Полиция заканчивала свою работу в доме Кэтрин. Женщина-детектив уехала, Бобби тоже. Теперь вокруг мелькали патрульные, занятые бог весть чем.

Дом пустел и словно снова пытался обрести прежний вид. Кэтрин подумала: наверное, она должна испытывать благодарность. Но вместо этого, наблюдая, как один за другим уходят криминалисты, Кэтрин чувствовала себя невероятно уязвимой. Это место больше не было ее домом, его осквернили самым ужасным образом. Ей хотелось сбежать.

Кэтрин, словно на часах, стояла у двери в гостиную, чтобы Натан хотя бы немного мог подремать. Сейчас он ворочался среди подушек в беспокойном сне и что-то бормотал. Сторонний наблюдатель подумал бы, что гостиная слишком ярко освещена, но Кэтрин считала иначе. Ей и ее перепуганному сыну не хватало света двух ламп. Если все и дальше пойдет в том же духе, скоро лампочки всего мира не смогут избавить их обоих от теней.

Она не знала, что делать.

Вскоре, разумеется, приехал свекор.

Джеймс Гэньон вошел в коридор в своем тысячедолларовом кашемировом пальто и безукоризненно начищенных ботинках. Три часа ночи, Боже мой, а этот человек выглядит так, словно совсем недавно покинул зал суда.

Молодой полицейский, стоявший в коридоре, взглянул на него и тут же вытянулся по стойке «смирно».

Держись, приказала себе Кэтрин. Господи, как она устала!

— Кэтрин, — прогудел Джеймс, — я приехал, едва услышал об этом.

Кэтрин двинулась в коридор, намеренно сохраняя дистанцию между ним и Натаном. Джеймс положил руки ей на плечи — олицетворение отцовской заботы. Он поцеловал ее в щеку, а его взгляд уже торопливо метнулся дальше в поисках внука.

— Конечно, вы с Натаном немедленно поедете со мной. Мы с Марианной не видим иного выхода.

— С нами все в порядке, спасибо.

— Чушь! Неужели вы хотите провести еще одну ночь в доме, где повесился человек?

Кэтрин прекрасно помнила, что в пятнадцати футах от них стоит полицейский и с любопытством слушает.

— Не помню, чтобы я звонила вам. Забавно.

— В этом нет необходимости. Мне сообщил один из моих коллег. Ужасно, конечно. Я всегда говорил: это не такая уж хорошая идея — нанимать нянь-иностранок. Бедные девочки. Они просто не выдерживают напряжения. Натан, наверное, страшно расстроен. Позволь мне поговорить с ним…

Он попытался сделать шаг вперед, но Кэтрин пресекла эту попытку:

— Натан спит.

— В этом хаосе?

— Он очень устал.

— Тем больше причин ему поехать к нам. У нас огромный номер в «Леруа». У Натана будет отдельная кровать, и он сможет как следует отдохнуть. Марианна придет в восторг.

— Я ценю ваше предложение. Тем не менее Натан уже спит, и мне не хочется его будить.

— Кэтрин… — Голос Джеймса оставался ровным и терпеливым. Он словно разговаривал с маленьким ребенком. — Конечно, ты ведь не оставишь сына на ночь в том самом месте, где совершилось самоубийство?

— Мой сын проведет эту ночь в своей собственной комнате.

— Ради всего святого, здесь повсюду полицейские! Как ты собираешься объяснить это четырехлетнему ребенку? Не говоря уже о запахе.

— Я знаю, что лучше для моего сына.

— Правда? — Джеймс улыбнулся. — Так же как ты знала это насчет Пруденс?

Кэтрин поджала губы.

Ей нечего было ответить, и они оба это понимали.

— Терпеть не могу разъяснять очевидное, — продолжал Джеймс, — но, возможно, ты понятия не имеешь о происходящем в твоем доме, хоть и полагаешь, будто тебе все известно. Пруденс, судя по всему, чувствовала себя сильно подавленной смертью Джимми. И одному Богу известно, как ко всему этому отнесется Натан.

— Убирайтесь.

— Кэтрин…

— Убирайтесь!

Джеймс по-прежнему продолжал отечески улыбаться. Он попытался взять ее за плечо, но она бросилась к полицейскому:

— Пусть этот человек уйдет.

— Кэтрин…

— Вы меня слышали? — Она указала пальцем на полицейского, который, оказавшись втянутым в скандал, удивленно хлопал глазами. — Я не желаю видеть его в своем доме. Выпроводите его отсюда.

Джеймс не сдавался:

— Кэтрин, ты расстроена и не в состоянии мыслить здраво…

— Офицер, мне что, звонить вашему начальству? Выведите этого человека из моего дома!

Молодой полицейский отошел от стены и неохотно вмешался. Когда он шагнул вперед, Джеймс понизил голос — так, чтобы слышала только она.

— Я начинаю терять терпение, Кэтрин.

— Вон!

— Запомни, твои дела только начинают становиться все хуже. У меня много сил, Кэтрин. Ты и понятия не имеешь…

— Я сказала, убирайтесь! — Она уже вопила. От шума проснулся Натан и начал плакать.

Полицейский наконец приблизился к ним. Он взял Джеймса за локоть, и у судьи не осталось иного выбора, кроме как подчиниться.

Он громко произнес, чтобы слышал полицейский:

— Мне очень жаль, если я расстроил тебя, дорогая. Конечно, мы с Марианной желаем нашему внуку лишь добра. Возможно, утром, когда ты будешь в состоянии рассуждать здраво…

Кэтрин неумолимо показала на дверь. Джеймс холодно кивнул в знак согласия. И вскоре она уже стояла в одиночестве, прислушиваясь к истеричным рыданиям своего сына.

Еще одна битва, еще одна битва…

Кэтрин вошла в гостиную и взяла Натана на руки. Он обхватил ее за шею своими худенькими руками, крепко-крепко.

— Свет, свет, свет! — всхлипывал он. — Включи свет!

— Ш-ш-ш…

Выходить в коридор было нельзя. Слишком темно и страшно. Ее сын должен заснуть спокойным, безмятежным сном в комнате, залитой ярким светом, который отгонит прочь всех демонов. Там, где он наконец сможет отдохнуть. И она тоже.

Полицейский вернулся. Наверняка Джеймс сказал ему, что нет нужды его выпроваживать, он и так уйдет, без шума. Он просто пытался помочь своей семье. Его невестка не в себе, вы же понимаете…

Кэтрин сделала глубокий вдох. Крепко прижимая к себе Натана, она взглянула на молодого человека и объявила:

— Я отнесу мальчика в его комнату и запру дверь. Он хочет спать, и я хочу спать. Что бы ни случилось, это может подождать до утра.

— Да, мэм, — сказал полицейский, и в его голосе прозвучал легкий сарказм.

Кэтрин отвернулась и быстро, чтобы не утратить присутствия духа, пошла наверх.

Запах уже ослабел — наверное, потому, что труп убрали. Кэтрин видела, как тело девушки выносили из дома. Ее сознание все еще не могло с этим смириться — образ Пруденс, которая, сидя на полу, читает Натану книжку, никак не вязался с тем, кого упаковывали в черный мешок. Мысль о смерти няни оставалась для нее чем-то абстрактным. Ей казалось, девушка куда-то ушла и просто решила не возвращаться.

Так было проще для Кэтрин. Не из-за того, что она так уж сильно привязалась к девушке, — если честно, она любила Пруденс не больше и не меньше, чем остальных. Но сам способ убийства — сломанная шея, тело, повешенное на балке в спальне, — внушал ей неописуемый ужас. В ее дом кто-то забрался. Какой-то человек охотится за ней и за теми, кто ее окружает. И если Кэтрин не отдаст Натана, как требует свекор, то станет следующей жертвой.

Она вспомнила спокойную угрозу Джеймса: он сделает ее жизнь кошмаром. Он обладает огромной властью, а она бессильна.

Кэтрин с горечью подумала: ему следовало бы кое-что ей рассказать.

Незадолго до того, как Кэтрин познакомилась с Джимми, она буквально дошла до предела. Ее мать умерла, жизнь лишилась смысла. День за днем она проводила, стоя за прилавком в магазине, продавая духи и стараясь не вздрагивать, когда мужчины рассматривали ее. Кэтрин разглядывала лица покупателей, пытаясь угадать, кто из них плохо обращается со своими детьми или бьет жен. Потом она возвращалась домой, в свою кишащую тараканами квартиру, и мечтала о небытии.

Однажды наступило утро, когда она не выдержала. Мысль о том, что придется провести еще один день в атмосфере постоянного страха, была невыносима.

Кэтрин залезла в ванну, взяла бритву, начала рассекать тонкую, как бумага, кожу. И тут зазвонил телефон. Даже не успев задуматься, она взяла трубку. По иронии судьбы это оказался рекламный агент. Он спросил ее, не хочет ли она приобрести страховку. Кэтрин расхохоталась, потом начала плакать, и когда она стояла, истерически всхлипывая в трубку, к огромному смущению человека на том конце провода, то заметила строку, мелькнувшую на экране телевизора.

«Тебе одиноко? Ты думаешь, выхода нет? Думаешь, никто тебе не поможет?»

На экране появился телефон «горячей линии». Инстинкт выживания, о существовании которого Кэтрин даже не подозревала, заставил ее нажать на рычаг, а потом набрать нужный номер.

Через полминуты она услышала нежный мужской голос. Низкий, успокаивающий, бодрый. Она свернулась клубочком на полу и целый час слушала его.

Вот так Кэтрин познакомилась с Джимми, хотя тогда и не знала этого. Но люди, работавшие на «горячей линии», вели записи. Они не имели права требовать от звонивших личной информации, зато могли задавать вопросы, вызывая собеседника на разговор. Он спрашивал, она отвечала — рассказывала о своей бессмысленной работе, о квартире, о матери.

Встреча произошла не на следующий день — это было бы слишком очевидно — и даже не через два дня.

Джимми пришел в магазин, где она работала. Он нашел ее, начал флиртовать, потом ухаживать. Она обнаружила, что этот обаятельный молодой человек с невероятно нежным голосом тронул ее. Он пригласил ее на свидание. К своему собственному удивлению, Кэтрин согласилась.

Лишь несколько месяцев спустя Джимми признался ей во всем. Ее звонок так растрогал его, что он счел себя обязанным разыскать Кэтрин лично. «Пожалуйста, только никому не рассказывай», — умолял он. О, она могла бы причинить ему столько неприятностей…

Но тогда это показалось ей таким романтичным. Мужчина, который перевернул небо и землю, чтобы найти ее. Конечно, это знак свыше. Разумеется, он ее любит. Жизнь наконец наладилась.

Гораздо позже, после женитьбы — наверное, в тот самый понедельник, когда она неодобрительно отозвалась о его пьянстве и Джимми ударил ее по лицу, — у Кэтрин появились вопросы. Какой человек станет использовать «горячую линию», чтобы познакомиться с девушкой? Не говорит ли это о том, что он ожидал найти в будущей супруге особые качества?

Как и его отец, Джимми любил власть и часто напоминал ей: она без него ничто. Твердил, что вытащил Кэтрин из канавы и с той же легкостью может отправить ее обратно.

Иногда, когда Джимми разглагольствовал, она представляла себе Ричарда Умбрио, стоявшего высоко над ней, окруженного солнечным ореолом и одной рукой приподнимавшего деревянную крышку, снова и снова прятавшую от нее дневной свет. «Постарайся в следующий раз встретить меня поласковее, — бодро говорил он. — Иначе я ведь могу и не вернуться. Я дал тебе так много, Кэт. И ты не знаешь, когда я решу лишить тебя всего».

Джимми не хотел спасать Кэтрин, он просто желал манипулировать ею как можно дольше.

«Что ж, — равнодушно подумала она, — я его проучила».

В комнате Натана Кэтрин зажгла верхний свет. На потолке загорелись две лампочки. Но этого тем не менее оказалось недостаточно. Для нее и для Натана света не хватало.

— Ковбой, — сонно пробормотал Натан, уткнувшийся ей в плечо.

Она послушно подошла к ночнику. Щелк.

Ничего.

Она нахмурилась, повернула выключатель еще раз. Бодрое лицо ковбоя должен был как по волшебству, озарить свет. Наверное, лампочка перегорела. Она направилась к другому ночнику — обыкновенному бра. Щелк.

Ничего.

Вероятно, перегорел предохранитель. Здесь крутились полицейские со своими фонарями и прочей техникой — возможно, они перегрузили систему. Кэтрин пошла к комоду, Натан в ее руках становился все тяжелее. Две лампы на столе. Одна на подставке в форме кактуса, другая на подставке в виде гарцующей лошадки. Она повернула оба выключателя — руки у нее слегка дрожали, дыхание участилось.

Ничего.

Вариантов много, уйма. Как можно сходить с ума от того, что тебе не удалось включить лампочку? В комнате Натана шесть ночников, три настольные лампы и две напольные. Верхний свет работает — значит, в комнате по крайней мере есть электричество. Надо всего лишь найти неисправность.

Она начала двигаться быстрее. Натан приподнял голову, как бы ощутив ее волнение.

— Мама, све-е-ет!

— Да, милый. Да.

Лампа в форме медвежонка не работала. Она купила ее в Денвере за двести баксов и отправила домой в качестве подарка. Антикварный латунный светильник на столе (пятьсот долларов, крошечный магазинчик на Чарльз-стрит) тоже вышел из строя. Она подошла к напольным галогеновым лампам, которые могли осветить весь потолок.

Ничего.

Еще ночники. Маленькие пучки света, украшенные фигурками из цветного стекла, красными пластмассовыми гномиками и Винни-Пухами. Они должны работать. Хотя бы один, два или три. Господи, в этой ужасной комнате хоть что-нибудь может рассеять мрак?

Кэтрин тяжело дышала, почти задыхалась. Натан начал ее толкать, выгибаясь дугой от растущего ужаса.

— Включи свет, включи свет!!!

— Сейчас, сейчас.

К черту эту комнату! Она слишком большая, чересчур обширная. Зачем им двоим такое огромное пространство? Она прижала сына к себе и бросилась в прилегающую к спальне ванную. Быстрый щелчок — Кэтрин повернула выключатель, ожидая, что сейчас выложенное белым кафелем помещение зальет свет.

Ничего.

Она щелкнула еще раз. И еще. Приближалась истерика. Кэтрин чувствовала, как рыдания клокочут в горле.

Натан бился в ее объятиях.

— Мама, мама, включи свет, я хочу свет!

— Сейчас. Ш-ш-ш…

До нее дошло. Платяной шкаф. Небольшая ниша с двумя яркими лампами. Они усядутся на полу, найдя убежище в потоках света. Это поможет им пережить ночь.

— Натан, детка, сейчас у нас будет приключение.

Она погладила его по спине, пытаясь успокоить, выскочила из ванной и метнулась к шкафу. Отодвинула зеркальную дверь, сунула руку внутрь и нашла выключатель. Щелк.

Свет! Яркий, изумительный, щедрый свет. Он заливал всю комнату, достигая самых дальних углов и отгоняя тени. Милый, милый свет.

Кэтрин заглянула в шкаф и зажала ладонью рот, пытаясь подавить вопль.

Буквы были повсюду, именно там, где она непременно их заметила бы, — на полу, на каждой лампе… Они расплывались, а потом соединялись в одно простое короткое слово: «СМЕРТЬ!»

Кэтрин прижала Натана лицом к себе и, спотыкаясь, отошла от шкафа. Она выскочила в коридор, спустилась по лестнице, схватила пальто, сумочку, ключи от машины. Не глядя на полицейского, не произнеся ни слова.

Кэтрин выбежала за дверь.

— Включи свет, включи свет! — всхлипывал Натан.

Но здесь света не оказалось. Кэтрин понимала это лучше, чем все остальные. Только она и Натан — одни в темноте.