Пол проснулся. Вокруг темно. Его как будто вычистили изнутри. Чист. Отрубился, видимо. Он лежал навзничь на сосновой хвое и смотрел сквозь деревья в ночное небо. Ночь ясная. На него смотрели звезды. И их был целый рой. Звезды Полу всегда нравились. Не давили на него, не судили. Просто смотрели. Да ерунда все это — вот что говорили звезды. Что бы там ни было — всё ерунда.

Шевелиться неохота. Хрен знает, что с ним будет, если отвести взгляд от неба.

Люди идут. Кто-то ломится через кусты. Темноту прорезают фонарики. Люди идут по лесу. Как в кино, только в кино были бы собаки. В кино Пол бежал бы, тяжело дыша. А Пол не бежит. Лежит себе спокойненько лицом в небо.

— Это что там?

— Я вроде что-то вижу!

Человечьи голоса и истошный игрушечный визг из раций.

— Тут что-то есть.

Никакое не «что-то», подумал Пол. Кто-то.

Надо бы, наверное, побежать. Уже пора. Малец как-то умудрился прознать, и рассказал им, и теперь за Полом пришли. Но тело только глубже врастало в сосновую хвою и землю.

Пол вспоминал тот день. 14 июня. И понимал, что так оттуда и не ушел, так и жил в этом дне, слушал крики мальчика со дна колодца.

Началось все с кота.

Пол замечал этого кота пару месяцев как минимум — черно-белое тощее тело, элемент пейзажа, как травяной газон цвета дерьма, или кукурузное поле за газоном, или серый забор, разделявший участки Клиффордов и Макклюров; по забору этот самый кот и шастал каждый божий день. Пол бездумно наблюдал за котом, собираясь в школу, — как кот идет по забору, осторожно переступая лапами, точно у кота грандиозный план и кот осуществляет этот план шаг за шагом, и Пол завидовал шелудивому коту, потому что кот гуляет, где ему вздумается.

Потом как-то раз Пол стоял во дворе, теннисным мячиком кидался в стену сарая, а кот, проходя по забору, на Пола посмотрел. Пол это почувствовал всем телом — как прямо на него посмотрел кот. В последнее время на Пола никто так не смотрел. Вот так, прямо в глаза. Человек-невидимка — вот как Пол себя порою чувствовал. Школа для старших классов была втрое больше, чем для средних, да и кто станет обращать внимание на девятиклассника — подумаешь, школота, — а друзей у Пола не было с тех пор, как родители продали хороший дом и переехали на другой конец города в эту съемную дыру. Все друзья Пола ходили в другую школу. К Полу никто не цеплялся, но после уроков он чаще всего оставался один — делал домашку, играл в видеоигры, часами кидался мячиком в стену сарая.

На следующий день он снова вышел покидать мячик, а кот сидел на заборе, и Пол вынес ему молока в миске, и кот мигом подошел и все вылакал.

И то же самое было завтра, и послезавтра, а потом кот явился, едва завидев, как Пол заходит в дом через заднюю дверь, будто это теперь стал личный кот Пола. Как-то раз Пол вышел, а кот об него потерся. Пол почувствовал, как кот прижался к его ноге. Мех у кота свалялся, Пол побаивался его трогать. Вдруг у него блохи? И кот издавал звуки. Мурлыкал. И вибрация от голени поднялась по всему телу. Аж загудело всё.

В ту субботу Пол проснулся поздно, увидел кота на дворе, а когда налил молока в миску, услышал крик:

— Ты что делаешь?

На Пола в упор смотрел отец. Сидел в гостиной — в одной руке ботинок, лицо красное.

Пол так испугался, что рука дрогнула, молоко выплеснулось из миски, растеклось по столу и закапало на линолеум, где получился молочный прудик.

— Я с тобой разговариваю — ты что делаешь?

Пол поднял голову. Знакомая картина. Мамка читает на диване, младший брат на полу перед теликом раскладывает бейсбольные карточки, а отец в кресле смотрит новости — только вот новости он не смотрит. Смотрит он по-прежнему на Пола.

Как будто ты долго сидел в темноте, а потом включили слишком яркий свет. Пол поглядел, как у стола разрастается молочная лужа.

— Прибираюсь, — сказал Пол.

Взял кухонную тряпку и все подтер. Понадеялся, что отец отстанет. Пол облизнул губы. Отец все смотрел.

— Ты теперь молоко из миски лакаешь?

— Нет.

— Зачем тогда налил?

Пол посмотрел на голые отцовские ноги на тахте. Пол в жизни не видал таких уродских ступней — пальцы распухли от артрита и от того, что отцу надо целыми днями стоять столбом в парадных ботинках. В прежние дни отец мамке варил кофе по утрам и уходил, насвистывая, пока все еще завтракали, в выходные отсыпался и, может, бейсбол по телику смотрел, а теперь по субботам подскакивает раньше всех, сидит, забросив ноги на тахту, и чистит ботинки. И сейчас отцовские глаза щурились на Пола — две красные щели на обрюзгшем сером лице, — словно это Пол виноват, что у отца так сложилась жизнь и приходится с утра до ночи стоять столбом, впаривая стереосистемы людям, которым нужны только наушники для «айподов».

— Для кота.

— У нас нет кота, — сказал отец.

— Он во двор приходит.

Отец сбросил ноги на пол и выпрямился.

— Ты что себе удумал — что это твой кот? Этот кот тебе никто и звать никак. Мало мне тебя — еще и кота кормить? Найди себе работу и плати за молоко сам. И заводи хоть десять котов.

— Он в школе учится, — сказала мамка из-за книжки. — Это его работа.

— Так старался бы лучше.

— Он нормально учится.

Отец уже завелся, сразу видно. Пол уставился в стену. В последнее время отец заводится с пол-оборота.

— «Удовлетворительно» по физкультуре — это что, нормально? Как можно получить по физкультуре «удовлетворительно», если ты не последний хлюпик и явился на урок?

Мамка взглянула на отца, будто злилась, что ее отрывают от чтения. Она без конца читала какие-то подлинные истории преступлений с ужасными фотографиями на вкладках.

— Мальчик только в старшие классы пошел. Оставь его в покое, Терранс. Он не ты.

Отец в старших классах был чемпионом по реслингу. В старом доме на полке стояли его кубки. Где они теперь, Пол не знал. Мамка почти все повыбрасывала.

Отец ляпнул на ботинок крема для обуви.

— Что правда, то правда. Он тюфяк и размазня.

Пол смолчал. Сначала решил, что отец про мужика по телику, сенатора какого-то, который давал интервью ведущему, но потом сообразил, что это отец про него, про Пола.

— Терранс… — сказала мамка, но очень-очень вяло. Будто одно это слово высосало из нее все соки. Да и соков-то у нее было всего ничего. В промежутках между ночными сменами «У Денни» мамка предпочитала всячески бездельничать.

Отец хрюкнул.

— Можно подумать, у нас есть деньги лишние на кота. — И опять уставился в телик.

Пол прибрался в кухне, ушел к себе, закрыл дверь. Включил «плейстейшн», одного за другим отловил крестьян и всех слизал огненными языками.

Спустя некоторое время перешел на другой уровень, но внутри все по-прежнему ходило ходуном. Когда выглянул из комнаты, обнаружилось, что никого нет. Отец ушел на работу, а мамка небось Аарона на детскую площадку повела. Пол постоял в пустом доме, подышал. Включил телик, поискал бейсбол какой-нибудь, чтоб отвлечься, но ничего не нашел. Открыл холодильник, но йогуртов, которые он любил, там не оказалось. Он же объяснял мамке, какие надо, а она вечно покупала другие. И газировки тоже не было.

«Нам сейчас придется затянуть пояса», — говорила мамка.

Тюфяк и размазня.

Пол выпил бутылку отцовского пива. Думал, может, повеселеет и расслабится, как с отцом от пива бывало, но увы — только замутило и закружилась голова. Пол забрел в родительскую спальню. Пооткрывал ящики, поглядел на мамкино белье и быстренько все закрыл. И из-под кровати выволок винтовки. Отец хранил их в оригинальных футлярах. Трогать винтовки запрещалось, но Пол, когда оставался один, порой любил на них смотреть. Когда Пол был маленький, отец водил его в лес, учил стрелять. «Молодчина, Поли!» — говорил он, если Пол попадал по банке, и ерошил Полу волосы. Когда Пол был маленький, отец постоянно что-нибудь такое делал.

Прежде отец ходил на охоту, но Пол однажды слышал, как мамка сказала — мол, отец нынче вечно похмельный и постоянно мажет.

Пол осторожно снимал крышки и гладил винтовки. Какие красавицы.

Вытащил одну винтовку из футляра. Хотелось снова ее почувствовать, вспомнить, каково это — когда у тебя в руках такая мощь. Хорошо бы пострелять. Может, тогда перестанет давить в голове и отпустит этот пивной неуют в желудке. Выстрелить в мишень на дереве, воображая, что это отцовское лицо. Тюфяк и размазня. А Пол так старается в новой школе, и у него в основном сплошные «хорошо», по биологии даже «отлично». Из коробки под кроватью он достал патроны, спрятал винтовку под рубашку и вышел в заднюю дверь.

Через дыру в заборе вылез на поле. По полям и вдоль опушки змеилась старая грунтовка. Стоял прекрасный день; Пол шел по дороге, по сторонам росла кукуруза, к коже льнула винтовка, и Полу было хорошо. Все тело от возбуждения горело. Пол размышлял о том, как жаль, что никто из друзей не видит его с винтовкой, и тут услышал взвизг колес и заметил, что к нему, вихляя, летит парнишка на «швинне» — руки в футе над рулем, и лыбится как ненормальный, будто знает, что мамка бы его убила, если б узнала, что он как угорелый носится на велике без рук.

Парнишка притормозил и взялся за руль, чтоб обогнуть Пола.

Пол встречал этого парнишку в окрестностях и даже разок играл с ним в бейсбол в Линкольн-парке. Парнишка был сверстник Аарона, только классный; отличный питчер, для девяти-то лет. Аарон все рассказывал, как этот парнишка играет с двенадцатилетними. Он был чернокожий — в округе много чернокожих ребят, и от этого нравился Полу больше, хотя Пол не знал, отчего так. Парнишка проехал мимо, кивнул Полу (вот почему Полу нельзя такого брата вместо Атстань-Аарона?), и Пол подумал: ну а чего бы нет? Приятнее было бы, конечно, показать другу, но все же это лучше, чем ничего. Пола достало вечно болтаться в одиночестве. Томми — вот как парнишку зовут.

— Эй! Томми! — крикнул Пол.

Томми уже успел уехать вперед, а теперь снял ноги с педалей и оглянулся.

— Хочешь, покажу чего?

Томми слегка отъехал назад и подозрительно посмотрел на Пола поверх руля.

— Чего?

— Крутейшая вещь. Иди сюда.

Томми слез с велика и подошел.

— Только Аарону не говори. Если скажешь Аарону, я узнаю, и тогда тебе капец.

— Не скажу.

Зря я это, подумал Пол. Если он скажет Аарону, брат точно настучит родителям, и беды не оберешься. Но Пол уже пообещал Томми крутейшую вещь, и Томми ждал. Это каким надо быть лохом, чтоб теперь отрулить? Да Пола все засмеют.

Пол сдвинул винтовку повыше, пока из-за ворота не показался ствол.

— Ты глянь.

— Ух. Круто. — Томми, кажется, взаправду восхитился. — Твое?

Пол разулыбался. Ему нравится этот парнишка. Парнишка просто замечательный.

— Ага. Настоящий «ренегат» пятьдесят четвертого калибра. Я пострелять иду. Хочешь пальнуть?

— Не знаю.

Лицо у Томми дрогнуло. Он улыбнулся, потом скривился — явно колебался. Пол почти прочел его мысли: мама не обрадуется — вот что думал Томми. И отчего-то Полу еще сильнее захотелось его уговорить.

— Давай, пошли. Разовое предложение. Истекает сегодня.

— Я к Оскару еду.

— Да ладно. Это на минутку. Я никому не скажу. Ты ж, небось, ни разу не стрелял.

Томми запрокинул к Полу лицо — и смотрел эдак чудно́, будто хотел, чтоб Пол ему сказал, как надо поступить. Будто один Томми очень хочет поехать к другу, а другой Томми очень хочет пальнуть из винтовки, и целый Томми никак не может решить, кем из них ему быть.

— И ты, небось, хорошо стреляешь. Питчер-то ты — зашибись.

Пол знал, что это поможет, и это помогло.

— Ну… ладно. Один разок.

Томми бросил велик на обочине под низкой стеной кукурузы, и они вдвоем зашагали по грунтовке и углубились в лес.

Отец, когда водил Пола стрелять, всегда брал с собой картонку с нарисованной мишенью, но прихватить мишень Полу в голову не пришло. Как-то раз они с отцом ходили в лес к старому колодцу — там сверху висит ведро, а вокруг валяется мусор: остался еще с тех пор, как в лесу тусили всякие хиппи и байкеры.

— Эй, Томми, смотри.

Пол взял бутылку из-под газировки и поставил на парапет колодца. Поднял винтовку, почувствовал ее вес, посмотрел в видоискатель и выстрелил, не задумываясь. Отдача едва не сбила с ног, но прицел почти такой же, как в видеоиграх.

— Эй! — сказал Томми. — Классно!

Пол глянул на землю — точно, он сбил бутылку с парапета. Тут весь фокус в том, чтоб не задумываться. Как задумаешься, обязательно лажанешься где-нибудь.

— Ага. Пасип.

Похоже, видеоигры сильно развили его зрительно-моторную координацию. Отец вечно пилил Пола за то, что играет, но если б сейчас увидел, хлюпиком больше не обзывался бы. Прибил бы, правда, за то, что Пол взял винтовку.

— Поставишь другую? — попросил Пол.

— Ага.

Томми сбегал к колодцу и поставил на парапет другую бутылку. Какой приятный парнишка.

Пол прицелился и эту тоже сбил. Потрясающе. Два из двух.

Подбежал Томми.

— Ты меткий.

Лицо у Томми было такое, будто Пол только что единолично выиграл чемпионат мира по стрельбе.

— Как думаешь, еще раз попаду?

Томми кивнул:

— Конечно, попадешь. Только можно теперь я?

У парнишки руки чесались взять винтовку и показать, на что он способен. Может, он метче Пола. А ведь не исключено, решил Пол.

— Еще один разок, — вслух сказал он.

Томми поставил на камень новую бутылку и посторонился.

Пол прицелился в бутылку, а потом перевел ствол выше, на старое проржавевшее ведро. Нажимая на спуск, представил себе лицо отца и как тот говорит «тюфяк и размазня». Услышал резкий звяк металла — пуля ударила в ведро и отрикошетила. Ха!

Ведро раскачивалось на веревке. А вот так слабо тебе, парень?

— Попал! — возбужденно заорал он, обернувшись к Томми. — Три из трех, — прибавил он, только Томми не было. Томми лежал ничком на земле.

И не шевелился. И на спине у него было странное красное пятно.

Пол огляделся. Лес вокруг замер. Ни души. Даже птицы не пели. Теплый ясный день. Будто ничего и не случилось. Пол зажмурился и взмолился, чтоб можно было отмотать время назад на пятнадцать секунд, когда он еще не прицелился в ведро, но затем открыл глаза, а Томми по-прежнему лежал на земле.

Почему нельзя было выстрелить в бутылку, а не в ведро? От бутылки бы ничего не отрикошетило. Бутылка бы разбилась.

По течению этих мыслей Пол плыл некоторое время (минуту, час?), словно течение это способно было вновь унести его в прошлое. Но настоящее настырно дергало за рукав и не отставало — во рту сухо, в макушку лупит солнечный жар. Время вспять не повернешь. Пол стоит тут. Тело Томми лежит там. Жизнь Пола раскурочена. Он, наверное, до конца дней своих просидит в тюрьме. Ждать больше нечего. Он уже не станет ветеринаром — он вообще никем не станет.

Все это не по-настоящему. Жизнь Пола кончена, потому что вон там лежит тело. Но если тела не будет, жизнь Пола не закончится — жизнь Пола пойдет по-прежнему.

Пол закрыл глаза, открыл, опять закрыл. Но всякий раз, когда открывал, тело лежало вон там по-прежнему, и смотреть на него не было никаких сил.

Как это может быть, что твоя жизнь взяла — и вдруг закончилась? Вот она вся перед тобой, не то чтобы прекрасная, но твоя личная, — а спустя миг ее уже нету. В голове не укладывается. Пол опустил винтовку на землю.

Он не хотел убивать Томми, но никто ведь не поверит. Решат, наверное, что Пол расист, — Томми же черный. Отец просто-напросто убьет Пола. Задушит голыми руками. Мамка больше никогда с Полом не заговорит.

А если тело исчезнет? Жизнь парнишки по-любому кончена. Пол не хотел его убивать, но Томми умер. Однако почему жизнь Пола тоже непременно должна закончиться? Лишаться жизни неохота, вдруг понял он. Еще час назад Пол считал, что жизнь у него очень несладкая, а сейчас отдал бы за нее все на свете.

Он подобрал тело Томми и отнес к колодцу. Тело оказалось легче, чем он думал, и перевалить его через парапет не составило труда. Слышно было, как оно плюхнулось в гадостную воду. Пол посмотрел туда, где оно прежде лежало, но там была земля как земля — ни крови, ни малейшего следа, можно подумать, и не случилось ничего. Тяжело дыша, Пол стоял у колодца, пытался угомонить грохот в голове. Сделано, думал он. Все кончено. Ничего не было. Он с парнишкой и не встречался даже. Он слышал свое дыхание и далекий собачий лай, а потом — плеск и вроде бы голос.

Парнишка. Томми. Зовет. Не умер. Живой, в колодце — ну, отчасти живой. Он там, небось, умирает. Наверное, почти уже умер. Вот-вот умрет.

Томми сипло, слабо звал на помощь, и до него футов двадцать, а то и больше. Бултыхается.

Ни посмотреть, ни ответить Полу не хватило духу. Этот голос петлей обвил ему горло. Пол побегал вокруг колодца, поискал ветку или веревку, чем-нибудь вытащить, но ничего не нашел, и никак не выудишь человека с такой глубины, тем более человека, который там, небось, умирает от огнестрельного ранения. Можно сгонять за помощью, но до ближайшего дома полмили, когда Пол вернется, парнишка там уже умрет, и как тогда Пол будет объясняться? Томми застрелился и бросился в колодец? Пол стоял, раздумывал, что он тогда скажет, как ему поступить сейчас, в голове текли эти мысли, а в ушах раздавался этот голос, исторгавшийся будто из его собственного нутра:

— Поли, вытащи меня! Помоги! Выпусти меня! Выпусти! Выпусти! — а потом просто: — Мама! Мама! Мама! — а потом наконец тишина.

И всё. Прошло очень много времени, а затем Пол заглянул в колодец и увидел ту же темно-зеленую жижу, что всегда там была. По-прежнему сияло солнце. Пол подобрал отцовскую винтовку с патронами и кинулся через лес, по грунтовке через кукурузные поля, мимо велика Томми и бежал не останавливаясь до самого дома. В родительской спальне сунул винтовку в футляр, а футляр под кровать, выпил еще бутылку отцовского пива и сел смотреть телевизор. Всё, думал он.

К ночи полиция навестила все окрестные дома, и мамка вместе с остальными ушла прочесывать поля и лес. Утром Полу с каждого столба и из каждой витрины в городе улыбался Томми. Осушили пруд за полями, где все купались. Томми якобы видели в Кентукки, но это оказалась липа. Увезли на допрос преподавателя информатики из началки, но потом он вернулся на работу. День за днем Пол ждал, что Томми найдут в колодце, но так и не дождался. Ничего больше не было.

Ничего не было, однако осталось ничто. Оно залезло к Полу в нутро, как паразиты, про которых он читал на биологии, как этот африканский червь, который заползает в ступню, когда купаешься, ахнуть не успеешь — а он уже пожрал тебя целиком. Всякий раз, когда Пол слышал имя Томми, видел лицо Томми — поначалу каждый день, а потом, спустя месяцы и годы, все реже и реже, — червь по чуть-чуть от него отгрызал. Из-за червя мозг совсем прогнил, на уроках никак не сосредоточиться. Один раз, напившись в дымину, Пол увидел Томми на плакате и решил, что это ему улыбается его собственное мертвое лицо. Вот какое это было ничто.

До сего дня, когда слова Томми произнес белый малец.

Люди все ближе. Ломятся по кустам. Надо бежать. Пол все лежал и слушал свое дыхание, ровное и свободное. Смотрел на звезды. Вот, небось, каково это — потерять рассудок; зато какая удивительная чистота. Некогда Пол хотел быть хорошим человеком — ну, неплохим, ладно, — но потом застрелил Томми Крофорда и так перетрусил, что оставил парнишку умирать в колодце. Ничего такого не хотел — и все равно.

Лучи фонариков перечеркнули землю и корни, подобрались к лицу, ослепили. Пол заморгал. Полиция. Мудрено не узнать эти сухие голоса роботов.

Пол зажмурился и вновь увидел звезды. Давление в голове отпускало; он выдохнул его в небеса. Он так долго прятал эти слова (это я; это сделал я), а теперь можно дать им волю. Надо лишь заговорить.