Бобби пришел домой. На автоответчике было около тридцати сообщений. Двадцать девять — от жаждущих крови репортеров, причем буквально каждый из них обещал изложить его версию событий в обмен на эксклюзивное интервью. Тридцатое — от лейтенанта Бруни. Тот приглашал его на ужин.

«Ну же, приезжай, — взывал голос Бруни. — Рэйчел приготовила целого быка, а в качестве гарнира — уйма жареной картошки. Мы наедимся до отвала и поболтаем о том о сем. Повеселимся».

Бруни был славным парнем. Он всегда заботился о своих подчиненных и старался сплотить их. Приглашение звучало искренне, и Бобби следовало его принять. Полезно иногда выбраться из дома и не думать о грядущих бедах. Но он знал, что никуда не пойдет.

Бобби отошел от автоответчика и направился в крошечную кухню. Открыл холодильник и осмотрел пустые полки.

Ему хотелось позвонить Сьюзен. Позвонить и сказать… что? «Я идиот, ничтожество или, еще хуже, — я убийца». Все это звучало так безнадежно. И ничего не меняло.

Пицца, подумал он. Он отправится в ближайшую закусочную и закажет себе пиццу. Но грезы о еде навели его на размышления о пиве, а те, в свою очередь, вызвали внезапное сердцебиение. Рот увлажнился.

Да, вот оно! К черту добросердечного лейтенанта. К черту Сьюзен, она слишком хороша для него. К черту даже загадочную и опасную Кэтрин Гэньон, которая вцепилась ему когтями в душу и заставила его пускать слюни, как комнатную собачку. К черту их всех! Ему не нужны люди.

Только пиво.

И тут до него дошло (эта мысль возникла в единственном еще не затуманенном участке мозга): если он ничего не сделает прямо сейчас, то этот вечер закончится в баре. Однажды такое уже случилось — он пошел и напился.

Бобби взял трубку и позвонил. А потом, прежде чем успел пожалеть об этом, направился к двери.

Доктор Лейн провела его прямо в кабинет. В последний раз, когда Бобби ее видел, на ней был строгий костюм. Темно-желтые брюки, прямой жакет, блузка цвета слоновой кости. Он подумал, что доктор Лейн одевается дорого, но тем не менее с явным безразличием к своему внешнему виду. Она выглядела слишком по-мужски — примерно как бизнес-леди, которой предстоит присутствовать на каком-нибудь заседании. Этот костюм не вязался с ее улыбкой.

Сегодня, в субботу, когда Бобби попросил вытащить его из депрессии, она решила отказаться от делового стиля. Вместо этого, учитывая холодную погоду, доктор Лейн надела коричневые гетры и теплый вязаный ирландский свитер с отложным воротом, выгодно оттенявший ее длинные каштановые волосы. Она смотрелась так, как будто собиралась понежиться в кресле перед огромным камином в обществе хорошей книги или приятного мужчины.

Это необычайно смутило Бобби. Он разматывал шарф и снимал пальто, избегая смотреть ей в глаза.

— Могу я предложить вам что-нибудь выпить? — спросила Элизабет, стоя на пороге кабинета. — Вода, кофе, содовая, горячий шоколад…

Он предпочел колу, отказавшись от стакана. Она заняла место за столом, а Бобби устроился на том же стуле, что и в пятницу, присев на самый краешек.

— Спасибо за колу, — сказал он.

— Я рада вас видеть.

— Простите, если испортил вам вечер.

— Ничего.

— А у вас были какие-то планы? — внезапно поинтересовался он.

— Я собиралась пойти в магазин и купить фикус.

— Ого.

— Точно, — согласилась она.

— А потом? — глупо спросил Бобби. — Что вы собирались делать потом?

Она взглянула на него с неприкрытым изумлением. После пятничного визита он избрал в качестве основной тактики обмен любезностями, и они оба это поняли. В какой-то момент ему показалось, что сейчас доктор Лейн его разоблачит, заставит прекратить пустую болтовню, но она вдруг принялась отвечать на вопросы.

— Честное слово, сегодня я не делала ничего интересного. Хотела отправиться на пробежку, но передумала: на улице оказалось слишком холодно. Собиралась что-нибудь приготовить, а потом поняла: мне лень. Начала читать, однако сразу же стала клевать носом. В общем, по большей части я провела время в размышлениях о жизни, а затем просто махнула на все рукой. Можно сказать, у меня был прекрасный день. А у вас?

— А я плюнул на ваш совет.

— Неплохо для начала. И чем вы занимались?

Бобби подумал, что стоит рассказать ей все.

— Вчера вечером я пошел в бар.

Она выжидающе взглянула на него.

— И в результате напился.

— Сильно?

— Да. — Он вздохнул. — Хотя и не собирался этого делать.

— Вы много пьете, Бобби?

— Скорее нет. — Он всерьез задумался над ответом. Бобби не был уверен, что его слова понравятся ему самому, но в конце концов сказал: — Все намного лучше, когда я не пью.

— Полагаю, у вас есть некоторый опыт в данной области?

— Можно и так сказать.

Бобби крутил банку в руках. На расстоянии ковер казался темно-зеленым, но узор его вовсе не одноцветный, а состоит из нитей разных оттенков зеленого.

— Мой отец здорово пил, — сказал он. — Очень сильно. Каждый вечер. Приходил с работы и шел прямо к холодильнику за холодным пивом. Он говорил, это помогает ему расслабиться. В конце концов, что такое пара банок пива? Ничего страшного. Мы с братом были еще маленькие. Мы верили словам отца. Хотя какое-то время спустя стали понимать: это не просто «пара банок пива». Когда я поступил в академию, то после смены стал ходить в бар. Трепался там с ребятами, веселился, выпивал свою пару баночек. Ну, вы понимаете, это помогало мне расслабиться. Но потом я превысил норму. Может, даже выпил слишком много, настолько, что на следующий день опоздал на службу. А однажды вечером мне позвонил один приятель с места аварии. Главными ее героями были мой отец и дерево. Плохая новость: он ехал со скоростью сорок миль в час, и его фура буквально обернулась вокруг ствола. Хорошая новость: он отделался ободранным лбом. Машина разбилась в хлам, но отец уцелел.

Бобби поднял глаза.

— Он был пьян. Это выяснилось, когда его заставили дыхнуть в трубочку. Ему вообще не следовало садиться за руль. Папаше дьявольски повезло, что он протаранил всего лишь дерево. Этот случай сильно его напугал. И меня тоже. Это наподобие той рекламы: вот твоя жизнь сейчас, а вот твоя жизнь, когда ты пьян. И потому мы дали слово: я сказал, что больше не буду пить, если он завяжет. Я думал, делаю это, чтобы помочь ему. Наверное, он тоже думал, что помогает мне.

— И это сработало?

— Насколько я знаю, почти десять лет мы оба держались. До вчерашнего вечера.

— Почему, Бобби?

Он спокойно ответил:

— Я мог бы сказать, что меня угощали друзья. Или что впервые за много лет мне не нужно было выходить в утреннюю смену и потому можно выпить. Мог бы сказать, что одна баночка после десяти лет воздержания не повредит. Я много чего мог бы сказать.

— Но вы бы солгали?

— Я все еще вижу его лицо, — прошептал Бобби. — Каждый раз, стоит закрыть глаза, все повторяется снова. Черт подери, я делал свою работу. — Он опустил голову. — Боже, я не думал, что будет так трудно.

Она промолчала. Эти слова, такие тяжелые сами по себе, просто повисли в воздухе. Бобби наконец поднес напиток к губам и сделал глоток. Потом, уставившись в потолок, увидел образ Джимми Гэньона. Мужчины, целившегося из пистолета в жену и ребенка. Человека, череп которого разнесла пуля Бобби.

«Знаете ли вы, какое выражение застывает на лице убитого? Удивление. А вы видели, как остальные относятся к убийце? С почтением, жалостью и страхом».

— И вы снова собираетесь запить? — негромко спросила Элизабет.

— Да.

— Вам не кажется, что стоит вступить в Общество анонимных алкоголиков?

— Не люблю обсуждать свои проблемы с посторонними.

— Тогда, может, лучше поговорить обо всем с отцом?

— Я не люблю обсуждать свои проблемы с отцом.

— А на чью помощь вы рассчитываете, Бобби?

— Наверное, только на вашу.

Доктор Лейн задумчиво кивнула.

— Вы кое-что должны знать, прежде чем мы пойдем дальше, — сказала она. — Я некоторым образом вовлечена в это дело. Я виделась с судьей Гэньоном.

— Что?!

— Он не мой пациент.

— Какого хрена? — Бобби сорвался с места и с яростью взглянул на нее, он просто поверить не мог. — Разве это не столкновение интересов? Как вы можете?.. Сначала вы общаетесь с человеком, у которого возникли проблемы, а потом даете консультацию тому, кто преследует его в судебном порядке…

Доктор Лейн вскинула руку:

— Я беседовала с судьей Гэньоном полгода назад. Я поговорила с ним полчаса, а потом порекомендовала ему своего коллегу — как мне показалось, он сможет ему помочь.

— Зачем он к вам приходил? О чем хотел узнать? — Бобби оперся на стол, стиснул челюсти. Он был зол как черт и знал, что все написано у него на лице.

Элизабет невозмутимо продолжала:

— Судья пришел ко мне, поскольку хотел знать мнение профессионала. С его позволения, я сообщу вам, о чем шла речь. Но предупреждаю, не уверена, будто это поможет.

— Говорите!

— Сядьте.

— Говорите!

— Мистер Додж, пожалуйста, сядьте.

Ее лицо оставалось спокойным. Бобби недовольно отошел от стола, вернулся на место, взял банку из-под колы и принялся ее крутить в руках. Сердце его бешено колотилось — страх, паника. Черт возьми, он устал чувствовать себя так, словно весь мир отдалился от него и он никогда больше не сумеет контролировать ситуацию.

— Судья Гэньон пришел ко мне по рекомендации своего коллеги. Он искал специфическую информацию касательно некоего психологического феномена. Возможно, вы об этом слышали. Синдром Мюнхгаузена.

— Черт.

— Судья кое-что рассказал мне о своей невестке Кэтрин. Он хотел выяснить, может ли человек с ее прошлым подходить под описание больного, страдающего синдромом Мюнхгаузена. По сути дела, он спрашивал — чисто теоретически — не является ли болезнь его внука выдумкой Кэтрин или, может, она намеренно поддерживает его в таком состоянии, чтобы привлечь внимание к самой себе.

— И что вы ответили?

— Сказала, что это не в моей компетенции, но, судя по всему, не похоже на симптомы синдрома Мюнхгаузена. Если он действительно думает, будто его внук в опасности, пусть немедленно обращается к специалистам и изолирует ребенка от матери правовым путем.

— Он так и собирается поступить?

— Не знаю. Он взял у меня телефон человека, которого я ему порекомендовала, и поблагодарил за консультацию.

— Судья просил у эксперта совета, поскольку речь шла о безопасности его внука, но ничего не предпринял в течение шести месяцев?

— Бобби, — тихо сказала Элизабет, — я не знаю, что творится в этой семье. И, заметьте, вы тоже не знаете.

— Нет, — с горечью признал он. — Я просто выступил в роли судьи и присяжных и застрелил человека. Черт знает что.

Элизабет подалась вперед. Ее лицо выражало дружелюбие.

— Вчера вечером вы сделали очень верное наблюдение. Вы сказали: «Боевые единицы не располагают такой роскошью, как информация». Вы помните это, Бобби?

— Да.

— И вы по-прежнему так думаете?

— Тот парень мертв. Неужели это все, что я могу сказать в свое оправдание?

— Это не оправдание, Бобби. Это факт.

— Ну да. — Он скомкал банку из-под колы и отбросил ее. — Заковыристая задачка.

Элизабет перебирала бумаги на столе. Пауза затягивалась.

— Мы можем поговорить о вашей семье? — спросила она.

— Нет.

— Тогда о том, что случилось?

— Черт! Нет.

— Хорошо. Давайте побеседуем о вашей работе. Почему вы пошли в полицию?

Бобби пожал плечами:

— Понравилась форма.

— Кто-нибудь из вашей семьи служил в силовых структурах? Друзья, родственники, знакомые?

— Нет.

— Значит, вы — первый? Положили начало новой семейной традиции?

— Просто я такой. Трудный ребенок. — Бобби по-прежнему был настроен воинственно.

Элизабет вздохнула и побарабанила ногтями по столу.

— Бобби, что привело вас в полицию? Почему среди всех прочих профессий вы выбрали именно эту?

— Не знаю. Когда я был мальчишкой, то собирался стать или космонавтом, или копом. Стать космонавтом оказалось куда сложнее, поэтому я выбрал профессию копа.

— А ваш отец?

— А что отец? Он не возражал.

— Кем он работал?

— Водителем грузовика в компании «Жиллетт».

— А мама?

— Не знаю.

— Вы когда-нибудь расспрашивали отца о ней?

— Быстро перестал. — Он многозначительно взглянул на Элизабет. — Эй, это уже пошел разговор о моей семье.

— Вы правы. Значит, вы стали полицейским, поскольку стать космонавтом было не в пример труднее. Но почему именно отряд специального назначения?

— Что-то вроде вызова, — немедленно ответил Бобби.

— Вы хотели быть снайпером? Привыкли обращаться с оружием?

— Из винтовки до тех пор стрелять не приходилось.

Он окончательно сбил ее с толку.

— Вы не умели стрелять из винтовки? До того, как попали в отряд специального назначения?

— Да. Мой отец коллекционировал оружие, делал кое-что на заказ, в основном пистолеты. Если честно, отец вообще мало интересовался стрельбой, ему просто нравилось мастерить оружие. Его привлекала техника, красота самой вещи.

— Так как же вы стали снайпером?

— У меня хорошо получалось.

— Хорошо получалось?

Бобби вздохнул.

— Когда я проходил отбор, то сдавал экзамен на степень владения оружием по своему выбору. Я взял винтовку и неплохо справился. Немного практики — и я достиг уровня профи, в общем, лейтенант предложил мне стать снайпером.

— Значит, на ты с оружием?

— Наверное. — При этой мысли Бобби стало неловко, и он тотчас добавил: — Но быть снайпером — это не только стрелять. Официальная должность — снайпер-наблюдатель.

— Объясните.

Бобби чуть подался вперед.

— Слушайте. Раз в месяц я отправляюсь в тир, чтобы не утратить навык. Но в реальной боевой ситуации шанс, что мне придется стрелять, один к тысяче — может, один на миллион! Ты тренируешься, чтобы быть готовым ко всему. Изо дня в день я занимаюсь наблюдением. Снайперы — это разведка. Мы используем оптические прицелы и бинокли, разглядывая то, что больше никто не может увидеть. Мы определяем, сколько людей находится на месте событий, как они одеты, чем заняты. Снайперы — это глаза спецгруппы.

— Это вы тоже отрабатываете?

— Постоянно. Играю в «Кима» и все такое.

— В «Кима»?

— Ну да. Не помню, откуда это взялось, так называется какая-то книга или что-то в этом роде. Эдакое упражнение на тренировку внимания. Ты занимаешь позицию, и инструктор дает тебе минуту на то, чтобы обнаружить десять объектов и описать их. Берешь бинокль — и вперед. — Он указал на банку из-под колы. — Я вижу объект, предположительно покореженную банку из-под газировки, вероятно, колы, новую, красно-белого цвета, — Бобби слегка повернул ее, — судя по всему, пустую. Вижу объект, предположительно кусок провода, примерно восемнадцать дюймов длиной, в зеленой обмотке. С одного конца срезан, внутри медная проволока. И так далее.

Доктор Лейн взглянула на него с изумлением.

— Значит, вы натасканы на то, чтобы все замечать? А это не мешает вам в повседневной жизни? Куда бы вы ни пришли, вы повсюду видите всякие мелочи.

Бобби поморщился и снова пожал плечами.

— Сьюзен сказала бы вам, что я ни черта не замечаю. Когда она в последний раз сделала стрижку, до меня дошло только через два дня.

— Кто такая Сьюзен?

— Моя девушка… — Он запнулся. — Бывшая девушка.

— Вы упоминали о ней в пятницу. Я думала, у вас все в порядке.

— Я соврал.

— Почему?

— Я пришел к вам в первый раз и чувствовал себя неуютно. Черт возьми, думайте что угодно. Я мужчина. Иногда мужчины врут.

Доктора Лейн, видимо, не удивило это заявление.

— Так что случилось со Сьюзен?

— Не знаю.

— Она просто ушла?

— Не то чтобы… — Он вздохнул. — Это я ушел.

— Вы ушли? Подождите, я хочу понять. Вы вообще не общались со своей девушкой после той перестрелки?

— Нет.

— Почему?

— Не знаю.

— Хреново.

Она сказала именно так, и он от неожиданности моргнул.

— Вы ведь разумный человек, Бобби Додж. Куда разумнее, чем представляетесь. Если вы что-то делаете — значит, на то есть причины. Так почему же вы не поговорили со Сьюзен? Неужели вам просто плевать?

— Не знаю. — Бобби осекся.

Элизабет была права: он знал.

— Я подумал, она испугается. В представлении Сьюзен полицейские — это такие славные ребята, которые поддерживают порядок. Она считает, копы не вышибают людям мозги, да еще на глазах у их собственных детей.

— А вдруг ваша девушка все поймет?

— Я уверен, что нет.

— Какая неимоверная забота с вашей стороны.

— Вы спросили — я ответил.

— Именно так. Вы не правы, и вы об этом знаете.

Он выпрямился:

— Какого черта, откуда вам все известно?

— Бобби, я хочу спросить у вас кое-что, и можете не отвечать прямо сейчас. Хорошенько подумайте над этим, прежде чем произнесете хотя бы слово. В мире Сьюзен полицейские — славные ребята… или в мире Бобби? Это Сьюзен считает, будто полицейские не вышибают людям мозги, или вы сами? Вы как-то сказали, это сводит вас с ума. Бобби, разве вы не испугались?

Он молчал. Его взгляд был прикован к ковру.

— Вы несколько раз повторили, что убили Джимми Гэньона на глазах у его сына. Судя по всему, вас действительно это беспокоит. С кем из действующих лиц вы себя соотносите? Что вас тревожит больше — когда отец, такой сильный, умирает на глазах у ребенка или когда беспомощный ребенок наблюдает за смертью любимого человека?

Бобби не поднимал глаз.

— Бобби? — требовательно спросила она.

Он наконец взглянул на нее и сказал:

— Я не хочу больше об этом говорить.

Он уже надел пальто и принялся заматывать шарф, а потом поинтересовался:

— Вы думаете, судья Гэньон прав?

Элизабет, сидя на краешке стола, наблюдала за тем, как ее пациент одевается, и чувствовала себя обманутой.

— Понятия не имею.

— Такое нелегко представить: женщина причиняет вред своему ребенку лишь затем, чтобы привлечь к себе внимание.

— Синдром Мюнхгаузена не так уж распространен, но я читала, в среднем наблюдается тысяча двести новых случаев в год.

— И каковы признаки?

— Ребенок с длительной, но непонятной болезнью, когда симптомы противоречат друг другу. Он прекрасно чувствует себя целую неделю, потом внезапно заболевает и так далее. Семья, в которой часто и загадочно умирают новорожденные дети.

— Сегодня я разговаривал с лечащим врачом Натана Гэньона, — кратко сказал Бобби. — У него нет никакого определенного диагноза.

Элизабет сделала паузу.

— Вы думаете, это была хорошая идея?

Бобби взглянул на нее:

— Хорошая идея или нет — теперь уже не важно.

— Что вы делаете, Бобби?

— Надеваю шарф.

— Вы поняли, о чем я.

— Гэньоны возбудили против меня уголовное дело. Вам никто об этом не говорил? Они предпринимают какие-то хитрые маневры, пытаясь обвинить меня в убийстве их сына. Если честно, док, то слово «хороший», по-моему, едва ли применимо к моей нынешней жизни.

— Да, быть обвиненным в убийстве — это нелегко.

— Вы так думаете?

Доктор Лейн с трудом преодолела желание ответить на его сарказм.

— Бобби, вечером в четверг случилась ужасная трагедия. Для вас. Для Гэньонов. Для маленького Натана. Неужели вы и вправду думаете, будто какая-то информация поможет вам забыть о том, что вы убили человека?

Бобби пристально посмотрел на нее. Во взгляде его темно-серых глаз сквозило нечто новое, чего она прежде не видела. От этого у нее слегка перехватило дыхание. По коже побежали мурашки.

— Я хочу во всем разобраться, док, — тихо сказал он. — Если она вредит сыну и если она использовала меня, чтобы избавиться от своего мужа… Кэтрин Гэньон, наверное, думает, будто умеет обращаться с мужчинами. Но такой, как я, ей еще не попадался.

Он завязал шарф.

Элизабет тяжело вздохнула и покачала головой. Она многое хотела ему сказать, но знала: добра из этого не выйдет. Он не готов ее слушать. Может, Бобби еще не понял, но она уже поняла, с кем именно из участников трагедии он себя соотносит, и это был не Джимми Гэньон.

— Вы не несете никакой ответственности за Натана Гэньона, — негромко произнесла Элизабет, но Бобби уже вышел.