Группа захвата поднялась в дом и подтвердила, что там лежит мужчина, которому снесло полчерепа. Потом штурмовики поспешно удалились. Это здание более не принадлежало отряду специального назначения. Оно превратилось в место преступления.

Позвонили окружному прокурору в Суффолк. Тот вылез из постели, сообщил, что теперь за дело возьмутся следователи, а позже прибыл на место преступления. Винтовка Бобби превратилась в вещественное доказательство. Его коллег немедленно изолировали и допросили в качестве свидетелей.

Бобби сидел на заднем сиденье патрульной машины — теоретически волноваться ему было нечего, но он чувствовал себя словно нашаливший мальчишка.

По ту сторону периметра уже собрались представители прессы. Ярко горели прожектора, репортеры соперничали друг с другом за самое удобное место. Но сотрудники спецслужб пока держали все подробности в секрете. Тело уже увезли, Бобби надежно спрятали.

Впрочем, дело по своей сути было не таким уж зрелищным. Скоро, не найдя ничего интересного, репортеры разбредутся.

Подошел его лейтенант Джон Бруни. Он залез в машину и похлопал Бобби по плечу:

— Как дела?

— Нормально.

— Да, это всегда неприятно.

— Точно.

— Наши юрисконсульты скоро прибудут сюда. Они объяснят тебе твои права, окажут поддержку. Ты не первый, с кем такое случилось, Бобби.

— Знаю.

— Просто говори то, что придет в голову. Если почувствуешь себя неловко, закончи разговор. Профсоюз предоставляет адвокатов, и ты можешь попросить проконсультировать тебя.

— Ладно.

— Мы с тобой, Бобби. Один за всех — и все за одного.

Бруни вылез из машины. Наверное, чтобы поговорить с представителями прессы. Скоро появится краткое сообщение: «Сегодня неизвестный полицейский застрелил человека, забаррикадировавшегося с оружием в собственном доме. Расследованием занимается прокурор штата. Пока нет никаких комментариев по этому поводу».

Так оно и будет. Бобби уже видел нечто подобное. Одного патрульного атаковали из засады, когда он совершал свой обычный объезд. Двое латиноамериканцев, сидевших в потрепанной «хонде», открыли по нему огонь. Он начал отстреливаться, одного парня ранил, а другого убил. Патрульный немедленно ушел в оплачиваемый отпуск — исчез из полицейского управления и вообще из поля зрения, пока пресса обсуждала этот случай в газетах, а латиноамериканская диаспора обвиняла его в расизме. Месяц спустя прокуратура штата решила: инцидент нельзя квалифицировать как уголовное преступление — может, сыграло роль то обстоятельство, что патрульному всадили пулю в плечо. Пресса, впрочем, не обратила на это никакого внимания. Брат убитого начал судебный процесс против полицейского, потребовав миллион долларов.

Этот человек больше не вернулся на службу. И большинство жителей Бостона действительно считали его расистом.

В этом есть что-то неправильное — убить человека, а потом сидеть и беспокоиться о том, как это отразится на твоей карьере. Эгоистично, неподобающе. Или так оно и должно быть?

Бобби снова подумал о заложнице. Стройная. Бледная. Она крепко прижимала к себе ребенка. И сказала «спасибо». Он убил мужчину на глазах у его жены и сына, и женщина поблагодарила его за это.

Снова стук в окошко. Глупо, ведь дверца не заперта. Бобби выглянул и увидел одного из своих приятелей, Патрика Лофтуса.

— Тяжелая ночка, — сказал тот.

— Да.

— Прости, я все пропустил. Приехал пару минут назад, когда операция уже закончилась.

Лофтус жил всего в часе езды отсюда. Значит, все произошло очень быстро. Бобби сообразил, что он и понятия не имеет, который сейчас час. Он получил сигнал, прыгнул в машину, взял винтовку. Случившееся вихрем промелькнуло в его сознании. Стимул — реакция. Он приехал, увидел, выстрелил. Черт возьми, он убил человека. Снес ему полголовы.

«Спасибо», — сказала ему женщина. Спасибо.

Бобби выглянул из машины.

— Меня снимают? — спросил он.

— Нет, камеры убраны.

— Отлично. — И Бобби вырвало на асфальт.

— Мне жаль, — тихо сказал Лофтус.

Бобби снова опустился на сиденье и закрыл глаза.

— Да, — отозвался он. — Мне тоже.

Потом пришли друзья. Коллеги — группа поддержки — учили его, что он должен говорить. Его допросят следователи из прокуратуры штата. Он должен отвечать чистую правду, но по возможности коротко. Он имеет право на адвоката — за счет штата Массачусетс. У него есть право отказаться отвечать на вопросы, если он почувствует себя неловко. У него есть право не давать заведомо невыгодных для себя показаний.

Ему следует помнить: применение силы допустимо лишь в том случае, если твоя жизнь или жизнь другого человека находится под угрозой. Нужно принять это к сведению, когда следователи начнут задавать вопросы.

Окружной прокуратуре потребуется, вероятно, по меньшей мере две недели для изучения дела. Следователи исследуют его винтовку, проанализируют записи разговоров между ним и командным постом. Проведут баллистическую экспертизу и допросят всех, включая коллег Бобби, женщину, ребенка и старого доброго мистера Харлоу.

Когда расследование подойдет к концу, окружной прокурор определит, есть ли основания для возбуждения уголовного дела. Если Бобби имел право стрелять, то все в порядке. Прокурор объявит свой вердикт, и Додж снова вернется к работе. Но если прокуратура решит начать судебный процесс…

Впрочем, не стоит опережать события.

С этой минуты считается, что Бобби ушел в оплачиваемый отпуск. Неплохая идея — есть время, чтобы успокоиться. И поговорить с другими людьми, пережившими подобное, — такую встречу устроить нетрудно. Если он захочет, можно даже записаться на какой-нибудь психологический тренинг. В управлении есть специалист, которого все очень рекомендуют. И это будет говорить в пользу Бобби.

Убийство — всегда большая проблема, даже для полицейского. Чем скорее он справится с ней, тем быстрее сумеет войти в обычный ритм жизни.

Ребята из управления ушли, и их место заняли следователи.

Половина четвертого утра. Бобби провел на ногах почти двадцать два часа. Он поехал вместе со следователями в окружную прокуратуру. Там они пили обжигающий кофе и сидели вокруг исцарапанного деревянного стола, совсем как старые приятели, собравшиеся поболтать о том о сем.

Бобби был страшно измотан. Огромная доза адреналина, хлынувшего в кровь, чертовски утомила его, но Бобби по-прежнему оставался снайпером — человеком, который способен свести весь мир к одной точке в перекрестии прицела и часами не утрачивать внимания.

Машина завертелась.

Где находился Бобби, когда ему позвонили?

В «Бир гарден», в Бостоне. Бобби тут же добавил, что выпил колы (бармен может это подтвердить) и слегка перекусил.

Его смена должна была начаться в это время? Или она уже закончилась? Когда Бобби сказал, что отстоял пятнадцать часов на посту, все нахмурились. Оговорка о его способности проводить много времени на ногах, видимо, ему не помогла.

Как быстро он добрался до места происшествия? Что помнит из своего разговора с лейтенантом Джакримо? Они выискивали, за что можно зацепиться, и потому Бобби начал отвечать односложно. В воздухе повисла смутная угроза, но он не сумел определить ее источник. Следователи наконец сдвинулись с мертвой точки, но атмосфера осталась крайне напряженной. Вопросы становились все коварнее, а ответы — все категоричнее.

Ему пришлось объяснить, почему он решился войти в дом мистера Харлоу. Он описал свою «точку» на ломберном столике, растолковал, зачем открыл окно и почему стрелял пулями с утяжеленным наконечником.

Что он увидел? Кого?

С этим Бобби справился лучше. Он видел белого мужчину. И белую женщину. Он не называл их по именам и не давал определений: муж, жена, ребенок. Бобби оставался подчеркнуто нейтральным. Он застрелил мужчину, но в этом не было ничего личного.

Наконец они добрались до сути дела. Он знал, что его жертва — Джеймс Гэньон?

И впервые Бобби запнулся.

Жертва. Интересный выбор слова. Этот мужчина уже не преступник, который наставил пистолет на жену и чуть не спустил курок, он — жертва. Бобби подумал: сейчас, вероятно, самое время попросить себе адвоката. Но он этого не сделал.

Он отвечал по возможности искренне. Лейтенант Джакримо сказал, что это, наверное, семья Гэньонов, но Бобби не получил тому никакого подтверждения.

Следователи слегка расслабились. Они успокоились? Или подозревают его? Трудно сказать. Они спросили, не встречал ли он миссис Гэньон в неслужебное время.

Нет.

Такой простой, но неизбежный вопрос. Отчего он решился стрелять? Он получил на это дозволение с командного поста?

Нет.

Жертва словесно угрожала Бобби или другому полицейскому?

Нет.

Жертва словесно угрожала своей жене?

Бобби этого не слышал.

Но у жертвы был пистолет?

Да.

Мужчина стрелял?

Люди слышали выстрелы.

Да, но до того, как Бобби приехал. А потом? Бобби видел, чтобы жертва стреляла?

Мужчина нажимал на курок.

Значит, он стрелял?

Да. Нет. Не уверен. Все произошло слишком быстро.

Так жертва не стреляла?

Не знаю.

Возможно, жертва просто целилась из пистолета? Ведь некоторое время до того она именно это и делала?

Палец мужчины лежал на курке.

Но он его не нажал? Или он пытался застрелить жену?

Я подумал, что это прямая угроза.

Почему, патрульный Додж? Почему?

Потому что этот мужчина улыбался. Но Бобби этого не сказал, вслух же он произнес:

— Мужчина стоял в метре от женщины с девятимиллиметровкой, направленной ей в голову, и держал палец на курке. Я подумал, что это непосредственная и прямая угроза.

Вы и вправду думаете, будто он убил бы свою жену в присутствии ребенка?

Да, сэр, наверное, он бы так и поступил.

Почему, патрульный Додж? Почему?

Потому что иногда, сэр, так оно и бывает.

Следователи кивнули, а потом принялись задавать ему те же самые вопросы еще раз. Бобби знал, как это работает. Заставьте человека несколько раз повторить одно и то же — и где-нибудь он наверняка собьется. Ложь кажется очевидной, а правда — такой ненастоящей. Они протянули Бобби веревку, а теперь смотрят, не затянет ли он случайно петлю на собственной шее.

В половине седьмого они наконец сдались. В душную комнату проникли лучи рассвета, и следователи обрели прежнее добродушие. Они извинились за то, что пришлось задать Бобби столько вопросов («Вы же понимаете»). Это всего лишь часть процедуры. Тяжелая ночь. Всем пришлось нелегко. Но Бобби пошел им навстречу, и это большой плюс, они это оценят. Все просто хотят доискаться до сути («Вы же понимаете»). Чем скорее они узнают правду, тем быстрее случившееся останется позади.

Они еще побеседуют с ним. Ему не следует никуда уезжать.

Бобби устало кивнул. Он отодвинул стул, встал и покачнулся. Один из следователей это заметил и подозрительно прищурился, а у Бобби возникло мгновенное и очень странное желание врезать этому парню ниже пояса.

Он вышел из комнаты и увидел, что в коридоре его ждет лейтенант.

— Как дела? — спросил Бруни.

Бобби честно ответил:

— Не очень.

Солнце стояло уже высоко, когда Бобби подъехал к дому, где жила Сьюзен. Утреннее столпотворение уже началось. Он слышал предупреждение по радио о запруженных магистралях, столкновениях и разбитых машинах. День вступал в свои права. Обитатели большого города покидали свои надежно запертые жилища, шагали по людным тротуарам, набивались в закусочные.

Бобби вылез из машины и набрал полные легкие городского воздуха — холодного, наполненного парами бензина. На секунду ему показалось, что минувшей ночи как будто и не было. Только этот настоящий момент абсолютно реален — вот дом, гараж, город, — а выстрел ему просто почудился. Всего лишь страшный сон. Сейчас он переоденется, снова сядет в машину и отправится на работу.

Мимо прошел парень. Мельком взглянул на Бобби, который стоял как вкопанный в своем потемневшем от пота камуфляже, и торопливо ускорил шаг. Это вывело Бобби из ступора.

Он взял рюкзак и направился к Сьюзен.

Она открыла не сразу, выйдя к нему в розовом купальном халате, раскрасневшаяся со сна. Репетиции нередко заканчивались глубокой ночью, и она часто спала допоздна.

Сьюзен взглянула на Бобби (спутанные светлые волосы, румянец, голубые глаза под чуть припухшими веками) и тотчас расплылась в улыбке.

— Привет, милый, — начала она, и сон окончательно ее покинул. Утренняя безмятежность постепенно сменилась беспокойством. — А разве ты не должен быть на работе? Бобби, что-то не так?

Он вошел в квартиру. Ему многое предстояло ей рассказать. Бобби чувствовал, как в груди нарастает невыносимая тяжесть. Сьюзен — виолончелистка из бостонского симфонического оркестра, они познакомились, встретившись как-то в баре.

Бобби ничего не знал о классической музыке. Его мир — это спортивные бары, баскетбольные матчи и холодное пиво. А Сьюзен любила пышные юбки, долгие прогулки в парке и чай.

Тем не менее он пригласил ее на свидание и был искренне удивлен, когда она согласилась. Дни сменялись неделями, недели — месяцами, к этому времени они встречались уже больше года. Иногда Бобби думал, что переезд Сьюзен в его трехэтажный домик в Южном Бостоне — всего лишь дело времени. Он уже и сам начал грезить о свадьбе, детях и стоящих рядом креслах-качалках в доме престарелых.

Однако Бобби никогда еще не спрашивал ее о планах на будущее. Хотя ему не раз доводилось (как и сегодня) представать перед ней потным, грязным, усталым после ночной работы, он вместо радости чувствовал некое удивление из-за того, что она вообще впускала его в квартиру.

Ее мир настолько красив. Что общего, черт возьми, у нее может быть с таким парнем, как Бобби?

— Бобби? — тихо спросила она.

Он не знал, какие подобрать слова, и молчал, не в силах заговорить. Ничто не могло разрядить подавляемое напряжение, растущее в его душе.

Господи, бедный малыш. Он видел, как умер его отец.

Почему этот ублюдок вынудил его стрелять? Почему Джимми Гэньон разрушил жизнь Бобби Доджа?

Бобби двинулся вперед, даже не отдавая себе в этом отчета. Его руки скользнули под халат Сьюзен, отчаянно пытаясь нащупать обнаженное тело. Она что-то пробормотала. То ли «да», то ли «нет», он не расслышал. Бобби стащил с нее халат, прикоснулся к кружевам, прикрывавшим грудь, и уткнулся лицом в изгиб ее шеи.

У нее были очень красивые пальцы. Длинные, тонкие, но чертовски сильные. Пальцы, которые умели извлекать невероятные звуки из музыкального инструмента. Теперь эти пальцы скользили по его спине, ощупывая напрягшиеся мускулы. Она стянула с него рубашку и теперь расстегивала брюки.

Слишком медленно. Его мучило желание вперемешку с отчаянием. Ему требовалось то, чему он не сумел найти названия, но инстинктивно знал, что Сьюзен может ему это дать.

Смешно, но до сих пор он был с ней так нежен. Ее кожа казалась ему фарфоровой, а красота — слишком чистой, чтобы пятнать ее. Теперь Бобби просто сорвал с нее полупрозрачную ночную рубашку и зубами вцепился в округлое плечо. Его руки сжали ее ягодицы, он с силой приподнял Сьюзен и притянул к себе.

Их тела переплелись на полу, он — снизу, она — сверху, он — смуглый и широкоплечий, она — маленькая и белокожая. Ее губы касались его груди. Свет и тьма, добро и зло.

Она нависла над ним, а потом опустилась вниз — плечи выгнуты назад, грудь напряжена. Он был ей нужен, она — ему. Свет и тьма, добро и зло.

Потом он снова увидел женщину. И ребенка.

Сьюзен издала гортанный звук. Бобби подхватил ее, когда она в бессилии повалилась на него, и в изнеможении замер на полу, видя вокруг себя лишь бесконечную темноту.