Лаврик избил жену. Избил жестоко, вкровь. Разве это проступок? Это — преступление. Грязный, опустившийся человек. Разве место ему в комсомоле? Он только пачкает нашу организацию.

На собрание он не явился. Долго спорили — обсуждать или не обсуждать, а пока спорили — само собой получилось обсуждение. Меня удивило, что мнения комсомольцев разделились, хотя, по-моему, все ясно.

Андрей высказал мнение, что Лаврик не безнадежный, что он раньше неплохо участвовал в самодеятельности.

— С ложками плясал! Велика заслуга, — пренебрежительно рассмеялась Букина.

— А ты ни с ложками, ни без ложек, — съязвил Андрей.

Ребята зашумели, заспорили. Председателем собрания была Варя. Олег сделал ей жест рукой: «Веди собрание». Варя сдвинула свои красивые брови, решительно ударила ладонью по столу.

— Ну, вот что! Выбрали, так слушайтесь, а то… ей богу, закрою собрание и выбирайте тогда другого председателя.

Все рассмеялись, но установилась тишина.

— Кто еще выскажется?

Никто не решался выступить.

— Не все разом, — съехидничал за моей спиной Алеша.

Букина подняла руку:

— У меня предложение. Давайте постановим: Погрызову в магазине водки не продавать. Просить правление сельпо…

Ей не дали договорить:

— Это ерунда — не продавать. Самогон будет гнать.

— Ему Андрей всегда купит.

— Он и одеколон может.

— Товарищи, важно другое — понять, почему он пьет.

— Мысль правильная, — поддержал Олег. — Понять, почему он пьет. Андрею это лучше всех известно. Пусть объяснит нам.

Надя, сидящая рядом со мной, низко опустила голову.

— Окоемов, выскажись, — с трудом проговорила Варя.

У нее жалкий, растерянный вид: лицо горит, рука с белым листочком бумаги мелко дрожит.

Окоемов поднялся, неловко одернул гимнастерку.

— Мне о чем говорить? Он на свои деньги пьет.

— Пусть расскажет, почему пьянствует вместе с Погрызовым, — послышалось из зала.

— Пусть вперед выйдет.

— Тише, товарищи.

— Он и вчера был пьяный, — крикнула Букина.

Андрей с раздражением обернулся к ней.

— А ты меня пьяным видела?

— Видела, своими глазами.

— Когда это?

— Когда ты Надю искал.

— Я не пьяный был, а выпившим.

— Пьянство так и начинается, — вмешался Олег. — Пьяницами не родятся. Ну, пусть не пьян, а только выпивши. Поверим. Но ради чего?

Андрей стоял молча.

— У меня предложение, — радостно вскрикнула Букина.

— Ну, говори, — разрешила Варя.

— Раз нет Погрызова, давайте обсудим Окоемова.

В зале засмеялись.

— Одно к-к другому не касается, — растерянно проговорил Андрей.

— Очень даже касается, — возразил строго маленький комсомолец с пестрым от веснушек лицом и ежиком рыжеватых волос.

Варя с мольбой смотрела на Олега. Так и казалось, что она сейчас не выдержит и крикнет с отчаянием: «Не надо!» Но Олег поддержал Букину:

— Конечно, не дело обсуждать Окоемова, чтобы только не пропадало время, но собрание вправе спросить Андрея, почему он часто появляется нетрезвым. Почему пьяница Погрызов — его лучший друг?

— Какой он друг? — исподлобья глянул Андрей.

— Пусть не друг, так близкий товарищ. Тебе бы повлиять на него, помочь стать на ноги, а ты сам становишься его собутыльником. К лицу ли это комсомольцу?

— Не к лицу, — выдавил из себя Андрей.

Он постоял, чего-то ожидая, но никто к нему не обратился, и он осторожно опустился на свое место. Варя сдавленным голосом, что-то преодолевая в себе, спросила:

— Кто еще хочет высказаться?

— Я хочу, — решительно поднялась Надя. — Что вы его спрашиваете: к лицу или не к лицу? Он не дошкольник. Андрей восемь классов кончил, лучшим трактористом в районе считается, в армии отслужил. Он других может поучить правильной жизни. Надо прямо сказать: распустился он, зазнался, и наше депо его серьезно предупредить.

Не ожидал я от нее такого резкого выступления.

— Как же быть нам? — спросила Варя.

— Относительно Погрызова мы не можем выносить решения, — напомнил Олег. — Надо его выслушать.

— Обсудим на следующем собрании.

— А если он и тогда не явится?

Сомнения все разрешились совершенно неожиданно. Варя Блинова заговорила о том, что Погрызов давно отделился от комсомольского коллектива, но что она его не считает безнадежным. Ведь нельзя думать, что он уже нисколько не считается с мнением своих товарищей. Надо послушать, что он скажет сам. Ведь у него есть уже строгий выговор…

И тут случилось нечто совсем несообразное: из открытого окна вдруг послышалось:

— Ты ври да не завирайся!

Все обернулись, некоторые повскакивали с мест. Опираясь грудью о подоконник, с улицы просунулся Погрызов. Он ухмылялся пьяной улыбкой, на лоб свисали слипшиеся волосы.

Это продолжалось одно мгновение. Затем он спрыгнул вниз, пронзительно свистнул и пошел прочь, горланя сорванным голосом:

— Калинка, малинка…

Слышно было, как на дороге гремят о гальку подкованные каблуки сапог.

— Вот и самого выслушали, — вздохнул Блинов.

Варя виновато проговорила:

— Как видно, я ошиблась.

Погрызова исключили единогласно. Андрею объявили строгий выговор.

Когда расходились, Андрей обратился к Наде с издевочкой:

— Спасибо вам, Надежда Семеновна, не обошли вниманием.

Надя ничего не ответила.

На другой день я написал медицинское заключение и послал его Зарубину. Через некоторое время, встретив его на улице, поинтересовался:

— Вы получили мое заключение?

Зарубин с досадой отвернулся:

— Не нужно теперь.

— Почему?

— Простила она его. Я стал допрашивать, а она рассказывает, что в погреб спросонок свалилась. За квасом полезла и оступилась. Вот как бывает. А в глаза не смотрит.

— А он как держится?

— Смеется, наглец… Я, говорит, ее пальцем не трогал. С чего это вы взяли?

— А окно разбито?

— Рассказывает, коза соседская за цветком потянулась да копытом и выдавила.

Зарубин вздохнул:

— Жалко девчушку. Глупенькая она еще. Приласкал ее Лаврик, она и растаяла. А зря, надо бы его проучить, хоть условно дать срок, чтоб знал, что нельзя безнаказанно над женой издеваться.