Темные шторы раздвинулись, и Чжоу Енлинь вошел первым. Просторный салон был сильно загроможденным. Толстые ковры заглушали шум шагов. В салоне стояли две софы, два маленьких лакированных круглых столика, уставленных мелкими безделушками, и множество других небольших вещиц, черных и изящных. Единственное внутреннее окно выходило на лестницу. Несколько ароматизированных свечей слабо освещали комнату. Особенно чувствовался запах воска, к которому примешивался еще один, менее различимый, хотя тоже приятный, похожий на запах перезревшего яблока. Едва заметные в полумраке шесть альковов, расположенные звездой, вели в другие комнаты. В каждом из них было по две двери, украшенных извивающимися драконами. Чжоу, прекрасно ориентируясь в обстановке, исчез в одном из альковов. Кто-то вышел ему навстречу — Еугенио заметил только бесшумно мелькнувший силуэт — и увел за быстро захлопнувшуюся дверь.

Оставшись на какое-то время один в этом странном месте, слабо освещенном неверным светом свечей, Еугенио неожиданно начал вспоминать о своем путешествии из Парижа в Пекин, о полете над бескрайним сибирским лесом, который время от времени пересекала извилистая серебряная лента реки. Он снова подумал о семье староверов, проживших десятилетия вдали от мира людей. Несмотря на кисловатый запах перезревших фруктов, пропитавший всю комнату, Еугенио чувствовал себя в ней уютно и, абсолютно не представляя, чего ожидать, все же не сомневался, что ничего страшного не произойдет. Он вспомнил другую историю, о которой не так давно прочел в газете: какой-то мужчина прожил один почти двадцать лет в лесной чаще, в маленьком шалаше, не имея никакого контакта с внешним миром, кроме радио (в статье не уточнялось, где он брал батарейки). Это произошло во Франции. Журналист писал, что этот человек совсем не опустился, он каждый день брился, «чисто» одевался и совершенно не страдал по стадной жизни. Не скучал, жил, подчиняясь смене дней и ночей, времен года. Читая эту статью, Еугенио находил поразительным, что такое возможно в конце XX века. Поражало не то, что об этом мужчине забыли — люди и общество легко забывают, — а то, что так можно жить в наши дни: в полном одиночестве, то есть сделать подобный выбор. Но почему в таком людном муравейнике, как Пекин, он думал о полном одиночестве, староверах, отшельнике в шалаше? Наверняка из-за живущего в нем ощущения растерянности и заброшенности. А может, он вспомнил о путешествии на самолете потому, что хотел побыстрее вернуться, или потому, что должен ехать завтра в Сиань. Что же касается сибирской реки, то она, скорее всего, всплыла в памяти, так как в тот момент, когда они летели над Сибирью, Чжан Хянгунь заговорил с ним, а сейчас Еугенио увидел здесь статуэтку, немного похожую на Чжана Хянгуня с растянутыми в улыбке губами. Хотя разве можно знать течение мысли?

На столике прямо перед собой Еугенио заметил маленькую приоткрытую шкатулку. Внутри нее лежал крошечный сложенный листок. Еугенио достал его и развернул, полагая, что прочтет какую-нибудь загадку или максиму, которые обожают восточные люди. На листке по-английски было написано: «Маленький мешочек не может содержать в себе большой предмет. Слишком короткая веревка не достает до дна колодца. Каждая вещь имеет свою цену». Еугенио сложил бумажку и положил ее назад в шкатулку. В этот момент штора раздвинулась и из одного из альковов вышла высокая девушка с огромными глазами и кукольной улыбкой, в красиво облегающем платье алого цвета.

— Здравствуйте, месье Трамонти, — произнесла она на поющем английском. — Меня зовут Виолетта, я в вашем распоряжении. Не хотите ли вначале прилечь и немного покурить?