Вернувшись в Южный Бостон, Бобби попытался решить, что ему делать дальше. Доктор права: он устал, проголодался и изнервничался. На сегодня хватит, нужно отправиться домой и отдохнуть. Бобби жил на первом этаже в доме, рассчитанном на три семьи, а два верхних этажа сдавал за небольшую плату. По наследству вместе с домом ему досталась и одна из жиличек, миссис Хиггинс. Предыдущий владелец брал с нее сто пять долларов в месяц на протяжении последних двадцати лет, и Бобби постеснялся менять условия. Южане всегда этим отличались — они заботились друг о друге. И пусть Бобби был чужаком, обосновавшимся по соседству, он чувствовал, что должен следовать здешним неписаным законам. И потому он давал приют миссис Хиггинс и трем ее кошкам за сто пять долларов в месяц, а она в знак признательности пекла ему шоколадное печенье и рассказывала истории о своих внуках.

Наверное, теперь миссис Хиггинс разочаруется в нем. Она любила Сьюзен — точь-в-точь как и все, кто знал Бобби. Сьюзен милая, добрая. Из нее получилась бы идеальная жена во всех смыслах.

Но все кончено. Бобби солгал психологу — наверное, потому, что правда причиняла ему боль. Пять часов назад они со Сьюзен расстались. Фантастика, но так оно и случилось.

Сегодня он проснулся за полдень, сбитый с толку шумом транспорта, наполнившим комнату. Господи, он проспал. Он в чужом доме, у него нет с собой формы — о черт, ну и достанется же ему…

А потом Бобби вспомнил. Вечер, перестрелка, забрызганная кровью комната. Он лежал в постели Сьюзен, слушал, как колотится сердце, и в какой-то момент ему показалось, что сейчас у него случится инфаркт. Он не мог дышать, левую руку покалывало, в груди нарастала острая боль, давила, душила…

Потом он увидел светлую головку Сьюзен, горячую и тяжелую, у себя на плече. Ее обнаженное тело, прижавшееся к нему. Ее левую ногу, обвивавшую его бедро. Простыни, пахнущие лавандой и страстью.

Бобби высвободил руку. Сьюзен пошевелилась, перекатилась на спину, глубоко вздохнула и снова погрузилась в сон. Он смотрел на нее с каким-то непонятным чувством. Ему хотелось коснуться ее щеки. Вдохнуть аромат ее кожи. Он хотел свернуться клубочком и прижаться к ней, как ребенок.

Бобби подумал: если он не вылезет из постели, то день не начнется. Он и Сьюзен могут остаться здесь — ему ничего не придется рассказывать, и она ничего не узнает. Его миром станут ее растрепанные светлые волосы, теплая кожа и простыни, пахнущие лавандой.

Он никогда не станет вспоминать о том, что совершил. Он больше не будет человеком, нажавшим на спусковой крючок. Господи, сколько в жизни дерьма!

Бобби вылез из постели и пошел в ванную, а там вспомнил, что со вчерашнего вечера не заходил в туалет, и помочился с величайшим удовольствием. Потом он оделся, полез в ящик, где лежали его вещи, и по возможности тихо собрал их в рюкзак.

На пороге спальни он замешкался. Он увидел румянец на щеках Сьюзен, ее золотые локоны и снова почувствовал боль, которая никак не желала проходить.

Бобби редко вспоминал о своей матери — и почти всегда вот в такие минуты. Когда он ждал того, чего совершенно точно не мог получить. И чувствовал себя отчасти расстроенным, отчасти разочарованным, но всегда чужим и чего-то ждущим.

Он вспомнил, как вчера вечером женщина держала ребенка, прижав голову мальчика к своей груди и плотно закрыв ему уши обеими руками. Бобби задумался (с каким-то нехорошим предчувствием): интересно, сделала бы его мать то же самое?

В два часа дня, когда ему следовало бы патрулировать Девяносто третье шоссе, отслеживая лихачей, нетрезвых водителей и тех, кому требуется помощь на дороге, то есть проделывать то же самое, что и все эти годы, Бобби стоял на пороге спальни своей возлюбленной и чувствовал, как в его душе что-то рвется. Острая, сильная физическая боль.

Потом она схлынула, и осталась угасающая боль, эхо, призрак боли, тихий плач по тому, что могло бы быть. Бобби придется с этим жить долгие годы.

Он ушел.

Когда за ним захлопнулась входная дверь, Сьюзен открыла глаза. Она обнаружила отсутствие Бобби и позвала его, но он уже спустился вниз и был слишком далеко, чтобы услышать.

Бар «Эль-стрит таверн» выступал этаким прообразом всех баров, возвращавших посетителей в эпоху прокуренных залов и бильярда под пьяную руку, — в ту эпоху, когда за стойкой не воспрещалось курить, а все посетители являли собой дружную семью (недаром бары — место действия в самых популярных сериалах). Здесь всегда ошивалось множество полицейских. И местных жителей. «Эль-стрит таверн» считался именно тем заведением, где человек мог расслабиться.

В пятницу вечером бар неизменно был переполнен. Бобби подумал, что ему придется стоять, но, когда он пересекал тускло освещенную комнату, его заметил Уолтер Дженсон из полицейского департамента и немедленно соскочил с табурета:

— Бобби, старик, тащи сюда свою задницу. Садись и чувствуй себя как дома. Эй, Гарри, я ставлю этому парню пиво!

— Кока-колу, — машинально отозвался Бобби, пробираясь к исцарапанной деревянной стойке, возле которой стояло множество мужчин — знакомых и незнакомых. По ту сторону стойки Гарри уже наливал ему пиво.

— Черта с два! — решительно возразил Уолт. — И не бойся, тебя не вызовут. Забыл? Пока ты в отпуске, можешь не дергаться. Так что сядь, расслабься и выпей холодненького.

— Да, точно, — с удивлением сказал Бобби. — Ты прав.

Додж взял пиво. Уолт поздравил его с успехом.

— Я получил новость, можно сказать, из первых рук — от лейтенанта Джакримо. Ты сделал то, что и должен был. Черт возьми, Бобби, отличный выстрел.

Еще один полицейский, Донни, тоже захотел к ним присоединиться. Он, в свою очередь, поставил Бобби выпивку и продолжил:

— Как оно выясняется, за деньги счастья не купишь. Уолт, сколько раз мы с тобой бывали в Бэк-Бэй? Три? Четыре? Пять? Прости, Бобби, вчера мы пропустили все веселье.

До Бобби только сейчас наконец дошло: Уолт и Донни — бойцы из отряда быстрого реагирования.

— Что там творилось в Ревере? — спросил он.

— Старая история, — ответил Донни. — Парень стрелял в потолок в собственном доме после шести бутылок пива. Когда мы приехали, он еще немного пошумел, а потом, когда лейтенант начал уже злиться из-за отсутствия всякого прогресса, вдруг остыл. Мы вошли и повязали его спящим. Скучно. Позабавиться мы не успели.

— Но вы уже бывали в Бэк-Бэй?

— Конечно. Джимми со своей женой частенько там зажигали. Он напивался, она злилась — и понеслось.

— Он ее бил?

Донни пожал плечами:

— Мы не видели, а она не жаловалась. Они не всегда вызывали полицию. Обычно нам звонили соседи.

— Людям не нравится, когда за стенкой драка.

— Джимми любил швырять вещи из окна, — сказал Уолт. — Однажды он выбросил с балкона стул и угодил в соседский «вольво». Сосед точно был не в восторге.

— А что вы делали, когда приезжали?

— Да почти ничего. Двое копов заходили в дом и беседовали со сладкой парочкой. Один раз вызов принял я. Джимми извинился и предложил мне пива, щедрая душа. Жена вообще помалкивала. Рыбья кровь. Хотя, наверное, если женщина замужем за кем-то вроде Джимми, она привыкает держать рот на замке.

— Джимми буянил?

— Когда я там был, то заметил дырку в стене, — ответил Уолт. — Жена ничего не сказала, но мне показалось, будто дыра точь-в-точь размером с мужской кулак.

— А ребенок?

— Я его никогда не видел. Вероятно, они держали няню. Возможно, для ребенка это лучший вариант.

Бобби допивал второй стакан. Донни окликнул бармена, требуя продолжения, и Бобби не возразил.

— Полагаю, сыну судьи следовало лучше знать закон, — жестко сказал он.

Уолт пожал плечами:

— Судя по тому, что я слышал, Джонни однажды попал в небольшую переделку, но судья кому-то позвонил, и ему все сошло с рук. Если бы все были такими везучими.

— На этот раз ему не повезло, — мрачно сказал Бобби.

— Да, отличный выстрел. Честное слово, если бы не ты, пострадали бы жена и ребенок. Дело и впрямь получилось серьезное.

Подходили еще люди. Кто-то хлопал его по плечу. Кто-то ставил пиво. Бобби уже не чувствовал, когда край бокала касался его губ. Он понимал, что слегка утратил власть над собой, растворился в людском водовороте. И в то же время он никого не упускал из виду — и тех, кто не подходил к нему и смотрел на него через всю комнату, и тех, кто, оглядывая шумный, душный бар, узнавал его лицо и качал головой…

Потом он заметил то, чего не видел раньше: как Уолт и Донни обращались с ним. Уважительно, даже с благоговением, но в то же время с неподдельной жалостью. Потому что он был полицейским, который убил человека. И наверное, не важно, к какому выводу придет прокуратура штата и что в итоге скажет департамент. Все они жили в эпоху СМИ, а в эпоху СМИ копы не стреляют. Полицейские получают всеобщее уважение, если гибнут на службе, но они не должны браться за оружие даже ради самозащиты.

Перед ним возник очередной стакан. Бобби взял его и готов был окончательно, вдребезги напиться, когда его разыскал лейтенант Бруни.

— Черт тебя возьми, Бобби, какого хрена ты творишь? Полгорода за тобой наблюдает, а ты сидишь и пьешь?

Лейтенант Бруни повел его за угол. Одним пальцем поддев Бобби за ворот пиджака, он буквально тащил его за собой по улице.

— Я… не… на службе… — с трудом пробормотал Бобби. Господи, как же холодно. Сырой ноябрьский ветер хлестнул его по лицу, и он заморгал, как сова.

— Повсюду репортеры. Кто-то сболтнул клятым папарацци, что ты собираешь своих сторонников в баре. Господи, твой ангел-хранитель, наверное, где-то неподалеку. Разговор записали на пленку, и мне велели тебя вытащить. Бобби, послушай.

Лейтенант Бруни внезапно остановился. Он запыхался, его дыхание превращалось в клубы пара, которые плавали у Бобби перед глазами. Лейтенант обеими руками схватил его за ворот и встряхнул.

— Бобби, у тебя неприятности.

— Нет… вот черт.

— Послушай меня, Бобби. Сегодня в городе было шумно. Судья Гэньон вовсе не обрадовался смерти сына, и он не собирается выяснять причины и обстоятельства. Судья хочет мести, Бобби, и он не выпускает тебя из виду.

Бобби не знал, что сказать. Мир вокруг него поплыл. Морозный воздух леденил щеки. Запах пива раздражал обоняние. Ему нужно в душ. Господи, ему необходимо выспаться.

«Спасибо», — сказала женщина.

Чертова сука! За что спасибо? Ей не следовало его благодарить. Ей стоило бросить своего мужа-пьяницу уже давным-давно. Или же попытаться его успокоить часом раньше. Или никогда не дразнить его, не вызывать на его лице эту холодную, мстительную улыбку. Она единственная в той комнате, кто разговаривал с Джимми. У нее был миллион шансов повернуть события так, чтобы Бобби не пришлось спускать курок. И убивать Гэньона, разрушая собственную жизнь. И он сейчас не стоял бы здесь, пьяный, измученный и пристыженный. Кем, черт возьми, надо быть, чтобы застрелить человека на глазах у его собственного ребенка? Боже мой, что же он натворил?

Сука. Сука. Сука.

Он отшатнулся от лейтенанта и пошел маленькими, неуверенными шажками, обезумев от бешенства. Ему хотелось взять палку покрепче и перебить все стекла в каждом авто на этой улице. Ему хотелось… О Господи, невозможно вдохнуть. Открытым ртом он хватал воздух, задыхался, но бесполезно, кислород не проходил в легкие. У него снова сердечный приступ. Он умрет в Южном Бостоне, потому что сейчас ноябрь. Он всегда знал: примерно так оно и случится. Лето — это хорошо, ранняя осень — нормально, но ноябрь… Убийственный месяц. Черт!

— Голову к коленям! Давай, Бобби, согнись и дыши глубже. Ты справишься. Просто сосредоточься на моих словах.

Бобби почувствовал, как чьи-то руки ложатся ему на плечи, заставляя его нагнуть голову. Перед глазами мелькали звезды, ослепительные белые искры на черном фоне. Скоро они начнут взрываться и гаснуть, а потом останется только темнота, распростершаяся навстречу.

А потом, так же внезапно, оковы спали, легкие сделали вдох и получили свою толику кислорода. Он, шатаясь, вышел на середину улицы, с трудом разминулся с автомобилем и полной грудью вдохнул холодный ночной воздух.

Бруни оттащил его с проезжей части и заговорил негромко и быстро:

— Послушай внимательно, Бобби. Соберись и послушай.

Бобби обнаружил фонарный столб, уцепился за него руками и ногами и попытался прийти в себя.

— Все в порядке, — сказал он. — Я слушаю.

Бруни, кажется, в этом сомневался, но тем не менее пробурчал:

— Ты знаешь, что такое слушание в гражданском суде?

— Что?

— Это происходит в окружном суде округа Суффолк. Это гражданская сторона судебной системы, в отличие от уголовной. Ты, наверное, не знаешь — готов поклясться, что нет, — но каждый человек имеет право требовать слушания в гражданском суде, если было совершено преступление и его действительно совершил обвиняемый. Если гражданский суд сочтет основание достаточным, он может возбудить против обвиняемого уголовное дело, пусть даже это и гражданский суд. По сути, любой человек может прийти в прокуратуру штата и через гражданский суд возбудить уголовное дело — со своим персональным адвокатом и за свой собственный счет. Наверное, ты хочешь знать, каким образом это связано с тобой?

— Каким образом это связано со мной? — устало повторил Бобби.

— Сегодня вечером, без четверти пять, Марианна Гэньон, жена Джеймса Гэньона, члена Высшего суда Суффолка, и мать Джимми Гэньона, подала иск в гражданский суд. По ее словам, есть достаточные основания для того, чтобы считать случившееся убийством, и ты — тому виной.

Бобби закрыл глаза и тут же понял свою ошибку. Мир немедленно и угрожающе завертелся.

— Судья Гэньон не будет ждать, пока делом займется прокурор, Бобби. Ему плевать, до чего докопаются следователи и что скажут в департаменте. Он тебя достанет.

— Я думал… я думал, мы от всего такого защищены. Пока мы на службе, иск можно возбудить против штата Массачусетс, но не против нас.

— Да, никто не может, в частности, вчинить гражданский иск лично тебе. Но это слушание призвано дать толчок уголовному преследованию. Бобби, это уголовное преступление! И если тебя признают виновным, ты отправишься за решетку. Этот тип не из тех, кто соглашается на отступные. Он собирается разрушить твою жизнь.

Ноги у Бобби подкосились, он начал угрожающе крениться влево и рухнул, прежде чем Бруни успел схватить его за руку и восстановить утраченное равновесие. Лейтенант опустился на тротуар рядом с ним. Они сели, притулившись между двумя машинами, и какое-то время молчали.

— О Господи, — наконец сказал Бобби.

— Мне жаль. Если честно, я о таком слышу в первый раз. У тебя есть адвокат?

— Я думал, профсоюз мне его предоставит.

— Профсоюз здесь не поможет. Это дело возбуждено персонально против тебя, а не против штата Массачусетс или полицейского департамента. Ты должен подумать о себе сам.

Бобби опустил голову на руки. Он слишком устал и был слишком пьян, чтобы в этом разобраться. Он чувствовал себя так, будто из него выкачали всю энергию до капельки.

— Я правильно сделал, что выстрелил, — сказал он.

— Все так и говорят.

— Тот человек собирался убить свою жену.

— Я прослушал запись твоего разговора с командным центром. Ты следовал правилам, Бобби. Следил за событиями, описывал все происходившее. Ты сделал то, чему тебя учили. Может, никто тебе этого не скажет, но я тобой горжусь. Ты получил задание — и не отступил.

Бобби молчал. Ему пришлось поспешно ущипнуть себя за нос, чтобы удержать слезы. Господи, как он устал! Но что еще хуже, он совсем пьян.

— А это поможет? — наконец спросил он. — Гэньон — судья. У него есть деньги и власть. Черт, я не в состоянии позволить себе настоящий судебный процесс на свои сбережения. Следовательно, он выиграет?

— Не знаю, — сказал Бруни и тяжело вздохнул.

— Не пойму. У Джимми была пушка. Он целился в жену и ребенка. Неужели это ни для кого ничего не значит? Даже для его родителей?

— Все очень сложно.

— Потому что он богат? И у него собственный дом? Издевательство над семьей — это издевательство над семьей. И мне плевать, сколько у него денег!

Лейтенант не ответил.

— Что? — настойчиво спросил Бобби. — Что?

Бруни снова тяжело вздохнул:

— Гэньоны не отрицают, что у Джимми была пушка и он целился в жену. Но они говорят, что главной проблемой в доме считалась его жена. Если верить их заявлению, Кэтрин Гэньон плохо обращалась с сыном. И если Джимми угрожал ей, то он всего лишь пытался спасти ребенку жизнь.