– Ты посмотри на этих женщин, – сказала Анна Уотермен.

В девять часов утра в приемной радиографического отделения госпиталя Святого Нарцисса, что в Фаррингдоне, яблоку негде было упасть от женщин, чья тревога проявлялась через текст. Большие пальцы их сновали по клавишам телефонов с яростной скоростью; глаз они не поднимали, будто опасаясь выдать взглядом какую-то тайну своего диагноза. Приемная тому способствовала. Она напоминала не так зал ожидания, как стилизованную версию последнего: тихий постмодерн, ряды стульев у стен, обивка теплых спокойных оттенков серого и голубого, потолочные светильники вроде перевернутых фарфоровых чашек, чистые маленькие круглые столики, заваленные глянцевыми журналами и брошюрами по недвижимости, которых все равно никто больше не читает. На стенах в фоторамках – картинки с силуэтами кошек, под определенным углом открывавшие двумерные сечения фигуры животного: совместная шуточка рентгенологов и самоучки-художника из больницы Святого Нарцисса. Но под покровом шутки сохранялся неприятный смысл происходящего, а на потолке виднелось пятно, похожее, в зависимости от настроения, то ли на карту далекого острова, то ли на сечение чьей-то раковой опухоли.

– Дешевка, – сказала Анна, которая терпеть не могла больниц.

Марни рассмеялась.

– А мне светильники очень даже нравятся, – сказала она и добавила: – Мам, мне правда нужно сообщение отправить.

– Никому эти светильники по-настоящему не нравятся, правда ведь?

– Ма-ам…

Их перебил ресепшионист.

– У вас мочеполовая, не? – прикрикнул он на Анну.

– Чего? – переспросила Анна. – Я ж не пациентка.

– Но вам же на прошлой неделе почки смотрели, дорогая, разве нет? Как это нет? Ну ладно, сядьте просто почитайте мне вот эту брошюру, ладно?

– Зачем? Вы сами не можете ее прочесть?

Она заглянула в брошюру, прочла: Пожалуйста, соблюдайте правила поведения в приемной радиологического отделения — и повторила с язвительной разборчивостью, разделяя долгими паузами слова:

– Я ж не пациентка.

В продолжение последовавшей за этим перепалки Марни вызвали на скан.

– Я недолго, – пообещала она. – Почему бы тебе не сесть тут и не посмотреть телик?

– Только не начинай.

От нечего делать Анна стала листать журналы. «Дома, которые вам не по карману» содержали высококачественные снимки домов в Суррее и Пертшире. Старые выпуски «Все мое» и «Все на продажу» рекламировали одежду, гаджеты и в особенности хирургические операции эксцентричных богачей. Восьмилетний наследник одного из крупнейших хедж-фондов 2010-х месяц осаждал семейных хирургов с требованием пересадить ему матку и влагалище «неизвестной жительницы Восточной Азии», а его мать, генетически модифицировав кожу так, что та покрылась мягкими перьями рассчитанного темного оттенка серого, удовлетворенно возвещала, что «наконец выглядит так, как всегда мечтала», словно ей косметическую процедуру на дому сделали. Она была немного похожа на «порше». Мать и сын томно усмехались с фотографий, искренне гордясь собой. Сентябрьский выпуск «Сторожевой башни» меж тем гарантировал утешение всем престарелым. Анна с омерзением взглянула на обложку, потом закемарила (она не спала всю ночь), и ей приснились эротические сны. Вскоре Марни разбудила ее, и они отправились в кафе «У Карлуччо» через дорогу выпить cioccolatta calda, «Месть нянюшки», любимый напиток Марни с восьмилетнего возраста. Анна заказала миндальный круасан, но вместо миндальной пасты там оказался тонкий слой неприятного заварного крема.

– Ладно, хорошо, что все позади, – сказала Марни. Накрыла руку Анны своей. – Спасибо, что сходила со мной. Правда.

– И что это был за скан, напомни?..

Марни убрала руку. У нее сделался подавленный вид.

– Ты бы могла повнимательней следить за моей жизнью.

– Я думаю, ты мне говорила, но я забыла, честное слово.

– Анна, – проговорила Марни, – мне кажется, ты потеряла связь с реальностью.

– Если ты все еще злишься за ванную…

– Нет, ничего общего с тем случаем.

– Марни, все ошибаются.

– Дело не в ванной.

– А в чем тогда?

Марни отвернулась и взглянула в окно.

– Я болею, а ты с ресепшионистом сцепилась.

– Он надо мной подтрунивал.

– Я болею, – тупо повторила Марни. – Я бы на скан не пошла, если бы хорошо себя чувствовала.

– Я думала, ничего страшного. Ты же говорила.

– Ничего страшного. Уверена, ничего страшного. Но дело не в этом. Я тебя прошу не беспокоиться, а ты просто соглашаешься? – Марни раздраженно отмахнулась и вдруг вскочила со стула. – Анна, мы, кажется, теперь в разных мирах живем.

И вышла.

Некоторое время после ее ухода Анна сидела, сложив руки на коленях. Она не понимала, о чем дальше думать и что делать. За большими окнами «У Карлуччо» в дожде сверкнул солнечный луч, в кои-то веки придав Фаррингдону сходство с его романтическим образом из кино. Мимо сновали смеющиеся люди; Анна наблюдала за ними, пока дождь не перестал. Через дорогу мерцала и сдвигалась вывеска аптеки: глаза Анны проследили за ней. Зашипела кофемашина: ее голова дернулась туда. Она слушала разговор за соседним столиком. Входили и выходили посетители. Минуту-другую вокруг бегал маленький ребенок, крича и смеясь. «Люди не растут и не меняются», – подумалось ей. Примерно через полчаса вернулась Марни, извинилась и убежала на работу. После этого Анна отправилась на вокзал Ватерлоо и к середине дня была уже дома.

Вышла в сад перекусить и обнаружила, что в ее отсутствие сорняки добрались аж до подножия беседки. На этот раз они стали выше. Толстые ярко-зеленые стебли казались резиновыми на ощупь, колыхались в солнечном свете, словно двигаясь на невидимом ветру, и оканчивались цветками вроде тромбонов или светильников от Тиффани. У основания притулилась кучка инопланетных по виду медных маков; на земле между ними валялась желеобразная требуха розовых и пастельно-голубых оттенков, наподобие той, что приволок ночью кот. Из кустов вспархивали птички всех цветов, но неизменно какого-то одного. Они были похожи на птиц из детских книжек-раскрасок и смотрели на Анну, скосив головы набок. Сама беседка словно бы падала вверх, перспектива ее исказилась, части летнего домика производили впечатление неряшливо, сикось-накось примотанных друг к другу и потом заброшенных; ветхие желтые доски тоже были яркие, как на детской картинке, устремляясь к слишком синему небу. Она открыла дверь с таким видом, словно собралась докопаться до самой сути вещей, но внутри обнаружился обычный садовый хлам. Там было пыльно и жарко, громоздились затянутые паутиной плесневеющие ящики и какие-то предметы археологического оттенка. Садовый инвентарь. Неиспользованные вещи. Вещи Тима или Марни отмечали ошибки и неверные решения многолетней давности: тут скатанный в трубку постер, уже потрескавшийся, так что разворачивать его обратно было бессмысленно; тут куколка с ногами, раскинутыми, словно у танцовщицы на картине Дега. Внезапно ее до колик затошнило от этого зрелища. Чувство это поддавалось контролю не больше, чем загадочное поведение Марни в «У Карлуччо». Она отнесла ланч в дом, выкинула в мусорное ведро и пошла в «Де Спенсер Армс». Там она столкнулась с мальчишкой-собачником, но без собак. Он сидел за столиком в самом дальнем углу летней террасы, обхватив руками колено и бросив рядом на спинку стула куртку, делавшую его похожим на онаниста.

– Если я тебе что-нибудь закажу, – спросила Анна, – ты выпьешь?

Ранний вечер в «Де Спенсер Армс». Теплый солнечный свет. Легкий ветерок несет запахи дрока и соли с другой стороны холмов Даунса, носит сдувшиеся одноразовые пакеты между столиками. Парковка пуста. Жаворонки носятся в небесах заводными игрушками, чирикая и издавая музыкальные ноты, взлетая и падая без видимого плана полета. Внутри самый обычный вечер рабочего дня, куда ни ткни: резкий запах осевшего на половицах жира, сыра и растительного масла из фритюрниц, застарелого пива; безумная скука в синих глазах барной колли, лежащей за стойкой. Пара в одинаковых двубортных синих костюмах стоит у фальшкамина с таким видом, будто на дворе октябрь; женщину можно отличить главным образом по ее позе и выпирающему животу. В ушах серьги вроде маленьких колес, ленточка вместо галстука-бабочки: похожа на американскую комедиантку из дешевого фильма 1950-х.

– Я ему это на Ниагре говорила, – донеслось оттуда при появлении Анны, – и в Датчете то же самое говорила.

Они напоминали экскурсоводов. «Обычное предупреждение от старости», – подумала Анна.

Она осторожно отнесла напитки за столик.

– На этот раз я нам обоим взяла по «харви». Мне в тот раз понравилось. А где твои красивые собаки? Мне не терпится снова повидать их.

– Мертвые они, собаки-то.

– Мертвы?

– Были, да все вышли, – сказал парень. – Некоторые говорят, так природа захотела, но мне-то что до этого?

– У тебя, наверное, сердце разбилось!

Он, казалось, задумался. Потом пожал плечами:

– Вон там, видишь? Над Вестерн-Броу. Канюк.

Он коротко рассмеялся.

– Учуял что-то, пройдоха, – сказал он и долгим глотком вытянул половину пива. – Там, внизу в полях, говорят, это моя ошибка, но мне-то что до этого?

– Не понимаю.

Парень пожал плечами.

– А с чего бы тебе понять? – заключил он. – Но как они летели на свет лампы, эти собаки!

Анна ожидала продолжения, но разговор вроде бы окончился. Они посидели на солнышке, отчасти настороженные, отчасти расположенные друг к другу, потом она заказала еще выпить. Холмы Даунса стали золотистыми. Что-то в медленном перетекании дня в вечер, медленном удлинении теней над Стрит-Хилл создавало иллюзию чрезмерной близости объектов. Далекие звуки казались громче. Все представлялось более настоящим. За ними парковку начали заполнять машины из Лондона: одиночки втискивали свои TVR и мотоциклы рядом с кособоко припаркованными внедорожниками; туристы спускались с Даунса, где гуляли, фотоохотились на птиц или ездили на маунтинбайках. Полдюжины женщин, одна – в двухцветных бриджах и коричневых замшевых сапожках с бахромой, прибыли вместе, безукоризненными движениями развернув лошадей. Двое зашли в ресторан выпить. Мальчишка наблюдал за женщинами. Анна – за мальчишкой.

– Расскажи мне про лампы, – сказала она.

Он подумал над ее словами.

– Тебе нужна классная темная ночь, – ответил парень наконец.

Она видела, как ему трудно, как туманится эмоциональное восприятие. Как описать нечто столь хорошо известное? Он был слишком близко сфокусирован. Ему тяжело давалось разграничение ощущения и практики, поиск дистанции, на которой не терялись бы частности; а тут еще собаки погибли.

– И тебе нужна хорошая лампа, старая «лайтфорс» или какая-то такая. Можно в секонде. И еще аккумулятор с равномерной зависимостью разряда от времени. Там, внизу в полях, все это знают, они только и говорят, какие им лампы нужны. Миллион свечек тут, миллион свечек им там.

Он поразмыслил.

– Я не слишком над этим думаю, – заключил он, словно удивившись сам себе. – Мне нравится, когда собаки летят вниз в свете лампы.

– Охотишься на кроликов с собаками? – спросила Анна.

Он посмотрел на нее как на полоумную или, может, будто она высказалась так упрощенно, что и не возьмешь сразу в толк, как опровергнуть. В то же время он, казалось, испытал облегчение: нужно же с чего-то начинать.

– Кроликов и лис, – сказал он. – На всё.

В последний раз он предпочитал зайцев, но теперь они его вроде как вообще не интересовали.

– Тебе нужна классная темная ночь, ну и освежиться чуток, бриз.

– Ты ищешь животных при свете лампы? – спросила она. – И натравливаешь собак? Это кажется жестоким.

– Я не знаю, что такое жестокость, – ответил он.

– Но ты их убиваешь? – спросила Анна. – Они убивают добычу?

Ей это представлялось жестоким. Мальчишке, впрочем, свет доставлял наслаждение, свет и погоня: ничто не сравнится со зрелищем собаки, летящей вниз по склону в свете лампы.

– Это самое восхитительное зрелище на свете! – сказал он.

Его даже не особо заботило, поймают ли собаки кого-нибудь. Кролик, опережая собак на ярд-другой, сохраняет шансы на спасение.

– Не успеешь оглянуться, а они уже прыг – и за живую изгородь. – Он мог бы ей показать. – Я видео этих собак записал, прежде чем они умерли. – Он широким жестом указал в сторону Уиндлсхэма. – Я их там храню.

Он хранил видео псовых охот там, по ту сторону Эмпни, в хибаре, где жил. Это недалеко.

– Я могу показать тебе! – предложил он.

Обоих это удивило. Они уставились друг на друга, озадаченные таким неожиданным контактом. Парень отвел глаза.

– Если хочешь, – добавил он изменившимся голосом.

Половина шестого: через час в «Де Спенсер Армс» снова дым будет стоять коромыслом. В саду на задах ресторана, окруженном покосившимся заборчиком, яблоку негде будет упасть в теплой тьме. Люди, толкаясь плечо в плечо, будут нервно смеяться и нарциссически галдеть. Ко времени закрытия Даунс темной громадой заступит звезды. Холмы поглотят все звуки без эхо. Анна подняла стакан и исследовала взглядом дюймовый слой пива на донышке.

– Хорошо, – сказала она.

Хибара представляла собой длинный одноэтажный деревянный домик, где в свое время обитали холостые молодые псари местного землевладельца (в дни славы своей псовая охота называлась просто «Эмпни»). Он стоял посреди поля в окружении заросшего сорняками дворика, выложенного брусчаткой, и нескольких рядов кирпичей вместо забора. В жаркий день там было непритворно холодно, а голые цементные полы блестели, как полированные, от десятилетий службы. В одном конце домика нашлась кухня, а в другом – кладовка, забитая старыми ржавыми раскладушками и пластиковыми пакетами из супермаркета с собачьим кормом. Между ними пролегал освещенный только двадцативаттной лампочкой узкий коридорчик без окон с пятью-шестью комнатами. Парень весь свой нехитрый скарб держал на кухне, в относительно теплом месте. На двух полках еда: воздушная кукуруза, консервные банки с бобами и жестянки восьмипроцентного лагера. У стены в углу – раздвижная кровать.

– Мне много не надо, – сказал парень. – Мне никогда не было нужно много вещей.

Парафиновый нагреватель, но чайника нет. Чай мальчишка заваривал еле теплой водой из древней микроволновки «Креда», присобаченной к стене над раковиной. За жилье платил «тем, внизу в полях», которым хибара досталась по безналичному обмену непонятным мальчишке образом, и время от времени «те, внизу», на уик-энд затаскивали в одну из дальних комнат раскладушку.

– Тут достаточно дешевое жильишко, – сказал он.

Единственным современным предметом обстановки на кухне мог считаться отреставрированный лэптоп начала 2000-х, подключенный к проводам бывшей потолочной люстры через порыжевший от времени стабилизатор.

– Она вся здесь, – заметил мальчишка с намеком на ленивую иронию. – Моя жизнь.

Машинкой он гордился не меньше, чем выложенными на YouTube видеороликами. Снятые трясущимся камкордером, при скверном освещении, они даже не казались жестокими – лишь трудноинтерпретируемыми. Дерганые эллипсы и полоски беловатого света появлялись и так же внезапно исчезали в черном прямоугольнике. Выхватывали живую изгородь, длинную полосу некошеной травы на поле, странно покосившиеся ворота с навесной цепью. Что-то зигзагом пересекало поле света и снова уносилось во мрак. Еще что-то петляло и петляло, пока не исчезало за живой изгородью. В конце каждого клипа присутствовал сам мальчишка, с ангельской улыбкой глядел на зрителей, держа за уши мертвых кроликов. Однажды собаки загнали крупного оленя, который лишь посмотрел на них, после чего медленно развернулся и ушел из кадра. Некоторые видео были снабжены современной пасторальной музыкой вместо аккомпанемента, на другие накладывался дэт-метал тридцатилетней давности. Просмотр возбуждал мальчишку, как мимолетный запах дичи – его собак. Он сел на койке рядом с Анной. Больше сесть было негде. Она чувствовала, как он нервно дрожит.

– А ты что думаешь? – спрашивал он ее. – А ты что об этом думаешь!?

Анна, преодолев отвращение, стала скучать. Она обрадовалась, когда парень выключил компьютер и с озорной, но в то же время робкой усмешкой завалил ее на койку.

– Дай я с тебя джинсы сниму, – сказала она со смехом. – Их бы простирнуть неплохо.

И потом:

– Ты мне малость больно делаешь.

Он продолжал, словно не слыша, и вскоре она позабыла об этом, как забываешь о скрипе и скрежете пружин кровати или шагах других постояльцев по гостиничному коридору за дверью. Секс сам по себе стал отдушиной. Он был не Тим Уотермен, но и не Майкл Кэрни, и у него быстро встало снова, как у всех парней.

Анна забылась сном. Проснувшись, обнаружила, что в хибаре холодно, а парень стоит нагой у окна, глядя через поля на поселок. Свет за окном угасал. Клочья тумана уже наползали с реки. Она увидела, что с него пока достаточно. Спина оказалась неожиданно белая и худая, уязвимая, словно бы подсвеченная изнутри. Анна минуту-другую наблюдала за ним, потом собрала одежду и стала одеваться. Подумав, что возможность удобная, сказала:

– У меня есть кое-какая работа.

Парень сделал движение плечом: то ли полупожал, то ли поморщился. Он сказал, что работы не ищет. У него достаточно работы.

– А что за работа? – спросил он.

Работы немного, сказала она. Покрасить кое-что надо.

Парень ответил, что такой работы с него уже довольно.

– Мне нужно, чтобы кто-то занялся моей ванной, – сказала Анна. – Я живу недалеко. Если позвонишь на этой неделе, может, займешься.

Он снова дернул плечом, продолжая смотреть в окно.

– Эти собаки были мне компанией, пока серая сволочь между ними не пробежала.

Анна, которой послышалось «седые волосы», вообще не поняла, о чем он.

– Заяц. Он все испортил. До того я мог с ними разговаривать.

Когда она собралась уходить, парень развернулся.

– Но я могу прийти увидеть тебя? Я могу прийти увидеть?..

Анна взяла его за руку и усмехнулась.

– Оденься, – протянула она. – Тут холодно.

Поля снаружи затягивала мгла, но прямо над головой сияли звезды. Анна повернула к Уиндлсхэму и пошла быстрым шагом. Пару раз, поднимая руки к небу, улыбнулась без видимой причины. Она размышляла, что в действительности случилось с теми собаками. Прекрасные, прекрасные животные. Наверное, он их продал. А может, устал от них. «Уж Марни бы его в оборот взяла, – подумала Анна. – Но это не ее дело». Она потянулась за телефоном и не нашла его; резко остановилась, поднесла руки ко рту и засмеялась. «Сама себе не верю», – подумала она. Оглянувшись, посмотрела на домик, и ей показалось, что тот подвешен в воздухе на фоне подступивших сумерек. Он воплощал историю. После банковского краха 2007 года домик, построенный в конце XVIII века Джоном Эмпни из местного кирпича и крытый желобчатой черепицей, в ту пору не предназначенный для слуг на охоте, плавно съехал по кривой экономического кризиса: его перестроили – сперва под престижные офисы, потом под пейнтбольный тир; десяток лет он простоял в запустении; наконец, когда домик перешел местным властям Кента и Сассекса, через него прошли тысячи китайских беженцев, осаждавших старые Пять Портов, а потом его снова забросили.

Дома ее ожидало несколько сообщений от Марни.

– Мам, я пыталась тебе дозвониться, но у тебя телефон снова не отвечает. Мам? Мам, пожалуйста, перезвони.

Одно сообщение поступило от Хелен Альперт, которая напоминала Анне об утреннем сеансе. Анна, изголодавшись, поджарила себе тост с бобами. Пока бобы разогревались, она слонялась по кухне и жевала найденные в морозилке ломтики айвы с сыром и холодной чечевицей. Подняв старого кота на руки, она обняла его крепко, как тому никогда не нравилось.

– Джеймс, старина Джеймс, – сказала она. – Ну во что ты опять вляпался? – Вознаградив себя половиной бутылки «Calvet Prestige Rouge», она задремала перед телевизором.

Когда проснулась, было уже поздно. Кот снова пропал. Она выпила стакан воды и подошла к окну в сад. Беседка не проявляла активности. Но, блин, что ей приснилось… Она вышла наружу и, стоя босыми ногами на траве, стала елозить пальцами по сырому дерну, чтобы привести себя в чувство.

– Джеймс! – позвала она.

Откуда-то из-за дома ударил яркий широкий луч кремово-белого света, похожий на свет от фар подъезжающего автомобиля, но без шума, неподвижный, продолжительный. А может, там распахнулась широкая дверь, и это через нее ударил резкий свет, ища, что бы выхватить из тьмы, и выхватил: тысячи котов и кошек неслись по заливному лугу в сторону дома Анны размеренной рысью в полной тишине. Они были черные и белые, поровну. Они затопили сад, обтекая беседку и Анну, но уделили не больше внимания, чем садовой мебели. Поток струился, как ожившая задача по статистической механике, не умаляясь и не ослабевая, вырываясь с луга и исчезая за домом. У Анны хватало уважительных причин, чтобы не пытаться соотнести себя с тем, что она пронаблюдала; она попросту не понимала, как на него реагировать. Развернувшись, она побежала к ограде, попыталась перелезть через нее. И снова угодила в кошачий поток, да так и осталась стоять, чувствуя, как он ее обтекает; слезы искреннего счастья ручьями заструились по ее лицу, а коты принесли тепло тел и сильный, пыльный, не слишком неприятный запах. Вдруг свет погас, а сад снова опустел. Анна постояла еще немного, утирая глаза и смеясь. Потом вернулась в дом и оставила сообщение на автоответчике доктора Альперт:

– Хелен, не вижу смысла продолжать наши беседы. Я лучше, пожалуй, снова сама о себе стану заботиться.

И такое же сообщение оставила дочери.

– Не уверена, что смогу это объяснить. Мне просто уже не так тяжело управляться с собой, как раньше.

Подумала, что бы еще сказать.

– Я в саду сегодня вечером столько котов видела!

Поскольку эта фраза плохо отражала реальность и не давала представления о прочих событиях дня, она добавила:

– И, Марни, я кое с кем встретилась, но не знаю, понравится ли он тебе.

Положив трубку, она поискала жесткий диск Майкла Кэрни. Выудив его из мусора, собравшегося на дне сумочки, она положила футлярчик на стойку в кухне, где он и остался лежать, как зачарованное яйцо; его покорябанная поверхность магически трансформировала обычный отраженный домашний свет в годы и годы вины. Анна Уотермен понятия не имела, вправду ли тот старик из Южного Лондона – Брайан Тэйт. Приходилось смириться с тем, что память о скандалах, окружавших смерть Майкла и падение Тэйта, навсегда останется затуманенной; что ее борьба с Майклом, как и борьба с собой, постепенно обессмыслится. Наступает возраст, когда, как ей теперь стало ясно, прошлому уже никто ничего не должен, кроме признания за ним статуса прошлого. Майкл если еще не в аду, то пускай катится к черту. Завтра она отвезет жесткий диск в Каршолтон и не мытьем, так катаньем сложит с себя ответственность за его содержимое; и на этом все.