— Что? Опять хлеба? — прохрипел Джон Дженкинс. — Вечно ты клянчишь денег на хлеб. Проклятье! Ты хочешь в конец разорить меня своей расточительностью? — Произнося эти слова, он вытаскивал из кармана бутылку виски, трубку и пачку табаку. Осушив первую одним глотком, он швырнул ее прямо в голову своему старшему сыну, юноше двенадцати лет от роду. Метательный снаряд угодил ребенку прямо в висок и свалил его на землю бездыханным трупом. Миссис Дженкинс, в которой читатель едва ли узнает некогда веселую и прекрасную Мэри Джонс, взяла мертвое тело сына на руки и, осторожно уложив несчастного юношу на заднем дворе возле колодца, отягченным скорбью шагом возвратилась в дом. В другое время и в более светлые дни она бы разрыдалась по поводу этого происшествия. Но у нее давно уже не было слез.

— Отец, твое поведение весьма предосудительно! — сказал маленький Гаррисон, младший сын Дженкинса. — Как, по-твоему, куда ты попадешь после смерти?

— А! — взревел Джон Дженкинс. — Вот к чему приводит воспитание детей в либеральном духе, вот результат воскресных школ. Прочь, змея подколодная!

Бокал, брошенный все тою же родительскою дланью, уложил на месте юного Гаррисона. Тем временем остальные четверо детей в трепетном ожидании собрались вокруг стола. Неузнаваемо изменившийся и совершенно озверевший Джон Дженкинс усмехнулся, вытащил четыре трубки, набил их табаком, вручил по одной каждому из своих отпрысков и предложил им закурить.

— Это получше хлеба! — хриплым смехом засмеялся злодей.

Мэри Дженкинс, хотя по природе и терпеливая, теперь, однако, сочла своим долгом подать голос.

— Я много вынесла, Джон Дженкинс, — проговорила она. — Но я предпочла бы, чтобы дети не курили. Это неопрятная привычка, она пачкает их одежду. Я прошу этого, как особого одолжения.

Джон Дженкинс заколебался — его начали одолевать угрызения совести.

— Обещай мне это, Джон, — на коленях умоляла Мэри.

— Обещаю! — неохотно отвечал Джон.

— И ты будешь класть деньги в сберегательную кассу?

— Буду, — повторил ее супруг. — И курить тоже брошу.

— Похвально, Джон Дженкинс! — сказал судья Бумпойнтер, неожиданно появляясь из-за дверей, где он прятался во время вышеизложенной беседы. — Благородные слова, друг мой! Мужайся! Я позабочусь о том, чтобы детей прилично похоронили.

Муж и жена бросились друг другу в объятия. А судья Бумпойнтер при виде этого трогательного зрелища разразился рыданиями.

С этого дня Джон Дженкинс стал другим человеком.