Его мобильник зазвонил через минуту после того, как он вышел из дома. Бобби не очень-то хотелось ехать через весь Бостон на машине — плата за парковку разорила бы его и, если честно, без мигалки на крыше он не рискнул бы лезть в пробку. И потому Додж пошел на автобусную остановку. Голова опущена, плечи согнуты — ему казалось, что при дневном свете он всем бросается в глаза, совсем как преступники, чьи изображения расклеены на столбах.

Хорошо еще, Джимми Гэньон был белым, подумал Бобби, иначе его убийца даже не смог бы выйти из дома.

Телефон снова зазвонил. Он с подозрением взглянул на экран.

— Слушаю.

— Бобби? Слава Богу. Я пытаюсь дозвониться до тебя со вчерашнего вечера.

— Привет, папа. — Бобби расслабился, но лишь немного. Он продолжал идти вперед — до автобусной остановки оставалось шесть кварталов. — Я звонил тебе утром, но было занято.

— Мне пришлось отключить телефон, чертовы репортеры не давали покоя.

— Прости.

— Я им ничего не сказал. Никчемные сукины дети. — Отец Бобби ненавидел журналистов почти так же сильно, как и демократов. — С тобой все в порядке?

— Держусь.

— В отпуске?

— Пока департамент не вынесет свое решение.

— Я тут кое-кому позвонил, — сказал отец.

Некогда он открыл оружейный магазинчик, чтобы иметь какой-нибудь приработок к пенсии, и большинство его покупателей являлись коллегами Бобби. Они тоже начали звать его Папой, и это прозвище приклеилось к нему намертво. Бобби это поражало, он был уверен, что его ворчливый и несговорчивый отец не потерпит фамильярности. Но Ларри, видимо, не возражал. Иногда это даже как будто льстило ему. Времена меняются, заключил Бобби. И он тоже пытался хоть что-то изменить, просто на это ушло больше времени.

— Я слышал хорошие новости, — сказал отец. — Ты сделал то, что должен был.

Бобби пожал плечами. «Спасибо» прозвучало бы слишком высокомерно, а промолчать — значило показаться неблагодарным.

— Бобби…

— Знаю, мне следовало тебе позвонить, — прервал тот. — Нельзя заставлять тебя так волноваться.

— Дело не…

Бобби продолжал — торопливо, чтобы не утратить смелости:

— Наверное, все это давит на меня сильнее, чем я думал. То есть я не сомневаюсь в правильности своего поступка. Я основывался лишь на том, что видел, и это заставило меня стрелять. И все-таки в комнате находился ребенок. Прямо там, в трех шагах от него. А я вышиб его отцу мозги. Теперь мальчику придется с этим жить — и мне тоже… — Голос у него оборвался и зазвучал совсем устало. Господи, и как же он так вляпался?

Отец не перебивал его.

— Сейчас меня это мучает, — уже тише закончил Бобби. — Я не ожидал, но оно меня мучает. И вчера… вчера я напился.

Отец помолчал, а потом наконец мрачно отозвался:

— Судя по тому, что я слышал, не меньше шести кружек.

— Да, ты прав. Примерно пять или шесть.

— Это помогло?

— Нет.

— Как ты себя чувствовал утром?

— Хреново.

— А вечером?

— Ничего, оклемался. Я ошибся и извлек из этого урок. — Бобби не удержался и спросил: — А как у тебя дела?

— Все в порядке, — ответил отец. — Одного придурка в семье более чем достаточно, как ты думаешь?

Бобби через силу улыбнулся:

— Да, более чем.

— А Сьюзен? — угрюмо спросил отец. — Теперь у тебя есть свободное время, можешь привезти ее ко мне в гости.

— Не знаю…

— Чего ты не знаешь?

— Не знаю… много чего.

— Ну же, приезжай, Бобби. Всего тридцать минут езды. Мог бы погостить вечерок. Поболтаем.

— Мне, конечно, так и следовало бы сделать…

Они оба знали, что это означает: он не приедет. Ларри честно попытался, и Бобби тоже, но есть такие вещи, которые никто из них не сумеет ни простить, ни забыть.

— Ладно, папа, мне надо идти. — Бобби увидел троих человек, стоявших на автобусной остановке. Пожилая женщина уставилась на Бобби, он взглянул на нее в ответ.

— Ты говорил с братом?

— Нет.

— Я ему позвоню. Не хотелось бы, чтобы он обо всем узнал из новостей.

— Папа, Джордж во Флориде.

— Да, но такие истории живут собственной жизнью.

В больнице по какой-то иронии судьбы Бобби не привлек к себе ничьего внимания. Он десять минут простоял в регистратуре, а потом не выдержал и отправился к указателю, висевшему рядом с лифтом. Он нашел расписание Энтони Дж. Рокко. Третий этаж. Бобби поднялся по лестнице.

Взобравшись наверх, он отдышался и вошел в застекленную приемную, битком набитую детскими игрушками и сопливыми ребятишками. Двое малышей плакали. Один пытался засунуть машинку в рот. Табличка гласила: «Педиатрическое отделение». Бобби подумал, что именно отсюда и следовало начать.

Медсестра едва взглянула на него. Она сунула ему листок и изгрызенную ручку, продолжая болтать по телефону и жевать резинку. Бобби пришлось подождать, пока она закончит, прежде чем сообщить ей: он не пациент, ему просто нужно поговорить с доктором Рокко. Это крайне ее смутило. Бобби предъявил значок полицейского и наконец добился ответа. Девушка сорвалась с места и побежала по коридору в поисках печально знаменитого доктора Рокко.

Бобби не понимал своих чувств — то ли он испытывал триумф, то ли легкий стыд. На эту встречу он надел брюки защитного цвета, новую рубашку и свой лучший пиджак. Он производил впечатление частного детектива — возможно, это доказывало лишь то, что даже полицейские проводят слишком много времени перед телевизором.

На заре своей карьеры, лет шесть-семь назад, Бобби задумывался о том, чтобы перейти из патрульной службы в следователи. Патрульные считались людьми, которые делают самую тяжелую работу, своего рода передний край даже в таком элитном учреждении, как полиция штата. Они выполняли приказы, а детективы работали своим умом. У Бобби, как говорил сержант, неплохо варили мозги, неужели он обречен всю оставшуюся жизнь водить патрульную машину?

Бобби неоднократно размышлял над этим вариантом, даже когда готовился перейти в отряд специального назначения. Он представил на рассмотрение свое резюме и прошел жесткий отбор. Он выдержал собеседование, доказал свое умение обращаться с оружием и продемонстрировал хорошую физическую подготовку. Потом начались особые испытания: одно задание включало в себя раскачивание на канате, чтобы проверить, не боится ли претендент высоты, другое — работу в задымленном помещении (посмотреть, как он сумеет действовать в экстремальной ситуации). Его испытывали холодом и жарой, заставляли ползти по грязи с тридцатью килограммами снаряжения и три часа стоять в одной позе.

Это вбивали в их головы неуклонно: боец может понадобиться где угодно и в любое время. Он должен быть готов отправиться на операцию туда, куда ему укажут. Нужно быстро думать, успешно работать в нелегких условиях и ничего не бояться. Если выдержишь проверку — удостоишься большой чести: четыре добавочных дня тренировок в месяц и готовность в любое время дня и ночи находиться на связи. И за все это никакой дополнительной платы. Мужчины вступали в отряд специального назначения исключительно из соображений престижа. Быть лучшим из лучших. Знать, что твоя команда — и ты сам в том числе — справится со всяким заданием.

Бобби прошел отбор. Ему досталась эта вакансия, и он никогда не оглядывался назад. Он был хорошим полицейским и работал рядом с лучшими. По крайней мере так он думал еще два дня назад.

Девушка вернулась, раскрасневшаяся и запыхавшаяся.

— Доктор Рокко готов с вами встретиться.

Какой-то карапуз в приемной пронзительно запротестовал. Бобби толкнул смежную дверь.

Доктор Рокко сидел в маленьком кабинете чуть дальше по коридору, стол завален пачками документов, стены увешаны детскими рисунками и графиками вакцинаций. Бобби сразу же поразило несколько вещей. Во-первых, Рокко был младше, чем Додж себе представлял, — примерно под сорок или чуть за сорок. Во-вторых, доктор оказался гораздо привлекательнее: обаятельный, густые темные волосы, атлетическое сложение, — и вообще производил впечатление человека, посещающего загородный клуб. В-третьих, доктор Рокко, видимо, читал «Бостон геральд» и прекрасно знал, кто такой Бобби.

— У меня есть несколько вопросов по поводу Натана Гэньона, — сказал Бобби.

Доктор Рокко промолчал. Он оглядел Бобби с головы до ног, видимо, удивляясь, как у мистера Доджа хватило наглости показаться на людях. Неужели полицейский собирается преподнести ему прописную истину о конфиденциальности? Наконец доктор Рокко поднял взгляд, и Бобби увидел в лице этого мужчины нечто неожиданное. Страх.

— Садитесь, — сказал педиатр. Он жестом указал на заваленный бумагами стул, потом поспешно убрал папки. — Чем могу быть полезен?

— Я знаю, Натан Гэньон находится на вашем попечении.

— В течение минувшего года — да. Натана перевели ко мне, когда доктор Вагнер признала, что добиться улучшения она не в силах.

— Натан болен?

— Официально он значится как ребенок с ограниченными жизненными способностями.

— Что это значит? — спросил Бобби. Он взял маленький блокнот и ручку.

— По сути дела, с самого рождения Натан уступал своим сверстникам по массе, росту и прочим показателям. Он запаздывал в развитии.

Бобби нахмурился, не совсем понимая сути объяснения.

— Ребенок слишком мал?

— Это только одна сторона дела. Рост Натана — восемьдесят сантиметров, это нижний предел для четырехлетнего мальчика. А его вес десять с половиной килограммов — вообще ниже всех допустимых параметров. И состояние Натана связано не только с… размерами.

— Поясните.

— С самого начала Натана мучили рвота, понос и высокая температура. Видимо, он постоянно недоедает — у мальчика рахит, уровень фосфатов в крови слишком низкий, то же самое и с глюкозой. Как я уже сказал, он отстает практически по всем показателям развития — ребенок начал сидеть лишь в одиннадцать месяцев, зубы у него прорезались в восемнадцать, а пошел он только в два года. Все это плохие признаки. В прошлом году его состояние ухудшилось. Несколько раз у него наблюдался острый панкреатит. Было два перелома. Мальчик почти нежизнеспособен.

Бобби перевернул страничку.

— Давайте поговорим о переломах. В этом нет ничего странного — у четырехлетнего мальчика два перелома за год?

— Ничего странного для такого пациента, как Натан.

— Что вы имеете в виду?

— Натан страдает от гипофосфатемии, у него слишком низкий уровень фосфатов плюс рахит. Его кости слишком хрупкие и запросто ломаются. И учтите, синяки он тоже получает очень легко.

Бобби пристально взглянул на него:

— Зачем вы это говорите?

— А разве вы здесь не за этим? Вы хотите понять, не подвергался ли Натан жестокому обращению? Хотите доказать себе, будто поступили правильно? — И уже тише доктор Рокко добавил: — Опять-таки учтите, я полагаю, вы приняли верное решение.

Бобби нахмурился. Он не ожидал, что разговор примет такой оборот и пойдет, так сказать, без обиняков. Ему не понравилась подобная откровенность врача.

— А вы думаете, будто с Натаном не обращались жестоко? — требовательно спросил он.

— Есть много способов навредить ребенку.

— Кто-нибудь ломал Натану кости?

— Нет. Переломы явились следствием рахита. Об этом можно судить по рентгеновским снимкам.

Бобби смутило это заявление, фактически он оказался в еще большем замешательстве.

— Так какие проблемы у этого ребенка? Почему он постоянно болеет?

— Не знаю.

— Не знаете?

— Подобное обычно бывает при диагнозе «нежизнеспособность»: никто ничего не знает. Мы не можем обнаружить истинную причину, поэтому мальчик остается в категории «детей с ограниченными жизненными возможностями».

— Док, но вы, наверное, пробовали какие-то варианты?

— Разумеется. Мы полностью его обследовали — сделали полный анализ крови, мочи и так далее. Проверили мальчика на диабет, тромбоз, нарушение обмена веществ и гормональный дисбаланс. Нефролог исследовал его почки и провел еще ряд анализов, касающихся диабета и анемии. Я тоже обследовал Натана, а также направлял его к самым лучшим специалистам, которые мне только известны, И по-прежнему я не могу поставить ему диагноз. Выражаясь медицинским языком, Натан Гэньон ничем конкретным не страдает, и тем не менее он очень болен.

Бобби все сильнее раздражал этот разговор. Он покрутил ручку между пальцами, положил ее на стол и снова взял.

— Вы недолюбливали Джимми Гэньона, — напрямик сказал он.

— Никогда его не видел.

— Никогда?

— Никогда. Натан бывал у меня два-три раза в месяц. За последние полгода его четырежды привозила машина «скорой помощи». И я ни разу не встречал Джимми Гэньона. Это должно вам о многом сказать.

Бобби еще раз взглянул на этого человека — завсегдатая загородного клуба.

— И когда вы переспали с Кэтрин?

Доктор Рокко даже не удивился.

— Она заслуживала лучшего, нежели Джимми, — невозмутимо отозвался он.

— Жена, которой не уделяют внимания?

— Хуже. — Доктор чуть подался вперед, на его лице отразилась решимость. — До сих пор вы спрашивали не о том. Может быть, у Натана и есть медицинская предрасположенность к возникновению синяков, но у Кэтрин нет.

— Джимми бил ее?

— Я сам видел синяки.

— Ставил ей фонари?

— Зачем же? Он никогда не лупил ее по тем местам, что находились на виду. Когда я учился в школе, там были парни вроде Джимми. Они думали, если тайком поколотят своих подружек, это придаст им некий шик.

— Вам следовало об этом сообщить.

— Да? Чтобы каждый коп смотрел на меня так же, как сейчас вы? И даже не требовалось бы с ней спать. Если бы я всего лишь захотел с ней переспать, никто из вас уже не принял бы меня всерьез.

— А вы не думали поговорить с Джимми с глазу на глаз?

— Думал.

— И что?

— Однажды я к ним пришел, когда Кэтрин и Натана не было дома. Я стучал, но никто не открыл.

— И вы ушли? Мужчина бьет женщину, которую вы любите, вы стучитесь в дверь пустого дома и полагаете, будто этого достаточно? — холодно спросил Бобби.

— А что вы от меня хотите? — резко ответил доктор Рокко. — Чтобы я пригрозил ему пистолетом?

Это был явный укол. Бобби просто пожал плечами и честно сказал:

— Наверное, я бы именно так и поступил.

Доктор Рокко покраснел. Он откинулся назад, скрестил руки на груди и уставился в стол, а потом наконец сообщил:

— Я предлагал ей бросить его.

— Вы бы позаботились о ней? — Бобби многозначительно взглянул на его левую руку, где красовалось золотое кольцо.

И снова добрый доктор не смутился.

— Я почел бы это за честь.

— Но она не согласилась. Она осталась с Джимми.

— Она сказала: «Ты сам не знаешь, о чем говоришь». По словам Кэтрин, если она бросит Джимми, то он разрушит жизнь ей и всем, кто попытается ей помочь. И моей карьере придет конец.

— Вы ей поверили?

— Нет. Да. Не знаю… Я никогда не встречал Джимми Гэньона. Я просто кое о чем слышал. А шесть месяцев назад Джимми узнал о наших… отношениях. Я написал Кэтрин несколько писем. Судя по всему, у нее не поднялась рука их уничтожить. Ей тогда пришлось нелегко. Эти записки я написал, чтобы подбодрить ее.

Бобби подождал.

— На следующий день ко мне пришел частный сыщик и принялся расспрашивать о Натане. С собой он принес показания Джимми, а затем потребовал отчета о состоянии ребенка. Спустя десять минут его тактика уже была ясна. Он хотел знать, не является ли состояние мальчика результатом длительного голодания или иной формы жестокого обращения. Он намекнул, будто болезнь Натана спровоцирована Кэтрин — то есть она морила сына голодом.

— Такое возможно?

— Я не верю в это.

— Не верите? — Бобби удивленно приподнял бровь. — Вы недавно сказали мне, что у ребенка какая-то болезнь, не поддающаяся установлению. А теперь говорите, что, вероятно, причиной тому Кэтрин…

— Послушайте, я ничего не могу исключить, пока не поставлю Натану точный диагноз! Конечно, один или оба родителя могли морить его голодом. Или давать ему некачественную еду либо влиять на него, заставляя отказываться от пищи. Я как врач опираюсь на то, что мне говорят Кэтрин, няни и сам Натан. Все уверяют меня: мальчик получает достаточно еды и это именно та еда, которая ему предписана. Я всего лишь врач. У меня своя семья, у Натана — своя.

— Значит, кто-то мог с ним жестоко обращаться?

— Это не исключено, — нетерпеливо повторил доктор Рокко. — Но я не думаю, что они это делали. Именно так я и ответил следователю. Во всяком случае, не важно. Я перестал встречаться с Кэтрин, она помирилась с мужем, и все уладилось. Джимми дал ей понять: если Кэтрин от него уйдет, то может навсегда распрощаться с сыном и вляпаться в уголовное судопроизводство. Кэтрин — умная женщина. Она сделала то, к чему ее вынудили. Учтите, я понятия не имею, как Джимми с ней обошелся, но в тот день, когда Кэтрин пришла ко мне, чтобы поставить точку в наших отношениях, она едва двигалась. Вот каким человеком был Джимми Гэньон. Я уже говорил это один раз и повторяю еще: с моей точки зрения, мистер Додж, вы поступили правильно.

Бобби прищурился.

— Теперь, когда Джимми мертв, вы думаете, Натан чудесным образом пойдет на поправку?

— Не знаю. Если честно, я больше не несу за него ответственность. Начиная с сегодняшнего утра, я официально перестал быть лечащим врачом Натана и передал его в ведение доктора Орфино согласно указанию главного врача.

— Вы больше не лечите Натана? — удивленно переспросил Бобби. — Так решил ваш шеф?

— Поразительно, какой властью обладает судья Гэньон, — негромко ответил доктор Рокко, а потом странно улыбнулся: — Но не беспокойтесь, сэр. Я далеко не так беспомощен, как вы думаете. Доктор Орфино — генетик. Называйте это как хотите, но, мне кажется, я буду смеяться последним.