрин пришла ко мне, чтобы поставить точку в наших отношениях, она едва двигалась. Вот каким человеком был Джимми Гэньон. Я уже говорил это один раз и повторяю еще: с моей точки зрения, мистер Додж, вы поступили правильно.

Бобби прищурился.

— Теперь, когда Джимми мертв, вы думаете, Натан чудесным образом пойдет на поправку?

— Не знаю. Если честно, я больше не несу за него ответственность. Начиная с сегодняшнего утра, я официально перестал быть лечащим врачом Натана и передал его в ведение доктора Орфино согласно указанию главного врача.

— Вы больше не лечите Натана? — удивленно переспросил Бобби. — Так решил ваш шеф?

— Поразительно, какой властью обладает судья Гэньон, — негромко ответил доктор Рокко, а потом странно улыбнулся: — Но не беспокойтесь, сэр. Я далеко не так беспомощен, как вы думаете. Доктор Орфино — генетик. Называйте это как хотите, но, мне кажется, я буду смеяться последним.

 

Глава 10

Бобби покинул больницу и совсем скоро услышал позади себя шаги. Он пошел чуть быстрее — руки в карманах пиджака, голова опущена, взгляд как будто устремлен на тротуар, хотя на самом деле эта поза позволяла ему посмотреть назад. Дорогие ботинки, черные, блестящие. Как сказал бы отец, ботинки как у сутенера.

Он резко завернул за угол и успел разглядеть преследователя, прежде чем тот пропал из поля зрения. Длинное, свободное, отличного покроя бежевое пальто. Черные брюки с отворотами. Адвокат, подумал Бобби.

Он быстро остановился, уперевшись спиной в стену, тем самым застав незнакомца врасплох. Мужчина (заметно старше его, крупный, из-за ушей выбиваются аккуратно расчесанные каштановые, с проседью, волосы) вскинул руки и одарил его лучезарной улыбкой.

— Вы меня поймали.

— А теперь отправлю ко всем чертям. — Бобби угрожающе шагнул вперед, но его преследователь снова улыбнулся.

— Что вы собираетесь делать, мистер Додж? Наброситься на меня посреди людной улицы? Мы оба знаем: вы не из тех, кто предпочитает стычки лицом к лицу. Зато если дать вам винтовку, пятьдесят ярдов дистанции и посадить в затемненную комнату…

Бобби схватил его за лацканы пальто. Трое пешеходов, заметив эту сцену, заспешили прочь.

— Ну?!

— Послушайте, Бобби…

— Кто, черт возьми, вы такой?

— Друг.

— Слушай, друг, или объяснись, или через тридцать секунд я вышибу тебе мозги.

Мужчина нервно засмеялся. Один раз он уже попытался взять Бобби на испуг и теперь, видимо, не горел желанием повторять попытку.

— Я всего лишь хочу поговорить, — сказал он.

— Зачем?

— Поскольку я знаю то, что следует знать и вам.

— Вы адвокат?

— Следователь.

— От кого?

— Бросьте, Бобби, вы же понимаете.

Бобби подумал.

— От Джеймса Гэньона.

— Точнее, от Марианны Гэньон — иск возбужден от ее имени. Меня, кстати, зовут Харрис. — Он попытался протянуть руку. Бобби проигнорировал этот жест. — Харрис Рид, из фирмы «Рид и Вагнер». Возможно, вы о нас слышали.

— Ни разу.

— Польщен. Будьте так любезны, отпустите на минутку мое пальто. Мы могли бы немного прогуляться. Судя по всему, вы любите подобные упражнения. И потом, как я предполагаю, встреча с Кэтрин Гэньон слегка поубавила вам сил.

Бобби медленно разжал пальцы.

— Вы следили за мной.

— Точнее, проявлял определенный интерес к вашим действиям. Итак?

Харрис жестом предложил ему двигаться вперед. Бобби поджал губы, но тем не менее неохотно сделал первый шаг. Он заинтересовался, и они оба это знали.

— Она ведь красивая, правда? — спросил следователь.

Бобби промолчал.

— Наверное, было бы проще, если бы она была уродиной, — продолжал Харрис. — Представляю себе, как это неудобно: встретить жену человека, которого вы убили, и думать о том, как бы ее трахнуть.

— Давайте о деле.

— Вы задавали ей вопросы, мистер Додж. И я подумал, вам следует услышать ответы. Позволите?

Бобби не протестовал.

— Она работала продавщицей парфюмерии в магазине «Филен», — высокопарно начал Харрис. — Она вам об этом не сказала? Да, наша прелестная миссис Гэньон продавала духи, чтобы заработать на кусок хлеба. Она не только вылетела из колледжа, но и вообще ничего не умела. Она продавала духи, жила в кишащей крысами квартирке в Восточном Бостоне и каждый божий день носила одно и то же платье. Пока не встретила Джимми, конечно.

— Ему было восемнадцать лет?

— Нет, на тот момент двадцать семь.

— Большой мальчик. Значит, он знал, что делает.

— Уж наверное, — согласился Харрис. — Но у таких женщин, как Кэтрин, внешность порой обманчива.

— Да-да, дьявол в ангельском обличье. Дальше.

— Джимми Гэньон имел репутацию бабника. Вы, наверное, об этом слышали. Красивый мужчина, любитель вечеринок и, разумеется, невероятно щедрый. В жизни Джимми присутствовало огромное количество женщин. Признаюсь, его родители начали слегка беспокоиться и гадать, остепенится он когда-нибудь или нет. Потом он встретил Кэтрин. Он скалил зубы, она брызгала духами — остальное, как говорится, достояние истории. Мои клиенты, Джеймс и Марианна, сначала были в восторге. Кэтрин казалась такой прелестной, тихой, даже слегка застенчивой. Потом Джимми рассказал им о том, какая трагедия произошла в ее жизни.

— Некоторые проблемы, — пробормотал Бобби.

— Прошу прощения?

— Нет, ничего.

— Вам бы следовало навести справки об этой женщине. Тысяча девятьсот восьмидесятый, статьи под заголовком «Чудо в День благодарения». Так прозвали Кэтрин после того, как ее похитил маньяк-педофил и двадцать восемь дней продержал в плену в какой-то яме, вырытой в земле. Ее случайно обнаружили охотники. Иначе бог весть что могло бы с ней случиться. Джимми показалось, будто это очень интересная история. Видели бы вы Кэтрин шесть лет назад, когда они познакомились. Тощая, с огромными глазами, в старом платье. И не просто красива, в ней было что-то трагическое — настоящая оскорбленная невинность. Она сказала Джимми, будто он ее единственная надежда, и Джимми заглотил не только наживку, но и крючок, и леску, и грузило. Через пару месяцев они обручились, а потом обвенчались. Кэтрин Гэньон пришла, увидела, победила.

Они уже прошли один квартал и теперь быстро пересекали следующий.

— В итоге Джимми получил красавицу жену, а Кэтрин — банковский счет. — Бобби пожал плечами. — Так бывает в половине случаев, когда женщина выходит за богача. В чем проблема?

— В их сыне. Через год у Кэтрин и Джимми родился Натан, и у нее сдали нервы. Если честно, она не справлялась с ролью матери. И тогда Джеймс и Марианна впервые испугались. Не за своего сына, а того, что Кэтрин могла сделать с их внуком.

Харри внезапно сменил тему:

— Кэтрин исполнилось всего лишь двенадцать, когда Ричард Умбрио ее похитил. Я тогда был полицейским, работал в отделе убийств в Балтиморе. Из того, что мне приходилось видеть в жизни, похищение детей всегда оставалось самым ужасным. Бедная девочка шла домой из школы. Вдруг ее засунули в машину — возможно, она кричала изо всех сил, но никто не слышал. Ричард не из тех маменькиных сынков, которых нам зачастую показывают, и не из тех, кто мучает детей, поскольку не может справиться с человеком себе под стать. Нет, в нежном двадцатилетнем возрасте Ричард Умбрио был под два метра ростом и весил двести двадцать фунтов. Его соседи уже привыкли переходить на другую сторону улицы, чтобы не встречаться с ним взглядом. Кэтрин весила примерно фунтов восемьдесят. Как могла маленькая девочка совладать с таким здоровенным парнем? Прошу прощения, но ад, наверное, слишком мал для некоторых уродов, которые по-прежнему ходят по земле. Ричард отвез девочку в лес, неподалеку от своего дома, посадил в подземную тюрьму, где он мог навещать ее когда вздумается и никто не слышал ни звука. Он оставил ей банку из-под кофе, чтобы ее использовать как туалет, бутылку воды и немного хлеба. Все. Ни фонарика, ни постели, ни одеяла, чтобы согреться. Он держал ее под землей, как животное. В течение почти целого месяца он делал с ней все, что хотел и когда хотел. Остается только гадать, как такое обращение скажется на ребенке и что она чувствовала. Одна, в темноте долгое время плюс регулярные визиты насильника. От одной мысли об этом можно сойти с ума.

Бобби по-прежнему молчал, стиснув челюсти и сжав пальцы в кулак. Ему казалось, сыщик еще не заговорил о самом худшем. Это всего лишь прелюдия, Харрис подогревает его любопытство.

— Может, Кэтрин повезло, что ее нашли, — сказал следователь. — А может, нет. Разве человек после такого оправится? Разве девочка в состоянии оставить все это в прошлом и вернуться к нормальной жизни? — Харрис замолк на секунду, а потом продолжал: — Кэтрин перестала спать с того момента, как родился Натан. Джимми смотрел, как она бродит по дому и включает повсюду свет. Он отводил жену в постель, она тут же ее покидала. Он выключал свет, она снова его зажигала, даже лампочку в духовке. И это был не просто некий каприз. Когда она брала Натана, то обращалась с ним очень сухо, даже не прижимала к себе. Он плакал, а Кэтрин таскала его по дому, как игрушку, которую не знала, где положить. На третий день Джимми обнаружил ее стоящей над кроваткой с подушкой в руках. Когда он спросил, что она делает, жена ответила: «Натан сказал, что он устал и хочет спать». Джимми в панике позвонил родителям. Гэньоны пришли к выводу, что отныне ему не следует оставлять Натана наедине с Кэтрин, и начали подыскивать няню.

Слава Богу, все вроде как наладилось, когда няня нашлась. В основном потому, что Кэтрин передала ей своего ребенка и забыла о нем. В буквальном смысле слова. Няня взяла малыша, а Кэтрин отправилась на курорт. Джимми был слегка удивлен, как вы понимаете. Он думал, что женился на прелестной девушке, можно сказать, спас ее, и вот как она ему отплатила — бросила ребенка и пустилась в путешествие по Европе в компании каких-то мужчин, которых она называла своими друзьями. Джимми, конечно, оказался не самым верным супругом в мире, но это, черт побери, уж точно нельзя было назвать счастливым браком.

— Так почему Джимми просто не бросил ее? — спросил Бобби. — Или бить жену веселее?

— Ах да, печально знаменитые избиения. Вы уже об этом слышали. Скажем так, слухи о скверном обращении с женой сильно преувеличены. Найдите мне полицейский отчет. Достаньте из запертого сейфа фотографии или разыщите хотя бы одного беспристрастного свидетеля. Истории рассказывать легко, но давайте оперировать фактами.

— Факт первый. — Бобби загнул палец. — Если Джимми был так несчастлив в браке, то почему он не развелся?

— Он пытался. И тогда Натан впервые заболел.

— Что?

— Джимми попытался уйти от Кэтрин, и Натан как по волшебству заболел. Как сказала Кэтрин, мальчик очень болен и нуждается в специальных анализах и постоянном медицинском наблюдении. Она нашла лучших специалистов, и Джимми немедленно вернулся домой. Он объявил во всеуслышание, что его сын опасно болен и он не может оставить жену в такое время. Так и пошло. Кэтрин застали в постели с другим мужчиной, Джимми разъярился — и Натан немедленно оказался в больнице. Рвота, жар, истощение — до той минуты, пока Джимми не подчинялся. И тогда Натан немедленно выздоравливал. Как вы можете себе представить, Джеймс и Марианна всерьез забеспокоились. У самого Джимми нервы были на пределе, а уж они даже боялись подумать, что происходит с их внуком.

— И они начали судебный процесс по делу о плохом обращении с ребенком, — подытожил Бобби. Он остановился и пристально взглянул на Харриса. — Вы собрали те факты, которые поддерживают вашу версию, Харрис, в то время как лечащий врач Натана настаивает на исключительно медицинских причинах болезни.

— Этот? — Харрис фыркнул и тоже остановился. — Пусть передаст привет жене и детям. Кэтрин обвела бедолагу вокруг пальца. Он готов сказать, что луна сделана из сыра, если ее это порадует. Полгода назад Джимми обнаружил, что его супруга спит с красавцем доктором. Именно тогда в действие вступил я, чтобы следить за Кэтрин и попытаться выяснить, что на самом деле происходит с Натаном, а точнее, защитить Натана, если до этого дойдет. Поскольку Джимми уже достаточно натерпелся. Полгода назад он начал думать о разводе.

Они стояли на углу. Мимо проносились машины, стоял шум. Но вдруг все это стало абсолютно не важно. Неожиданно Бобби понял, что именно ему сейчас скажет Харрис.

— Джеймс и Марианна имели право подозревать Кэтрин, — негромко сообщил детектив. — К несчастью, они недооценили ее ум. Гэньоны сосредоточили все свое внимание на внуке, не беспокоясь о бедном Джимми. Утром во вторник Джимми Гэньон официально подал документы на развод, а шестьдесят часов спустя он был мертв. Скажите, мистер Додж, не слишком ли это много для случайного совпадения?

— Бросьте, Харрис. Нам позвонили и сказали, будто Гэньоны ссорятся. Кэтрин и понятия не имела о подобном развитии ситуации.

— Вы смотрели телевизор в четверг вечером? Вы слышали, что бостонская полиция в этот момент находилась на вызове — та самая, которая знала Джимми и Кэтрин и проявила бы чуть больше такта в этой ситуации? Интересно, не смотрела ли и Кэтрин телевизор в тот момент?..

— Она не могла знать, что Джимми явится домой пьяный, разозлится и схватит пушку…

— Неужели? Я знаю уйму жен, умеющих нажать на нужную кнопку, чтобы спровоцировать ссору, — это лучший способ подпалить мужу задницу. Наверное, вы и сами такое видели, мистер Додж. Нет на свете такой женщины, муж которой ни разу не мечтал бы об убийстве.

Харрис многозначительно взглянул на него, и на этот раз Бобби не нашелся с ответом.

— Она будет звонить вам снова, — предупредил Харрис. — И говорить, будто ее сын смертельно болен, а вы ее единственная надежда. Она станет молить вас о помощи. Вот так обычно поступает Кэтрин, мистер Додж: разрушает людям жизнь.

— Вы и правда думаете, что она убила бы собственного сына, лишь бы вернуть мужа?

Харри пожал плечами:

— Мужчины вспыльчивы, мистер Додж, но давайте посмотрим правде в глаза — женщины жестоки.

 

Глава 11

Мужчина сидел за столиком кафе на Фенелл-холл и хмуро смотрел то на свой кофе, то на окружающий пейзаж. Какого дьявола случилось с этим местом? Фенелл-холл, каким он его помнил, всегда был местом средоточия маленьких бутиков, старых ирландских пабов и дрянных магазинчиков с сувенирами. Теперь его глазам представали магазин «Дисней» и фирменный салон Анны Тэйлор. Исторический район превратился в идиотский пригородный пассаж. Вот вам и прогресс.

Мужчина сердито фыркнул, отхлебнул кофе и поморщился. Он десять лет мечтал попробовать это пойло, двойной мокко, наблюдая по телевизору за тем, как персонажи фильмов, рок-звезды и актрисы отдыхают в маленьких шикарных кафе, потягивая эту дрянь. На тебе одежда по мерке, ты пьешь напиток с переизбытком кофеина, а затем садишься в потрясающий джип (рядом с тобой жена, похожая на Дженнифер Энистон, на заднем сиденье пыхтит золотистый ретривер). Здравствуй, американская мечта!

Миновали годы, и он получил ответ: двойной мокко по вкусу мало чем отличается от кошачьей мочи. Он более не рисовал в своем воображении потрясающих джипов, футбольных матчей или идеально подстриженных газонов. Он думал лишь о том, что по глупости позволил развести себя на такую сумму. Ему очень хотелось подойти к стойке. Он встанет прямо перед мрачной черноволосой барменшей с многочисленными сережками. Он ничего ей не скажет, просто встанет и посмотрит ей в лицо. Она вернет ему деньги через минуту или даже раньше. А потом торопливо выскочит через заднюю дверь и станет нервно курить, взволнованная и недоумевающая.

Хотел бы он тогда увидеть ее лицо. За последние двадцать пять лет больше всего он скучал по искаженному страхом девичьему лицу. Он хотел увидеть, как расширятся ее глаза, зрачки почернеют, а лицо начнет бледнеть. А потом наступит этот невероятно эротичный момент, когда черты оцепенеют от ужаса и ее страх перестанет быть неопределенным и смутным. И она поймет, что он действительно собирается ее убить, она сейчас полностью принадлежит ему и ничего не может с этим поделать.

Этот мужчина провел взаперти восемь тысяч триста шестьдесят три дня. Он попал за решетку, когда ему едва перевалило за двадцать. Конечно, он был очень рослым для своих лет, необычайно сильным и, как говорили соседи на суде, «до ужаса странным». И все-таки он по-прежнему оставался ребенком.

Всего несколько часов назад, в зрелом сорокачетырехлетнем возрасте, он снова стал полноправным человеком. Совет по условно-досрочному освобождению решил, будто солидный срок, проведенный в тюремных стенах, предположительно искоренил его основной инстинкт. Конечно, отсидев за решеткой почти двадцать пять лет, он станет паинькой.

Он задумался. Ничего подобного. Сказать по правде, ему больше всего хотелось кого-нибудь убить.

Мимо прошли две девушки. Восемнадцать-девятнадцать лет. Одна из них поймала его взгляд и сделала неприличный жест, а потом слегка качнула бедрами. Джинсы на ней так низко сидели и были настолько узкими, что казались нарисованными. Он почти беззвучно пробормотал одно лишь слово, и девушка внезапно ускорила шаг, таща за собой испуганную подружку. Мужчина улыбнулся и позволил им уйти. Это стало компенсацией за скверный кофе.

Его тюремная эпопея началась с камеры предварительного задержания — комнаты с двухъярусной койкой в блоке усиленного режима. «Не вздумай ничего крушить, — жестко сказал назначенный судом адвокат. — Для парня вроде тебя обстановочка в самый раз».

В первую ночь сосед по камере забился в угол и начал умолять, чтобы его не насиловали. Он с отвращением посмотрел на плачущее существо — с психами он дела иметь не желал.

На следующую ночь сосед снова плакал, и тогда он, дав волю своим инстинктам, избил маленькую дрянь до потери сознания. По крайней мере тот заткнулся. Так в его послужном списке появилось дополнительное правонарушение. Плюс репутация.

Тогда он этого не понял, но стервятники уже насторожились, тюремная молва работала вовсю. Учиненная им расправа сделала его «своим», а потом начались настоящие приключения. У белого мужчины в тюрьме два выхода: присоединиться к «арийскому братству» в поисках защиты от чернокожих и латиноамериканцев или положиться на Господа Бога. Но надежда на Божью помощь в каменных стенах «Уолпола» казалась весьма шаткой. И парень выбрал неонацизм.

Он получил подобающее образование. Как делать отверстия в стене камеры и прятать туда наркотики, а потом замазывать тайник зубной пастой. Как проносить сигареты, кокаин, героин и остальное в отворотах брюк. Как закрепить лезвие бритвы на металлической сетке кровати или внутри сливного бачка, чтобы отвадить неопытных охранников совать туда руки.

Он научился жить среди неопрятных, подлых, злых людей. Прилюдно справлять нужду. Не просыпаться от чужих воплей, но вскакивать от любого подозрительного шороха. Научился проводить день за днем, вдыхая застоявшийся, спертый воздух, пропитанный запахами мочи и хлорки.

И все-таки этого оказалось недостаточно. Его подловили на второй год. Бостонские бейсболисты пытались вырваться в финал, и вся охрана прилипла к телевизору. Латиноамериканцы появились как будто из ниоткуда и сильно избили его. Охранники поклялись, что ничего не видели. То же самое сказали двое его приятелей-неонацистов, которые тоже не отрывались от игры.

Однако он был крупным, сильным и жестоким и ухитрился поломать восьми нападающим ребра, носы и запястья. Его ударили в живот самодельным ножом, повалили наземь, как раненого носорога, и оставили истекать кровью на полу.

Потом на него наткнулся один из «арийцев».

— Трахаешь детишек, да? — сказал он и плюнул ему в лицо.

Он начал строить планы мщения, корчась на цементном полу в луже собственной крови.

Тюремная охрана не была глупа. Засунь его в общую камеру — и он умрет. Запри его в камеру на двоих — и отдаст концы его сосед. Что делать?

Одиночка — единственное, что оставалось. Ему хватило всего лишь одной недели, чтобы осознать: чертов адвокат в конце концов оказался прав — для такого человека, как он, это самая подходящая обстановочка.

Теперь он проводил дни в одиночестве, в камере шесть на восемь футов. Каждый день его выпускали на час размяться во внутреннем дворике размером с собачью будку или заняться личной гигиеной. Сквозь прямоугольное окошко, точь-в-точь по размеру лица, он наблюдал, как листья становятся зелеными, потом золотыми и бурыми. Как деревья покрываются листвой, а после обнажаются и прячутся под снегом. Как до боли медленно зима сменяется весной — месяц за месяцем, год за годом.

Лучшее, на что он мог сейчас надеяться, — стать «бегунком», то есть заключенным, выполняющим хозяйственную работу на этаже в обмен на перевод в более просторную камеру. Наверное, для него это чересчур шикарная жизнь. Самым волнующим событием стало позволение полюбоваться на Бритни Спирс по телевизору.

Так много времени. Сидеть. Строить планы. Размышлять о будущем.

Тюрьма — это власть. Власть — это деньги. Его ненавидели и боялись — он терпел. Копил сигареты, делал тайники. Ждал, когда в эти стены войдет новичок — человек, который меньше задумывается о сделанном и больше о том, что можно сотворить еще.

На это ушло восемь лет. Счастливым избранником стал парень чуть старше его самого, когда он впервые появился в «Уолполе», только костлявый, как скелет, и весь в прыщах. Он снимал неприличное видео с участием маленьких девочек, находившихся на попечении его матери. Парень отправился прямиком в камеру предварительного заключения, где ночи напролет сидел с вытаращенными глазами, прекрасно понимая, что, если за ним придут, ему не дадут ни малейшего шанса.

И тут появился этот человек. Сунул денег охраннику, и тот передал парню записку, подписанную «Мистер Босу». Снова взятки, снова записки — парень поддался и был готов на все. Мистер Босу его убедил. Если парень хочет выжить, нужно бить первым — и сильно. Создать себе репутацию сейчас, в первые две недели, и все оставят его в покое.

Парень послушался этих советов, и мистер Босу любезно дал ему еще несколько наставлений: как сделать заточку, спрятать ее, как быстро вытащить заостренный кусок металла, ударить исподтишка и поразить цель.

На латиноамериканцев он плевал. Черт с ними, они убивают белых парней просто ради развлечения. У «мистера Босу» оказались куда более грандиозные планы.

Это случилось в четверг в столовой. Парень разносил еду сокамерникам. Двое неонацистов встали в очередь. Он попросил: «Подождите, мне нужно еще кое-что взять», — обошел их с другой стороны, никто не обратил на это внимания.

Первого неонациста он ударил прежде, чем тот успел хотя бы вскрикнуть. Второй в изумлении поднял поднос и получил нож в горло.

Мистер Босу слышал рассказы о случившемся. Этот мальчишка, весивший каких-то сто пятьдесят фунтов (и то после обеда), оказался на удивление сильным. Он прыгнул на двоих заключенных, как хищник, оскалив зубы, с яростью в глазах, и обоим перерезал глотки. Кровь из артерий брызнула во все стороны. Никто из сидевших за столами не понял, от чего эти красные пятна на их рубашках — от крови, извергаемой умирающими, или от томатного соуса к спагетти.

Ад разверзся. Все остальные неонацисты повскакивали из-за столов и как тупоголовые неандертальцы бросились на ближайшего латиноамериканца, вместо того чтобы напасть на этого нескладного юнца, добивавшего их соратников.

В столовую ворвалась охрана, пинками под колени опрокидывая тех, у кого не хватило ума броситься на пол. Помещение полностью оцепили, выли сирены, а парень стоял в самом центре побоища, тряс заточкой, зажатой в окровавленном кулаке, и вопил: «Не смейте ко мне прикасаться, сукины дети!»

Это был его звездный час. «Мистер Босу» удивился и невероятно обрадовался успехам своего ученика. Через два дня, разумеется, парень исчез. Лужа крови в прачечной — и никаких признаков тела. Как поговаривали, тефтельки сегодня есть не стоит.

После этого в тюрьму отправили специальную комиссию для изучения вопроса о «преступных группировках». Начальник тюрьмы заставил заключенных посмотреть фильм о расовой терпимости. С тех пор все они, перед тем как вышибить противнику мозги, стали говорить: «Я ничего не имею против твоей национальности, сукин сын, все дело в тебе».

Несколько дней он чувствовал себя очень хорошо, а потом с прежним воодушевлением принялся рассматривать голые стены.

Тем не менее начались перешептывания и пошли слухи о загадочном мистере Босу: у него есть друзья и связи, мистер Босу — никто не знал, что это за человек, — даже за решеткой может «делать дела».

Он был удовлетворен. Сидя в абсолютном уединении, в крошечной камере, он сделал нечто особенное — стал ночным кошмаром для каждого заключенного.

Теперь, нарезая круги по внутреннему дворику, подтягиваясь, отжимаясь, разрабатывая бицепсы и качая пресс, он знал: после всего этого начнется другая жизнь. Он собирался вырваться отсюда и вернуться в свой мир, став сильнее, умнее и злее, чем раньше.

И тогда все наладится.

Прежде он был мальчишкой, подчинялся своим инстинктам и делал ошибки. Теперь он стал мужчиной. У него есть опыт, он понял всю важность терпения и знал правовую систему снаружи и изнутри.

Блистательный мистер Босу не намерен трудиться за конвейером. И выполнять тяжелую, монотонную работу. Он не будет каждый день кланяться и выражать свою благодарность за то, что ему, жалкому выродку, позволили зарабатывать себе на хлеб.

Он заслужил награду. И не собирался когда-нибудь еще возвращаться в тюрьму.

Нет, нет, у него есть планы. Можно сказать, карьера. Он задумался над этим еще до того, как связался со своим загадочным благодетелем — человеком, устроившим ему досрочное освобождение и уладившим все неизбежные формальности.

Мистер Босу собирался заработать уйму денег, делая то, что у него получалось лучше всего: разрушать чужие жизни.

Он улыбнулся, скомкал в кулаке пластиковый кофейный стаканчик и поднялся из-за стола. К нему тотчас же обернулись, посмотрели. И так же быстро отвели взгляды.

Мистер Босу уже один раз ошибся — двадцать пять лет назад. Он оставил ее в живых.

И повторять эту ошибку он не хотел.

 

Глава 12

Кэтрин ехала к отцу. Солнце садилось, еще один день подходил к концу. Зима поднимала уродливую голову. Кэтрин совсем измучилась. Ее охватила глубокая усталость, заставлявшая чересчур крепко стискивать руль и ерзать на сиденье. Джимми всегда поддразнивал жену и говорил, что она ужасный водитель и однажды уснет и разобьется насмерть, прежде чем доберется до первой остановки.

Воспоминание о Джимми отозвалось острой, режущей болью где-то в глубине. Сколько времени прошло с того момента, когда они сказали друг другу доброе слово? Сколько лет миновало с тех пор, когда они хотя бы делали вид, что любят друг друга? Наверное, это не важно. Он оставался неизменной частью ее мира, и она тосковала по нему, точь-в-точь как калеки тоскуют по отрезанной руке. Тогда у Кэтрин было все, теперь же она ощущала себя до странности ущербной.

Она подъехала к дому отца. Ее дому. Родители купили его, когда ей исполнилось пять лет. Одноэтажная постройка, окруженная точно такими же скромными домами и участками. Немногое изменилось за эти годы. Все та же белая наружная обшивка и красные ставни. Вторник — день уборки. В субботу все возились в саду. А вечером в среду отец вместе с Макглахенами и Боделлсами пил пиво и играл в карты. И сейчас во время ее визита он станет рассказывать об их детях и внуках. Кто-то из ее сверстников теперь заправляет бакалейным магазином, кто-то работает в банке, кто-то водит грузовик и бахвалится собственным домом, кучей лохматых ребятишек и веселых собак. Дети, с которыми она играла, жили нормальной, счастливой жизнью.

Иногда, вскоре после того как случилось несчастье, она удивлялась: почему на ее месте не оказался никто из них? И никто из них не увидел синий «шевроле»? Почему их не остановили и не предложили поискать загадочную пропавшую собаку?

Господи, она ненавидела эту улицу.

Кэтрин припарковала «мерседес». На отцовском крыльце горел фонарь, освещая коротенькую кирпичную дорожку и четыре ступеньки, ведущие к парадной двери. Она глубоко вздохнула, приказав себе не забывать о деле, и вылезла из машины.

Ее охватил холод, и Кэтрин невольно задрожала. Она посмотрела вперед, туда, где под деревьями густел сумрак — точь-в-точь темный туннель, откуда нет выхода. Она оглянулась и увидела то же самое.

И почувствовала, как ненавидит это проклятое место — дом, сад, обстановку семидесятых годов. Жестокая судьба привела сюда ее родителей. И насколько она могла судить, еще большей, на этот раз сознательной, жестокостью оказалось то, что они не переехали.

«Дело не в обстановке, — твердил ее отец после случившегося. — Это был всего лишь один человек. Если мы переедем, как отнесется к этому Кэтрин?»

«Я бы подумала: вам не все равно».

Кэтрин втянула в себя воздух, почувствовав, что у нее вот-вот перехватит дыхание, сжала кулаки и мысленно приказала: «Подумай о чем-нибудь хорошем». А потом добавила: «К черту!» — и направилась к дому.

Отец уже ждал ее. Она поднялась по ступенькам, он открыл деревянную дверь, позволив ей пройти, а сам посторонился. Потом взял ее пальто и, по своему обыкновению, спросил:

— Как доехала?

— Хорошо.

— Пробки?

— Нет.

Он фыркнул.

— С другой стороны, возвращаться в город в субботу вечером…

— Я постараюсь.

Отец снова что-то проворчал насчет машин (ему не нравилось ее место жительства еще больше, чем ей — его), а потом вялым жестом пригласил ее в маленькую гостиную. Все тот же мохнатый золотистый ковер и диван с коричневой обивкой. Однажды Кэтрин предложила ему сменить обстановку. Он покачал головой: диван был удобным, ковер — практичным. Отец не хотел никаких «фантазий».

Кэтрин присела на краешек узенького кресла, сложив руки на коленях. Входя в эту комнату, она всегда чувствовала себя так, будто попадала в черную дыру: непонятно, куда смотреть и как себя вести. Сегодня она выбрала пятнышко на ковре и уставилась на него.

— Мне нужно с тобой поговорить, — тихо сказала она.

— Хочешь пить? Принести тебе что-нибудь?

— Нет.

— У меня есть содовая, она же тебе нравится.

— Я не хочу пить, папа.

— Может быть, простой воды? После такой долгой поездки у тебя, наверное, совсем в горле пересохло. Давай-ка я принесу воды.

Она сдалась. Отец, шаркая, пошел на кухню, а вскоре вернулся с двумя стаканами с нарисованными маргаритками. Кэтрин сделала несколько глотков.

— Ты знаешь о случившемся, — сказала она.

Отец не смотрел на нее, его взгляд блуждал по комнате. Наконец он остановился на портрете своей жены, висевшем над камином. Кэтрин показалось, что отцовское лицо сразу стало старым и грустным.

— Да, — наконец ответил он.

— Мне очень жаль, что все так закончилось и что Джимми мертв.

— Он тебя обижал, — сказал отец. Кэтрин впервые услышала нечто подобное из его уст.

— Иногда.

— Он был плохим человеком.

— Неправда.

— Ты так нуждалась в его деньгах? — спросил отец, и Кэтрин поразилась внезапному гневу, прозвучавшему в его голосе.

Она запнулась, руки у нее затряслись. Она попыталась сделать еще глоток, но стакан дрожал в ее кулаке. Больше всего ей хотелось выбежать отсюда.

— Он был добр к Натану.

— Плевал он на вас обоих.

— Папа…

— Ты должна была уйти от него.

— Все сложнее…

— Он тебя бил! Тебе следовало его бросить! И вернуться домой.

Кэтрин открыла рот. Она не знала, что сказать. Отец никогда ей такого не предлагал, да и вообще ничего не говорил по поводу ее брака. Он пришел на свадьбу, пожал Джимми руку и пожелал новоиспеченному супругу удачи. Он был слишком занят покером, встречами ветеранов и повседневными делами. На Рождество и День благодарения он исправно появлялся в доме родителей Джимми, ел индейку, дарил Натану подарки, целовал Кэтрин в щечку — вот и все, потом отец снова возвращался к себе домой, в то место, которое он так любил, а Кэтрин ненавидела. Иногда она думала: как все могло бы обернуться, если бы мать была жива? Кто знает?

— Это не важно, — наконец сказала она.

— Мне кажется, наоборот. — Отец тоже отхлебнул воды.

— Тем не менее есть одна проблема. Гэньоны, родители Джимми, возбудили против меня дело по поводу опеки над Натаном. — Она вздернула подбородок. — Они заявляют, будто я плохо с ним обращаюсь.

Отец ничего не ответил. Он сделал еще пару глотков, покрутил стакан в руках, снова отхлебнул. Молчание затянулось. Кэтрин недоумевала. Где бурные эмоции? Неужели он не собирается бросаться на защиту дочери? Минуту назад отец провозгласил, что ей уже давно следовало обратиться к нему за помощью. А теперь?

— Он болен? — спросил отец.

— Они говорят, я причиняю Натану зло, кормлю его испорченной пищей. Они думают, я намеренно сделала так, чтобы он заболел.

Отец поднял глаза:

— Это правда?

— Папа!

— Он же все время в больнице.

— Натан нездоров!

— Но доктора никогда ничего не находили.

— Сейчас у него панкреатит. Позвони доктору Рокко, ну хоть кому-нибудь! — Она вскочила. — Это мой сын! Я прошла огонь и воду, пытаясь ему помочь. Как ты можешь… Как ты смеешь! Черт тебя побери, как ты смеешь?!

Кэтрин кричала как безумная, на шее у нее вздувались вены, а в глубине сознания нарастала уверенность: именно это она и хотела сделать уже давным-давно, С того самого дня, когда подняла трубку и услышала, как Джимми равнодушно обсуждает с адвокатом грядущий развод.

«Вы уверены, что деньги ей не достанутся? — спрашивал он. — Мои родители непоколебимы, они не оставят ей ни цента».

«Она не получит ни Натана, ни денег, — уверял его адвокат. — Все предусмотрено. В течение часа документы будут готовы».

— Я люблю своего сына! — кричала она отцу. — Почему никто не верит, что я люблю Натана?

А потом она сломалась. Ноги подкосились, и Кэтрин рухнула на этот ужасный коричневый диван, опустила плечи, из ее горла вырывались странные икающие звуки. Она не могла собраться с силами. Потерянная, напуганная мыслями о будущем: когда у нее не останется не только Джимми, но и Натана, ей придется вернуться в свою кишащую крысами квартиру. Ни семьи, ни денег. Одна. И снова на улице появится синий «шевроле». А в земле откроется дыра. И на этот раз ничто ее не спасет.

Отец по-прежнему сидел напротив нее и не отрываясь смотрел на портрет жены. Это придало Кэтрин сил. Она собралась с духом и вытерла сухие глаза тыльной стороной ладони.

— Ты меня поддержишь? — тихо спросила Кэтрин.

— Тебе нужны деньги?

— Нет, папа. — Ее голос снова обрел силу. Она заставила себя говорить спокойно, словно с ребенком. — Будет судебное слушание. Сегодня я встретилась со своим адвокатом. Гэньоны найдут свидетелей, чтобы оговорить меня. Мне тоже нужны свидетели, которые подтвердят: я хорошая мать. Или по меньшей мере, что я не представляю угрозы для Натана, — оговорилась она.

— Где он сейчас?

— В больнице. У него панкреатит.

— Разве ты не должна быть там?

— Конечно, мне следует поехать туда! — Кэтрин попыталась вдохнуть поглубже. — Но я здесь, папа, и говорю с тобой о будущем Натана, поскольку не хочу потерять своего сына, кто бы там что ни думал!

— Гэньоны — неплохие люди, — отозвался тот.

— Да, по-своему. Я уверена, они обожают Натана.

— Он — это все, что у них теперь осталось.

— Он — это все, что осталось у меня.

— Думаю, они о нем позаботятся.

Кэтрин заморгала, чувствуя легкое недоумение.

— Я тоже стану о нем заботиться.

Отец наконец взглянул на нее, и ее напугала боль, которую она увидела на его лице.

— Ты была таким счастливым ребенком.

— Папа?

— Я смотрел наше семейное видео. Убирался на чердаке и нашел старые кассеты. У меня ведь артрит, ты знаешь, мне трудно подниматься по лестнице. И потому я подумал: надо разобрать эти коробки, вычистить там все, пока я еще могу залезть на чердак. И я нашел старые пленки. Вчера вечером я их просмотрел.

Она не могла сказать ни слова. В глазах отца блестели слезы.

— Ты была такая славная, — прошептал он. — С «конским хвостом», перевязанным большим красным бантом. Твоя мама каждое утро расчесывала тебе волосы, и ты сама выбирала ленточку. Красный был твоим любимым цветом. А еще — розовый. Ты играла во дворе. Наверное, снимали твой день рождения, хотя пирога я не заметил. Пришли твои друзья, и мы наполнили бассейн. Вы смеялись, брызгались и визжали, когда я включал шланг. Вы смеялись, — повторил он почти беспомощно. — Кэтрин, я больше двадцати лет не видел тебя смеющейся.

У нее что-то сжалось в груди. Она хотела ответить ему, но в результате лишь покачала головой, как будто в знак возражения.

— Мама тебя так любила. — Отец быстро встал и отвернулся от нее. — Я рад, что она умерла. И не увидела того, что случилось потом.

— Папа…

— Здесь что-то не так, Кэтрин. Ты возвратилась к нам. Бог свидетель, мы были бесконечно благодарны Ему за то, что ты вернулась из ада. Но что-то произошло. Наша маленькая девочка умерла, и я не знаю, кто сейчас стоит передо мной. Ты перестала смеяться. Иногда я даже не уверен, способна ли ты чувствовать хоть что-нибудь.

Она снова качнула головой, но он энергично закивал, словно достиг наконец цели, ради которой проделал столь долгий путь. Отец повернулся к Кэтрин, и она заглянула ему в глаза.

— Ты должна отдать им Натана.

— Он мой сын.

— У них много денег, они как следует о нем позаботятся. Может, найдут хорошего врача.

— Я и сама пыталась найти ему хорошего врача!

Отец продолжал говорить, будто не слыша ее:

— Они ему помогут. Именно так, наверное, нам и следовало поступить уже давно.

Кэтрин встала.

— Ты мой отец. Я прошу поддержки, стоит ли мне на тебя рассчитывать?

— Ты делаешь ошибку.

— Я могу на тебя рассчитывать?

Он потянулся к ней, словно собираясь взять за руку. Она в бешенстве отдернула ее. Отец грустно улыбнулся.

— Ты была счастливым ребенком, — повторил он. — Наверное, еще не поздно. Может, если ты сделаешь правильный выбор, то снова будешь счастлива. Ты же знаешь, именно этого хотела твоя мать. Даже когда она заболела раком. Она не просила Бога сохранить ей жизнь. Она молилась, чтобы Он позволил снова увидеть твою улыбку. Но ты не улыбалась, Кэтрин. Твоя мать умирала, а ты не соизволила хотя бы слегка скривить губы.

— Ты на меня сердишься? Вот в чем дело? Ты злишься, что я не улыбалась, когда моя мать умирала? Ты… ты…

Кэтрин не могла говорить. Изумление и гнев охватили ее. Если бы ей удалось дотянуться до каминной полки, она бы ухватилась за нее и обрела опору. В следующее мгновение Кэтрин увидела, словно посторонний предмет, свою собственную руку, схватившую латунный подсвечник. Она явно намеревалась запустить его отцу в голову.

Кэтрин не знала, чему удивляться сильнее: глубине скорби или силе гнева.

— Спасибо за то, что уделил мне время, — донесся до нее собственный голос. Она опустила руки, с трудом разжала кулаки. Вдох — выдох. К ней возвращалось спокойствие. Ледяное спокойствие. Но это лучше для нее и для ее отца, чем любое другое чувство.

Кэтрин взяла пальто и осторожно пошла к двери.

Отец стоял на пороге позади нее и наблюдал, как она спускается по ступенькам и идет к машине. Он поднял руку в знак прощания, и легкомыслие этого жеста заставило ее прикусить нижнюю губу, чтобы удержать вопль.

Двигаясь с отработанной четкостью, Кэтрин вывела машину задним ходом и медленно выехала с подъездной дорожки. Снять с тормоза, переключить коробку скоростей, нащупать педаль газа. Она поехала по улице, поджав губы так, что они превратились в одну бескровную полоску.

Ей нужна помощь. Адвокат выразился предельно ясно. Если ее никто не поддержит, Гэньоны выиграют дело и отнимут у нее Натана. Скорее всего Кэтрин больше никогда его не увидит.

Она останется одна. И погибнет.

Боже, что ей делать?

Она не могла собраться с мыслями, но отчаянно искала выход. Ну конечно, вот почему ей не удается сосредоточиться. Она поняла это лишь на третьем или четвертом перекрестке. Подняла глаза и взглянула в зеркальце заднего вида.

Кто-то воспользовался ее губной помадой, Кэтрин оставила косметичку на сиденье. Это был ее любимый цвет, темно-красный, цвет праздничных роз — или свежепролитой крови.

Послание оказалось коротким: «Смерть».

 

Глава 13

Бобби пришел домой. На автоответчике было около тридцати сообщений. Двадцать девять — от жаждущих крови репортеров, причем буквально каждый из них обещал изложить его версию событий в обмен на эксклюзивное интервью. Тридцатое — от лейтенанта Бруни. Тот приглашал его на ужин.

«Ну же, приезжай, — взывал голос Бруни. — Рэйчел приготовила целого быка, а в качестве гарнира — уйма жареной картошки. Мы наедимся до отвала и поболтаем о том о сем. Повеселимся».

Бруни был славным парнем. Он всегда заботился о своих подчиненных и старался сплотить их. Приглашение звучало искренне, и Бобби следовало его принять. Полезно иногда выбраться из дома и не думать о грядущих бедах. Но он знал, что никуда не пойдет.

Бобби отошел от автоответчика и направился в крошечную кухню. Открыл холодильник и осмотрел пустые полки.

Ему хотелось позвонить Сьюзен. Позвонить и сказать… что? «Я идиот, ничтожество или, еще хуже, — я убийца». Все это звучало так безнадежно. И ничего не меняло.

Пицца, подумал он. Он отправится в ближайшую закусочную и закажет себе пиццу. Но грезы о еде навели его на размышления о пиве, а те, в свою очередь, вызвали внезапное сердцебиение. Рот увлажнился.

Да, вот оно! К черту добросердечного лейтенанта. К черту Сьюзен, она слишком хороша для него. К черту даже загадочную и опасную Кэтрин Гэньон, которая вцепилась ему когтями в душу и заставила его пускать слюни, как комнатную собачку. К черту их всех! Ему не нужны люди.

Только пиво.

И тут до него дошло (эта мысль возникла в единственном еще не затуманенном участке мозга): если он ничего не сделает прямо сейчас, то этот вечер закончится в баре. Однажды такое уже случилось — он пошел и напился.

Бобби взял трубку и позвонил. А потом, прежде чем успел пожалеть об этом, направился к двери.

Доктор Лейн провела его прямо в кабинет. В последний раз, когда Бобби ее видел, на ней был строгий костюм. Темно-желтые брюки, прямой жакет, блузка цвета слоновой кости. Он подумал, что доктор Лейн одевается дорого, но тем не менее с явным безразличием к своему внешнему виду. Она выглядела слишком по-мужски — примерно как бизнес-леди, которой предстоит присутствовать на каком-нибудь заседании. Этот костюм не вязался с ее улыбкой.

Сегодня, в субботу, когда Бобби попросил вытащить его из депрессии, она решила отказаться от делового стиля. Вместо этого, учитывая холодную погоду, доктор Лейн надела коричневые гетры и теплый вязаный ирландский свитер с отложным воротом, выгодно оттенявший ее длинные каштановые волосы. Она смотрелась так, как будто собиралась понежиться в кресле перед огромным камином в обществе хорошей книги или приятного мужчины.

Это необычайно смутило Бобби. Он разматывал шарф и снимал пальто, избегая смотреть ей в глаза.

— Могу я предложить вам что-нибудь выпить? — спросила Элизабет, стоя на пороге кабинета. — Вода, кофе, содовая, горячий шоколад…

Он предпочел колу, отказавшись от стакана. Она заняла место за столом, а Бобби устроился на том же стуле, что и в пятницу, присев на самый краешек.

— Спасибо за колу, — сказал он.

— Я рада вас видеть.

— Простите, если испортил вам вечер.

— Ничего.

— А у вас были какие-то планы? — внезапно поинтересовался он.

— Я собиралась пойти в магазин и купить фикус.

— Ого.

— Точно, — согласилась она.

— А потом? — глупо спросил Бобби. — Что вы собирались делать потом?

Она взглянула на него с неприкрытым изумлением. После пятничного визита он избрал в качестве основной тактики обмен любезностями, и они оба это поняли. В какой-то момент ему показалось, что сейчас доктор Лейн его разоблачит, заставит прекратить пустую болтовню, но она вдруг принялась отвечать на вопросы.

— Честное слово, сегодня я не делала ничего интересного. Хотела отправиться на пробежку, но передумала: на улице оказалось слишком холодно. Собиралась что-нибудь приготовить, а потом поняла: мне лень. Начала читать, однако сразу же стала клевать носом. В общем, по большей части я провела время в размышлениях о жизни, а затем просто махнула на все рукой. Можно сказать, у меня был прекрасный день. А у вас?

— А я плюнул на ваш совет.

— Неплохо для начала. И чем вы занимались?

Бобби подумал, что стоит рассказать ей все.

— Вчера вечером я пошел в бар.

Она выжидающе взглянула на него.

— И в результате напился.

— Сильно?

— Да. — Он вздохнул. — Хотя и не собирался этого делать.

— Вы много пьете, Бобби?

— Скорее нет. — Он всерьез задумался над ответом. Бобби не был уверен, что его слова понравятся ему самому, но в конце концов сказал: — Все намного лучше, когда я не пью.

— Полагаю, у вас есть некоторый опыт в данной области?

— Можно и так сказать.

Бобби крутил банку в руках. На расстоянии ковер казался темно-зеленым, но узор его вовсе не одноцветный, а состоит из нитей разных оттенков зеленого.

— Мой отец здорово пил, — сказал он. — Очень сильно. Каждый вечер. Приходил с работы и шел прямо к холодильнику за холодным пивом. Он говорил, это помогает ему расслабиться. В конце концов, что такое пара банок пива? Ничего страшного. Мы с братом были еще маленькие. Мы верили словам отца. Хотя какое-то время спустя стали понимать: это не просто «пара банок пива». Когда я поступил в академию, то после смены стал ходить в бар. Трепался там с ребятами, веселился, выпивал свою пару баночек. Ну, вы понимаете, это помогало мне расслабиться. Но потом я превысил норму. Может, даже выпил слишком много, настолько, что на следующий день опоздал на службу. А однажды вечером мне позвонил один приятель с места аварии. Главными ее героями были мой отец и дерево. Плохая новость: он ехал со скоростью сорок миль в час, и его фура буквально обернулась вокруг ствола. Хорошая новость: он отделался ободранным лбом. Машина разбилась в хлам, но отец уцелел.

Бобби поднял глаза.

— Он был пьян. Это выяснилось, когда его заставили дыхнуть в трубочку. Ему вообще не следовало садиться за руль. Папаше дьявольски повезло, что он протаранил всего лишь дерево. Этот случай сильно его напугал. И меня тоже. Это наподобие той рекламы: вот твоя жизнь сейчас, а вот твоя жизнь, когда ты пьян. И потому мы дали слово: я сказал, что больше не буду пить, если он завяжет. Я думал, делаю это, чтобы помочь ему. Наверное, он тоже думал, что помогает мне.

— И это сработало?

— Насколько я знаю, почти десять лет мы оба держались. До вчерашнего вечера.

— Почему, Бобби?

Он спокойно ответил:

— Я мог бы сказать, что меня угощали друзья. Или что впервые за много лет мне не нужно было выходить в утреннюю смену и потому можно выпить. Мог бы сказать, что одна баночка после десяти лет воздержания не повредит. Я много чего мог бы сказать.

— Но вы бы солгали?

— Я все еще вижу его лицо, — прошептал Бобби. — Каждый раз, стоит закрыть глаза, все повторяется снова. Черт подери, я делал свою работу. — Он опустил голову. — Боже, я не думал, что будет так трудно.

Она промолчала. Эти слова, такие тяжелые сами по себе, просто повисли в воздухе. Бобби наконец поднес напиток к губам и сделал глоток. Потом, уставившись в потолок, увидел образ Джимми Гэньона. Мужчины, целившегося из пистолета в жену и ребенка. Человека, череп которого разнесла пуля Бобби.

«Знаете ли вы, какое выражение застывает на лице убитого? Удивление. А вы видели, как остальные относятся к убийце? С почтением, жалостью и страхом».

— И вы снова собираетесь запить? — негромко спросила Элизабет.

— Да.

— Вам не кажется, что стоит вступить в Общество анонимных алкоголиков?

— Не люблю обсуждать свои проблемы с посторонними.

— Тогда, может, лучше поговорить обо всем с отцом?

— Я не люблю обсуждать свои проблемы с отцом.

— А на чью помощь вы рассчитываете, Бобби?

— Наверное, только на вашу.

Доктор Лейн задумчиво кивнула.

— Вы кое-что должны знать, прежде чем мы пойдем дальше, — сказала она. — Я некоторым образом вовлечена в это дело. Я виделась с судьей Гэньоном.

— Что?!

— Он не мой пациент.

— Какого хрена? — Бобби сорвался с места и с яростью взглянул на нее, он просто поверить не мог. — Разве это не столкновение интересов? Как вы можете?.. Сначала вы общаетесь с человеком, у которого возникли проблемы, а потом даете консультацию тому, кто преследует его в судебном порядке…

Доктор Лейн вскинула руку:

— Я беседовала с судьей Гэньоном полгода назад. Я поговорила с ним полчаса, а потом порекомендовала ему своего коллегу — как мне показалось, он сможет ему помочь.

— Зачем он к вам приходил? О чем хотел узнать? — Бобби оперся на стол, стиснул челюсти. Он был зол как черт и знал, что все написано у него на лице.

Элизабет невозмутимо продолжала:

— Судья пришел ко мне, поскольку хотел знать мнение профессионала. С его позволения, я сообщу вам, о чем шла речь. Но предупреждаю, не уверена, будто это поможет.

— Говорите!

— Сядьте.

— Говорите!

— Мистер Додж, пожалуйста, сядьте.

Ее лицо оставалось спокойным. Бобби недовольно отошел от стола, вернулся на место, взял банку из-под колы и принялся ее крутить в руках. Сердце его бешено колотилось — страх, паника. Черт возьми, он устал чувствовать себя так, словно весь мир отдалился от него и он никогда больше не сумеет контролировать ситуацию.

— Судья Гэньон пришел ко мне по рекомендации своего коллеги. Он искал специфическую информацию касательно некоего психологического феномена. Возможно, вы об этом слышали. Синдром Мюнхгаузена.

— Черт.

— Судья кое-что рассказал мне о своей невестке Кэтрин. Он хотел выяснить, может ли человек с ее прошлым подходить под описание больного, страдающего синдромом Мюнхгаузена. По сути дела, он спрашивал — чисто теоретически — не является ли болезнь его внука выдумкой Кэтрин или, может, она намеренно поддерживает его в таком состоянии, чтобы привлечь внимание к самой себе.

— И что вы ответили?

— Сказала, что это не в моей компетенции, но, судя по всему, не похоже на симптомы синдрома Мюнхгаузена. Если он действительно думает, будто его внук в опасности, пусть немедленно обращается к специалистам и изолирует ребенка от матери правовым путем.

— Он так и собирается поступить?

— Не знаю. Он взял у меня телефон человека, которого я ему порекомендовала, и поблагодарил за консультацию.

— Судья просил у эксперта совета, поскольку речь шла о безопасности его внука, но ничего не предпринял в течение шести месяцев?

— Бобби, — тихо сказала Элизабет, — я не знаю, что творится в этой семье. И, заметьте, вы тоже не знаете.

— Нет, — с горечью признал он. — Я просто выступил в роли судьи и присяжных и застрелил человека. Черт знает что.

Элизабет подалась вперед. Ее лицо выражало дружелюбие.

— Вчера вечером вы сделали очень верное наблюдение. Вы сказали: «Боевые единицы не располагают такой роскошью, как информация». Вы помните это, Бобби?

— Да.

— И вы по-прежнему так думаете?

— Тот парень мертв. Неужели это все, что я могу сказать в свое оправдание?

— Это не оправдание, Бобби. Это факт.

— Ну да. — Он скомкал банку из-под колы и отбросил ее. — Заковыристая задачка.

Элизабет перебирала бумаги на столе. Пауза затягивалась.

— Мы можем поговорить о вашей семье? — спросила она.

— Нет.

— Тогда о том, что случилось?

— Черт! Нет.

— Хорошо. Давайте побеседуем о вашей работе. Почему вы пошли в полицию?

Бобби пожал плечами:

— Понравилась форма.

— Кто-нибудь из вашей семьи служил в силовых структурах? Друзья, родственники, знакомые?

— Нет.

— Значит, вы — первый? Положили начало новой семейной традиции?

— Просто я такой. Трудный ребенок. — Бобби по-прежнему был настроен воинственно.

Элизабет вздохнула и побарабанила ногтями по столу.

— Бобби, что привело вас в полицию? Почему среди всех прочих профессий вы выбрали именно эту?

— Не знаю. Когда я был мальчишкой, то собирался стать или космонавтом, или копом. Стать космонавтом оказалось куда сложнее, поэтому я выбрал профессию копа.

— А ваш отец?

— А что отец? Он не возражал.

— Кем он работал?

— Водителем грузовика в компании «Жиллетт».

— А мама?

— Не знаю.

— Вы когда-нибудь расспрашивали отца о ней?

— Быстро перестал. — Он многозначительно взглянул на Элизабет. — Эй, это уже пошел разговор о моей семье.

— Вы правы. Значит, вы стали полицейским, поскольку стать космонавтом было не в пример труднее. Но почему именно отряд специального назначения?

— Что-то вроде вызова, — немедленно ответил Бобби.

— Вы хотели быть снайпером? Привыкли обращаться с оружием?

— Из винтовки до тех пор стрелять не приходилось.

Он окончательно сбил ее с толку.

— Вы не умели стрелять из винтовки? До того, как попали в отряд специального назначения?

— Да. Мой отец коллекционировал оружие, делал кое-что на заказ, в основном пистолеты. Если честно, отец вообще мало интересовался стрельбой, ему просто нравилось мастерить оружие. Его привлекала техника, красота самой вещи.

— Так как же вы стали снайпером?

— У меня хорошо получалось.

— Хорошо получалось?

Бобби вздохнул.

— Когда я проходил отбор, то сдавал экзамен на степень владения оружием по своему выбору. Я взял винтовку и неплохо справился. Немного практики — и я достиг уровня профи, в общем, лейтенант предложил мне стать снайпером.

— Значит, на ты с оружием?

— Наверное. — При этой мысли Бобби стало неловко, и он тотчас добавил: — Но быть снайпером — это не только стрелять. Официальная должность — снайпер-наблюдатель.

— Объясните.

Бобби чуть подался вперед.

— Слушайте. Раз в месяц я отправляюсь в тир, чтобы не утратить навык. Но в реальной боевой ситуации шанс, что мне придется стрелять, один к тысяче — может, один на миллион! Ты тренируешься, чтобы быть готовым ко всему. Изо дня в день я занимаюсь наблюдением. Снайперы — это разведка. Мы используем оптические прицелы и бинокли, разглядывая то, что больше никто не может увидеть. Мы определяем, сколько людей находится на месте событий, как они одеты, чем заняты. Снайперы — это глаза спецгруппы.

— Это вы тоже отрабатываете?

— Постоянно. Играю в «Кима» и все такое.

— В «Кима»?

— Ну да. Не помню, откуда это взялось, так называется какая-то книга или что-то в этом роде. Эдакое упражнение на тренировку внимания. Ты занимаешь позицию, и инструктор дает тебе минуту на то, чтобы обнаружить десять объектов и описать их. Берешь бинокль — и вперед. — Он указал на банку из-под колы. — Я вижу объект, предположительно покореженную банку из-под газировки, вероятно, колы, новую, красно-белого цвета, — Бобби слегка повернул ее, — судя по всему, пустую. Вижу объект, предположительно кусок провода, примерно восемнадцать дюймов длиной, в зеленой обмотке. С одного конца срезан, внутри медная проволока. И так далее.

Доктор Лейн взглянула на него с изумлением.

— Значит, вы натасканы на то, чтобы все замечать? А это не мешает вам в повседневной жизни? Куда бы вы ни пришли, вы повсюду видите всякие мелочи.

Бобби поморщился и снова пожал плечами.

— Сьюзен сказала бы вам, что я ни черта не замечаю. Когда она в последний раз сделала стрижку, до меня дошло только через два дня.

— Кто такая Сьюзен?

— Моя девушка… — Он запнулся. — Бывшая девушка.

— Вы упоминали о ней в пятницу. Я думала, у вас все в порядке.

— Я соврал.

— Почему?

— Я пришел к вам в первый раз и чувствовал себя неуютно. Черт возьми, думайте что угодно. Я мужчина. Иногда мужчины врут.

Доктора Лейн, видимо, не удивило это заявление.

— Так что случилось со Сьюзен?

— Не знаю.

— Она просто ушла?

— Не то чтобы… — Он вздохнул. — Это я ушел.

— Вы ушли? Подождите, я хочу понять. Вы вообще не общались со своей девушкой после той перестрелки?

— Нет.

— Почему?

— Не знаю.

— Хреново.

Она сказала именно так, и он от неожиданности моргнул.

— Вы ведь разумный человек, Бобби Додж. Куда разумнее, чем представляетесь. Если вы что-то делаете — значит, на то есть причины. Так почему же вы не поговорили со Сьюзен? Неужели вам просто плевать?

— Не знаю. — Бобби осекся.

Элизабет была права: он знал.

— Я подумал, она испугается. В представлении Сьюзен полицейские — это такие славные ребята, которые поддерживают порядок. Она считает, копы не вышибают людям мозги, да еще на глазах у их собственных детей.

— А вдруг ваша девушка все поймет?

— Я уверен, что нет.

— Какая неимоверная забота с вашей стороны.

— Вы спросили — я ответил.

— Именно так. Вы не правы, и вы об этом знаете.

Он выпрямился:

— Какого черта, откуда вам все известно?

— Бобби, я хочу спросить у вас кое-что, и можете не отвечать прямо сейчас. Хорошенько подумайте над этим, прежде чем произнесете хотя бы слово. В мире Сьюзен полицейские — славные ребята… или в мире Бобби? Это Сьюзен считает, будто полицейские не вышибают людям мозги, или вы сами? Вы как-то сказали, это сводит вас с ума. Бобби, разве вы не испугались?

Он молчал. Его взгляд был прикован к ковру.

— Вы несколько раз повторили, что убили Джимми Гэньона на глазах у его сына. Судя по всему, вас действительно это беспокоит. С кем из действующих лиц вы себя соотносите? Что вас тревожит больше — когда отец, такой сильный, умирает на глазах у ребенка или когда беспомощный ребенок наблюдает за смертью любимого человека?

Бобби не поднимал глаз.

— Бобби? — требовательно спросила она.

Он наконец взглянул на нее и сказал:

— Я не хочу больше об этом говорить.

Он уже надел пальто и принялся заматывать шарф, а потом поинтересовался:

— Вы думаете, судья Гэньон прав?

Элизабет, сидя на краешке стола, наблюдала за тем, как ее пациент одевается, и чувствовала себя обманутой.

— Понятия не имею.

— Такое нелегко представить: женщина причиняет вред своему ребенку лишь затем, чтобы привлечь к себе внимание.

— Синдром Мюнхгаузена не так уж распространен, но я читала, в среднем наблюдается тысяча двести новых случаев в год.

— И каковы признаки?

— Ребенок с длительной, но непонятной болезнью, когда симптомы противоречат друг другу. Он прекрасно чувствует себя целую неделю, потом внезапно заболевает и так далее. Семья, в которой часто и загадочно умирают новорожденные дети.

— Сегодня я разговаривал с лечащим врачом Натана Гэньона, — кратко сказал Бобби. — У него нет никакого определенного диагноза.

Элизабет сделала паузу.

— Вы думаете, это была хорошая идея?

Бобби взглянул на нее:

— Хорошая идея или нет — теперь уже не важно.

— Что вы делаете, Бобби?

— Надеваю шарф.

— Вы поняли, о чем я.

— Гэньоны возбудили против меня уголовное дело. Вам никто об этом не говорил? Они предпринимают какие-то хитрые маневры, пытаясь обвинить меня в убийстве их сына. Если честно, док, то слово «хороший», по-моему, едва ли применимо к моей нынешней жизни.

— Да, быть обвиненным в убийстве — это нелегко.

— Вы так думаете?

Доктор Лейн с трудом преодолела желание ответить на его сарказм.

— Бобби, вечером в четверг случилась ужасная трагедия. Для вас. Для Гэньонов. Для маленького Натана. Неужели вы и вправду думаете, будто какая-то информация поможет вам забыть о том, что вы убили человека?

Бобби пристально посмотрел на нее. Во взгляде его темно-серых глаз сквозило нечто новое, чего она прежде не видела. От этого у нее слегка перехватило дыхание. По коже побежали мурашки.

— Я хочу во всем разобраться, док, — тихо сказал он. — Если она вредит сыну и если она использовала меня, чтобы избавиться от своего мужа… Кэтрин Гэньон, наверное, думает, будто умеет обращаться с мужчинами. Но такой, как я, ей еще не попадался.

Он завязал шарф.

Элизабет тяжело вздохнула и покачала головой. Она многое хотела ему сказать, но знала: добра из этого не выйдет. Он не готов ее слушать. Может, Бобби еще не понял, но она уже поняла, с кем именно из участников трагедии он себя соотносит, и это был не Джимми Гэньон.

— Вы не несете никакой ответственности за Натана Гэньона, — негромко произнесла Элизабет, но Бобби уже вышел.

 

Глава 14

Кэтрин приехала в больницу. Натан еще спал, аппарат отсчитывал удары сердца, морфин медленно поступал в кровь. Ночной сиделке, в общем, не о чем было докладывать. Натану по-прежнему вводят внутривенные, температура спала, боль его не мучает. Вероятно, завтра мальчика можно забрать домой, Кэтрин следует поговорить с врачом.

Кэтрин выглянула в длинный полутемный коридор. Датчики попискивали, гудели аппараты искусственного дыхания, в своих кроватях беспокойно метались больные. Больница ночью: слишком мало персонала, чересчур много незнакомцев. И повсюду темные углы.

— Натан очень болен, — повторила она.

— Да.

— Мне кажется, ему нужен усиленный уход. Нет ли здесь частной сиделки, которую можно нанять, или кого-нибудь в том же роде? Я все оплачу.

Сестра взглянула на нее:

— Мэм, в этом учреждении за больными ухаживаем только мы.

— Это мой сын, — тихо сказала Кэтрин. — Я за него волнуюсь.

— Милочка, все здесь чьи-то дети.

Сиделка ничем не могла ей помочь. Кэтрин в конце концов вызвала врача, но разрешения забрать Натана он ей не дал. Мальчику, учитывая его состояние, необходимо оставаться в больнице.

Что еще за состояние, в бешенстве подумала она, если никто ничего конкретного сказать не в состоянии? Ее вдруг посетила мысль позвонить Тони Рокко. Попросить его. Если потребуется, она будет умолять, может быть, тогда Тони придет и даст распоряжение о выписке.

И что потом? Она увезет Натана домой, и он исцелится как по волшебству?

«Смерть» — гласила надпись.

Внутри ее собственной машины, припаркованной на подъездной дорожке у отцовского дома, — надпись, сделанная губной помадой.

Она почти бегом, с трясущимися руками покинула больницу.

Дома Кэтрин принялась бездумно бродить по комнатам. Репортеры, прежде толпившиеся на улице, исчезли. Полиция тоже. Куда деваются все эти стервятники, когда они действительно нужны? Наверное, сегодня застрелили кого-нибудь еще. Или сенатора застукали в постели с хорошенькой молодой секретаршей. Только печально знаменитое событие, происшедшее 11 сентября, имело право на столь продолжительное внимание.

Она проверила окна и двери. Включила свет, и весь дом засверкал, как посадочная полоса. Только спальня ее тревожила. Полиция по-прежнему называла ее «местом преступления», и Кэтрин не дозволялось ничего там трогать. Им легко говорить. Они залатали разбитую дверь пластиковыми панелями, которые даже от ветра не защищали. Разве эти штуки помешают незваному гостю?

Кэтрин передвинула бюро, установив его прямо под дверью. Конечно, если она смогла его сдвинуть, то это с легкостью проделает и мужчина. Ладно. Она забаррикадирует проход, включит фонарь, чтобы осветить балкон, потом запрет дверь спальни и заколотит ее снаружи. Отлично!

Кэтрин пошла вниз, чтобы разыскать Пруденс.

— Ты мне нужна, — коротко сказала она. — Мы сделаем небольшую перестановку.

Пруденс промолчала. Многолетняя выучка, подумала Кэтрин. И чертовски дорогая английская выучка.

Они поднялись наверх. Пруденс помогла ей передвинуть тяжелый сосновый комод и загородить им разбитую стеклянную дверь. На ковре по-прежнему валялись осколки. И виднелась кровь. Пруденс все это видела, но не произнесла ни слова.

Кэтрин спустилась в прачечную и принялась искать ящик с инструментами. Когда она стала вгонять гвозди в наружный косяк двери, няня наконец заговорила:

— Мэм?

— Я кого-то видела, — отрывисто произнесла Кэтрин. — Он прятался. Возможно, газетчик, который пытается заработать лишний доллар. Интересно, сколько заплатит редакция за фото места преступления в Бэк-Бэй? Я никому не позволю извлечь выгоду из этой трагедии.

Это объяснение, видимо, удовлетворило Пруденс.

Потом Кэтрин добавила:

— Я хочу тебя поблагодарить. У нас были тяжелые времена. Ты, наверное, думала бог знает что, но тем не менее осталась здесь ради Натана. Я это ценю. Ты ему необходима. Если учесть, что он пережил, ты очень ему нужна.

— Натану лучше?

— Завтра я, наверное, привезу его домой, — ответила Кэтрин. Тут ей в голову пришла еще одна мысль. — Если здоровье ему позволит, может, все мы поедем куда-нибудь отдохнуть. Туда, где тепло, будем бегать по пляжу и пить коктейли из бокалов с маленькими зонтиками. Мы уедем… от всего этого.

Она наконец вбила последний гвоздь, а потом изо всех сил потрясла дверь. Доски держались.

Хорошо, если так оно и случится. Кэтрин очень надеялась на это.

— Пруденс, если появится незнакомый человек, не открывай. А если увидишь репортеров, пожалуйста, скажи мне.

— Да, мэм, — отозвалась няня. — А свет?

— Пожалуй, — сказала Кэтрин, все еще тяжело дыша, — мы пока оставим его включенным.

У Тони Рокко выдался длинный день. В десять часов вечера он наконец уехал из больницы. Десять лет назад доктор Рокко мог об этом только мечтать, но сейчас он находился на пике своей карьеры и возиться с бесконечной чередой сопливых ребятишек должны были его ординаторы. Доктор Рокко появлялся тогда, когда дело требовало его личного вмешательства.

Его жена любила напоминать об этом каждый вечер.

— Черт возьми, Тони, когда ты, в конце концов, потребуешь хоть какого-то уважения к себе? Брось эту больницу, частная практика — вот где настоящие деньги. Ты будешь зарабатывать втрое больше того, чем приносишь домой сейчас.

Он перестал прислушиваться к словам этой женщины еще лет пять назад. Однажды, в самый разгар праздничного обеда в честь Дня благодарения, в гостях у родителей, когда мать жаловалась на отца, игравшего в гольф со своими приятелями, Тони посмотрел на другой конец стола, где сидела его прелестная невеста, с которой он был помолвлен уже три года, и впервые осознал, что она такая же, как его мать. Тони будто дубинкой по голове огрели.

Мать постоянно ворчала. И жена постоянно ворчала. Через пятнадцать лет он превратится в копию своего отца — сутулого, с подбородком, плотно прижатым к груди, как у черепахи, и время от времени глухого на оба уха.

Ему следовало бы развестись, если бы не дети. Да, двое прелестных, замечательных ребятишек, которые уже научились смотреть на него с упреком, точь-в-точь как жена, каждый раз, когда он опаздывал к ужину.

Доктор Рокко обнаружил, что снова думает о Кэтрин. О том, как она впервые появилась у него девять месяцев назад. Ее пальцы касались его руки, а длинные черные волосы защекотали лицо, когда она перегнулась через его плечо, чтобы заглянуть в историю болезни Натана.

Однажды она пришла к нему одна, в длинном черном пальто. Зашла в кабинет, заперла за собой дверь, взглянула прямо в глаза и сказала: «Ты мне нужен».

А потом Кэтрин распахнула пальто, и оказалось, что под ним ничего нет, кроме черного кружевного белья и гладкой белой кожи. Он овладел этой женщиной прямо там, приперев ее к стене. Она испытала потрясающий оргазм, вцепившись зубами ему в плечо. Потом они рухнули на пол — она стояла на четвереньках, а он, по-юношески возбужденный, словно ощутив второе дыхание, энергично входил в нее сзади.

Позже, когда они оба, обессилевшие, немного пришли в себя, Тони с трудом дотянулся до трубки и попросил регистраторшу отменить на сегодня все встречи. И в этот момент он заметил синяк на левом боку Кэтрин.

Она сказала: пустяки, ударилась о кухонный стол. В тот день никто из них ни слова не произнес о том, что синяк имел отчетливую форму ладони.

Кэтрин плакала, рассказывая ему о Джимми. Они находились в номере отеля на Копли-сквер. Незадолго до того она стояла перед ним на коленях и делала нечто такое, о чем Тони до сих пор доводилось лишь читать. Потом он обнял ее и погладил по голове.

«Ты нужен мне, — снова шепнула Кэтрин, тычась в его грудь. — Боже мой, Тони, ты даже не знаешь, что это такое… Мне так страшно…»

Ему следовало бросить эту чертову больницу, думал Тони теперь, шагая через пустой гараж. Шаги гулко разносились по всему помещению. Его уже достали люди, которые постоянно указывают, что делать, — жена, главврач, уроды вроде судьи Гэньона. Стоило ли столько лет работать не покладая рук, если его так жестко контролируют?

Он любит Кэтрин Гэньон. Ему надоела вся эта суета. К черту жену, к черту детей! Он поедет к Кэтрин сию же минуту. Откажется от своих слов, попросит прощения за то, что подвел ее и сказал, будто не в силах помочь Натану…

Черт возьми, сегодня утром он сидел перед каким-то копом и чувствовал себя полным идиотом, пытаясь объяснить, почему он, любя Кэт, не сделал ровным счетом ничего, чтобы защитить ее от Джимми. Как этот полицейский смотрел на него…

Вот оно! Он вырвется из круга, встанет на ноги. Прямо сейчас он сделает то, что хочет, и пошлет к дьяволу всех остальных женщин из своей жизни.

Тони подошел к машине и достал ключи. Руки у него дрожали от волнения.

Только открыв дверцу, он услышал шум у себя за спиной.

В коридоре раздавались негромкие шаги. Кто-то в обуви на резиновой подошве осторожно шел по белым пластиковым полам. Мягкий шелест занавесок. Писк датчиков, шипение бесчисленных вентиляторов.

Сиделка куда-то ушла.

Коридор был пуст и тих.

Мужчина шел на цыпочках, пока не добрался до нужной палаты.

На изножье кровати упала тень. Четырехлетний Натан пошевелился. Он повернул голову на звук и приоткрыл глаза — мутные щелочки.

Мужчина затаил дыхание.

Мальчик прошептал:

— Папа…

 

Глава 15

Это просто судьба. Голова Бобби наконец коснулась подушки, и тут же раздался телефонный звонок. Однако сейчас он подумал не о Сьюзен — в его сознании возник образ Кэтрин. Бобби понял, что грезит. О вдове Джимми Гэньона. И в его мечтах она предстает перед ним обнаженной, с распущенными черными волосами, которые щекочут ему грудь.

— Я всего лишь хочу немного поспать! — прорычал он в трубку.

— Все еще играете в детектива, мистер Додж?

Ему потребовалось несколько секунд на то, чтобы узнать голос — Харрис, ретивый адвокат Гэньонов. Бобби взглянул на будильник. Два часа ночи. Господи, ему нужно выспаться.

— Что надо? — спросил он.

— У вас есть друзья в бостонском полицейском департаменте? Здесь кое-кого убили, и я подумал, вам захочется побывать на месте преступления.

— Кого?

Харрис выдержал краткую паузу.

— Доктора Тони Рокко. В больничном гараже. И наденьте обувь похуже. Здесь… грязно.

Детектив Д. Д. Уоррен работала в бостонском отделе по расследованию убийств уже больше восьми лет. Миниатюрная блондинка, с невероятно синими глазами, очень гибкая, появилась на месте преступления в облегающих джинсах, сапогах на шпильке и кожаном жакете цвета карамели. «Секс в большом городе» плюс «Закон и порядок» в одном флаконе. На нее глазела уйма мужчин. Но поскольку главным для Д.Д. всегда оставалась только работа, у них не было ни малейшего шанса.

Они разошлись с Бобби уже давно. Они встречались, будучи еще новичками: она только-только вступила на поприще служения Нью-Йорку, а он — целому штату Массачусетс. Они с пониманием относились друг к другу, поскольку между ними не существовало прямой конкуренции. Бобби так и не вспомнил, почему они все-таки расстались. Наверное, оба оказались слишком заняты. В общем, не важно. Они начали лучше работать, став друзьями. Бобби всегда предсказывал ей головокружительный взлет карьеры (скоро наверняка она получит лейтенанта), а Д.Д. неизменно интересовалась его успехами в отряде специального назначения.

В тот момент, когда Бобби увидел Д.Д., она заглядывала в салон темно-зеленого «БМВ», покусывая нижнюю губу. Неподалеку деловито щелкал затвором фотоаппарата криминалист. Щелчки и жужжание разносились по огромному пустому помещению, словно подчеркивая шаги Бобби.

Народу в гараже было мало, учитывая то, что стояла глубокая ночь. Машины коронера и детективов, уйма полицейских джипов и красивый седан, судя по всему, принадлежавший окружному прокурору. Слишком много авто для обыкновенного убийства, да и внимания тоже чересчур.

Дыхание Бобби клубами повисало в морозном воздухе. Он засунул руки поглубже в карманы пиджака и попытался смешаться с толпой. Несколько голов повернулись в его сторону. Кого-то он узнал — а его узнали все, и, несмотря на все старание, к тому моменту, когда Бобби подошел к «БМВ», в воздухе повис легкий гул.

— Привет, Бобби — сказала Д.Д., не отвлекаясь.

— Классные сапоги.

Д.Д. трудно было обмануть.

— Поздновато для прогулок по городу, — сказала она.

— Не мог заснуть.

— Телефон прямо-таки разрывался? — Она наконец взглянула на него, с любопытством прищурив синие глаза. — У тебя хорошие осведомители, Бобби. А ведь мы сделали все возможное, чтобы не поднимать шума.

Он понял, о чем она говорит, но решил промолчать.

— Что плохого, если я часок постою здесь, прислонясь к столбу и полируя ногти?

— Я бы сказала, это явно не то место, где стоит заниматься маникюром. — Д.Д. указала налево, и Бобби заметил окружного прокурора Рика Копли, занятого беседой с патологоанатомом. Когда Бобби встречался с Копли в последний раз, люди прокурора отчаянно старались повесить убийство на загнанного в угол полицейского. Так что присутствие здесь Бобби окружной прокурор наверняка сочтет крайне нежелательным.

— Что тебе известно? — негромко спросил он.

Д.Д. снова посмотрела на него.

— Сколько раз нам попадется твое имя, когда мы начнем собирать данные о погибшем?

— Один. Я видел его сегодня днем. Пришел побеседовать с ним о Натане Гэньоне.

До Д.Д. быстро дошло. Она отозвалась:

— Вот черт. Он лечил парнишку?

— Да.

— Что еще?

— И спал с его матерью. Его уже допрашивали, вероятно, чтобы побороться за опекунские права. Твоя очередь.

Она оглянулась. Копли по-прежнему беседовал с экспертом, но теперь смотрел в их сторону, и его курносое лицо выражало неудовольствие.

— Доктор Рокко скончался до приезда медиков, — негромко проговорила Д.Д. и, указав внутрь машины, продолжила: — Похоже, он едва успел открыть дверцу, когда кто-то напал на него сзади.

— Пистолет?

— Нож.

— Круто, — произнес Бобби, пытаясь заглянуть в салон, но плечо Д.Д. преградило ему путь.

— Это лишь половина истории, — предупредила она.

Копли двинулся к ним.

— Тебе лучше исчезнуть, — сказала Д.Д.

— Ты права.

— Но помни, всегда есть запасной вариант.

Бобби смекнул.

— Увидимся.

Он выскочил на черную лестницу как раз в ту секунду, когда Копли приблизился к машине и один из криминалистов воскликнул: «Черт возьми, это кровь?», — а второй ответил: «По-моему, губная помада».

«Касабланка» — это шикарный ресторан со средиземноморской кухней. В баре неизменно толклась куча народу, а разнообразное меню угождало вкусам самых взыскательных посетителей — в частности, богатых родителей, чьи детки числились в «Лиге плюща». Излюбленным же местечком полицейских стала «Богги» — крошечная закусочная, притулившаяся неподалеку от здания Законодательного собрания. Круглосуточное обслуживание, ободранные табуреты и гигантские сковороды, не моющиеся годами.

Бобби шел туда пешком, чтобы морозный утренний воздух выветрил из его головы последние остатки сна. Он добрался до «Богги» в начале шестого, солнце еще не встало, но в закусочной уже было полно народу. Ему пришлось прождать двадцать минут в помещении, пропахшем яичницей с беконом, прежде чем освободилось место в дальнем углу. У Бобби заурчало в животе, и он заказал глазунью из трех яиц, бекон и английскую булочку с маслом. Вряд ли стоило считать это достойным завтраком, но ему хотелось есть, и потому Бобби быстро проглотил еду и занялся кофе.

Сытость и переизбыток кофеина уже успели погрузить его в состояние легкой эйфории, когда пришла Д.Д. В узенькой белой футболке, на которой красными блестками было вышито «Берегись!». И по-прежнему в сапогах.

Она села рядом с Бобби, окинув взглядом его пустую тарелку.

— Ты ничего мне не оставил?

— А чего ты хочешь?

— Яичницу с беконом, французский тост. Ну и, может, порцию блинов.

— Даже так?

— Да. Я умираю от голода.

Бобби пошел к стойке сделать заказ. Когда он вернулся, Д.Д. переливала остатки его кофе в кружку, унесенную с раздачи. Он снова вернулся к стойке, наполнил кофейник и добавил сливки. Если память его не подводит, пристрастия Д.Д. в еде такие же, как у дальнобойщика. Побольше сливок, побольше сахара — и так далее, прямой путь к закупорке артерий.

Вернувшись к столу, он передал ей кофе, и она наконец смягчилась.

— Итак, кто тебя навел? — спросила Д.Д., раскрывая пакетик с сахаром.

— Харрис Рид, сыщик, работает на Гэньонов.

— Гэньонов? На Джеймса и Марианну?

— Весьма энергичный дуэт.

Д.Д. нахмурилась:

— А он откуда узнал?

— Понятия не имею.

— У него есть связи в департаменте?

— Возможно.

Она поморщилась.

— Ох уж мне эти полицейские участки. Один напьется, а у всех остальных похмелье. Стало быть, Гэньоны следят за событиями?

— Судя по всему.

— Как интересно. — Она высыпала в кофе сахар и теперь принялась за сливки. — А ты, Бобби? Если хорошенько подумать, не отправиться ли тебе куда-нибудь на рыбалку?

Он развел руками:

— Не могу.

— Да, я слышала об иске. Не повезло.

Бобби не мог не согласиться с ней.

— У тебя есть адвокат? Насколько все это серьезно?

— Не знаю. — Он пожал плечами. — Я пока еще не подыскивал себе адвоката, был слишком занят.

Она перестала размешивать кофе.

— Бобби, нужно относиться к таким делам серьезнее. Если на полицейского подали в суд лишь за то, что он делал свою работу… Это повод для размышления.

И он снова признал ее правоту.

— Вы, ребята, когда получили этот звонок, отправились на вызов вместо нас, никто и не думал вас подставлять.

Бобби не хотелось об этом говорить, сделанного все равно не поправишь.

— Так что произошло в гараже? — спросил он. — Что стряслось с нашим добрым доктором?

Д.Д. вздохнула, отхлебнула кофе и уселась поудобнее.

— Ничего толком не известно. Предположительно, что он с кем-то переспал ровно на один раз больше, чем следовало бы.

— Конкурент?

— Больше похоже на месть обозленного супруга. Доктора Рокко атаковали сзади. Нападавший оказался настолько силен, что отхватил ему ножом полшеи.

— Крови было много, — пробормотал Бобби.

— Еще бы. Убийца подождал, пока доктор начнет садиться в машину, поэтому почти все выплеснулось на водительское сиденье. И веселье на этом не закончилось. Доктора Рокко кастрировали.

— Кастрировали?

— Да, отрезали ему член, — устало уточнила Д.Д. — Мы нашли его в бардачке.

— Боже, — сказал Бобби.

— Точно.

Бобби нахмурился. Слишком личное дело. И чересчур много суеты.

— А что показывают камеры наблюдения?

— Я как раз просматривала записи. Они очень нечеткие, почти ничего не видно. Тот, кто это сделал, неглуп. Застал доктора врасплох, в его собственной машине. Убийца предположительно прятался на заднем сиденье. В «БМВ» тонированные стекла. Вдобавок стояла глубокая ночь. Любой прохожий увидит всего-навсего силуэты двух людей, сидящих в салоне. И никому в голову не придет, что один из пассажиров мертв, а у другого в руках зазубренное лезвие. Ох, люди. Готова поклясться, они насмотрелись слишком много фильмов.

— Такая уйма крови, — сказал Бобби. — Полагаю, вокруг полно отпечатков…

— Сам подумай. — Она подцепила вилкой тост и принялась жевать его. — Ты ведь там был, Бобби. Вообрази себе этот огромный холодный гараж, все подсобные помещения, с которыми он соединен, и скажи мне, что мы имеем.

Бобби стал вспоминать. В свете прожекторов цементный пол казался абсолютно ровным и чистым. Ни единого алого пятнышка. Он нахмурился, а потом внезапно улыбнулся:

— Больница… Перчатки!

— В яблочко. На улице, у бокового входа, мы нашли мешок с мусором, там лежали окровавленные перчатки, халат и бахилы. Судя по всему, убийца переоделся, сделал свое дело, потом все снял и выбросил. Возможно, он проник в гараж в обличье какого-нибудь старого хирурга. Когда все было кончено, он улучил момент, вылез из машины, разоблачился и неторопливо ушел.

— Должны остаться следы, — сказал Бобби. — Он же садился в машину.

— Пассажирское сиденье испачкано кровью. Вероятно, он пытался стереть пятно, скорее всего краем халата. Кровь полностью не оттерлась, но все отпечатки уничтожены. Потрясающее невезение.

— Благоразумие, — вслух размышлял Бобби. — План.

— И да и нет. Убийца, конечно, действовал обдуманно, но все необходимое он нашел на месте. Стало быть, он не загадывал так далеко. Преступник наверняка не сотрудник больницы, хотя, учитывая место преступления, нельзя сбрасывать эту мысль со счетов. — Д.Д. съела уже полпорции и теперь удовлетворенно вздохнула. — Отлично. Честное слово, если бы это не грозило мне преждевременным тромбозом, я бы приходила сюда каждый день.

— А как насчет подозреваемых?

— Смешно, что ты об этом спрашиваешь.

— Ты ведь не думала обо мне? — Он искренне испугался.

— А я должна?

— Ди-Ди, послушай…

— Расслабься, Бобби. Речь идет о твоей подружке Кэтрин Гэньон.

Бобби нахмурился. Это была явная ловушка, но он не собирался туда попадаться.

— Не понимаю, — ответил он после краткой паузы.

— В прокуратуре занялись этим вопросом вчера. По слухам, смерть мужа очень выгодна ей. Говорят, она подыскивала себе… помощника или готового на все любовника.

— Копли полагает, Кэтрин сошлась с Тони Рокко, чтобы он убил ее мужа?

— Окружной прокурор попытался побеседовать с доктором вчера днем. Рокко отказался.

Бобби кивнул, держа кружку обеими руками, и задумался.

— Если Тони Рокко был на стороне Кэтрин, то зачем бы ей его убивать — самой или чужими руками?

Д.Д. пожала плечами, избегая его взгляда.

— Рокко не убивал Джимми.

— Нет, — негромко произнес Бобби. — Не убивал.

Он пристально взглянул на Д.Д., но та по-прежнему смотрела в свою тарелку.

— Может, Кэтрин говорила Рокко о своих планах, — сказала она. — Или она узнала, что прокуратура занялась ею вплотную. Это серьезный повод желать смерти доктора — чтобы он не выдал ее.

— Но убийца, судя по всему, мужчина.

— Кэтрин красива и богата. Расплатиться за услугу можно и тем и другим.

— Помощник, который устраняет другого помощника, — сухо заметил Бобби.

Д.Д. пожала плечами:

— Это версия Копли. Что касается меня, я думаю, это дело рук ревнивого мужа. Если ты убил кого-то ради собственной безопасности, то зачем отрезать убитому член?

— Да, похоже на личный мотив.

— Плюс надпись.

— Надпись?

— Да, на заднем стекле. Ее-то и обнаружил доктор Рокко. И нагнулся, чтобы прочесть.

— И что за надпись?

— «Смерть».

— «Смерть»?

— Да, слово написано губной помадой.

— Что?

— И готова поклясться, Кэтрин Гэньон предпочитает именно этот убийственно-красный цвет.

Д.Д. подчистила всю еду со своей тарелки. Бобби взял счет.

— Копли собирается нанести тебе визит, — сообщила Д.Д.

— Как ты думаешь, он флиртует или это настоящая любовь?

— Он сказал, что вчера тебя и эту женщину видели в музее.

Бобби вытащил из бумажника банкноты и принялся их пересчитывать.

— Ничего хорошего, — негромко продолжала Д.Д., — если тебя видели с женой убитого. Люди будут болтать.

Он искал десять долларов, но такой купюры не оказалось. Пришлось обойтись двумя пятерками.

— Она опасна, — сказала Д.Д.

И два доллара на чай.

— Джимми собирался с ней развестись и забрать ребенка. Иногда от оставленной жены до богатой вдовы один шаг. Вечером в четверг Кэтрин Гэньон сделала его. И тебе придется об этом подумать.

Бобби наконец взглянул на нее:

— Ты действительно полагаешь, будто она на такое способна? Спровоцировала ссору, вынудила мужа схватиться за пушку, а потом подстроила все так, что его убили, а она осталась жива?

Д.Д. не ответила. Когда она заговорила, он об этом пожалел.

— Ты ее знал, Бобби? Общался с ней до того дня? Хотя бы случайное знакомство, через третьих лиц?

— Нет.

Д.Д. откинулась на спинку, но ее лицо по-прежнему воплощало само беспокойство. Бобби встал и кое-как засунул бумажник в карман, с трудом удержавшись от ругательства.

— Бобби, — произнесла Д.Д., и какие-то нотки в ее голосе остановили его. Такого выражения он никогда прежде не видел: явное, откровенное любопытство. На секунду ему показалось, что она передумала, но потом Д.Д. задала вопрос — так, как будто просто хотела знать. — Насчет выстрела… это было трудно, Бобби? Ты колебался, когда видел перед собой живого человека?

Куда проще обидеться, зло взглянуть на нее, а потом просто прекратить разговор и сбежать. Но Д.Д. — его друг. Давний друг и коллега. И коль на то пошло, если копнуть глубже, Бобби понял суть ее вопроса даже лучше, нежели она сама. Над этим задумывается каждый полицейский. Можно сколько угодно тренироваться, но когда дело доходит до настоящей перестрелки и речь идет о твоей жизни или, что еще хуже, о жизни твоего друга…

Бобби постарался ответить искренне.

— Как перед Богом, — негромко произнес он, — я ничего не чувствовал.

Д.Д. уставилась в пол, больше она на него не посмотрит. И Бобби это даже не удивило. Через три дня после случившегося он наконец понял, что именно так обычно и происходит.

Бобби напоследок кивнул ей и направился к двери.

 

Глава 16

Додж уже удалился на два квартала от закусочной, когда заметил рядом с ним медленно ехавший блестящий черный «линкольн». Затемненное стекло опустилось. Бобби заглянул внутрь и выругался.

— Вам больше нечем заняться? — спросил он у Харриса Рида, который неторопливо вел машину вдоль тротуара, приноравливаясь к шагу Бобби. Скопившиеся позади автомобили нетерпеливо гудели.

— Залезайте, — предложил Харрис.

— Нет.

— Мои клиенты хотели бы с вами переговорить.

— Пусть возбудят еще одно дело.

— Это очень влиятельные люди, мистер Додж. Если вы правильно поведете себя во время разговора, все ваши проблемы будут решены.

— Какая неимоверная забота с их стороны. — Он ускорил шаг.

Харрис сменил тактику.

— Бросьте, мистер Додж. Вы убили их сына. Неужели вы не можете уделить им десять минут своего драгоценного времени?

Бобби приостановился.

— Это нечестная игра, — сердито сказал он и неохотно открыл дверцу. Харрис скалился, как последняя шлюха.

* * *

Гэньоны находились в отеле «Леруа» — новом высоком здании наискосок от Паблик-гарденс. Очевидно, вокруг их дорогущего особняка на Бикон-Хилл крутилось слишком много репортеров и они были вынуждены перебраться сюда. Миссис Гэньон, как сообщили Бобби, не могла ни есть, ни спать. Судья Гэньон снял роскошный номер в пентхаусе и нанял массажистку, чтобы его жена в любое время суток имела возможность успокоить нервы.

Харрис охотно рассказывал о своих клиентах. Гэньоны родом из Джорджии, неудивительно, что у них сильный южный акцент. Марианна, юная и наивная девушка, в атласном платьице и с пышными локонами, встретила Джеймса Гэньона в 1963 году. У нее на счету лежала внушительная сумма, но судья уже тогда был амбициозным студентом права. Семья Марианны одобрила союз, и ее отец готовился сделать Джимми главой юридической фирмы.

К сожалению, вся ее семья — мать, отец, младшая сестра — погибла в жуткой автомобильной катастрофе за неделю до свадьбы. Что и говорить, Марианна чувствовала себя совсем опустошенной. Чтобы успокоить свою измученную невесту, Джимми поспешно увез ее в другой штат. Они переехали в Бостон и решили начать все сначала.

Хорошая новость: она сразу же забеременела. Плохая новость: их ребенок, Джеймс-младший, родился хиленьким. Младенец умер пару месяцев спустя, и Джеймс с Марианной вернулись в Джорджию. Им предстояли еще одни похороны. Тело их сына теперь покоилось в семейном склепе в Атланте.

Через два года родился маленький Джимми, и Джеймс с женой больше не оглядывались в прошлое.

Бобби подумал: с их стороны было глупо называть второго ребенка так же, как и первого. Харрис объяснил ему: первенца они звали Джуниор, а не Джимми, но Бобби все равно полагал, будто в этом есть нечто зловещее.

Шикарный номер Гэньонов впечатлял. Полы из итальянского мрамора, дорогая антикварная мебель и огромные окна — над шелком на портьеры трудилась, должно быть, целая колония шелкопрядов. Дорогой номер — идеальный фон для его высокопоставленных обитателей.

Марианне Гэньон, судя по всему, было за шестьдесят, но для своих лет она выглядела все еще довольно изящной, если не считать легкой сутулости. Гладкие светлые волосы платинового оттенка. Шею трижды обвивала нитка жемчуга (каждая жемчужина величиной с коренной зуб), а на пальце красовался бриллиант размером с мяч для гольфа. Сидевшая в элегантном кресле во французском стиле и наряженная в кремовый шелковый костюм, она практически терялась на фоне драпировки.

Судья Гэньон, наоборот, владычествовал здесь. Он стоял чуть позади своей жены, у ее правого плеча, — высокий, представительный, в черном однобортном костюме, стоившем больше, чем Бобби сумел бы заработать за два месяца. Волосы у него совсем седые, однако время не убавило ему силы. Глаза Гэньона оставались яркими, выражение лица — решительным, а рот — сурово стянутым в нитку. Его легко можно было представить в судейском кресле. И без особого труда — даже в кресле президента.

Бобби вдруг осенило: слабовольный Джимми Гэньон, судя по всему, больше походил на мать, а не на отца.

— А вы не кажетесь таким уж… большим, — заговорила Марианна Гэньон, удивив всех присутствовавших. Она обернулась, чтобы взглянуть на мужа, и Бобби увидел, как подрагивают у нее на коленях руки. — Тебе не кажется, что ему следовало быть… чуть больше? — спросила она судью.

Джеймс сжал ее плечо — что-то вроде молчаливой демонстрации поддержки, которая вывела Бобби из равновесия сильнее, чем дорогая одежда, обстановка и великолепная продуманность мизансцены. Он принялся разглядывать мраморный пол с замысловатым узором серых и розовых линий.

— Хотите выпить? — предложил судья. — Кофе?

— Нет.

— Перекусить?

— Я не собираюсь здесь задерживаться.

Джеймс, кажется, понял и жестом указал на кушетку:

— Садитесь, пожалуйста.

Бобби не очень-то этого хотелось, но он приблизился к кремовой кушетке, осторожно примостился на краешке и положил сжатые в кулаки руки на колени. В отличие от холеных Гэньонов он был в старых джинсах, темно-синем свитере и старой серой рубашке. Он выбрался из постели посреди ночи, чтобы взглянуть на место преступления, а не наносить визиты безутешным родителям. Конечно, Гэньоны это знали, когда посылали за ним Харриса.

— Харрис рассказал нам, что вы встречались с Кэтрин, — произнес Гэньон.

Бобби почувствовал, что это звездный час судьи. Марианна даже не смотрела на него, она беззвучно плакала. Ее лицо, которое она предусмотрительно отвернула в сторону, было залито слезами.

— Мистер Додж?

— Я виделся с Кэтрин, — ответил Бобби. Он по-прежнему смотрел на Марианну и хотел что-нибудь сказать ей. «Мне жаль. Он умер мгновенно. По крайней мере у вас есть внук».

Бобби чувствовал себя идиотом. Теперь он ясно понимал: Джеймс Гэньон поставил ему элементарную ловушку, и Бобби угодил прямо в нее.

— Вы встречались с моей невесткой до того? — требовательно спросил Джеймс.

Бобби заставил себя взглянуть на него. Судья выглядел точь-в-точь как и люди, задававшие ему подобный вопрос в минувшие дни. Бобби твердо ответил:

— Нет.

— Вы уверены?

— Я помню тех, с кем встречаюсь.

Джеймс изогнул бровь.

— Что вы видели в ту ночь, когда Джимми погиб?

Бобби мельком взглянул на Марианну, потом снова на ее мужа.

— Если мы собираемся обсуждать это, то, думаю, вашей жене не следует здесь присутствовать.

— Марианна? — мягко спросил Джеймс, и та снова посмотрела на него. Буквально только что она плакала, теперь Марианна собралась с духом, словно открыв некий источник силы. Она взяла мужа за руку, и они вместе повернулись к Бобби.

— Я хочу остаться, — негромко произнесла она. — Это мой сын, я его родила. И мне следует знать все, что касается его смерти.

Она великолепна, подумал Бобби. Несколькими словами женщина буквально разворотила ему всю душу.

— Был вызов, сообщили, мужчина заперся в доме, — как можно более спокойно проговорил он. — Женщина набрала девять-один-один и сказала, что у ее мужа пистолет. Соседи слышали звуки выстрелов. Я занял позицию в доме через улицу и увидел человека…

— Джимми, — поправил судья.

— Человека, — Бобби стоял на своем, — который нервно вышагивал по спальне. Потом я обнаружил, что он вооружен девятимиллиметровым пистолетом.

— Заряженным? — уточнил Гэньон.

— Я не мог этого разглядеть, но, поскольку раньше люди слышали выстрелы, пистолет был заряжен.

— И поставлен на предохранитель?

— Я не видел этого. Но, повторяю, судя по тому, что соседи слышали выстрелы, пистолет был снят с предохранителя.

— Но он мог потом снова поставить его на предохранитель.

— Возможно.

— Стрелять вообще мог кто угодно. Вы ведь не видели, как он стрелял, так?

— Да.

— Вы не видели, как он заряжал пистолет?

— Нет.

— Понятно, — произнес судья. И тут впервые до Бобби дошло: это всего лишь вступление — репетиция слушания дела в суде. Именно так судья станет доказывать, что он, Роберт Дж. Додж, в четверг, 11 ноября 2004 года, совершил предумышленное убийство, застрелил бедного, ни в чем не повинного человека — его любимого сына Джеймса Гэньона-младшего.

Это будет настоящая схватка, и у судьи на руках все козыри.

— Так что именно вы видели? — спросил Гэньон.

— После небольшого перерыва…

— Какого? Минута? Пять минут? Полчаса?

— Приблизительно через семь минут я увидел женщину…

— Кэтрин…

— …и ребенка. Женщина держала ребенка, маленького мальчика, на руках. Потом женщина и мужчина, — Бобби произнес эти слова с ударением, — принялись ссориться.

— По какому поводу?

— Я не слышал.

— Значит, вы понятия не имеете, что они сказали друг другу? А если Кэтрин угрожала Джимми?

— Чем?!

Судья поправился:

— Может быть, она словесно его оскорбляла?

Бобби пожал плечами.

— Она знала, что в доме напротив находитесь вы?

— Понятия не имею.

— Горели прожектора, к дому подъехала «скорая помощь», постоянно прибывали патрульные машины. Вряд ли она не заметила всей этой суматохи.

— Она находилась на четвертом этаже. Когда я только занял позицию, женщина с ребенком сидели на полу за кроватью. Едва ли имеет смысл предполагать, что она знала и чего нет.

— Но вы сказали, будто она сама вызвала полицию.

— Так мне сообщили.

— Значит, она надеялась на помощь.

— В прошлом, когда она звонила в полицию, приезжали двое патрульных, которые стучались в дверь.

— Я знаю, мистер Додж. И потому мне кажется очень любопытным, что на этот раз она упомянула о пистолете. Ведь в таком случае вызывают отряд специального назначения, так?

— Но он и в самом деле держал пистолет в руках. Я лично его видел.

— Да? А вы уверены, что это был настоящий пистолет, а не одна из игрушек Натана или муляж? В конце концов, это могла оказаться зажигалка в форме пистолета.

— Сэр, за последние десять лет я видел сотни пистолетов самых различных моделей. Я отличу настоящее оружие от игрушки, если увижу его. Криминалисты подобрали на месте преступления «беретту».

Судья помрачнел — очевидно, этот ответ ему не понравился, но тут же продолжил:

— Мистер Додж, мой сын действительно нажал на курок?

— Нет, сэр. Я выстрелил первым.

Марианна застонала и откинулась на спинку кресла. Джеймс, наоборот, слабо ухмыльнулся. Он принялся ходить туда-сюда по комнате, вычерчивая пальцем зигзаги в воздухе.

— То есть вы на самом деле почти ничего не знаете о том, что происходило в той комнате в четверг вечером, — так, мистер Додж? Вы не знаете, был ли пистолет заряжен и стоял ли он на предохранителе. Вы видели только как Кэтрин первой начала ссору. Может, даже грозила причинить вред Натану. Джимми в ответ достал из сейфа пистолет, и то лишь в качестве последнего довода, чтобы защитить своего ребенка. Разве дело не могло обстоять именно так?

— Вам лучше спросить у Кэтрин.

— У Кэтрин? Пригласить ее и позволить лгать? Сколько вызовов у вас было за год, мистер Додж?

— Не помню. Около двадцати.

— Вам приходилось использовать оружие?

— Нет.

— И сколько времени в среднем вы проводили на вызове?

— Три часа.

— Понятно. Значит, примерно двадцать раз за год по три часа на вызов, и за все это время вы ни разу не пустили в ход оружие. Вечером в четверг вы провели на месте менее пятнадцати минут и убили моего сына. Существенная разница. Почему вы решили, будто у вас нет другого выбора, кроме как убить моего сына?

— Он собирался спустить курок.

— Откуда вы знаете, мистер Додж?

— Это было написано у него на лице! Он собирался застрелить жену!

— На лице? Неужели вы и вправду видели это на его лице? Или вы думали о ком-то еще?

Если бы Бобби не был так взвинчен, он сразу бы понял: его пригласили в гостиницу не зря. Время словно остановилось. Бобби показалось, что он наблюдает за всей этой отвратительной сценой как бы со стороны. Он видел себя, сидящего на краешке дивана (корпус слегка наклонен вперед, кулаки лежат на коленях). Марианну не в себе от горя и утонувшую в недрах кресла. Судью Гэньона, по-прежнему угрожающе пронзавшего пальцем воздух, в то время как в его глазах горел огонь триумфа.

Харрис, подумал Бобби, где же Харрис, черт возьми?

Обернувшись, он увидел, что тот, лениво развалясь, сидит на деревянном стуле в коридоре. Харрис поднял большой палец, даже не удосужившись скрыть самодовольство. Ну конечно, это он раскопал информацию. Вот так работает эта машина: Гэньоны платят, Харрис ищет, и клиенты получают желаемое.

Бобби впервые начал понимать, какой беспомощной ощущала себя Кэтрин Гэньон.

— Если дойдет до суда, все это выплывет, — предупредил судья Гэньон. — Так всегда бывает.

— Что вы хотите?

— Джимми погиб из-за нее, — сказал Джеймс. Не было нужды уточнять, из-за кого именно. — Признайте это. Она вынудила вас застрелить его.

— Я такого не скажу.

— Отлично. Давайте с самого начала. Вы приехали и услышали, что мой сын и его жена ссорятся, но, как вы сами сказали, ссору начала она. Кэтрин угрожала Джимми. Скорее всего она призналась, что причиняла вред Натану. Джимми просто не смог этого перенести.

— Ни один человек в здравом уме не поверит, что я мог услышать все это, сидя в пятидесяти ярдах от них, в доме напротив.

— Это уже моя забота. Она убила моего сына, мистер Додж. Все равно как если бы она сама спустила курок. И я не собираюсь отступать и позволить этой женщине погубить моего внука. Помогите мне, и вы легко отделаетесь. Откажетесь, и я буду преследовать вас до тех пор, пока вы не превратитесь в развалину. Ни карьеры, ни семьи, ни уважения, ни гордости. Спросите у любого адвоката — это в моих силах. Нужны лишь деньги и время, а у меня есть и то и другое.

Бобби поднялся:

— Мы закончили?

— У вас есть время до завтра. Одно слово — и дело будет закрыто, а информация, найденная Харрисом, предана забвению. Но после пяти часов вечера вы убедитесь, что я не склонен к всепрощению.

Бобби направился к двери. Он уже взялся за латунную ручку, когда его вдруг остановил негромкий голос Марианны.

— Он был хорошим мальчиком.

Бобби глубоко вздохнул. Он повернулся и переспросил как можно деликатнее:

— Мэм?

— Мой сын. Иногда он не слушался. Но обычно он был таким хорошим. Один из его друзей заболел лейкемией в семь лет. В том году мы собирались устроить большую вечеринку в честь дня рождения сына. Джимми попросил, чтобы гости вместо подарков пожертвовали деньги в Американское общество по борьбе с раковыми заболеваниями. А во время учебы в колледже добровольно пошел работать на «горячую линию».

— Я очень вам соболезную.

— Каждый год, в День матери, он приносил мне красную розу. Настоящую, которая пахла точь-в-точь как те цветы, что росли в саду у родителей. Джимми знал, как мне нравится этот аромат. Он понимал, что иногда я скучала по Атланте. — Марианна взглянула на Бобби, и в ее глазах отражалась бесконечная скорбь. — Что мне делать, — тихо спросила она, — в День матери? Скажите, мистер Додж, кто принесет мне розу?

Бобби промолчал. Он вышел в тот момент, когда горе наконец прорвалось и Марианна начала рыдать. Джеймс обнял жену, и Бобби слышал его слова, донесшиеся из-за закрытой двери:

— Ш-ш-ш… Все хорошо, Марианна. Скоро Натан будет с нами, подумай о Натане… Успокойся…

 

Глава 17

Когда Кэтрин вылезла из постели, Пруденс уже ушла. По воскресеньям няне полагался отдых, и Пруденс не любила тратить даром ни минуты. Кэтрин решила: так даже лучше. Солнце и ослепительно синее небо — только в Новой Англии бывает такая синева в морозном ноябре. Кэтрин бродила из комнаты в комнату, включая свет. Она подумала, что, наверное, сходит с ума.

Спала ли она этой ночью? Кэтрин не знала. Иногда она задремывала. Ей представлялся Натан — в тот день, когда он родился. Роды продолжались три часа. «Уже скоро, совсем чуть-чуть», — повторял врач. Она уже давно перестала кричать и теперь только тяжело дышала, как больное животное. Медики лгали, Джимми тоже. Снова схватки. «Тужься!» — кричал врач. «Тужься!» — орал Джимми. Она кусала нижнюю губу и тужилась изо всех сил.

Натан появился на свет неожиданно быстро, выскользнув у доктора из рук и приземлившись на застеленный клеенкой пол. Врач издал радостный возглас. Джимми тоже. Она просто застонала. Они положили маленького Натана ей на грудь. Он был синий, крошечный и весь покрыт слизью.

Кэтрин не знала, что думать. Не знала, что чувствовать. Но потом Натан зашевелился, его маленькие губки нащупали ее грудь, и она неожиданно разрыдалась как ненормальная. Она плакала, впервые по-настоящему за много лет, по ее лицу катились огромные слезы. Кэтрин плакала оттого, что родился Натан — новая жизнь, появившаяся откуда-то из недр ее опустошенной души. Оттого, что случилось чудо, в которое она даже не верила. Оттого, что муж обнимал ее, ребенок лежал, свернувшись калачиком, у нее на груди, и на какую-то долю секунду она перестала чувствовать себя одинокой.

Она вспоминала свою мать, видела ее стоящей на пороге спальни. Кэтрин лежала в своей узкой постели с открытыми глазами. Она не могла спать — стоило ей заснуть, как наступал мрак, а во мраке был он. Вжимал ее голову себе в колени. Этот запах. Рычал, насилуя ее. Все равно как если бы верблюд протискивался сквозь игольное ушко. Эта боль. И еще хуже. Случались дни, когда ему даже не приходилось ее заставлять. Она просто делала все, что он хотел, поскольку сопротивление оказывалось тщетным, а унижения теряли свой смысл и маленькой девочки, ввергнутой в этот ад, больше не существовало. Осталось только ее тело, высохшая оболочка, которая двигалась и испытывала благодарность лишь за то, что он вообще вернулся.

Однажды он может и не прийти. Она это понимала. Он просто соскучится и уйдет, а она умрет здесь. В темноте, одна.

Ей казалось в доме слишком мало света. В три-четыре часа утра — или в пять — Кэтрин зажгла все свечи. Фонарики. Лампочку в духовке. Лампочку на дверце холодильника. Подсветку в бюро. Включила две конфорки на газовой плите. Он ходила из комнаты в комнату, щелкая выключателями. Ей был нужен свет.

Она подумала о Джимми. Улыбающийся, веселый Джимми. «Эй, детка, ну-ка брызни на меня!» Сердитый, пьяный Джимми, равнодушный Джимми. «Вы уверены, что она ничего не получит? Ей не должно достаться ни цента!»

Она так долго думала о нем, что вскочила с постели в шесть часов утра и побежала в ванную. Ее тошнило.

«Смерть, — шептал голос в глубине ее сознания. — Смерть».

О Господи, пусть Джимми наконец умрет.

Было почти девять. Часы посещения в больнице. Кэтрин звонила уже четырежды. Натан проснулся, и она может его увидеть.

К черту, она не верит врачам. В больнице небезопасно, она заберет сына домой.

Кэтрин надела пальто, взяла ключи. Необходимо еще раз проверить дом. Свечи, вот что. Она прошла по комнатам, задувая их одну за другой, а спускаясь вниз, вспомнила про электрошокер в сейфе. Кэтрин поднялась в спальню; если получится, она встретит безымянного врага вооруженной.

Кто мог оставить надпись на зеркальце заднего вида?

Ей не хотелось об этом думать. Ответы, приходившие в голову один за другим, пугали.

Сейф был открыт — так его оставила полиция. Она заглянула внутрь — электрошокер исчез. Вот ублюдки! Они, наверное, забрали его в качестве вещественного доказательства. Как будто он мог защитить ее от пистолета Джимми.

Она спустилась вниз, переполняемая гневом, и направилась к двери. В больницу, к Натану. Кэтрин уже взялась за ручку, когда снаружи кто-то постучал. Она отпрянула, прижав руки к груди. Стук повторился.

Очень медленно Кэтрин подошла к двери и прильнула к глазку.

На крыльце стояли трое. Полиция.

Нет, в бешенстве подумала она. Не сейчас. Натан совсем один.

Снова стук. Кэтрин медленно открыла дверь.

— Кэтрин Гэньон? — спросил мужчина в красивом сером костюме, стоявший впереди остальных. Нос у него был расплющен и выглядел так, словно его неоднократно ломали.

— Кто вы?

— Рик Копли, прокурор округа Суффолк. А это детектив Уоррен из бостонского полицейского департамента, — он указал на роскошную, довольно вульгарно одетую блондинку, — и следователь Роб Казелла, — жест в сторону мрачного мужчины в черном костюме, пригодном разве что для похорон. — Мы хотим задам вам несколько вопросов. Можно войти?

— Я собиралась навестить сына, — сказала она.

— Тогда мы постараемся не отнимать у вас много времени.

Окружной прокурор уже входил в переднюю. Она пропустила его. Наверняка лучше пройти через это сейчас. До того как вернутся Натан или Пруденс.

Блондинка окинула взглядом прихожую, судя по всему, обстановка ее не впечатлила. Следователь, наоборот, делал какие-то пометки.

— Полагаю, нам будет удобнее, если мы присядем. — Окружной прокурор предложил всем пройти в гостиную.

Кэтрин наконец избавилась от сумочки, сбросила пальто. За прокурором она наблюдала с удвоенным вниманием, он явно был самым главным.

Интересно, что он думает о безутешных вдовах? Она снова поймала его взгляд. Суровое выражение лица, этот расчетливый хищник оценивал размеры добычи. Значит, так суждено. Сколько Кэтрин себя помнила, она всегда имела дело только с крайностями. Мужчина, желающий обладать женщиной, будет хотеть ее все больше и больше. А если он ее ненавидит…

Кэтрин решила сменить тактику и сосредоточить свои усилия на мужчине в траурном костюме.

— Хорошо, что вы пришли, — сказала она, гордо выпрямившись и входя в гостиную. — Вчера я разговаривала с криминалистами. Признаюсь, была очень удивлена, когда мне сказали, что я пока не смогу забрать тело мужа.

— В такого рода делах требуется время.

— У вас есть дети, мистер Копли?

Он недоуменно уставился на нее.

Кэтрин негромко сказала:

— Моему сыну сейчас очень нелегко. Я бы хотела закончить подготовку к похоронам, чтобы мы оба наконец смогли жить дальше. Чем скорее мой мальчик забудет об этом, тем скорее он пойдет на поправку.

Копли и его свита промолчали. Кэтрин села в старинное деревянное кресло напротив них, скрестив ноги. Сегодня утром она одевалась с особой тщательностью: черная юбка, серый кашемировый свитер, перетянутый поясом на талии. Жемчужные серьги, обручальное кольцо на пальце. Длинные черные волосы собраны в узел на уровне шеи. Кэтрин являла собой воплощение величественно-горюющей вдовы, и она знала это.

Если эти люди и в самом деле собираются наброситься на супругу покойного, то пора бы им начать.

— У нас есть несколько вопросов по поводу произошедшего в четверг, — наконец сказал прокурор, прокашлявшись и нарушив молчание. — Вы можете еще кое-что для нас прояснить?

Она выжидающе взглянула на них.

— Сейчас… — Следователь Казелла вытащил записную книжку и начал шуршать страницами. Кэтрин больше не смотрела на него, она изучала блондинку.

Подобные случаи расследует окружная прокуратура, а не бостонский полицейский департамент. Что здесь делает эта женщина?

— По поводу записей, сделанных камерами видеонаблюдения… Мы обнаружили отсутствие записей, сделанных камерой, установленной в спальне.

— Их и не может быть.

— Почему? Представители компании утверждают, что в вашей спальне тоже находилась камера.

Кэтрин равнодушно взглянула на Казеллу.

— Она была выключена.

— Выключена?

— Предусмотрительно, — пробормотала блондинка.

Кэтрин пропустила реплику мимо ушей.

— Эта камера предназначалась на тот случай, если нас нет дома. Джимми запрограммировал ее так, чтобы она автоматически выключалась с полуночи до восьми утра.

— Интересно, — произнес Казелла. — Если верить вашим предыдущим показаниям, Джимми пришел домой в десять вечера и камера еще должна была работать.

— Это правда, однако выяснилось, что в ней испортился часовой механизм.

— Простите?

— Проверьте сами, — сказала Кэтрин. — Вы увидите: часы спешат. Они показывали полночь, хотя на самом деле было десять. — Она пожала плечами. — Джимми не слишком хорошо разбирался в электронике. Он переводил часы то назад, то вперед, наверное, просто сам все испортил.

— Представители фирмы об этом не упоминали.

— Вряд ли он к ним обращался.

Мужчина и блондинка обменялись взглядами.

— Вы говорили, что начали спорить с мужем, — сказал следователь Казелла. — Из-за чего возникла ссора?

Она спокойно посмотрела на него. Ее уже спрашивали об этом — утром в пятницу, когда кровь в спальне еще не высохла. Кэтрин возмущало то, что они заставляют ее повторять это еще раз.

— Джимми был ревнив, особенно в нетрезвом виде. В четверг он набросился на меня из-за доктора Рокко. Я хотела отвезти Натана в больницу, поскольку сын плохо себя чувствовал. Джимми решил, будто это всего лишь повод, чтобы увидеться с любовником.

— Вы встречались с доктором Тони Рокко? — спросил прокурор, пытаясь изобразить удивление, весьма наигранное. У полицейских свое сценическое искусство, у нее — свое. Что получилось в результате — греческая трагедия или просто безнадежный фарс?

Кэтрин вдруг почувствовала себя такой усталой, как никогда в жизни. Ей хотелось увидеть Натана. Она должна знать, что ее сын по крайней мере в безопасности.

Кэтрин невозмутимо ответила:

— Да, у нас с Тони была связь. Она давно закончилась. Я поклялась Джимми, что мой роман в прошлом.

— А где находилась няня, Пруденс Уокер, когда начался этот разговор? — перехватил эстафету Казелла.

— В четверг вечером у Пруденс выходной. Четверг вечером, воскресенье днем.

Казелла нахмурился:

— Но ваш муж вернулся поздно. Вы уверены, что Пруденс не было дома? Может быть, она уже пришла и легла спать?

— Она собиралась провести вечер с другом.

— С парнем? — Блондинка впервые подала голос. Она пристально взглянула на Кэтрин: — И часто она встречается с ним в свободное время?

— Ее нередко нет всю ночь с четверга на пятницу, — подтвердила Кэтрин.

— Предусмотрительно, — повторила блондинка.

Кэтрин снова проигнорировала ее.

— А ваш сын? — спросил мрачный следователь. — Каким образом он оказался замешан в эту ссору?

— Натан проснулся в двенадцатом часу, его мучили кошмары. Я пришла к нему, чтобы успокоить его, и услышала, как вернулся Джимми. Я сразу поняла: дело плохо.

— О чем вы?

— Судя по тому, как Джимми хлопнул дверью, он был пьян. Потом Джимми начал громко звать меня. Натан, разумеется, перепугался еще сильнее.

Мальчик ничего не сказал. Натан никогда ничего не говорил, он просто смотрел на нее своими не по-детски серьезными голубыми глазами, и его худенькое тельце напрягалось в ожидании. Джимми дома, пьяный и сильнее их обоих.

Кэтрин хотела для своего сына чего-то большего. Вот о чем она подумала в тот вечер, когда муж хлопнул дверью и начал кричать, а затем стал подниматься по лестнице. Она заглянула в глаза Натана и ужаснулась: в них отражалась точно такая же безнадежность.

— Когда Джимми схватил пистолет? — спросил прокурор.

— Не знаю.

— Где он его взял?

— Не знаю.

— Он поднимался по лестнице с пистолетом?

— Да.

— Целился в вас и в Натана?

— Да.

— Что вы сделали, миссис Гэньон?

— Я попросила его положить оружие. Я сказала, он пугает ребенка.

— И что он ответил?

— Рассмеялся, мистер Копли. Сказал, основная проблема для Натана в этом доме — это не он, а я.

— Что он имел в виду?

Кэтрин пожала плечами:

— Джимми был пьян и сам не знал, о чем говорил.

— А что делал Натан, пока все это продолжалось?

— Натан… — Голос у нее дрогнул, но она заставила себя продолжить. — Он сидел у меня на коленях. Прижимался лицом к моему плечу, чтобы не видеть отца, и затыкал руками уши. Я предложила Джимми положить Натана спать в нашей комнате. Попросила его успокоиться и не пугать мальчика. Потом пошла вместе с Джимми в спальню. Когда я оказалась внутри, то заперла дверь и позвонила в Службу спасения.

— И тогда Джимми начал стрелять?

— Не помню.

— Соседи говорят, будто слышали два выстрела.

— Правда?

Копли изогнул бровь.

— Вы не уверены, стрелял ли ваш муж?

— В тот момент я не думала о Джимми, только о Натане. Он был страшно испуган.

«Мама, мы умрем? Включи свет, мама. Я хочу, чтобы стало светло».

— Джимми когда-нибудь причинял вред вам или вашему ребенку?

— Он швырялся вещами, когда был зол. Иногда у нас возникали проблемы.

— Проблемы? — с сарказмом спросила Уоррен. — Полиция приезжала сюда каждую неделю и улаживала ваши разногласия. Пока наконец ход событий не стал необратимым, ведь Джимми подал на развод, миссис Гэньон.

Кэтрин равнодушно посмотрела на нее:

— Да.

— У него были деньги, — продолжала та. — И власть. Сначала этот тип вас оскорблял, а потом подстроил все так, чтобы окончательно вас прижать. Никто из здесь присутствующих не станет отрицать, что вы имели все основания слегка разозлиться.

— У нас имелись некоторые проблемы, но это не значит, будто все было так плохо.

— Ради Бога!.. Он вас бил. Орал и швырял вещи в вашего ребенка. И вы думали, все это можно уладить?

— Очевидно, вы не знали Джимми.

— Наверняка вы хорошо его знали и тем не менее предпочитали развлекаться с лечащим врачом вашего сына.

Кэтрин вздрогнула.

— Это жестоко.

— Вы ведь недавно виделись с доктором Рокко?

— В пятницу у Натана случился острый приступ панкреатита. Конечно, я отвезла его к доктору Рокко.

— Док по вам скучал? Хотел вас вернуть? Ведь Джимми больше нет.

— Вы меня оскорбляете. Тело моего мужа еще не успело остыть…

— Не успело остыть? Да вы помогли его убить!

— Как? Стоя там в качестве мишени?

Блондинка придвинулась к самому краю кушетки, она так и сыпала вопросами:

— Кто первый начал ссору в четверг? Кто первый упомянул доктора Рокко?

— Я. Натан был нездоров.

— И вы решили поговорить с ревнивым мужем о бывшем любовнике?

— Он лечит Натана!

— И вы, имея ревнивого мужа, сохранили своего бывшего любовника при себе в качестве лечащего врача Натана?

Кэтрин беспомощно заморгала и попыталась обрести почву под ногами.

— Натан не любит новых врачей. Новые люди — это новые анализы. Я не хотела, чтобы он прошел через это еще раз.

— Понимаю. Значит, вы продолжали видеться с вашим бывшим любовником ради сына?

— Доктор Рокко — отличный врач!

— Отличный врач?

— Да, — повторила Кэтрин, чувствуя некоторое замешательство.

— Тогда я, наверное, вас разочарую — он уже никого не лечит.

— Это не его вина. У Джеймса Гэньона большие связи. Тони всего лишь делал то, что был должен.

Впервые блондинка нахмурилась.

— Когда вы в последний раз видели доктора Рокко? — спросила она.

— В пятницу вечером, когда Натана положили в реанимацию. Потом доктор Рокко сказал, что он больше не занимается Натаном, — главный врач официально предложил ему написать отказ. Он отправил меня к доктору Орфино, генетику. На понедельник у нас назначен визит.

— Когда вы успели об этом договориться?

— Я не договаривалась. Это сделал Тони.

— Как трогательно, — буркнула блондинка, приподняв бровь.

— Мой сын очень болен, за ним нужен особый уход, но чтобы попасть на прием к специалисту, нужен другой специалист. Если бы я просто позвонила доктору Орфино, мне пришлось бы долго ждать. А по просьбе Тони нас примут в обход списка. Может, это не самый этичный поступок в его жизни, но Тони очень хороший врач, он всегда заботился о моем ребенке.

— Похоже, вы все еще его любите.

— Я любила своего мужа.

— Даже когда он начал использовать вас вместо боксерской груши? А потом схватился за пистолет? Похоже, дела у вас идут не так уж плохо, миссис Гэньон. Шикарный дом, машина, счет в банке, не говоря уже о дорогостоящем движимом имуществе. — Блондинка сузила глаза. — И далеко не все верят в то, что вы причиняли вред своему сыну. Вы абсолютно чисты и свободны.

Кэтрин встала:

— Уходите.

— Мы ведь собирались поговорить о Пруденс. Вашей верной нянюшке. Нам придется начать задавать вопросы с самого начала, пока мы не поймем, что именно творилось в вашем доме.

— Вон отсюда!

— А еще мы хотели побеседовать о Натане.

Кэтрин указала на дверь. Они наконец поднялись.

— Плохие новости насчет доктора Рокко, — мимоходом сказала блондинка, когда они пересекали прихожую. — Сочувствую его жене и детям.

— Где Тони?!

— В морге, разумеется. Убит вчера вечером. В больнице.

Уоррен остановилась и пристально взглянула на Кэтрин. И на этот раз та не стала обороняться. Она была в шоке. В онемении. В ужасе.

— Как? — прошептала Кэтрин.

— Смерть, — в тон ей отозвалась блондинка, и Кэтрин застыла на месте.

Следователи вышли. В последнюю секунду окружной прокурор обернулся:

— Вы что-нибудь слышали о кожно-гальванической реакции?

— Нет.

— Когда человек стреляет из пистолета, на руках и на одежде у него остается некий осадок. Угадайте, что мы искали, миссис Гэньон, и чего мы не нашли на руках и одежде вашего мужа?

Кэтрин промолчала. Смерть, мрачно думала она. Смерть.

Троица спускалась по ступенькам.

— Одна ошибка, — крикнул Копли через плечо. — Вот и все. Одна маленькая ошибка, миссис Гэньон, и вы у меня в руках.

 

Глава 18

Воскресное утро. Солнце сияло, все говорило о приближающейся зиме. Бостонские пешеходы перебегали из магазина в магазин, втянув голову в плечи наподобие черепахи, укутавшись шарфами и засунув руки поглубже в карманы пальто. Только не мистер Босу. Он брел по Паблик-гарденс в тени столетних деревьев, без пальто, без шапки и перчаток. Ему нравилась такая погода. Запах гниющей листвы. Последние проблески нежаркого солнца.

Ребенком он любил это время года. Он до поздней ночи играл на улице, и его родители не волновались. Отец говорил, что мальчику полезно гулять на свежем воздухе, а потом снова утыкался в газету.

У него было неплохое детство. Честное слово, не на что жаловаться. Он хранил приятные воспоминания о своих игрушечных солдатиках и машинках, о катании на велосипеде и играх с соседскими детьми. Его дни рождения праздновались в родительской гостиной, украшенной маленькими оранжевыми цветочками, — тогда они всем казались невероятно милыми.

Он слышал, эта мода снова вернулась. Ретро — так называется этот стиль. Мистер Босу провел в тюрьме достаточно времени для того, чтобы эпоха его детства опять вошла в моду.

Интересно, что будет, если он приедет домой? Родители, наверное, по-прежнему живут в том же самом здании, на той же улице, черт возьми, может, они даже ездят на той же машине, если только она не сломалась («Чего об этом задумываться, пока она на ходу?» — как обычно говорил мистер Босу-старший).

Они никогда не навещали его в тюрьме. Ни разу. После того дня, как девочка указала на мистера Босу и произнесла: «Да, сэр, это тот человек, который меня похитил», — его родители перестали даже посещать слушания.

Наверное, он разбил им сердце. У таких людей, как его родители, сын должен быть самым обыкновенным человеком, который запишется в какую-нибудь патриотическую организацию, закончит колледж и по выходным станет заниматься строевой подготовкой. Потом он женится на простой девушке — возможно даже, миниатюрной копии его собственной матери. Она будет возиться на кухне (в стиле ретро) и готовить запеканку (опять-таки в стиле ретро), пока их дети играют на заднем дворе.

Но мистер Босу планировал несколько иначе. В частности, он мечтал об ученице католической школы в зеленой клетчатой юбочке и в белых гольфах до колен. Ее длинные черные волосы завязаны на затылке красной ленточкой. Она будет нести стопку учебников, прижав их к своей юной, едва развившейся груди. И говорить ему: «Да, сэр» и «Нет, сэр». У нее будет упругое девичье тело, еще не тронутое, и она сделает все, что он захочет, как захочет и когда захочет.

И она будет вечно принадлежать ему.

Мистер Босу считал себя неглупым парнем и потому держал свои мысли при себе. Когда ему исполнилось шестнадцать, он предпринял первую попытку. Подошел к девочке на игровой площадке, притворившись, будто ищет младшую сестренку. Девочка не убежала сразу, и он предложил покачать ее на качелях. Когда он коснулся ее тоненьких ребрышек, то случилось непредвиденное. Его брюки внезапно стали ему слишком тесны, и он не смог это скрыть. Девочка взглянула на него, завизжала и удрала.

Потом ее родители пришли к нему домой и стали жаловаться по поводу его «неприемлемого» поведения. Он краснел, заикался, бесстыдно лгал, говорил, что в этот момент наблюдал за блондинкой, пересекавшей площадку… Он просто не совладал с собой… Господи, ему очень жаль.

Мальчишки есть мальчишки, сказал отец, покачал головой и снова уткнулся в газету.

После этого он стал осторожнее. Он брал отцовскую машину и ездил по окраинам — практиковался и размышлял. Опрятная одежда, особенно при его внушительных размерах, выглядит куда более привлекательно. Нужно придумать правдоподобную историю. И никаких конфет — всех детей учат бояться незнакомцев, предлагающих конфетку. Лучше притвориться человеком, который ищет потерявшуюся сестренку, кошечку, собаку. То, что близко ребенку.

Он учился и совершенствовался, а потом нанес удар.

Это было недолго и очень грязно. Совсем не так, как он себе представлял, потом он запаниковал. Не знал, что делать с телом. Наконец он затащил его в машину и отправился к границе с Коннектикутом, где сбросил труп в реку.

Он вернулся домой взвинченный, испуганный и полный раскаяния. Он внимательно следил за новостями в последующие дни и, покрываясь потом, ожидал разоблачения.

Но ничего не произошло. Ничего. И фантазии нахлынули с новой силой. Он мечтал и жаждал. До того самого дня, пока не свернул однажды в переулок неподалеку от своего дома. Там он увидел девочку. На ней была коричневая юбка в складку — не зеленая клетчатая, но все равно сойдет.

Все оказалось на удивление просто. Он испробовал новый вариант и получил полное удовлетворение. Он наслаждался вплоть до того дня, когда эта девочка заняла место на скамье свидетелей.

Он был слишком молод, теперь это ясно. И по молодости делал ошибки. Конечно, сейчас за плечами у него двадцать пять лет опыта. Те, кто думает, будто в тюрьме нельзя чему-то научиться, очевидно, никогда там не находились.

Мистер Босу брел по Парк-стрит, пока не добрался до огромного готического собора, который помнил с детства. Он сел на одну из деревянных скамеек рядом с пожилой женщиной, кормившей голубей хлебными крошками. Она улыбнулась, и он ответил ей тем же.

— Прелестное утро, — сказал он.

— Да, да, — отозвалась женщина и тихонько хихикнула.

Вчера он отправился по магазинам, опять-таки за счет своего неизвестного благотворителя. Здоровенный, угрожающего вида детина из Фенелл-холла исчез. Его место занял элегантный джентльмен средних лет, наверняка прилежно следивший за собой. Одеколон от «Армани» и красивая стрижка творят чудеса.

Пожилая женщина бросила раскормленным голубям, вперевалку ходившим у ее ног, еще несколько крошек. Мистер Босу откинул голову и подставил лицо солнцу. Так приятно оказаться снова на свободе, черт возьми.

Потом начали звонить колокола в церкви. Огромные деревянные двери отворились. По ступенькам спускались целые семьи — сначала исполненные достоинства отцы, потом вечно встревоженные матери и, наконец, шумливые ребятишки.

Мистер Босу открыл глаза. Он восхищенно взирал на темноволосых девочек, чьи длинные соблазнительные волосы были перехвачены на затылке большими белыми бантами. Он улыбался целым вереницам маленьких принцесс, сплошь в белоснежных платьицах с оборками и в лаковых туфельках. Растянувшись на целый квартал, родители беседовали друг с другом, а дети бегали сами по себе.

Вот пять маленьких девочек играют в салки, две маленькие девочки идут, взявшись за руки. Вот одна маленькая девочка, за которой как будто никто не присматривает, бегает за голубями…

— Правда, они милы? — спросила пожилая женщина.

— На земле нет ничего прекраснее, — заверил он.

— Я вспоминаю собственную молодость.

— Как ни странно, я тоже.

Он снова ей улыбнулся. Она казалась немного озадаченной, однако улыбнулась в ответ. Он поднялся со скамейки и пошел, рассекая толпу. Юные, подвижные тела вились вокруг него, ветерок от их быстрых движений вызывал легкое покалывание в позвоночнике.

Он поднялся по ступенькам к огромным церковным дверям, а потом обернулся и взглянул на свое царство.

Горожане, как правило, все такие осторожные. А это был настоящий рай. Маленький замечательный островок в самом сердце городских джунглей. Кроме того, в уютных объятиях церкви люди теряют бдительность. Они уделяют больше внимания общению с высшими силами или же старательно состязаются друг с другом: у кого лучше машина, кто дороже одет. Они уверяют самих себя, что наблюдают за своим маленьким Джонни (или маленькой Дженни) краем глаза. Но это не так. Дети уходят далеко, особенно когда родители заняты беседой с другими взрослыми.

И иногда они не возвращаются.

Мистер Босу почувствовал внезапный, неожиданный прилив сил. Неутолимое желание, поднявшееся откуда-то из глубины и властно требовавшее: сейчас, сейчас, сейчас. Он чуть подался вперед и принялся разглядывать вопящих, хохочущих, играющих детей. Он чувствовал себя ястребом, кружащим в небе. Эта? Нет. Эта? Нет. Эта? Да.

Одинокий ребенок, маленькая девочка лет четырех пыталась догнать уносимый ветром сухой листок. За ней не следили родители, не наблюдалось и заботливой старшей сестры.

Он может спуститься со ступенек прямо сейчас, двигаясь мягко, но уверенно. Оттеснит ее в сторону, тогда она окажется за деревом. Потом напоследок взглянет налево, направо, дождется порыва вдохновения и без всяких усилий подхватит ее. Все будет кончено в мгновение ока. В газетах напишут: «Ребенок пропал средь бела дня. Безутешные родители ищут следы».

Они никогда ничего не найдут, поскольку за дело взялся невероятный, всемогущий мистер Босу.

Он уже проделал полпути вниз и вдруг спохватился. Его рука нащупала перила. С невероятным усилием он заставил себя сделать глубокий вдох. Еще один. И еще. Потом медленно расслабился, разжал пальцы и неторопливо опустил руку.

Он вспомнил минувший вечер — свежий запах крови, нож в его руках, искреннее удивление на лице другого человека. Конечно, это не то же самое, но он все-таки получил большее удовлетворение, нежели ожидал. Словно утешительный приз. Не совсем то, что ему хотелось бы, но суть та же самая.

А что еще лучше, ему впервые в жизни заплатили — авансом, наличными. Десять тысяч долларов. Когда мистер Босу вчера вышел на свободу, на улице его ждало такси. Он залез в машину, на заднем сиденье лежал чемодан. Внутри оказалась записка и уйма денег. Послание содержало инструкции и список. Долларовый эквивалент каждой жертвы. Отличная система.

Конечно, мистер Босу был не так глуп, как, видимо, полагал его таинственный наниматель. В записке загадочный благотворитель намекал, что в будущем все станет еще проще, если мистер Босу откроет счет. Деньги можно отправлять прямо туда — и так далее. Благодетель брался изыскать для него самый безопасный способ, он даже приложил список банков.

Таинственный благодетель — идиот. Все банки под наблюдением, денежные вложения прослеживаются. К тому же банки закрыты по выходным. Мистер Босу ничего не делает задаром, и потому он предпочтет наличные. Толстые пачки банкнот, которые можно спрятать под рубашкой и потратить в свое удовольствие.

Мистер Босу взял чемодан. Водитель без единого слова высадил его на Фенелл-холл и протянул мобильник с заранее записанными номерами: вот так они станут общаться.

Мистер Босу кивнул, дал водителю понять, что благодарен. Конечно, он прекрасно знал, кто такой этот водитель. Всей тюрьме довольно известна фамилия Робинсон, и, конечно, репутация этого человека несравнима с реноме мистера Босу.

Мистер Босу ничего не сказал. В тюрьме ему внушили: знание — сила.

Он сунул руки в карманы. Насвистывая, неторопливо спустился по ступенькам и напоследок прошел через толпу веселых, подвижных, смеющихся детишек. Настоящий шведский стол. Но всему свое время.

А теперь ему нужна собака.

 

Глава 19

— И как это бывает?

Бобби сидел в маленьком тесном офисе в Уэлсли. Он насчитал четыре серых металлических шкафа для документов и штук пять дешевых книжных полок, заваленных бумагами и картонными папками с яркими надписями. На небольшом кусочке стены, в промежутке между кучами документов и потолком с пятнами потеков, криво висели два диплома в рамочках. Массачусетсский университет и бостонский колледж.

Бобби попытался представить себе кабинет адвоката, защищающего интересы Джеймса Гэньона. Наверное, он выглядит совершенно иначе. Дипломы скорее всего будут из Гарварда или Йеля. Плюс секретарша, панели вишневого дерева и роскошный, до самого горизонта, вид из окна на деловой Бостон.

Основное, чего достиг в жизни Харвей Джонс, — это чердак над магазином скобяных изделий. Последние семь лет он занимался юридической практикой. Ни партнеров, ни секретаря. Сегодня он даже обошелся без строгого костюма.

Этого типа Бобби порекомендовал один из его коллег. В ту самую минуту, когда Харвей услышал его имя, он согласился с ним встретиться. Немедленно. В воскресенье. Бобби так и не понял, хорошо это или плохо.

— Итак, — пытался ему объяснить Харвей, — слушания проходят в окружном суде Челси. Истец должен предоставить доказательства и убедить судью в том, что имеются достаточные основания для возбуждения уголовного дела, то есть совершено преступление. Наше дело — опровергнуть этот факт.

— Как?

— Вы, разумеется, дадите показания и объясните, почему ситуация, по вашему мнению, потребовала применения оружия. Мы приведем к присяге других патрульных, находившихся там в ту ночь. Вашего лейтенанта… как, вы сказали, его фамилия?

— Джакримо.

— Лейтенанта Джакримо. Пусть он тоже даст показания. И остальные патрульные, которые могут непредвзято подтвердить: у вас были все основания подумать, будто Джимми Гэньон собирается застрелить жену.

— Никакого подтверждения никто не даст. Я первый снайпер, занявший позицию. Никто не видел того, что я.

Харвей нахмурился и что-то записал.

— А разве снайперы обычно работают не в паре? С корректировщиком или кем-то еще в этом роде.

— У нас было мало людей.

Снова вздох и пометка в блокноте.

— Ну что ж, мы можем опираться на два пункта. Во-первых, на вашу репутацию. Скажем о том, что вы прошли основательную подготовку. Пусть ваш лейтенант подтвердит, какие у вас замечательные навыки, что вы отлично подготовленный, очень опытный снайпер, достаточно квалифицированный для того, чтобы самостоятельно принимать решения.

Бобби кивнул. Именно этого он и ожидал. Каждое упражнение, предлагаемое бойцам отряда специального назначения, снабжалось внушительной документацией — и в любой день, если потребуется, лейтенант докажет, что его люди обладают необходимой квалификацией. Если нет документов — нет ничего, проще говоря. Лейтенант Бруни неизменно проверял, чтобы буквально каждое их действие надлежащим образом протоколировалось.

— Конечно, — сказал Харвей, — у Джеймса Гэньона есть преимущества.

— Он ведь судья.

— И вдобавок в суде первой инстанции, — закончил Харвей и поморщился. — В гражданском суде не тратят много времени на размышления о том, что именно может повлечь за собой уголовное преследование. Это дело суда первой инстанции. Подумайте теперь, какая перспектива открывается для гражданского суда: есть судья, спец по уголовному праву, заявляющий о наличии преступления. Это придаст им вес. Если досточтимый судья Джеймс Гэньон говорит, что было убийство, значит, так оно и есть!

— Потрясающе, — пробормотал Бобби.

— Но и у нас имеются козыри в рукаве, — ободряюще продолжил Харвей. — Надеюсь, окружная прокуратура окажется беспристрастна — расследует этот инцидент и подтвердит оправданность применения оружия. Это будет великолепно. Конечно, — добавил он, — вероятно, именно поэтому Гэньон так рьяно принялся за дело. У прокуратуры уйдет несколько недель на то, чтобы докопаться до сути, в то время как судья Гэньон попытается закончить все это в считанные дни. Тогда вы снова столкнетесь лицом к лицу, и никакая прокуратура вам не поможет.

— Он способен так быстро все провернуть?

— Если у него есть деньги, чтобы заплатить всем адвокатам за сверхурочную работу, то, конечно, он сделает все, что пожелает. А я, в свою очередь, постараюсь задержать его. Но учтите… — Харвей осмотрел свой захламленный кабинет. Бобби проследил за направлением его взгляда. Один человек против целой армии самых высокооплачиваемых адвокатов, Каморка на чердаке против панелей из красного дерева. Они оба представили себе эту картину.

— Значит, он попытается ускорить процесс, а мы — замедлить его, — тихо сказал Бобби. — Он пустит в ход свой опыт специалиста по уголовным делам. А мы надеемся, что окружная прокуратура выскажет прямо противоположное мнение. И что тогда?

— Тогда они перейдут на личности.

Бобби уставился на адвоката, тот пожал плечами.

— Вы утверждаете: имелась непосредственная угроза. Противная сторона говорит, что вы ошиблись. Чтобы это доказать, они станут искать подоплеку. Вспомнят о вашей семье. В детстве вы были склонны к жестокости? Любили оружие? Они начнут копаться в вашей личной жизни. Молодой одинокий полицейский. Вы часто бываете в барах, ведете беспорядочную половую жизнь, затеваете скандалы? Плохо, что вы без жены и детей, всегда складывается приятное впечатление, когда у человека есть семья. Как насчет собаки? У вас нет славной собачки — черного лабрадора или золотистого ретривера?

— Никаких собачек, — отозвался Бобби. — Я домовладелец. Но у моей жилицы есть кошки.

— Ваша жилица молодая и красивая? — подозрительно спросил Харвей.

— Пожилая женщина, она живет на пенсию.

Харвей просиял:

— Отлично. Значит, вы вроде как человек, который помогает старикам. Потом, конечно, вам зададут вопрос о ваших бывших подружках.

Бобби вытаращился на него.

— У меня их несколько, — признал он.

— Вы с ними расстались по обоюдному согласию?

— Да.

— Уверены?

Он подумал о Сьюзен. Честное слово, он не знал, что она чувствует теперь.

— Нет, — сказал он. — Не уверен.

— Вас будут расспрашивать о соседях. О давнем-давнем прошлом. О ваших предубеждениях — быть может, вы не любите чернокожих, или латиноамериканцев, или людей, которые ездят на «БМВ».

— У меня нет предубеждений, — сказал Бобби, потом замолчал, нахмурился и ощутил что-то вроде дурного предчувствия. — Я арестовал пьяного за рулем.

— Пьяного?

— В тот самый день. Парень вел джип в состоянии алкогольного опьянения, побил несколько машин и начал буянить, когда мы пытались запереть его в камере. Все показывал, какой он крутой. Я сказал ему пару слов.

— Каких?

— Назвал его сукиным сыном, — равнодушно отозвался Бобби.

Харвей моргнул.

— Да, это важно. Есть что-нибудь еще, о чем мне следует знать?

Бобби долго смотрел на адвоката. Он немного подумал и наконец решился:

— Я не хочу, чтобы в качестве свидетеля вызывали моего отца.

Харвей с любопытством взглянул на него.

— Мы не станем допрашивать его, если вы не захотите.

— А если его вызовет противная сторона?

— Это же ваш отец. Он наверняка будет свидетельствовать в вашу пользу, и они не захотят его вызывать.

— А вдруг? — настаивал Бобби.

Теперь Харвей уловил его сомнение.

— Я чего-то не понимаю?

— Я не хочу, чтобы он присутствовал в качестве свидетеля. Точка.

— Если они о чем-то знают, Бобби, — то, чего вы мне не сказали, у нас не окажется выбора.

— Может, ему… уехать из штата?

— Ему пришлют повестку. Если он не ответит на требование суда, то они возбудят против него дело.

Бобби это не понравилось.

— А если я не стану давать показания?

— Тогда вы проиграете, — откровенно ответил Харвей. — Суд будет располагать только версией противной стороны, а Гэньоны утверждают, что вы совершили предумышленное убийство.

Бобби снова кивнул и опустил голову. Он пытался заглянуть в будущее, представить, чем отзовется тот вечер, когда он, видит Бог, выполнял свой долг. Ничего светлого. Ничего приятного.

— Я могу выиграть? — негромко спросил он. — У меня есть хоть один шанс?

— Шанс есть всегда.

— У меня нет таких денег, как у Гэньона.

— Да.

Бобби пошел на откровенность:

— И у меня нет таких адвокатов.

Харвей ответил:

— Да.

— Как думаете, вы справитесь?

— Если мы сумеем добиться отсрочки дела и дождаться решения прокуратуры и если прокуратура решит, что применение силы было оправдано, тогда — да, я думаю, мы можем выиграть.

— Слишком много «если».

— И не говорите.

— А потом?

Харвей поколебался.

— Он ведь имеет право подать на апелляцию? — намекнул Бобби. — Если это всего лишь гражданский суд, значит, Джеймс Гэньон может обратиться в суд округа, затем в суд первой инстанции, потом в Высший апелляционный суд. И дело продолжат рассматривать, ведь так?

— Да, — отозвался Харвей. — Он будет предпринимать все новые и новые попытки, делать откровенно ложные выпады, а вам неизменно придется тратить время и деньги, чтобы их отразить. Но есть и свои плюсы. Я знаю нескольких молодых адвокатов, они охотно возьмутся за это дело ради практики, и еще нескольких, которые примут участие в нем ради славы. Но вы правы — это противостояние Давида и Голиафа. И учтите, Голиаф — не вы.

— Все, что нужно, — время и деньги, — пробормотал Бобби.

— Он стар, — напомнил Гэньон.

— Вы хотите сказать, однажды его не станет? — напрямик уточнил Бобби. — Да уж, оптимальный вариант — еще один труп.

Харвей не стал лгать.

— В такой ситуации, как ваша, именно так оно и есть.

Бобби поднялся и достал чековую книжку. У него всегда имелась небольшая сумма про запас. Он надеялся однажды куда-нибудь вложить ее — например, если дела у него со Сьюзен наладятся, деньги пойдут на свадьбу. Теперь он выписал чек на пять тысяч долларов и положил на стол Харвея Джонса.

Если верить адвокату, это затянется на неделю. Конечно, Бобби знал то, о чем неизвестно Харвею: если его отца вызовут в качестве свидетеля, он проиграет процесс.

— Этого достаточно?

Харвей кивнул.

— Я позвоню вам завтра в пять, — сказал Бобби, — чтобы узнать, как идут дела.

Они пожали друг другу руки, и Бобби отправился домой.

В уобурнском стрелковом тире в воскресенье днем было пусто. Бобби покатал между пальцами оранжевые губчатые затычки, сунул их в уши, потом надел защитные очки. Он принес сюда свой «смит-и-вессон» и непонятно зачем — «кольт».

Когда Бобби каждый месяц сдавал на квалификацию, он никогда не делал больше одного выстрела. Ты как следует готовишься, а потом один раз стреляешь. Так называемый холодный выстрел. Самая первая пуля идет по холодному стволу. Она накаляет его, и у каждого последующего выстрела получается своя, слегка отличная траектория.

Предполагается, что снайперу не нужен второй выстрел. Одна пуля — один труп, вот и все — и так каждый день, тренировка за тренировкой. Один «холодный» выстрел.

Теперь Бобби выложил шесть коробок с патронами, латунные оболочки позвякивали внутри. Он открыл первую коробку и принялся заряжать.

Он начал со «смит-и-вессона», с десяти футов, чтобы размяться, потом отодвинул мишень на двадцать один. Исследования говорят, что обычно полицейским приходится стрелять именно на этой дистанции, и потому ее так любят те, кто делает разметки в тирах. Бобби всегда удивляло: кто проводит подобные исследования и почему эти люди никогда не задумываются над тем, каков может быть итог злополучной перестрелки?

Сначала дело не клеилось. Худший результат в его жизни — и крайне непривычный для человека, заслужившего репутацию профи в национальной стрелковой ассоциации. Интересно, не притаился ли где-нибудь здесь частный сыщик, который на суде предъявит эту мишень в качестве улики. Он поднимет ее и покажет всем ужасающий разброс отверстий: «Взгляните, ваша честь. И этого парня полицейский департамент называет профессионалом».

Наверное, Бобби больше никогда не сумеет стрелять по бумажной мишени. После того как ты убил человека, все остальное — просто игрушки.

Эта мысль его расстроила. Глаза слезились, и было тоскливо. Он злился и не знал, что с ним творилось.

Он опустил «смит-и-вессон», взял «кольт», потом положил и его. И впервые за долгое время просто постоял, одолеваемый непонятными чувствами, пощипывая себя за переносицу и пытаясь обрести спокойствие.

В другом конце тира еще один профессионал, Дж. Диллон, заканчивал стрельбу. Бобби сошел со своего места и, укрывшись в тени, принялся наблюдать за тем, как работает старший.

Сегодня Диллон стрелял из пистолета двадцать второго калибра, который, в общем, весьма отдаленно смахивал на настоящее оружие. Огромная деревянная рукоятка, мало походившая на рукоятку, а скорее на кое-как обтесанный сук. Ствол, отливающий серебром, ярко-красный оптический прицел. Все, вместе взятое, выглядело точь-в-точь как бластер из «Звездных войн».

На самом деле этот пистолет, сверхлегкий, выполненный по индивидуальному заказу в Италии, стоил больше полутора тысяч долларов. Только очень крутые ребята пользовались такими штуками, а в мире профессиональных стрелков Диллон по праву считался крутым.

Диллон был своего рода конкурентом — он входил в международную стрелковую ассоциацию. Тамошние парни — первые специалисты по боевой стрельбе. Они поражали скоростью и точностью, отработанными в замысловатых тренировочных ситуациях: например, их учили стрелять с седла, или пробираясь по сильно пересеченной местности с тяжелым саквояжем, прикованным наручниками к правой руке, или прокладывая дорогу через джунгли, с ногой в лубке. Чем труднее оказывалась ситуация, тем больше она нравилась.

Стрелки из международной ассоциации всегда говорили, что стрелять по мишени — к чему привык Бобби — это как наблюдать за растущей травой. Боевая стрельба — там, где жарко.

Теперь Бобби следил, как Дж. Диллон заряжает свой уникальный пистолет, берет его в левую руку и быстро стреляет шесть раз подряд. Спокойно. Собранно. Не моргнув глазом.

Бобби не нужно было смотреть на мишень, чтобы убедиться: все шесть выстрелов легли в яблочко. Диллон тоже в этом не нуждался. Он уже перезаряжал пистолет.

По слухам, Диллон — бывший морской пехотинец, уволенный с лишением всех прав и привилегий. Некогда он жил в Аризоне, где, как поговаривали, убил человека. Может, сплетни начались из-за неровного рубца у него на груди. Или из-за силы, которую не умалили годы. Или из-за того, что Диллон в свои пятьдесят лет по-прежнему мог заткнуть любого лишь одним мрачным, угрожающим взглядом.

Бобби не слышал всего, но ему как полицейскому штата Массачусетс было известно о Дж. Диллоне нечто такое, что знали далеко не все: десять лет назад некто Джим Беккет, бывший коп, серийный убийца, вырвался из тюрьмы строгого режима — из «Уолпола». За краткий срок, проведенный на свободе, Беккет оставил позади себя длинный кровавый след и недобрую память в силовых структурах, уничтожив нескольких патрульных, одного снайпера и агента ФБР.

Бобби не знал подробностей, но, судя по слухам, в конце концов Джима Беккета поймала не полиция. Это сделал Диллон, когда Беккет убил его сестру.

Диллон поднял глаза и встретил взгляд Бобби.

— Самая дрянная стрельба из того, что я видел, — сказал он.

— Я сожгу свою мишень.

— Правильно.

Бобби ухмыльнулся.

Диллон снова прильнул к прицелу, и Бобби отошел. Они никогда не разговаривали подолгу, хотя оба уважали друг друга за профессионализм.

Диллон отодвинул мишень на пятьдесят футов. По-прежнему левой рукой прицелился, вдохнул, выдохнул, снова вдохнул — и Бобби физически почувствовал, насколько сосредоточен этот человек. Палец Диллона шесть раз нажал на курок — амплитуда движений была не больше, чем у крыльев летящей бабочки. За три секунды стрелок разрядил обойму.

Когда Диллон снял мишень, Бобби покачал головой. В этот раз Диллон не просто всадил все пули в яблочко: отверстия выстроились в форме звезды.

— Хвастаешься? — спросил Бобби.

— Надо же хоть что-то отнести домой девочкам.

— Дочкам?

— Да. Одной шестнадцать, второй шесть.

— И обе стреляют?

— У старшей, Саманты, здорово получается.

Бобби понял намек. Если, как говорит Диллон, у его дочери здорово получается, это, вероятно, означает, что она может заткнуть Бобби за пояс. А учитывая вещи, которые иногда творят мальчишки-подростки, этот навык ей весьма пригодится.

— А младшая?

— Лэнни? Вся в мать. Терпеть не может звука стрельбы, зато умеет кое-что еще. Ты бы видел, как она ездит верхом.

— Мило.

Диллон собирал пустые гильзы, Бобби принялся помогать. Латунь — самая дорогая часть патрона. Настоящие стрелки любят отдавать гильзы в переплавку и самостоятельно готовят себе боезапас.

— Ты женат? — спросил Бобби.

— Уже десять лет, — ответил Диллон.

А старшей дочери шестнадцать. Бобби мысленно посчитал в уме.

— Чем занимается жена?

— Тесс? Работает воспитательницей в садике, растит девочек и заодно не позволяет мне влезать в переделки.

— Похоже, ты неплохо живешь.

— Точно.

— Что ж, а я, пожалуй, пойду еще постреляю.

Но Бобби не двинулся с места. Диллон наблюдал за ним, и взгляд у него был выжидающий. Между стрелками существуют узы, неведомые другим. Они ценят искусство и уважают технику. И понимают, снайперам не нужны всякие штучки, они заняты тем, что отбивают охоту затевать перестрелки. Бобби сделал то, что следовало, и вовсе не из-за желания кому-либо навредить.

— Это было трудно? — негромко спросил Бобби. — Потом, я имею в виду.

— Когда — потом? Когда я застрелил парня в Аризоне или когда убил Джима Беккета?

— И то и другое.

— Прости, сынок, но я никогда и никого не убивал.

— Даже Беккета?

— Да. — Диллон грустно улыбнулся, потом расправил плечи. — Хотя и нельзя сказать, что не пытался.

— Вот как? — отозвался Бобби, и в его голосе невольно прозвучало явное разочарование.

Диллон задумчиво смотрел на него несколько секунд, а потом обвел рукой пустое пространство.

— Десять лет назад, — объявил он, — я даже и не думал оказаться здесь. И что у меня будет жена, дочери. Я даже и представить не мог, что найду… счастье.

— Из-за Беккета? — спросил Бобби.

— Из-за многого. Я никогда никого не убивал, но много раз был очень близок к этому. — Диллон пожал плечами. — Я знаю, каково это — сидеть и ждать, наводя перекрестие прицела на чью-то голову. И что такое — заставить себя спустить курок.

— Тогда я об этом не задумывался.

— Нет, конечно. Ты был слишком занят — делал свою работу. Зато теперь, когда у тебя много времени и жизнь пошла своим чередом, ты начинаешь вспоминать все снова и снова и в тысячный раз гадать, что ты еще мог сделать. И можно ли было вообще что-нибудь изменить.

— Я твержу себе, что это не важно. Прошлого не воротишь, нет смысла мучить себя.

— Хороший совет.

— Так почему я не могу ему последовать?

— У тебя не получится. Тебе жаль, Додж? Я тоже о многом сожалею. Я могу написать тебе целый список людей, которых я бы хотел спасти или убить. Дай мне пять минут и бутылку текилы — и вся моя жизнь пойдет к чертям.

— Но ты ведь этого не сделаешь.

— Тебе придется утешиться, Додж. Найди то, что даст тебе сил и внушит надежду — даже в скверные дни, когда так хочется обернуться назад.

— Семья, — подсказал Бобби.

— Семья, — согласился Диллон.

Бобби пристально взглянул на него:

— Так кто все-таки убил Джима Беккета?

— Моя жена.

— Тесс?

— Да, эта женщина вполне способна взять в руки пушку.

— И как она после того, как убила человека?

— Если честно — до сих пор ни разу еще не притронулась к оружию.

 

Глава 20

Кэтрин приехала в больницу как раз вовремя, чтобы увидеть Гэньонов, стоявших у столика сиделки.

— Я дедушка Натана, — говорил Джеймс, демонстрируя свою самую обаятельную улыбку. — Конечно, нет ничего странного в том, что я хочу забрать его домой.

— Сэр, при госпитализации все бумаги подписывала мать Натана. Я не могу сделать ничего, не посоветовавшись с ней.

— Ваша исполнительность похвальна. Я вполне вас понимаю. К сожалению, наша невестка слишком занята организацией похорон. И потому она послала нас забрать Натана. Это самое меньшее, что мы можем сделать для нее в такое нелегкое время.

Джеймс едва заметно напряг руку, обвивавшую Марианну. Та поняла намек и вместе с ним принялась улыбаться сиделке. Бледная, с синяками под глазами, Марианна по-прежнему была идеально причесана. Вдвоем они составляли неотразимую пару. Могучий судья и его нежная, очаровательная супруга.

Сиделка, видимо, начала сдавать позиции.

Джеймс подался вперед, чтобы не упустить свой шанс.

— Пойдемте к Натану. Он будет очень рад поехать с нами. Вы сами увидите, что все в порядке.

— По крайней мере мне следует поговорить с его лечащим врачом, — пробормотала сиделка, а потом взглянула в документы и тут же нахмурилась. — О Боже…

— Что?

— Врач Натана, доктор Рокко… Боюсь, что… Боже мой, Боже мой… — Ее голос оборвался. Она явно была подавлена случившимся с доктором Рокко, а теперь откровенно испугалась.

Кэтрин поняла: момент настал. Она подошла к столику и взглянула на табличку с именем сиделки.

— Брэнди, я очень рада вас видеть. Как себя чувствует Натан?

— Лучше, — бодро отозвалась та, нервно взглянула на Джеймса и Марианну, потом снова на Кэтрин.

Кэтрин решила избавить женщину от сомнений. Она положила руку на локоть свекра. Первоклассный артист, тот не стал уклоняться.

— Спасибо за то, что выручили меня, — сказала она с теплой улыбкой, потом точно так же улыбнулась Марианне. — К счастью, я закончила все приготовления раньше, чем ожидала, и потому приехала за Натаном сама.

— Честное слово, не стоило, — ответил Джеймс. — Мы с Марианной будем в восторге, если мальчик немного погостит у нас. Тебе нужно отдохнуть.

— Да, милая, — отозвалась Марианна. — Ты, наверное, совсем измучилась. Позволь нам присмотреть за Натаном. У нас великолепный номер в отеле «Леруа». Он получит огромное удовольствие, особенно после всего этого времени, проведенного в больнице.

— Нет-нет. Я уверена, Натану лучше отправиться домой.

— Туда, где убили его отца? — сухо спросил Джеймс.

— Нет, в его собственную спальню.

Джеймс закусил губу. Гэньоны обменялись взглядами. Кэтрин быстро обернулась к сиделке Брэнди:

— Я бы хотела увидеть Натана немедленно.

— Конечно.

— Полагаю, кто-то должен замещать доктора Рокко. Пожалуйста, найдите его, и пусть он подпишет все бумаги, чтобы я могла забрать Натана домой. — Кэтрин показала ей сумку. — А я пока переодену мальчика.

— Давай мы поможем ему переодеться, милая, пока ты будешь возиться с бумагами? — живо спросила Марианна. — Так для всех получится быстрее.

— Конечно, — с энтузиазмом подхватил Джеймс. — Отличная идея!

У Кэтрин начала мучительно болеть голова, и все-таки она улыбнулась:

— Вы оба так добры, честное слово. Но я страшно скучаю по Натану и хочу увидеть его немедленно.

— Нам тоже не терпится повидать внука! — воскликнула Марианна с наигранной, почти истеричной бодростью.

— Право, вы очень добры. Но состояние Натана все еще слишком нестабильно. После всего, что ему пришлось пережить за эти три дня, мне кажется, лучше, если сегодня он увидится только со мной и не будет сильно волноваться. А завтра, разумеется, я охотно приму вас у себя дома. — Кэтрин коснулась плеча сиделки Брэнди, на этот раз чуть более властно. — Я хочу видеть Натана, — повторила она.

— Конечно.

Сиделка неуверенно взглянула напоследок на Джеймса и Марианну, а потом быстро повела Кэтрин по коридору. Кэтрин заметила: Гэньоны не собираются уходить. Она вспомнила, что в тот момент, когда речь зашла о заместителе доктора Рокко, в глазах Джеймса блеснул огонек.

Джеймс и Марианна никогда не сдавались без боя. Судя по всему, у Кэтрин осталось совсем мало времени.

Натан сидел на больничной кровати, за занавесками. Цвет лица у него улучшился, боль в животе прошла. Он по-прежнему казался таким крошечным, затерянным среди белых простыней и черных проводов. Трудно придумать что-то более несуразное, чем больничный халат на ребенке.

— Малыш, — прошептала Кэтрин.

Натан взглянул на нее своими серьезными синими глазами и спросил:

— А где Пруденс?

— Сегодня у нее выходной, — твердо ответила Кэтрин. — Я отвезу тебя домой. Хочешь?

Натан огляделся, взглянул на капельницу, на датчики.

— Мне лучше? — неуверенно спросил он.

— Да.

Он кивнул, на этот раз более решительно:

— Тогда поедем домой.

— Давай я тебя переодену.

Сиделка Брэнди извлекла иглу, отодвинула монитор.

— Где бумаги на выписку? — спросила Кэтрин, ее взгляд беспокойно блуждал по палате.

— Да, конечно.

Брэнди вышла в коридор. Кэтрин вымученно улыбнулась и снова обернулась к сыну:

— Я принесла твой любимый костюм, джинсы, сапоги и ковбойскую рубашку.

Она торопливо открыла сумку и выложила одежду на постель. Натан казался подавленным, но все-таки сбросил с себя больничный халатик.

— Мне приснилось? — спросил он.

Кэтрин поняла, что он имеет в виду.

— Нет, — сказала она.

— У папы был пистолет.

— Да.

— Его убили?

— Да.

Натан кивнул и начал одеваться. Едва он застегнул на себе рубашку, как в сопровождении человека в белом халате вошли Джеймс и Марианна.

— Натан! — воскликнул Джеймс. — Мой маленький ковбой! Уже не терпится в седло, а? Мы с бабушкой будем рады, если ты погостишь у нас в отеле «Леруа». Еду будут приносить прямо в номер, Натан. Сколько хочешь мороженого.

Натан взглянул на дедушку так, словно у Гэньона две головы. Джеймс редко уделял Натану столько внимания, и вдобавок от мороженого мальчику сразу становилось плохо.

Джеймс невозмутимо обернулся к Кэтрин, на его лице играла торжествующая улыбка.

— Кэтрин, это доктор Герритсен, глава педиатрического отделения. Полагаю, вам следует побеседовать. А мы пока побудем с Натаном.

Марианна уже шагнула вперед, протягивая руки к ребенку. На ее лице явственно проступила тоска. Она смотрела на внука и видела в нем то единственное, что осталось от Джимми. Или же, напротив, нечто вроде оружия, живого инструмента, с помощью которого можно причинить боль Кэтрин.

Доктор Герритсен жестом предложил Кэтрин выйти в коридор. Она отказалась. Оставь Джеймса и Марианну даже на полминуты, и Натан исчезнет. Обладание — девять десятых победы.

Доктор Герритсен наконец сдался, вошел в палату и занялся Натаном. В правой руке он держал температурный график.

— Ну и как мы себя чувствуем, молодой человек?

— Хорошо.

Натан нервно поглядывал на четверых взрослых.

— Судя по графику, все в порядке.

— Где доктор Тони? — спросил Натан.

— Сегодня доктор Рокко не смог приехать, я вместо него. Ты не против?

Мальчик пристально взглянул на доктора Герритсена. Он не любил врачей, особенно незнакомых, и в его глазах возникло подозрение.

— Ты хочешь домой? — спросил доктор Герритсен.

Сдержанный кивок.

— Мне тоже кажется, что это отличная мысль. Можешь подождать всего одну минутку, пока я поговорю с твоими родными? Брэнди, покажите Натану, как работает стетоскоп.

Натан прекрасно это знал. Он быстро перевел взгляд на Кэтрин; та поняла, что мальчик боится. Она собрала всю волю в кулак, чтобы ободряюще улыбнуться ему, хотя в ее душе уже начиналась точно такая же паника.

Сестра Брэнди присела на кровать. Доктор Герритсен, Джеймс, Марианна и Кэтрин вышли за занавески.

Доктор Герритсен не тратил времени даром.

— Судья Гэньон сказал, по вопросу об опеке над Натаном возбужден судебный процесс, — сказал он, пристально глядя на Кэтрин.

— Судья Гэньон и его жена изъявили желание заботиться о мальчике, — спокойно ответила Кэтрин. Она внимательно рассматривала главного врача, пытаясь наспех составить мнение об этом человеке. Немолодой. Обручальное кольцо на пальце. Состоит в счастливом браке? Или скучает и ищет развлечений — иными словами, может стать объектом внимания со стороны молодой красивой вдовы?

— Он беспокоится о безопасности мальчика, — сказал доктор Герритсен твердо и серьезно. Очень серьезно.

Кэтрин откинула все мысли о флирте. Вместо этого она предстала перед ним почтительной, заботливой и любящей невесткой. Она слегка склонилась к нему и сказала вполголоса, словно не желая расстраивать родню:

— Судья Гэньон и его жена недавно потеряли сына. Они очень любят внука, но… сейчас они вне себя от горя, доктор Герритсен. Конечно, вы понимаете, как им трудно.

— Мы все прекрасно понимаем, и ты это знаешь, — резко вмешался Джеймс. — И не держи нас за беспомощных идиотов!

Доктор Герритсен быстро взглянул на Джеймса и Марианну, потом снова на Кэтрин. Он явно был взволнован.

— Знаете ли, я не хочу оказаться втянутым в историю…

— Я и не думала об этом… — уверила его Кэтрин.

— Судя по записям доктора Рокко, Натан постоянно болел, — многозначительно заметил доктор Герритсен. — И без всякого на то повода.

— Доктор Рокко отлично о нем заботился.

Доктор Герритсен с сомнением посмотрел на нее. Он, судя по всему, знал о ее романе с Тони и не попался на удочку.

— Не думаю, что вам следует забирать мальчика, — сказал он, обращаясь к Джеймсу. — К сожалению, больше я ничего не могу вам сказать.

— Что? — Джеймс ясно был поражен.

— На данный момент она по-прежнему официальный опекун Натана. — Педиатр пожал плечами. — Мне жаль, судья, но у меня связаны руки.

Марианна энергично затрясла головой, как человек, который внезапно проснулся и обнаружил, что кошмар продолжается.

— Но есть неоспоримые обстоятельства, — возразил Джеймс. — Вы сами поняли: ребенок находится в опасности. Будет только справедливо отправить его к дедушке и бабушке.

— Но я не вижу никакой непосредственной угрозы.

— Посмотрите его историю болезни. Вы сами сказали, будто все это очень подозрительно!

— Ребенок нуждается в нас, — жалобно сказала Марианна. — Мы его единственные родственники.

Доктор Герритсен с сочувствием посмотрел на нее, а потом снова обернулся к Джеймсу:

— Да, подозрительно. Но ничего определенного.

Джеймс пришел в бешенство.

— Кэтрин представляет собой угрозу для ребенка!

— Если бы я хотела погубить Натана, — спокойно перебила его Кэтрин, — то зачем бы мне вообще раз за разом привозить его в больницу и просить помощи у врачей?

— Это все твои штучки! — рявкнул Джеймс. — Ты используешь ребенка, чтобы привлечь внимание к себе самой и разыграть роль несчастной матери! Я пытался предупредить Джимми, я хотел открыть ему глаза. Ты вредишь своему собственному сыну! Это отвратительно!

— Больше мне не нужно играть роль несчастной матери, чтобы привлечь к себе внимание, ведь так, Джеймс? Теперь я безутешная вдова.

Джеймс, разочарованный и взбешенный, издал негромкий рык. Кэтрин испугалась: этот человек вполне способен броситься вперед и сомкнуть руки у нее на горле. Но судья вдруг изменил тактику. Джимми в гневе всегда был ужасен. А его отец, наоборот, выглядел спокойным.

— Джеймс, милый, — шепнула Марианна, — она получит Натана? Ты сказал, этого не произойдет. Как такое случилось?

Джеймс обнял свою дрожавшую жену и прижал ее к себе одной рукой, продолжая сверлить Кэтрин мрачным, злобным взглядом.

— Это еще не конец, — отчетливо сказал он.

— На сегодня — все.

Доктору Герритсену, видимо, наскучила семейная драма. Он жестом предложил Кэтрин вернуться к Натану.

— Мне жаль, судья, но юридически я не могу сделать ничего, чтобы помешать миссис Гэньон забрать сына. Если обстоятельства изменятся, я буду рад вам помочь, но пока…

Он пожал плечами, Кэтрин проскользнула мимо него. Она даже не удостоила Джеймса торжествующей улыбки, а на скорбное лицо Марианны не посмела даже посмотреть.

Кэтрин просто надела на сына пальто и увела его прочь.

По пути домой Натан молчал. Он сидел на заднем сиденье в своем креслице, вцепившись правой рукой в ремень безопасности. Кэтрин хотела поговорить с ним, а потом она точно так же, как и Натан, пожалела, что Пруденс сегодня нет.

Припарковавшись, она обошла машину и достала Натана с заднего сиденья. Солнце светило, день был на удивление теплый. Она посмотрела по сторонам — соседи гуляли с детьми и с собаками. Интересно, не показалось ли кому-нибудь из них странным то, что она ни с кем не поздоровалась. Наверное, было бы еще более удивительно, если бы никто из них не поприветствовал ее в ответ.

Натан выбрался из машины, такой неуклюжий в своем тяжелом шерстяном пальто и новых ковбойских сапогах. Пальто, подарок Гэньонов, оказалось на три размера больше, чем нужно, а вот сапоги, купленные в детском отделе «Ральфа Лорена», вполне подошли.

Натан не смотрел ни на нее, ни на улицу, ни на дом. Он послушно позволил Кэтрин взять себя за руку, но по мере того, как они приближались к парадной двери, ноги у него стали заплетаться. Он нерешительно тащился за ней, поддевая мыском сапожка опавшие листья.

Кэтрин взглянула на дверь. Она вспомнила о коридоре и о лестнице, ведущей наверх. О спальне с разодранным ковром, забрызганными стенами и сдвинутой в спешке мебелью. И у нее вдруг тоже пропало желание туда идти. Ей очень захотелось просто убежать вместе с Натаном ради спасения их обоих.

— Натан, — тихо сказала она, — а почему бы нам не пойти в парк?

Натан взглянул на нее и энергично закивал, Кэтрин улыбнулась, хотя в сердце вспыхнула боль. Они отправились вниз по улице.

Паблик-гарденс был переполнен. Молодые парочки, собачники, городские семьи с обезумевшими от сидения в четырех стенах детьми. Кэтрин и Натан пошли вдоль пруда, в котором летом плавали лебеди. Она купила поп-корн, и теперь они развлекались, бросая его уткам. Наконец они нашли свободную скамейку на лужайке, где дети, примерно возраста Натана, но как минимум вдвое крупнее, бегали, возились и смеялись в лучах заходящего солнца.

Натан даже не пытался присоединиться к ним. В свои четыре года он уже хорошо усвоил этот урок.

— Натан? — негромко окликнула его Кэтрин. — Теперь, когда ты дома… к тебе станут приходить разные люди и кое-что у тебя спрашивать.

Он взглянул на нее, такой бледный, и Кэтрин, не совладав с собой, коснулась пальцем его щеки. Кожа была холодной и сухой, как у всякого ребенка, проводящего слишком много времени взаперти.

— Ты помнишь вечер четверга? — ласково спросила она. — Тот… плохой вечер?

Он молчал.

— Папа держал в руке пистолет — да, Натан?

Натан медленно кивнул.

— Мы ссорились.

Он снова кивнул.

— Ты помнишь, из-за чего мы поссорились? — Кэтрин затаила дыхание. Конечно, это непредсказуемо. Что запомнил перепуганный четырехлетний ребенок? Что он понял?

Натан неохотно покачал головой.

Кэтрин медленно выдохнула.

— Ты должен сказать этим людям, милый, про папин пистолет, — сказала она. — И что мы страшно испугались. Остальное они поймут.

— Папа умер, — сказал Натан.

— Да.

— Он больше не придет.

— Нет, он больше не придет.

— А ты?

Кэтрин снова погладила его по щеке.

— Я всегда буду возвращаться к тебе, Натан.

— А Пруденс?

— Она тоже.

Натан серьезно кивнул.

— У папы был пистолет, — повторил он. — Я испугался.

— Спасибо, Натан.

Натан снова принялся наблюдать за другими детьми, а потом забрался к матери на колени. И тогда Кэтрин обвила руками его плечи и прижалась щекой к взлохмаченным волосам.

 

Глава 21

Когда Бобби вернулся домой, у дверей его ждали уже не один, а трое. День становится все лучше и лучше, подумал он.

— Разве сегодня вам не следует находиться в церкви? — спросил он у окружного прокурора Рика Копли, отпирая дверь. — Погодите, я и так знаю: вы уже продали свою душу дьяволу.

Копли нахмурился, услышав не очень удачную шутку, и последовал за Доджем в его квартирку на первом этаже. По пятам за Копли шла Д. Д. Уоррен, стараясь не встречаться с взглядом Бобби, а последним шагал следователь из прокуратуры, присутствовавший, по смутным воспоминаниям Бобби, на утреннем пятничном допросе. Однако имя этого человека выветрилось из его головы.

Следователь Казелла играл здесь ключевую роль, это стало ясно спустя полминуты после того, как окружной прокурор представил своих спутников, стоя посредине гостиной. Комната была маленькая, с видавшей виды мебелью, заваленная пустыми коробками из-под пиццы и грязными салфетками. Все трое озирались по сторонам, не зная, куда сесть.

Бобби решил не помогать им. Это не те люди, которым стоит рассчитывать на комфорт в его доме.

Он пошел на кухню, взял колу и вернулся в гостиную, так и не предложив гостям что-нибудь выпить, потом подтащил деревянный табурет и сел. Д.Д. холодно взглянула на него и принялась разгребать пустые коробки, а затем вся троица наконец плюхнулась на старую кушетку. Днище немедленно опустилось на четыре дюйма. Бобби спешно отхлебнул из банки, чтобы спрятать улыбку.

— Итак, — сказал Копли — слишком официально для человека, который сидит, уткнувшись подбородком в колени, — мы хотим задать вам несколько вопросов по поводу случившегося вечером в четверг.

— Конечно. — Бобби ждал, что Копли начнет с самого начала и заставит рассказать всю историю еще раз, выискивая детали, на которых его можно поймать. И потому он удивился, услышав первый вопрос.

— Вы знали, что Кэтрин и Джимми Гэньон часто посещали бостонскую консерваторию?

Бобби напрягся. Он попытался мысленно перебросить мостик дальше, и итог ему не понравился.

— Нет, — осторожно сказал он.

— Они бывали на многих концертах.

— И что?

— Собирали средства, устраивали благотворительные вечеринки. Гэньоны очень активно всем этим занимались.

— Слава Богу.

— Слава Богу — для вашей девушки, — уточнил Копли.

Бобби промолчал.

— Сьюзен Абрамс. Так, кажется, ее зовут? Играет на виолончели в оркестре.

— Мы встречались.

— Сегодня мы очень мило побеседовали со Сьюзен.

Бобби долго не отрывался от банки с колой. Жаль, это не пиво.

— Вы с ней присутствовали на многих вечеринках, — продолжал Копли.

— Неудивительно за два-то года.

— Странно, что за все это время вы ни разу не встретились с Кэтрин или Джимми Гэньонами.

Бобби пожал плечами:

— Если и встречался, то не помню.

— Правда? — спросил Копли. — А Сьюзен прекрасно помнит их обоих. Говорит, видела их много раз. Похоже, Гэньоны были настоящими поклонниками хорошей музыки.

Бобби не знал, что ответить. Он посмотрел в сторону Д.Д., но она упорно сверлила взглядом ковер.

— Детектив Уоррен, — твердо сказал Копли, — почему бы вам не сообщить мистеру Доджу о показаниях Сьюзен Абрамс?

Д.Д. тяжело вздохнула. Бобби догадался, что сейчас будет. И тут же он понял еще кое-что — почему они с Д.Д. расстались: у каждого из них на первом месте стояла работа.

— Мисс Абрамс вспомнила, что вы встречались с Гэньонами на вечеринке восемь или девять месяцев назад. Кэтрин, в частности, задавала вам много вопросов о вашей службе в отряде специального назначения.

— Все об этом спрашивают, — равнодушно отозвался Бобби. — Люди нечасто видят перед собой полицейского-снайпера. Особенно в таких кругах.

— Если верить мисс Абрамс, вам не понравилось, как Джимми смотрел на нее.

— Мисс Абрамс, — с ударением произнес Бобби, — очень красивая и талантливая женщина. И мне не нравилось, как на нее смотрело большинство мужчин.

— Ревность? — спросил следователь Казелла.

Бобби не проглотил наживку. Он молча допил колу, поставил банку на стол и слегка наклонился вперед, скрестив ноги.

— А мисс Абрамс не упоминала, сколько времени продолжалась наша так называемая встреча?

— Пару минут, — сказала Д.Д.

— Понятно. А теперь подумайте. На работе я встречаюсь примерно с пятнадцатью новыми людьми за смену. Двадцать смен в месяц — итого?.. Триста новых лиц. А за девять месяцев? Неужели вас так удивляет то, что я не могу припомнить двух людей, с которыми поболтал пару минут на какой-то великосветской вечеринке, где вдобавок никого не знал?

— Трудно ладить с богатыми сукиными детьми? — невозмутимо отозвался Казелла.

Бобби вздохнул. Теперь он начинал злиться. Нехорошо.

— А у вас никогда не бывает тяжелых дней на работе? — раздраженно спросил он. — И вам не доводилось говорить того, о чем впоследствии жалеешь?

— Мисс Абрамс беспокоилась по поводу ваших отношений, — негромко сказала Д.Д.

Бобби заставил себя отвести взгляд от лица Казеллы.

— Да?

— Она сказала, вы в последнее время отдалились от нее. Были слишком заняты.

— Такова моя работа.

— Она думала, у вас интрижка на стороне.

— Жаль, что она ничего мне не сказала.

— Кэтрин Гэньон — очень красивая женщина.

— Кэтрин Гэньон ничто в сравнении со Сьюзен, — сказал Бобби. Так оно и было. По крайней мере он на это надеялся.

— Именно поэтому вы и возмутились, когда Джимми обратил на мисс Адамс внимание? — вмешался Копли. — Он был красив и богат. И согласитесь, подходил ей куда больше.

— Бросьте, Копли. Я убил Джимми Гэньона из-за ревности или потому, что спал с его женой? Вы могли бы придумать версию получше.

— А может, и то и другое, — твердо отозвался Копли.

— А вдруг я и в самом деле не помню, что встречался с Гэньонами? А если я пошел на эту вечеринку, просто чтобы составить компанию Сьюзен? И мне есть чем заняться помимо того, чтобы запоминать всех незнакомцев, которые попадаются на моем пути?

— Гэньоны обычно производят впечатление, — сказал Казелла.

Бобби отмахнулся:

— Покажите мне человека, видевшего меня и Кэтрин Гэньон, оставшихся наедине. Найдите того, кто видел, как мы с Джимми разговариваем. Не найдете. Потому что этого никогда не было. Я и в самом деле не помню ни одного из них. И в четверг вечером, когда убил Джимми Гэньона, поскольку он целился из пистолета в жену, я хотел спасти ей жизнь. Никому из вас не доводилось читать руководство снайпера?

Он замолчал, крайне раздраженный, потом встал, нимало не заботясь о производимом впечатлении, и принялся мерить шагами комнату.

— Я знаю, что вы пили, — настаивал Копли.

— Один раз.

— Этого достаточно, чтобы стать алкоголиком.

— Я никогда не говорил, будто я алкоголик!

— Бросьте, ни глоточка за десять лет…

— Мое тело — мой храм. Я о нем забочусь, оно хорошо работает. — Он взглянул на заметное брюшко окружного прокурора. — Можете как-нибудь попробовать.

— Мы ее все равно разоблачим, — сказал Копли.

— Кого?

— Кэтрин Гэньон. Мы знаем, за всем этим стоит она.

— Она наняла меня, чтобы убить своего мужа? Убийство при помощи полицейского-снайпера? Бросьте.

У Копли появился хитрый блеск в глазах.

— У Гэньонов служила экономка.

— Да?

— Мэри Гонзалес. Пожилая, очень опытная. Работала у них последние три года. Знаете, почему ее уволили?

— Поскольку до сих пор я понятия не имел об экономке, следовательно, не знаю, почему ее уволили.

— Она дала Натану поесть. Кусочек сандвича с тунцом. Мальчик — который, кстати, весит на двадцать фунтов меньше нормы — был голоден. Мэри поделилась с ним своим собственным сандвичем. Натан откусил сразу половину, как волчонок. Кэтрин уволила Мэри на следующий же день. За то, что она покормила Натана.

Бобби промолчал, однако в голове промелькнула какая-то мысль.

— Мы можем поговорить о другой прислуге, — как бы ненароком продолжил Копли. — Есть много странных и отвратительных историй. Кэтрин порой надолго исчезала. Но стоило ей появиться, как Натан снова заболевал. И потом, грязные подгузники, по ее приказу хранившиеся в холодильнике…

— Грязные?

— Сплошь в дерьме, если точнее. В течение полугода все они отправлялись прямиком в холодильник. Затем эти диеты — списки продуктов, которые Натану нельзя есть, и перечень того, что ему можно: какие-то странные витамины, травы, пищевые добавки и лекарства. Говорю вам, мистер Додж, я работаю уже пятнадцать лет и никогда ничего подобного не видел. Нет никаких сомнений, Кэтрин Гэньон издевается над своим сыном.

— У вас есть доказательства?

— Нет, но мы их получим. Камера видеонаблюдения стала ее первой ошибкой.

Они снова пытались его подловить. Он не удержался и переспросил:

— Камера видеонаблюдения?

— В спальне, — уточнила Д.Д. — Вечером в четверг она была выключена. Если верить представителям обслуживающей фирмы, это невозможно.

— Не понимаю, — откровенно сказал Бобби, остановился и потер затылок.

— Камера в спальне запрограммирована на автоматическое отключение в полночь, но она чудесным образом выключилась в десять часов. Кэтрин рассказала нам какую-то байку о том, что часовой механизм сломался. Но мы поговорили с представителями компании. В четверг, когда Джимми подал документы на развод, он заодно пообщался и с ними. По его словам, в доме сложилась определенная ситуация, и он хотел следить за происходящим, будучи уверен, что никто не испортит камеру. Тогда представители фирмы переустановили всю систему целиком и сообщили ему новый код. В четверг камера работала как положено, а самое главное, единственный, кто мог изменить настройки, — Джимми Гэньон.

— Значит, он выключил камеру в спальне?

— Нет, — сказал Копли. — Не он. Она.

— Но вы только что сказали, что она не могла…

— Нет. Держу пари, она об этом и не подозревала до десяти часов, когда ее план начал действовать. Могу поклясться, она несколько минут в полном отчаянии стояла перед пультом управления, пытаясь понять, почему ей не удается взломать систему. Ей нужно было попасть в спальню. Вы единственный должны знать зачем.

Бобби собрался протестовать, а потом вдруг все понял. До него дошло жуткое предположение Копли. Он замолк и просто позволил прокурору закончить.

— Вам пришлось стать свидетелем, мистер Додж. Вы увидели, как Джимми, который до тех пор не брал в руки огнестрельного оружия, вдруг принялся угрожать пистолетом жене и ребенку. Отдельный вопрос, конечно: что заставило его так поступить и кто сунул ему в руку пушку? А уж этого мы не должны были увидеть. Кэтрин не хотела, чтобы домашняя система видеонаблюдения это зафиксировала. И тут она догадалась. Она перевела часы на пульте управления на два часа вперед — и готово. Камера «подумала», что уже полночь, и автоматически отключилась. Кэтрин умна, надо отдать ей должное. Слишком умна, когда речь заходит о собственной выгоде. — Копли вдруг сменил тему: — Она нуждалась в вашей помощи, мистер Додж? На той вечеринке вы просто поболтали с ней немного о работе, пытаясь создать приятное впечатление? Или дело у вас зашло дальше? Несколько свиданий? А может, весь план целиком принадлежал вам?

— Повторяю в последний раз, я не помню, чтобы с ней разговаривал. — Бобби тряхнул головой. Ему все надоело. Он даже не мог припомнить ни одного концерта. Если честно, подобные мероприятия его утомляли. Он действовал машинально, улыбался, пожимал руки и отсчитывал минуты до окончания вечера, когда можно пойти домой, снять смокинг и затащить Сьюзен в постель.

А потом вдруг он кое-что вспомнил.

«А куда вас чаще всего вызывают? Ограбления банков, захват заложников, сбежавшие преступники?»

«Нет. В основном всякие домашние неурядицы. Когда пьяные идиоты лезут в бутылку и начинают угрожать собственным семьям».

«И для этого вызывают отряд специального назначения?»

«Если парень вооружен — да. Это называется „локальный захват“. Члены семьи считаются заложниками. Мы очень серьезно относимся к таким вызовам, особенно если там стрельба».

Это случилось на маскараде, когда покровители изящных искусств дефилировали по залу в масках, украшенных перьями. Джимми и Кэтрин Гэньон остановились поздравить Сьюзен с удачным исполнением. Черные волосы Кэтрин были собраны в пучок на затылке; она расхаживала в узком золотистом платье и экзотической маске павлина. С первого взгляда Бобби понял подоплеку этого вызывающего костюма. А потом он переключился на Джимми, пожиравшего Сьюзен глазами и переставшего уделять внимание Кэтрин.

В итоге он резко оборвал разговор, неуклюже извинился и увел Сьюзен. Потом они дружно обсуждали столь вызывающее поведение Джимми и чувствовали то смутное моральное превосходство, которое всегда испытывает одна пара, когда встречает другую — богатую, преуспевающую и так далее, но испорченную.

Бобби опустил голову. Черт, он не хотел сейчас об этом вспоминать.

— Мы ее поймаем, — повторил Копли. — А вы знаете, Кэтрин не из тех женщин, кто достойно принимает поражение. Первый признак реальной угрозы — и она кого только не приплетет. Вы ведь не хотите, чтобы вас подхватило течением, мистер Додж?

— Вы даете мне время подумать? — язвительно спросил Бобби. — Ну-ка, я угадаю. До пяти часов вечера завтрашнего дня.

Копли нахмурился.

— Теперь, когда вы сами это сказали…

— Да, да, завтра. Я вам позвоню. — Бобби сделал широкий жест, предлагая им подняться со старенькой кушетки и выйти. Д.Д. странно на него посмотрела.

— Последнее, — сказал Копли, останавливаясь на пороге. — Где вы находились вчера с десяти вечера до часу ночи?

— Убивал Тони Рокко, разумеется.

— Что…

— Спал, черт вас подери! Спасибо, что пришли и обхамили меня в моем собственном доме! Проваливайте.

Копли по-прежнему торчал в дверях.

— Дело серьезное…

— Это мое дело, — отозвался Бобби и захлопнул дверь.

 

Глава 22

Ответить на звонок оказалось не слишком удачной мыслью, особенно сейчас. Теперь нужно было общаться с позвонившим, а тот выражал крайнее недовольство.

Клиент приказал сделать так, чтобы случившееся выглядело как несчастный случай или, на худой конец, как убийство с целью ограбления. Но если человека зарезали кухонным ножом — это уж никак не похоже на несчастный случай!

— Я вам уже говорил, что не могу его контролировать.

— Теперь за работу принялась полиция, Робинсон. Дело становится чертовски запутанным.

— Вряд ли его это беспокоит.

— Почему? Потому что он знаменитый «мистер Босу»? Кстати, что означает его прозвище?

— Кажется, так по-японски называется один гимнастический снаряд.

— Не понимаю.

— Нечто вроде полусферы. Одна сторона плоская, а вторая выпуклая. На ней балансируют в упоре присев. А если перевернуть эту штуку, то можно делать на ней выжимания со штангой. Ее часто используют в тюремных спортзалах.

— Робинсон, вы хотите сказать, я нанял человека, который считает себя тренажером?

— Вы наняли человека, охотно причиняющего другому боль.

Клиент несколько секунд молчал. Робинсон тоже.

— Он готов к следующему заданию?

— Готовится. Но есть одно небольшое препятствие.

— Какое?

— Мистер Босу выдвигает новые условия. Вместо десяти тысяч долларов он просит тридцать.

Клиент засмеялся:

— Неужели? Да ведь он завалил свое первое поручение!

— Полагаю, мистер Босу думает иначе.

— Он открыл счет?

— Нет.

— Почему?

— Он предпочитает наличные.

— Ради Бога, передайте кое-что этому психу. Во-первых, у меня нет такой суммы наличными. Во-вторых, он получит десять тысяч, и ни цента больше. И если честно, пусть радуется такой сумме. Мы оба прекрасно знаем: я всего лишь попросил его выполнить то, что он собирался сделать сам.

— Вряд ли он пойдет на такую сделку.

— Вся жизнь — это сделка.

До клиента донесся глубокий вздох. А что еще оставалось?

— Мистер Босу прислал записку. Он пишет, если вы хотите результатов, то заплатите ему тридцать штук. Если нет, это также обойдется вам в тридцать штук. Мистер Босу знает, где вас найти.

— Что? Вы ведь ничего ему не сказали? Я думал, вы посадили его в машину и вручили украденный мобильник. Как он мог меня выследить?

— Полагаю, он блефует. Но уверенности нет. У меня свои связи, возможно, у него свои.

Клиент помолчал, тяжело переводя дух. От гнева или от страха — трудно судить.

— Что вы думаете, Робинсон?

— Пожалуй, стоит заплатить или смыться из города.

Клиент шумно вздохнул.

— Скажи ему, условия не меняются. Напомни: я вытащил его из тюрьмы и с той же легкостью могу загнать обратно.

— Чтобы вернуть мистера Босу в тюрьму, надо сначала его… поймать.

Пауза.

— Черт, — отозвался звонивший.

* * *

Мистер Босу купил щенка. Пришлось зайти в зоомагазин, открытый в воскресенье вечером. Магазин с переполненными полками, дешевым линолеумом и слабым запахом антисептиков вселил в него некую нервозность. Учитывая то, что всего сорок восемь часов назад он сидел в тюрьме, разглядывание щенят и котят, втиснутых в крошечные проволочные клетушки, приносило ему мало удовольствия.

Он рассчитывал поболтаться здесь какое-то время. Зоомагазин, в котором полно пушистых котят, забавных щенят и детей, — разве это не замечательно? Но гнетущая атмосфера этого места заставила его отступить.

Мистер Босу купил щенка. Крошечного восторженного щенка, помесь терьера с гончей, белого, с огромными коричневыми пятнами вокруг глаз, болтающимися ушами и длинным хвостом. Это был самый замечательный щенок из всех когда-либо виденных им.

Он приобрел поводок, маленькую переноску, похожую на саквояж, и штук сто резиновых игрушек. Возможно, он перестарался. Но щенок (Пятныш?) покусывал его за подбородок и тыкался ему носом в шею с таким энтузиазмом, что мистер Босу охотно купил бы ему любую безделушку.

Потом он взял щенка на поводок, и они весело зашагали по Бойлстон-стрит. Песик (Снежок?), оказавшись на свежем воздухе, пришел в неимоверный восторг. Если подумать, и человек тоже.

Мистер Босу и щенок (Игрун? Ну же, щенку нельзя без имени!) дошли до угла. Там мистер Босу достал из кармана карту. Рядом остановилась женщина — светловолосая, красивая, одетая по последней моде. Осенняя коллекция Ральфа Лорена. Она одарила его роскошной улыбкой.

— Какой замечательный щенок!

— Спасибо. — Мистер Босу взглянул на нее. Детей поблизости нет. Он чувствовал разочарование.

— Как его зовут?

— Я еще не придумал, купил его пятнадцать минут назад.

— Он просто душка. — Женщина присела, не обращая внимания на прохожих, которые пытались обогнуть группу на тротуаре, и потрепала длинные коричневые уши. Щенок блаженно закрыл глаза.

— Это ваша первая собака? — спросила она.

— В детстве у меня был щенок.

— Вы живете в Бостоне?

— Сейчас — да.

— Непросто держать щенка в городской квартире.

— К счастью, у меня свободный график, так что все не так уж плохо.

— Вам повезло, — с чувством сказала женщина. Она разглядывала его, и, судя по всему, увиденное ей нравилось. Мистер Босу чуть напряг мышцы, и ее улыбка разрослась.

— А чем вы занимаетесь?

— Убиваю людей, — бодро отозвался он.

Женщина от души расхохоталась. Мистер Босу готов был поклясться: она долго отрабатывала этот трюк, специально для таких, как он.

— Нет, правда?

— Правда, — сказал он, а потом улыбнулся. — Я могу рассказать вам все, но тогда мне придется вас убить.

Он следил за тем, как она это воспримет. Удивится, испугается или смутится? Женщина снова взглянула на него, потом на щенка (мистеру Босу все больше и больше нравилась кличка Игрун) и в итоге решила удивиться.

— Как интересно. И очень загадочно.

— В самую точку. А как у вас дела?

— Я недавно развелась. Муж оставил деньги, теперь я их трачу.

— Мои поздравления. А дети?

— К счастью, у меня их нет. Или, наоборот, к несчастью. Одиноким матерям выплачивают пособие.

— Да, действительно жаль, — согласился он. Глаза у нее потеплели, даже заискрились, когда она принялась разглядывать его внушительный торс.

— Может, поужинаем вместе? — произнес он магические слова.

Женщина заученным движением тут же вытащила визитку со своей фамилией и телефоном. Он сунул карточку в карман и пообещал позвонить.

Игрун мочился на газетную стойку. Мистер Босу дернул щенка за поводок, и они отправились дальше. Он снова разглядывал карту. Еще шесть кварталов — и они на месте.

Прелестная улочка, узенькая, расположенная где-то в недрах делового Бостона. В домах на первых этажах — бакалея, цветочный магазинчик, крошечная закусочная. Наверху — квартиры. Он считал справа налево, пока не нашел нужное здание. Потом снова сверился со своими пометками.

Все правильно.

Мистер Босу присел на скамейку у бакалейного магазина, похлопал рядом с собой, Игрун запрыгнул к нему и свернулся клубочком, а потом протяжно вздохнул, видимо, утомленный своими нелегкими собачьими делами.

Мужчина улыбнулся. Он вспомнил свою первую собаку, Поппи. Славный маленький терьер, которого отец принес домой от какого-то приятеля. Его родители не любили животных, но мальчику была нужна собака, и потому она появилась. Забота о ней полностью лежала на юном мистере Босу. Мать только вздыхала и морщилась, когда Поппи жевал ее любимые туфли, а потом принимался за обивку дивана.

Поппи оказался хорошей собакой. Они вместе бегали по двору, охотились на воображаемую дичь и зарывались в кучи листьев.

Мистер Босу знал, чего ждут от таких, как он, но никогда не причинял вреда своему псу. Даже не думал об этом. В тихом маленьком доме, в котором он вырос, он считал Поппи своим лучшим другом.

Так продолжалось пять лет, пока пес не выскочил на улицу, гонясь за белкой, и не попал под «бьюик» миссис Мэки. Мистер Босу помнил ее пронзительный вскрик. Он наблюдал, как его маленький песик извивается в агонии. Никто даже не заикнулся о том, чтобы отвезти щенка к ветеринару. Это все равно оказалось бы бессмысленно.

Мистер Босу завернул Поппи в любимую футболку, выкопал яму на заднем дворе и сам похоронил свою собаку. Он не плакал. Отец очень им гордился.

В тот вечер мистер Босу рано ушел к себе, но так и не заснул. Он лежал с открытыми глазами и мечтал, чтобы Поппи воскрес. Потом у него появилась идея.

Во втором часу ночи он вышел из дома. Это заняло немного времени. Люди частенько паркуются на улице, а в таких мирных районах, как этот, даже не запирают машины. Он открыл капот, воспользовавшись отверткой, и проделал несколько дырок. Все было так просто и аккуратно.

Говорили, миссис Мэки ничего не заметила. На перекрестке она нажала на тормоз, а уже в следующую секунду вылетела на красный свет. «Бьюик» снесло встречным потоком машин на скорости тридцать миль в час. Это стоило ей сотрясения мозга и нескольких переломанных ребер, не говоря уже о бедре.

Но она не погибла. Черт возьми!

И все-таки неплохо для двенадцатилетнего мальчишки. Конечно, с тех пор он многому научился.

Теперь мистер Босу рассматривал окно на втором этаже. Никакого движения. Ничего. Он подождет.

Он откинулся на спинку скамьи, закрыл глаза, подставив лицо теплому солнцу, и вздохнул, почти как Игрун, а потом почесал щенка за ушком.

Игрун благодарно завилял хвостом. Человек и его собака, подумал мистер Босу.

Человек, собака — и список жертв.

 

Глава 23

Бобби отправился на пробежку. Солнце садилось. Теплые осенние деньки заканчивались, и вечера стояли мрачные и холодные. Направляясь к двери, он автоматически взял ярко-желтую спортивную куртку и вдруг почувствовал облегчение, причину которого не смог объяснить. Даже после всего, что случилось, его подсознание больше не пыталось испортить ему жизнь. Интересно, может, стоит позвонить доктору Лейн и поделиться с ней хорошими новостями?

Он вышел на улицу, пробежал один квартал, потом второй… Было тихо, люди сидели дома и готовились к наступлению новой рабочей недели. Порой проезжали одинокие машины, на несколько секунд освещая его фарами, прежде чем скрыться в темноте.

Он собирался добежать до старого Бат-хауса, сделав круг примерно в пять миль. Но вот Бат-хаус остался позади, а Бобби по-прежнему бежал. Он добрался до Кастл-Айленда, потом свернул на набережную и нырнул в темноту.

Ему очень хотелось обвинить в своем нынешнем настроении Джеймса Гэньона. Или Кэтрин. Или чертова Рика Копли, у которого буквально слюна течет, так ему не терпится запустить зубы в сочный кусочек.

Но если честно, он понимал, что именно тут не так. Бобби думал о своей матери.

Прошло столько времени — он даже не знал, было ли то лицо, которое он вызывал в своей памяти, действительно ее или неким коллажем, созданным его воображением. У него остались смутные воспоминания: карие глаза, темные волосы, вьющиеся по сторонам бледного лица, запах духов. Он помнил, как она садилась перед ним на корточки и ласково говорила: «Я люблю тебя, Бобби». А может, это всего лишь плод его фантазии, на самом деле она говорила: «Не суй палец в розетку» или «Не балуйся с оружием».

Бобби не знал, ему было шесть лет, когда она ушла. Достаточно взрослый для того, чтобы испытывать боль, и слишком маленький, чтобы понять. Мама ушла и больше не вернется. Так сказал отец однажды за завтраком. Бобби и Джордж уплетали засахаренные яблочки, которые мама всегда отказывалась покупать, и первое, что пришло в голову маленькому Бобби: «Ух ты, сахарные яблочки каждый день!» Отец не казался расстроенным, Джордж мрачно кивнул, и Бобби смирился.

Вечером, когда он лежал в постели, ему вдруг стало невероятно тяжело, и эта тяжесть никуда не делась, когда он проснулся утром. Потом наступил тот вечер, когда Джордж начал кричать на отца. А затем последовала поездка в больницу.

После этого никто в их доме больше не заговаривал о матери.

Бобби долго ненавидел своего отца. Как и Джордж, он во всем обвинял его. Отец, который мало говорил, много пил и был скор на расправу.

Когда Джорджу стукнуло восемнадцать, он перебрался в другой штат и возвращаться не собирался. Наверное, в нем сказались материнские гены. Бобби не интересовался.

У него самого все сложилось иначе. Со временем многое изменилось. И отец, и Бобби. А также его отношение к матери. Теперь он все меньше задумывался о причинах ее ухода и все больше удивлялся ее нежеланию все уладить. Разве она не скучала по сыновьям? Не чувствовала уколы совести, хотя бы небольшую пустоту в том месте, где копилась ее любовь к детям?

У него заныл бок. Бобби пронзила острая боль, она нарастала по мере того, как он мучительно пытался вздохнуть. Он ускорил шаг и побежал дальше, это было лучше, чем стоять одному и думать о подобных вещах. Возможно, бег избавит его от этих воспоминаний. Истребит наконец все плохое.

Двадцать миль позади. Он выдохся. Взмок. Замерз.

Бобби направился домой. Ноги устали, но сознание работало по-прежнему.

Хотелось бы ему повернуть время вспять и снять палец с курка за секунду до того, как он прицелился в голову Джимми Гэньона. А еще лучше — никогда не слышать о Гэньонах, поскольку сейчас Бобби впервые стал сомневаться в том, что видел. И в своих действиях.

Три дня назад Бобби не предполагал, будто убийцей может быть Кэтрин Гэньон. Он считал убийцей себя.

Бобби побежал домой.

И позвонил Сьюзен.

* * *

Она захотела встретиться с ним в кафе. Они зашли в «Старбакс», где-то в центре. Нейтральная территория для них обоих.

Он потратил много времени, выбирая костюм, но остановился на джинсах и темной рубашке с длинными рукавами. Бобби слишком поздно вспомнил, что Сьюзен подарила ее ему на Рождество. Разыскивая бумажник, он наткнулся на фото, сделанное летом, когда они вместе путешествовали автостопом, и в голове у него наступил сущий хаос.

Бобби сменил рубашку и вышел из дома.

Деловая встреча, твердил он себе. Разговор пойдет исключительно о делах.

Сьюзен уже ждала его. Она выбрала маленький столик, почти незаметный за внушительной пирамидой из серебристо-зеленых фирменных кружек с логотипом кафе. Волосы у нее были собраны заколкой на затылке. Длинные светлые локоны выбились из прически и вились вокруг лица. Когда Сьюзен увидела его, то принялась заправлять пряди за уши — она всегда так делала, когда нервничала. Бобби снова ощутил укол в груди и изо всех сил постарался совладать с собой.

— Добрый вечер, — сказал он.

— Добрый вечер.

Наступила неловкая пауза. Наверное, ему следовало наклониться и поцеловать ее в щеку? Или она должна встать и дружески обнять его? Или им просто лучше пожать друг другу руку?

Бобби с трудом качнул головой в сторону стойки:

— Я возьму себе кофе. Тебе принести?

Она указала на огромную кружку, стоявшую перед ней.

— Не нужно.

Бобби ненавидел «Старбакс». Он просмотрел меню с полутора десятком разных «эспрессо», пытаясь понять, как можно тратить столько денег в забегаловке, где не подают самого обыкновенного, незамысловатого кофе. Наконец Бобби заказал себе «французский темный», нахальная кассирша уверила, будто этот кофе крепкий, но мягкий.

Он забрал огромную кружку, отметив легкое подрагивание рук, и нахмурился.

— Что поделываешь? — спросил он у Сьюзен, ставя кружку и садясь.

— Занята. Концерты и все такое.

— И как?

Она пожала плечами:

— Не страшнее, чем обычно.

— Здорово. — Бобби отхлебнул кофе, и горькая жидкость обожгла ему глотку.

— А ты? — спросила Сьюзен. Она по-прежнему не прикасалась к своей кружке, просто поворачивала ее перед собой. — Бобби?

Он заставил себя поднять глаза.

— А я сижу вот здесь.

— Я думала, ты позвонишь в пятницу.

— Понимаю.

— Я читала газеты, и мне было так… грустно. Из-за того, что случилось. Я ждала звонка весь вечер. В субботу утром я решила заглянуть в твой ящик. Вообрази мое удивление, Бобби, когда я увидела, что он пуст.

Он принялся рассматривать пирамиду из кофейных кружек, а Сьюзен сверлила его взглядом.

— Ты всегда выглядел очень независимым, Бобби. Я привыкла говорить себе, будто это часть твоей личности. Сильный, молчаливый мужчина. Настоящий мачо. А теперь я больше не нахожу это привлекательным. Прошло два года, я заслужила нечто большее, чем… это дерьмо.

Неожиданное ругательство испугало Бобби, он наконец посмотрел на нее.

Она медленно кивнула.

— Иногда, когда я злюсь, то ломаю вещи. Если честно, в последние два дня я много чего переломала. По крайней мере нашла чем заняться до прихода следователей.

Бобби поднял кружку. Господи, у него тряслись руки.

— Ты поэтому соизволил позвонить, Бобби? Не ради меня, тебе просто стало интересно, о чем спрашивали следователи.

— И это тоже.

— Да пошел ты! — Ее самообладание испарилось. Сьюзен чуть не плакала, она сидела, закрыв лицо руками, и отчаянно, но тщетно пыталась не устраивать сцену при посторонних.

— Я был не прав, когда ушел от тебя в пятницу, — неуклюже сказал он.

— Правда?

— Я не планировал этого заранее. Я проснулся, осмотрелся, и… мне стало страшно.

— И ты подумал, будто я не сумею этого принять? Ведь дело в этом?

— Я считал… — Бобби нахмурился, не зная, как выразить это словами. — Ты заслуживаешь лучшего.

— Кусок дерьма.

Что бы он ни сказал, все было не то, и потому Сьюзен теперь дрожала от ярости. Она выпустила кружку из рук и ткнула в него пальцем:

— Не ломай комедию и не разыгрывай из себя оскорбленное благородство — ты, пещерный человек! Все это ерунда. Ты удрал, Бобби. Ты не дал мне ни единого шанса. Тебе пришлось нелегко, и ты сломался, вот и все.

Бобби вскипел:

— Ну извини. В следующий раз, когда я убью человека, то в первую очередь подумаю о тебе!

— Я волновалась за тебя!

— Я тоже за тебя волновался!

— Тогда почему мы здесь сидим и орем друг на друга?

— Потому что нам больше ничего не остается.

Он тут же пожалел об этих словах. Сьюзен выпрямилась, явно удивленная и обиженная. Но потом она кивнула, и теперь уже обиделся он — в общем, квиты.

— С той самой минуты, когда все началось, ты уже ждал конца, — сказал она негромко, опять вцепившись в кружку.

— У нас всегда было мало общего.

— Достаточно, чтобы прожить вместе два года.

Бобби пожал плечами, почувствовав себя еще более неловко, и ощутил некую пустоту. Он захотел, чтобы все это поскорее закончилось. Он не умел прощаться. Ему становилось легче, когда люди уходили сами.

— Спрашивай то, что хотел, Бобби, — устало сказала Сьюзен. — Допытывайся у своей бывшей девушки о ее беседе с полицией.

Бобби покраснел.

— Честное слово, я не помню, чтобы встречался с ними, — коротко сказал он.

— С Гэньонами? — Она пожала плечами. — Лично я думаю, они производят впечатление.

— Мы с ними виделись только один раз?

— Я встречала их на всяких вечерах, а насчет крупных приемов… Полагаю, ты видел их только однажды.

Бобби подумал и уточнил:

— Я не особенно обращал на нее внимание.

Сьюзен округлила глаза.

— Брось, Бобби. Она роскошная женщина. В этом золотистом платье и в экзотической маске… Черт возьми, даже я задумалась, каково это — переспать с ней.

— Я не обратил на нее внимания, — повторил Бобби. — Я был слишком занят: наблюдал за Джимми, который пялился на тебя. Вот это я помню. Какой-то тип разглядывает мою девушку прямо на глазах у меня и у своей собственной жены.

Сьюзен, кажется, это не убедило, но она кивнула, покачивая кружку.

— Это тебя беспокоит?

— Что?

— Ты знал Джимми Гэньона. Ты плохо о нем думал, а потом убил его. Брось, Бобби, это наверняка тебя гложет.

— Но я даже не мог вспомнить о нашей встрече до тех пор, пока ты не сказала об этом полиции!

Она промолчала.

— В газетах написано, будто ты спасал ребенка.

— Возможно, — уныло отозвался он, а потом, просто потому, что хотел произнести это вслух, добавил: — Думаю, семейство собирается меня прижать.

— Семейство?

— Родители Джимми возбудили дело, они преследуют меня за умышленное убийство. И если я буду признан виновным, то окажусь в тюрьме.

— Бобби…

Бобби нахмурился, горло сдавило. Он взял кружку и сделал еще один глоток.

— Думаю, они выиграют процесс.

Она закрыла глаза.

— Бобби…

— Забавно. За все время работы в полиции я всегда был уверен в том, что вижу и делаю. Даже в тот четверг. Я не сомневался — сел, прицелился и спустил курок. А потом сказал себе: иного выбора не было. Вот дьявол!.. Как будто за пятнадцать минут действительно можно понять, что происходит в этой семье!

— Не надо, Бобби.

— Не надо чего?

— Не сдавайся. Не вини себя — вот чем ты сейчас занимаешься. Ты один из самых умных парней в полиции, но прежде ты никогда не играл в детектива. Почему?

— Мне нравится работать в отряде специального назначения и…

— Ты сдался. Мы с тобой прожили два великолепных года, а теперь сидим здесь, в кафе, и пытаемся неловко попрощаться. У нас не так уж мало общего. И я не думаю, будто наш роман неизбежно должен закончиться. Но так оно и есть, поскольку ты просто сломался.

— Это нечестно…

— Ты славный парень, Бобби, один из лучших, кого я знала. Но в тебе есть что-то нехорошее. Ты делаешь шаг вперед и тут же два шага назад. Словно одна твоя половинка искренне желает счастья, а другая не позволяет ей этого. Ты хочешь быть злым, Бобби. Тебе это зачем-то нужно.

Он отодвинул стул.

— Мне пора идти.

— Да, беги.

— Послушай, я не стремлюсь за решетку! — Бобби вдруг сорвался. — Ты не понимаешь. Для такого человека, как судья Гэньон, правда не имеет никакого значения! Он может взять любой факт и исказить его так, как ему нужно. Если я хочу избежать тюрьмы, мне придется подставить вместо себя другого, а я не собираюсь этого делать.

— Кэтрин Гэньон? — догадалась Сьюзен.

Он закусил губу, ничего не отрицая, и Сьюзен медленно, но уверенно наклонила голову.

— Не знаю, Бобби… Похоже, ты помнишь Кэтрин лучше, чем тебе кажется. Видимо, она все же произвела на тебя впечатление.

— Не на той вечеринке, — резко возразил он, — не в тот день, когда со мной была ты.

Сьюзен всегда отличалась сообразительностью.

— Бобби, а что именно ты видел в тот вечер?

 

Глава 24

Кэтрин не знала, что конкретно стало ее пугать. Они с Натаном сидели внизу, в гостиной. Было уже почти десять часов, мальчику давно полагалось спать. Но он, видимо, не хотел отправляться наверх, а у нее не хватало духу заставить его. Ребенок лежал на полу среди подушек, и над этой грудой виднелась только его голова. Кэтрин включила его любимый мультик «В поисках Немо». Натан уже успел посмотреть его дважды.

Кэтрин постоянно поглядывала на часы и гадала, когда же придет Пруденс.

Наконец, просто для того, чтобы чем-то заняться, она начала возиться на кухне. Она подогрела Натану соевое молоко со вкусом ванили, он молча взял кружку, не отрываясь от телевизора.

— Как твой животик?

Натан пожал плечами.

— Хочешь есть?

Тот же жест.

— Дать тебе йогурт?

Он тряхнул головой, демонстративно глядя на экран.

Кэтрин снова отправилась на кухню. Она обнаружила, что продуктов осталось совсем мало. Соевое молоко на исходе, йогурт тоже. Диетический безглютеновый хлеб, который ел Натан, почти закончился, арахисового масла — всего ничего. Кэтрин начала составлять список, потом вспомнила про завтрашний визит к новому врачу и остановилась.

Она вернулась в полутемную гостиную.

— Натан, нам нужно поговорить.

Мальчик неохотно отвернулся от телевизора.

— Доктор Тони больше не будет твоим врачом.

— Почему?

Она замялась, уже приготовившись открыть ему правду, но потом взглянула на осунувшееся личико ребенка и передумала.

— Доктор Тони думает, тебе нужен особый врач. Который может все.

Четырехлетний Натан взглянул на нее с нескрываемым сарказмом. Господи, почему Пруденс нет дома? Конечно, у нее выходной, но с какой стати она должна где-то болтаться всю ночь? Разве она не знает, как Кэтрин в ней нуждается? Кэтрин попыталась еще раз:

— Завтра мы пойдем к новому доктору. Он лечит маленьких мальчиков, таких, как ты.

— К новому доктору?

— Да.

Натан взглянул на нее. А потом медленно поднял кружку с молоком и вылил ее содержимое на ковер.

Кэтрин глубоко вздохнула. Она не сердилась на него — пока не сердилась, — но зато почувствовала растущую ярость к Пруденс, которая бросила ее, вынудив улаживать ситуацию самостоятельно.

— Как невежливо, Натан. Только плохие мальчики выливают молоко на ковер. Ты ведь не хочешь быть плохим мальчиком?

Нижняя губа Натана начала дрожать. Потом он выпятил ее и энергично закивал:

— Я плохой! Плохие мальчики не ходят к доктору!

В глазах у него стояли слезы. Крупные непролитые слезы, ранившие Кэтрин еще сильнее, чем откровенные рыдания.

— Доктор Орфино тебе поможет, — настаивала она. — Он вылечит тебя, и ты будешь большим и сильным и сможешь играть с другими детьми.

— Доктора не помогают! У них иголки!

— Однажды тебе станет лучше.

Натан пристально взглянул на нее и отчетливо произнес:

— Гребаный доктор!

— Натан!!!

А потом он добавил каким-то противным, хитрым голосом, который она прежде никогда не слышала:

— Я знаю, ты хочешь меня убить.

У Кэтрин замерло сердце. Она стояла перед своим сыном в ужасе, изумленная, охваченная чувством вины. А в следующее мгновение она поняла: мальчик все слышал. Все эти ужасные вещи, что они с Джимми говорили друг другу, когда ссорились.

Ей захотелось исчезнуть. Повернуть время вспять. Джимми вернется. Пруденс тоже. Тогда она скроется — просто выйдет из дома и отправится на курорт, оставив их разбираться со всем этим. Что она знает о детях? А о собственном сыне?

Кэтрин с трудом вздохнула и пошла на кухню, чтобы Натан не увидел, как у нее трясутся руки. Она твердила себе: теперь ты главная. Это естественно, поскольку Джимми умер. Больше никаких извинений, никаких побегов. Вся ответственность лежит на ней.

Она взяла бумажное кухонное полотенце и вернулась в гостиную. Натан выглядел уже не таким уверенным. Он сидел, прижав подбородок к груди и подняв плечи почти до ушей.

Кэтрин чуть не разрыдалась. Нельзя, теперь она главная. Вся власть в ее руках. «Прости меня, прости меня. Господи, Натан, мне так жаль».

Она протянула полотенце. Прошла секунда — Натан его взял.

— Пожалуйста, вытри молоко.

Он остался в прежней позе.

— Давай половину вытру я, а половину ты. Мы сделаем это вместе. — Она забрала у него рулон и оторвала кусок бумаги. Натан сделал то же самое. Кэтрин встала на четвереньки. Натана это заинтриговало, и он вылез из подушек. Она начала тереть ковер.

— Смотри, сейчас мы здесь все вычистим.

Медленно, но уверенно Натан последовал ее примеру.

Когда они закончили, Кэтрин отнесла груду влажной бумаги на кухню и выбросила. Натан вытащил кассету. Он сидел на испачканном молоком ковре и по-прежнему казался маленьким и одиноким.

Пора было идти спать, и они оба посмотрели в темноту на верхней площадке.

— Мама, — прошептал Натан, — если у меня столько докторов, почему мне не становится лучше?

— Не знаю. Но однажды мы это поймем, и тогда ты будешь бегать, как все остальные дети. Пошли, Натан, нужно ложиться спать.

Он протянул к ней руки. Кэтрин поддалась его немой мольбе. Всего на секунду, но он крепко ее обнял. И она обняла его тоже.

А потом поняла, что именно не так.

Сквозняк. Холодный, пронзительный уличный ветер, который гулял на лестнице. Он ерошил красивые темные волосы Натана. И нес с собой безошибочный запах смерти.

Бобби не спал. Он на всех махнул рукой. К черту сон, к черту здоровую пищу, к черту умеренные физические нагрузки. Все, что советовала ему доктор Лейн, пошло прахом. Теперь он бродил по гостиной на ватных ногах, жевал остывшую пиццу, пил колу и пытался успокоиться.

На автоответчик приходили сообщения. В основном от репортеров. Несколько штук от приятелей. Бруни снова звал его на ужин. Еще двое спрашивали, не хочет ли он их навестить. Все интересовались спятившим полицейским. Предполагалось, он будет благодарен. Один за всех и все за одного, вот как они говорили.

Но он обижен. Ему не нужны их звонки и внимание. Если честно, Бобби не хотел играть роль сумасшедшего копа — злополучного снайпера, который по долгу службы убил человека и теперь обречен страдать до конца жизни. К черту приятелей, к черту товарищество. Ни один из них там не появился в нужный момент.

Ему одновременно было и приятно, и жаль себя.

Бобби думал о том, чтобы позвонить брату во Флориду. Эй, Джорджи, старик, сколько лет прошло — десять, пятнадцать? Я вот подумал, стоит тебе звякнуть. Слушай, я тут застрелил человека и кое о чем вспомнил. Что там случилось с нашей матерью?

Или лучше вместо этого стоит навестить доктора Лейн. Хорошие новости — я сегодня не пил. Плохие новости — я послал все остальное к чертям. Скажите, если бы у вас был шанс удержаться от предательства, вы бы его использовали? Или просто сошли бы с ума?

Бобби больше не мог этого выносить, он чувствовал необычайное раздражение и готов был вот-вот взорваться. Если честно, ему просто необходимо спустить пар.

Зазвонил телефон. Он взял трубку и даже не удивился.

— Это Кэтрин, — прошептал хриплый женский голос, который он так часто слышал во сне. — Приезжайте немедленно. Кажется, кто-то забрался в дом. Пожалуйста, мистер Додж. Вы мне нужны.

Раздался щелчок, послышались гудки.

— Вот заноза, чтоб ее… — пробормотал Бобби, а потом пожал плечами. Этот звонок решил одну из проблем — теперь у него есть повод взяться за оружие.

Подъезжая к дому Гэньонов, Бобби ожидал чего-то вроде жуткого ощущения дежа-вю. Ничего подобного. В четверг вечером вокруг были прожектора, камеры, суматоха. Теперь, незадолго до полуночи, здесь, среди величавых кирпичных построек, стояла тишина, добродетельные леди с папильотками в волосах ложились спать.

Бобби оглянулся в поисках патрульных машин и слегка удивился, не увидев ни одной. А он считал, будто люди Копли следят за миссис Гэньон.

Бобби оставил машину в десяти кварталах отсюда, у кинотеа