Бобби отправился на пробежку. Солнце садилось. Теплые осенние деньки заканчивались, и вечера стояли мрачные и холодные. Направляясь к двери, он автоматически взял ярко-желтую спортивную куртку и вдруг почувствовал облегчение, причину которого не смог объяснить. Даже после всего, что случилось, его подсознание больше не пыталось испортить ему жизнь. Интересно, может, стоит позвонить доктору Лейн и поделиться с ней хорошими новостями?

Он вышел на улицу, пробежал один квартал, потом второй… Было тихо, люди сидели дома и готовились к наступлению новой рабочей недели. Порой проезжали одинокие машины, на несколько секунд освещая его фарами, прежде чем скрыться в темноте.

Он собирался добежать до старого Бат-хауса, сделав круг примерно в пять миль. Но вот Бат-хаус остался позади, а Бобби по-прежнему бежал. Он добрался до Кастл-Айленда, потом свернул на набережную и нырнул в темноту.

Ему очень хотелось обвинить в своем нынешнем настроении Джеймса Гэньона. Или Кэтрин. Или чертова Рика Копли, у которого буквально слюна течет, так ему не терпится запустить зубы в сочный кусочек.

Но если честно, он понимал, что именно тут не так. Бобби думал о своей матери.

Прошло столько времени — он даже не знал, было ли то лицо, которое он вызывал в своей памяти, действительно ее или неким коллажем, созданным его воображением. У него остались смутные воспоминания: карие глаза, темные волосы, вьющиеся по сторонам бледного лица, запах духов. Он помнил, как она садилась перед ним на корточки и ласково говорила: «Я люблю тебя, Бобби». А может, это всего лишь плод его фантазии, на самом деле она говорила: «Не суй палец в розетку» или «Не балуйся с оружием».

Бобби не знал, ему было шесть лет, когда она ушла. Достаточно взрослый для того, чтобы испытывать боль, и слишком маленький, чтобы понять. Мама ушла и больше не вернется. Так сказал отец однажды за завтраком. Бобби и Джордж уплетали засахаренные яблочки, которые мама всегда отказывалась покупать, и первое, что пришло в голову маленькому Бобби: «Ух ты, сахарные яблочки каждый день!» Отец не казался расстроенным, Джордж мрачно кивнул, и Бобби смирился.

Вечером, когда он лежал в постели, ему вдруг стало невероятно тяжело, и эта тяжесть никуда не делась, когда он проснулся утром. Потом наступил тот вечер, когда Джордж начал кричать на отца. А затем последовала поездка в больницу.

После этого никто в их доме больше не заговаривал о матери.

Бобби долго ненавидел своего отца. Как и Джордж, он во всем обвинял его. Отец, который мало говорил, много пил и был скор на расправу.

Когда Джорджу стукнуло восемнадцать, он перебрался в другой штат и возвращаться не собирался. Наверное, в нем сказались материнские гены. Бобби не интересовался.

У него самого все сложилось иначе. Со временем многое изменилось. И отец, и Бобби. А также его отношение к матери. Теперь он все меньше задумывался о причинах ее ухода и все больше удивлялся ее нежеланию все уладить. Разве она не скучала по сыновьям? Не чувствовала уколы совести, хотя бы небольшую пустоту в том месте, где копилась ее любовь к детям?

У него заныл бок. Бобби пронзила острая боль, она нарастала по мере того, как он мучительно пытался вздохнуть. Он ускорил шаг и побежал дальше, это было лучше, чем стоять одному и думать о подобных вещах. Возможно, бег избавит его от этих воспоминаний. Истребит наконец все плохое.

Двадцать миль позади. Он выдохся. Взмок. Замерз.

Бобби направился домой. Ноги устали, но сознание работало по-прежнему.

Хотелось бы ему повернуть время вспять и снять палец с курка за секунду до того, как он прицелился в голову Джимми Гэньона. А еще лучше — никогда не слышать о Гэньонах, поскольку сейчас Бобби впервые стал сомневаться в том, что видел. И в своих действиях.

Три дня назад Бобби не предполагал, будто убийцей может быть Кэтрин Гэньон. Он считал убийцей себя.

Бобби побежал домой.

И позвонил Сьюзен.

* * *

Она захотела встретиться с ним в кафе. Они зашли в «Старбакс», где-то в центре. Нейтральная территория для них обоих.

Он потратил много времени, выбирая костюм, но остановился на джинсах и темной рубашке с длинными рукавами. Бобби слишком поздно вспомнил, что Сьюзен подарила ее ему на Рождество. Разыскивая бумажник, он наткнулся на фото, сделанное летом, когда они вместе путешествовали автостопом, и в голове у него наступил сущий хаос.

Бобби сменил рубашку и вышел из дома.

Деловая встреча, твердил он себе. Разговор пойдет исключительно о делах.

Сьюзен уже ждала его. Она выбрала маленький столик, почти незаметный за внушительной пирамидой из серебристо-зеленых фирменных кружек с логотипом кафе. Волосы у нее были собраны заколкой на затылке. Длинные светлые локоны выбились из прически и вились вокруг лица. Когда Сьюзен увидела его, то принялась заправлять пряди за уши — она всегда так делала, когда нервничала. Бобби снова ощутил укол в груди и изо всех сил постарался совладать с собой.

— Добрый вечер, — сказал он.

— Добрый вечер.

Наступила неловкая пауза. Наверное, ему следовало наклониться и поцеловать ее в щеку? Или она должна встать и дружески обнять его? Или им просто лучше пожать друг другу руку?

Бобби с трудом качнул головой в сторону стойки:

— Я возьму себе кофе. Тебе принести?

Она указала на огромную кружку, стоявшую перед ней.

— Не нужно.

Бобби ненавидел «Старбакс». Он просмотрел меню с полутора десятком разных «эспрессо», пытаясь понять, как можно тратить столько денег в забегаловке, где не подают самого обыкновенного, незамысловатого кофе. Наконец Бобби заказал себе «французский темный», нахальная кассирша уверила, будто этот кофе крепкий, но мягкий.

Он забрал огромную кружку, отметив легкое подрагивание рук, и нахмурился.

— Что поделываешь? — спросил он у Сьюзен, ставя кружку и садясь.

— Занята. Концерты и все такое.

— И как?

Она пожала плечами:

— Не страшнее, чем обычно.

— Здорово. — Бобби отхлебнул кофе, и горькая жидкость обожгла ему глотку.

— А ты? — спросила Сьюзен. Она по-прежнему не прикасалась к своей кружке, просто поворачивала ее перед собой. — Бобби?

Он заставил себя поднять глаза.

— А я сижу вот здесь.

— Я думала, ты позвонишь в пятницу.

— Понимаю.

— Я читала газеты, и мне было так… грустно. Из-за того, что случилось. Я ждала звонка весь вечер. В субботу утром я решила заглянуть в твой ящик. Вообрази мое удивление, Бобби, когда я увидела, что он пуст.

Он принялся рассматривать пирамиду из кофейных кружек, а Сьюзен сверлила его взглядом.

— Ты всегда выглядел очень независимым, Бобби. Я привыкла говорить себе, будто это часть твоей личности. Сильный, молчаливый мужчина. Настоящий мачо. А теперь я больше не нахожу это привлекательным. Прошло два года, я заслужила нечто большее, чем… это дерьмо.

Неожиданное ругательство испугало Бобби, он наконец посмотрел на нее.

Она медленно кивнула.

— Иногда, когда я злюсь, то ломаю вещи. Если честно, в последние два дня я много чего переломала. По крайней мере нашла чем заняться до прихода следователей.

Бобби поднял кружку. Господи, у него тряслись руки.

— Ты поэтому соизволил позвонить, Бобби? Не ради меня, тебе просто стало интересно, о чем спрашивали следователи.

— И это тоже.

— Да пошел ты! — Ее самообладание испарилось. Сьюзен чуть не плакала, она сидела, закрыв лицо руками, и отчаянно, но тщетно пыталась не устраивать сцену при посторонних.

— Я был не прав, когда ушел от тебя в пятницу, — неуклюже сказал он.

— Правда?

— Я не планировал этого заранее. Я проснулся, осмотрелся, и… мне стало страшно.

— И ты подумал, будто я не сумею этого принять? Ведь дело в этом?

— Я считал… — Бобби нахмурился, не зная, как выразить это словами. — Ты заслуживаешь лучшего.

— Кусок дерьма.

Что бы он ни сказал, все было не то, и потому Сьюзен теперь дрожала от ярости. Она выпустила кружку из рук и ткнула в него пальцем:

— Не ломай комедию и не разыгрывай из себя оскорбленное благородство — ты, пещерный человек! Все это ерунда. Ты удрал, Бобби. Ты не дал мне ни единого шанса. Тебе пришлось нелегко, и ты сломался, вот и все.

Бобби вскипел:

— Ну извини. В следующий раз, когда я убью человека, то в первую очередь подумаю о тебе!

— Я волновалась за тебя!

— Я тоже за тебя волновался!

— Тогда почему мы здесь сидим и орем друг на друга?

— Потому что нам больше ничего не остается.

Он тут же пожалел об этих словах. Сьюзен выпрямилась, явно удивленная и обиженная. Но потом она кивнула, и теперь уже обиделся он — в общем, квиты.

— С той самой минуты, когда все началось, ты уже ждал конца, — сказал она негромко, опять вцепившись в кружку.

— У нас всегда было мало общего.

— Достаточно, чтобы прожить вместе два года.

Бобби пожал плечами, почувствовав себя еще более неловко, и ощутил некую пустоту. Он захотел, чтобы все это поскорее закончилось. Он не умел прощаться. Ему становилось легче, когда люди уходили сами.

— Спрашивай то, что хотел, Бобби, — устало сказала Сьюзен. — Допытывайся у своей бывшей девушки о ее беседе с полицией.

Бобби покраснел.

— Честное слово, я не помню, чтобы встречался с ними, — коротко сказал он.

— С Гэньонами? — Она пожала плечами. — Лично я думаю, они производят впечатление.

— Мы с ними виделись только один раз?

— Я встречала их на всяких вечерах, а насчет крупных приемов… Полагаю, ты видел их только однажды.

Бобби подумал и уточнил:

— Я не особенно обращал на нее внимание.

Сьюзен округлила глаза.

— Брось, Бобби. Она роскошная женщина. В этом золотистом платье и в экзотической маске… Черт возьми, даже я задумалась, каково это — переспать с ней.

— Я не обратил на нее внимания, — повторил Бобби. — Я был слишком занят: наблюдал за Джимми, который пялился на тебя. Вот это я помню. Какой-то тип разглядывает мою девушку прямо на глазах у меня и у своей собственной жены.

Сьюзен, кажется, это не убедило, но она кивнула, покачивая кружку.

— Это тебя беспокоит?

— Что?

— Ты знал Джимми Гэньона. Ты плохо о нем думал, а потом убил его. Брось, Бобби, это наверняка тебя гложет.

— Но я даже не мог вспомнить о нашей встрече до тех пор, пока ты не сказала об этом полиции!

Она промолчала.

— В газетах написано, будто ты спасал ребенка.

— Возможно, — уныло отозвался он, а потом, просто потому, что хотел произнести это вслух, добавил: — Думаю, семейство собирается меня прижать.

— Семейство?

— Родители Джимми возбудили дело, они преследуют меня за умышленное убийство. И если я буду признан виновным, то окажусь в тюрьме.

— Бобби…

Бобби нахмурился, горло сдавило. Он взял кружку и сделал еще один глоток.

— Думаю, они выиграют процесс.

Она закрыла глаза.

— Бобби…

— Забавно. За все время работы в полиции я всегда был уверен в том, что вижу и делаю. Даже в тот четверг. Я не сомневался — сел, прицелился и спустил курок. А потом сказал себе: иного выбора не было. Вот дьявол!.. Как будто за пятнадцать минут действительно можно понять, что происходит в этой семье!

— Не надо, Бобби.

— Не надо чего?

— Не сдавайся. Не вини себя — вот чем ты сейчас занимаешься. Ты один из самых умных парней в полиции, но прежде ты никогда не играл в детектива. Почему?

— Мне нравится работать в отряде специального назначения и…

— Ты сдался. Мы с тобой прожили два великолепных года, а теперь сидим здесь, в кафе, и пытаемся неловко попрощаться. У нас не так уж мало общего. И я не думаю, будто наш роман неизбежно должен закончиться. Но так оно и есть, поскольку ты просто сломался.

— Это нечестно…

— Ты славный парень, Бобби, один из лучших, кого я знала. Но в тебе есть что-то нехорошее. Ты делаешь шаг вперед и тут же два шага назад. Словно одна твоя половинка искренне желает счастья, а другая не позволяет ей этого. Ты хочешь быть злым, Бобби. Тебе это зачем-то нужно.

Он отодвинул стул.

— Мне пора идти.

— Да, беги.

— Послушай, я не стремлюсь за решетку! — Бобби вдруг сорвался. — Ты не понимаешь. Для такого человека, как судья Гэньон, правда не имеет никакого значения! Он может взять любой факт и исказить его так, как ему нужно. Если я хочу избежать тюрьмы, мне придется подставить вместо себя другого, а я не собираюсь этого делать.

— Кэтрин Гэньон? — догадалась Сьюзен.

Он закусил губу, ничего не отрицая, и Сьюзен медленно, но уверенно наклонила голову.

— Не знаю, Бобби… Похоже, ты помнишь Кэтрин лучше, чем тебе кажется. Видимо, она все же произвела на тебя впечатление.

— Не на той вечеринке, — резко возразил он, — не в тот день, когда со мной была ты.

Сьюзен всегда отличалась сообразительностью.

— Бобби, а что именно ты видел в тот вечер?