Террорист ждал на людной площади, замаскированный под китайского коробейника. Ходей в Муроме водилось немало. Они промышляли уборкой мусора и торговлей вразнос. Это были тихие люди, делающие полезное дело, оттого никто не ждал, что китаец выхватит из короба пакет и метнёт в карету губернатора.

Обтянутый чёрной с позолотой кожей членовоз был запряжён шестёркой вороных коней. На левом переднем сидел форейтор и дудел в рожок, сигналя быдлу сторониться. На козлах восседал кучер с медалями на груди и сотрудник службы безопасности в мундире с галунами, на запятках — два ливрейных лакея с револьверами. Сопровождали карету четверо верховых жандармов на вороных конях. Роскошный выезд генерал-губернатора нельзя было ни с чьим перепутать. Он был приметен издалека и, едва карета появилась на площади Труда, разносчик заблаговременно выудил из короба какую-то штуку и зашвырнул её через головы прохожих, целя в кучера, а сам бросился наутёк.

Взрыв был чудовищный. Площадь окутало едким белым дымом. Много народу поубивало. Повсюду валялись оглушённые и раненые. Среди разбросанных невиданной силой обломков кареты лежал изуродованный труп генерала-губернатора. Кучер и охранник были разорваны в клочья. Упряжка понесла, растоптав сброшенного ударной волной форейтора, и проволокла двух убитых задних лошадей аж до Центрального парка. Лакеев на запятках отшвырнуло и контузило, а верховых жандармов посбивало с сёдел. От кареты остались одни колёса и окровавленная яма на мостовой.

Когда мэр сообщил ошеломительное известие, гости в глубоком молчании пережили историческую по интересу минуту и, не теряя времени, отправились к месту трагедии. Пропустить такое событие высший свет Великого Мурома не мог.

На площади Труда и прилегающих улицах толпились охочие до зрелищ горожане. Судачили об удивительной меткости бомбиста. Передавали из уст в уста, какую невероятную прыть выказал обычный китаец, улепётывая от полиции. Росли опасения, что такими свойствами обладают все до единого китайцы, но из коварства скрывают до поры до времени, а потому китайцев надобно поскорей депортировать прочь из города, но лучше истребить. Слухи немедленно записывались. Всюду шныряли представители второй древнейшей профессии, принюхивались, присматривались, фиксировали наблюдения в молескины. Были там как вольные корреспонденты, так и рабкоры в ошейниках. Журналисты, притворяющиеся полицейскими, строго допрашивали зевак на предмет выявления подлинного свидетеля. Полицейские, притворяющиеся журналистами, деликатно выслеживали, нет ли в толпе соглядатаев оппозиции, да всяких посторонних смутьянов, вертели руки карманникам и незаметно сдавали жандармам в форме, а те волокли щипачей в участок, дабы с особой жестокостью принудить к добровольному сотрудничеству и выпытать всю подноготную про хавиры и малины, где могло гнездиться подполье заговорщиков.

Щавель, Карп и примкнувший к ним Манулов протиснулись к полицейскому кордону, оцепившему место преступления. Крупные куски и трупы уже были убраны. Первым оприходовали генерал-губернатора. Ещё не рассеялся дым, как филеры в штатском отогнали от трупов мародёров, произвели медицинское вмешательство, однако нашли тело губернатора бездыханным, и карета скорой помощи увезла его в анатомический театр.

— Проходите, проходите, господа хорошие, не задерживайтесь, — корректными штампами тараторил городовой, оттесняя зевак, чтобы не потырили разбросанные взрывом ценности. — Нечего тут смотреть, ничего не случилось, обо всём узнаете в своё время.

Дюжий пристав хотел отогнать и троицу, но Манулов показал ему бордовый аристократический билет, и полицейский, наткнувшись на ледяной взгляд Щавеля, решил не связываться, а переключился на народец попроще, который стал гнобить с удвоенной силой. Вызывающая надменность высоких господ пробуждала в нём чувство провинциальной неполноценности. Благородные же, набравшись впечатлений для обсуждения, сами потянулись прочь, предвещая обильный доход продавцам деликатесов, курительных смесей и напитков.

Возле своих ног Щавель увидел палец. Мраморно-белый, с ярким накрашенным ногтем, лохмотьями на месте обрыва и тёмным ободком от кольца, он лежал на чистом булыжнике мостовой. Самого кольца не было.

* * *

— Задали Ерошке заботы, — пробасил Карп, обращаясь к Манулову как к человеку понимающему. — Он теперь свою табакерку сгложет и до крови из носу доработается.

— Кто есть Ерошка? — осведомился Щавель.

Господа направлялись от интересного места в не менее интересное заведение «Жанжак», рекомендованное искушённым в куртуазных ресторациях издателем.

— Начальник сыска, — Карп наезжал в Муром ежегодно и знал о столичных персоналиях поболее ингерманландского боярина.

Манулов же в очередной раз проявил учтивость к гостям и пояснил развёрнуто:

— Ерошка Пандорин-сын занимает у нас пост начальника сыскной полиции. Примечательный, надо сказать, персонаж. Сын губернаторской ключницы Пандоры Аватаровой, был выкуплен ею из рабства и отдан учиться. С детства проявлял выдающуюся память и смекалку, в училище стучал на одноклассников. Посредством знакомств ключницы генерал-губернатора, в которого, как говорят старожилы, уродился чуть менее чем полностью, Ерошка был пристроен к службе в канцелярии, а после раскрытия громкого дела канцеляристов, получил направление в полицейскую академию. Выпустился экстерном ввиду процесса против коррумпированных преподавателей, свидетелем по которому выступил в суде, и быстро выслужился.

— Способный ученик, — молвил Щавель, сознающий выгоду предательства, но не терпящий предателей как таковых. — Нелегко ему, должно быть, служится в одиночестве, будучи окружённым стукачами и лизоблюдами.

— Оттого и работает эффективно, — тонко улыбнулся Манулов, — что постоянно чувствует себя под контролем коллег и товарищей, которые рады порвать при первом удобном случае, но никак не могут уловить оный. А вот, кстати, мы и пришли.

Заведение «Жанжак» располагалось в двух кварталах от площади, на купеческой стороне. Владелец заведения Жанжак Тырксанбаев весил не менее девяти пудов и был большим мастером в изготовлении басурманских явств. Тут подавали бешбармак, самсы, манты и прочие блюда степняков, один запах которых насыщал голодных. Почему-то в варварскую чайную тянулись творческие личности и прочие нетрадиционно мыслящие люди. Показное потребление чужеродности, по их мнению, должно было демонстрировать инаковость и доказывать окружающим превосходство потребителей, нарочито выглядящими не такие как все. А может просто хотели вкусно поесть. Заведение занимало весь первый этаж каменного дома и имело по случаю лета вынесенный на кирпичный тротуар помост с перилами, уставленный столами и стульями. Веранду кафе облюбовали котолюбы — благодушные дамы и господа с разномастными котиками на коленях. Издалека слышались реплики извращенцев:

— Погладь котэ. Погладь котэ, сука!

— Давай я поглажу твоего котэ.

— А теперь ты погладь моего котэ.

— Разрешите поласкать вашу киску.

— Ласкайте хоть языком.

«Не оскоромиться бы», — подумал Щавель.

Отлов Манулов однако же провёл спутников вовнутрь, где было полно свободных мест. Заблаговременный исход с площади имел свои плюсы. Скоро публика должна была набиться как негры в трюм, загрузить своими капризами кухню, однако достойные мужи успели вовремя, как и положено порядочным людям.

— Пить что будете? — прощебетала молодая кызым в длинном красном платье и белом передничке, приняв заказ на кушанья. — Пиво, арак, кашаса, метакса, чача? Есть свежий кумыс.

— Откуда у вас кумыс? — не поверил Щавель.

— С конезавода Жеребцовых-Лошадкиных, — привычно протараторила кызым.

— Кумыс? — глянул Щавель на спутников.

— Рекомендую, — улыбнулся Отлов Манулов.

— Неси большой кувшин.

Сделав заказ, можно было расслабиться и осмотреться. Ресторанный зал был освещён с бережной тусклостью, располагающей к задушевным беседам. Странно одетые молодые люди кучковались за соседним длинным столом, тыкали пальцами в светящиеся дощечки, напряжённо пялились в них, будто оттуда что-то манило. Каждый был словно сам по себе, но молодые люди обменивались репликами настолько осмысленно, что создавали впечатление живого общения.

«Одержимые», — подумал Щавель.

— Что это с ними? — поинтересовался он у знатока великомуромской жизни.

— Попали в сеть и не выберутся никак, — печально улыбнулся Манулов. — Китайцы привозят из Поднебесной много странных вещей, вред от которых постижим далеко не сразу. Кто бы мог подумать, что всего за год самая яркая молодёжь, которой на роду написано занять управленческие должности, превратятся в стайку увлечённых долбёжкой дятлов, ничего не видящих вокруг себя. И совсем перестанут покупать бумажные книги, — добавил издатель с плохо скрываемой досадой.

«Китайское колдунство, направленное на подрыв государственных устоев» — постановил Щавель и заметил как бы невзначай:

— Мы-то в этой нашей Ингерманландии считаем, что всё зло от басурман.

— До Святой Руси новости доходят не быстро, — деликатно пояснил Манулов. — Если Железная Орда является для нас вероятным противником номер один, представляющим, главным образом, военную опасность, то китайцы действуют тихой сапой. Они вливаются на Русь нескончаемым потоком, сами надевают оранжевые жилеты мусорных рабов, оставаясь при этом вольными, но работая только за еду, и начинают подгрызать основы коренной культуры. Они приносят свои обычаи, свои зловещие гаджеты, свои курительные смеси и губительные соли, своих гнусных домашних животных и женщин, приносящих приплод, который съедают далеко не весь. При этом поток прибывающих не иссякает. Глядишь, у тебя под боком уже целый муравейник, а в муниципалитете начальником департамента коммунальной службы сидит самый жирный китаец со своим штатом, потому что городу так легче общаться с мусорщиками. Затем китайские купцы начинают внедряться в нашу торговую палату, потому что правила регламентируют размер вступительного капитала, но никак не национальное происхождение членов.

— Потом купцы голосуют деньгами за нового губернатора, — мрачно добавил Карп.

— У нас так, — подтвердил издатель. — Выбирает купечество из числа своих выдвиженцев. Я купец второй гильдии, у меня два избирательных голоса. У купца первой гильдии — целых три, но таких мало. Гораздо хуже, что купцов третьей гильдии, пусть с одним избирательным голосом, больше всего, и число их растёт за счёт китайцев. Великий Муром богатеет от их взносов и благотворительных пожертвований, но взамен даёт избирательное право.

— Действующего генерал-губернатора убил китаец, — бесстрастно заметил Щавель.

— Вот именно! — воскликнул Манулов, отодвигаясь от стола, на который кызым, мило улыбаясь, поставила запотевший кувшин и три пиалы.

«А ведь она китаянка!» — у старого лучника словно пелена с глаз упала — заходя в степняцкое заведение, он по умолчанию принял тот факт, что и прислуга будет из степняков, но ею оказались переодетые китайцы. Кызым оказалась ходей, и ещё неизвестно какого пола!

Потрясающее открытие Щавель залил наполненной до краёв пиалой. Кумыс в самом деле оказался превосходным. Он пощипывал язык и удивительным образом бодрил. Молодые люди за соседним столом всё тыкали пальцем таблички, зачарованно глядя в них. После второй пиалы Щавелю помнилось, будто на скамьях сидят пустые оболочки, а душа канула целиком внутрь китайского изделия, не может вырваться оттуда и отчаянно призывает продолбить стекло.

Командир помрачнел.

— Если ситуация такова, как ты говоришь, — изрёк он, уставившись на Манулова взглядом, который не лишённый творческой жилки издатель определил как уничтожающий, — должно силами городской стражи при поддержке армии захватить всех китайских купцов разом, заковать в железа и провести дознание, в ходе которого пройдут честные, беспристрастные выборы, а по завершении следствия имущество виновных очуждить в казну.

— Так неможно, — со страхом возразил Манулов. — Если такое случится хоть один раз, это напрочь подорвёт торговлю и доверие купечества. Мэр не решится.

Слова Щавеля словно выкатывались изо рта ледяными глыбами прямо на стол и вызывали онемение членов:

— Только плеть! Только топор! Иначе следующим губернатором будет китаец. А он ещё и генерал, значит, ждите набора ходей в армию. Потом в колодки будут заковывать уже вас и, что куда хуже, конфисковывать ваше имущество.

Манулов долго думал, мощно соображал. В глазах светилось то, что поэтически одарённый раб из его литературного цеха назвал бы стремительным полётом быстрокрылой мысли.

— Не конфискуют, — осмелился возразить Манулов, просчитав все за и против. — Так они не только бизнес на корню подорвут, но и воевать придётся со всем народом. Необученная армия из китайских призывников проиграет объединённому войску других городов Великой Руси, а потом взлетит разбойничья дубина крестьянской войны и размозжит голову китайскому дракону окончательно. Ничего подобного даже в Сибири не случалось. Ходи, как муравьи, корни подгрызть умеют, но воины из них никакие. Я знаю, не в их характере открыто конфликтовать. Прежде всего, война подорвёт торговлю, а китайцы обожают четыре занятия — торговать, жрать, стричься и размножаться. Это столпы их мира, как ножки у стола, на которых зиждется Поднебесная.

— А ты, легкомысленный, — обронил Щавель.

Манулов помотал головой:

— Отнюдь. Я их знаю, давно здесь живу. Хотя ты навёл меня вот на какое соображение. Если сейчас ходи соберутся и выдвинут своего кандидата, он будет русским. Самым славянским, самым неподкупным, который будет говорить правильные слова и вызывать всеобщее доверие. Даже избиратели с других сторон признают его достойным генерал-губернаторской должности, пусть на своём месте он и начнёт потворствовать китайским купцам. Я знаю двоих подходящих, которые идеальные русские и впишутся за китайцев. Ерошку Пандорина-сына и министра путей сообщения.

Помолчали ввиду жанжаковой кызым, которая принесла здоровенный поднос с исходящим духмяным паром мисками. Отведали, пока с пылу, с жару. Запили бодрящим кумысом.

«Путей сообщения, значит», — пальцы старого лучника стиснули рукоять изделия мастера Хольмберга из Экильстуны.

— Была в допиндецовые времена легенда «золотого миллиарда», — отдуваясь, выдохнул Карп, с нажористых явств знатного работорговца ажно пот прошиб. — Так называли миллиард китайцев, расстрелянных лично Сталиным. Ходи в ту пору плодились куда пуще, нежели в наши дни, их численность надо было постоянно регулировать. Вот и казнили в промышленных масштабах, но тогда есть человечину было не принято и трупы неэффективно зарывали в яму с хлоркой.

— Дикие были времена, — загоревал Отлов Манулов. — К счастью, наступил Большой Пиндец, после которого воцарилась эпоха нравственного прогресса.

— У Великой Руси два союзника — работорговля и каннибализм, — отчеканил Щавель.

— За это и выпьем, — поспешил наполнить пиалы издатель.

— Что мне в Муроме нравится, — благодушно пробасил Карп, — на улице бродячую шавку не встретишь и все кошки домашние. Ни крыс, ни ворон, ни голубей. А всё благодаря китайцам.

— Что мы сейчас едим? — прохладным тоном осведомился Щавель.

— «Жанжак» — место халяльное, — успокоил его Манулов. — Санинспекция отсюда не вылезает. Жирует в три смены. А насчёт китайских купцов я вот что хочу сказать. Если выборы пройдут в их пользу, они накопят сил и средств и принесут большой бизнес к вам на Святую Русь.

— Пусть приходят. Мы басурман гоняли, — ответствовал старый лучник.

— Они придут с деньгами, а не с оружием. Москва не устоит.

— Уже не устояла. Я только что оттуда.

— Слышал о тебе, — с пониманием улыбнулся Отлов Манулов. — После того, как ты зашёл в Москву, менеджеры побежали из неё как тараканы, а народ оживился, потому что русскому с москвича взять не грех.

— Русскому с москвича не взять — грех, — поправил Щавель. — Нагляделся в дороге на эту падаль. Я бы и сейчас не отказался вернуться в Москву с пожеланиями всяческого добра. Вся гниль по стране расползается именно оттуда.

— Здесь есть некоторая неточность, — осторожно начал Манулов. — Москвич — это не национальность, а профессия. Когда в Москву придут китайцы, они за три года станут москвичами гораздо большими, чем жители, которые в ней родились.

— Их там уже с допиндецовых времён злая стая, — возразил Карп.

— Это простые люди, а придут китайские купцы с капиталом и своими эксклюзивными товарами, зная, что тамошние клиенты падки на исключительные вещи. Закрутится обширная торговля. Где торговля, там согласие, как в Великом Новгороде с греками. Их, я слышал, недолюбливают из-за некоторых особенностей античной культуры, но мирятся с присутствием по причине несомненной выгоды.

— Они безобидные, — сказал Щавель. — От греков никогда не видели зла.

— От китайцев у нас тоже одна польза, только от губернатора мокрое место осталось, — аргумент Манулова был неоспорим. — Святую Русь удерживает на плаву лишь традиция наследования или узурпации власти. В Великой Руси власть перелетает из рук в руки как ночная бабочка.

— Поэтому у вас такой бардак, — отрезал Щавель. — Власть не дают, власть берут и крепко держат при себе как жену. Это злое безумие — выбирать себе царя. Что здесь, что в Орде. Неудивительно, отчего вы боитесь любую плесень. Вы дорожите выгодой, ставя её выше чести, и считаетесь не только с басурманами, но даже с китайцами.

— Зато у нас есть торговая палата, крупнейший в мире невольничий рынок, оперный театр, гвардия ахтунгов и не самое худшее издательство. Моё, — с вызовом загнанного в угол зверя возразил Отлов Манулов. — Репрессии не наш метод. По той же причине избегают репрессий наши соседи.

Щавель не счёл нужным возражать. Он сидел лицом к двери и смотрел на входящих. В зал то и дело подваливали зеваки с площади, среди которых затесался высокий широкоплечий парень с обветренным, но простоватым лицом. На фоне загорелых мачо, брутальных позёров, мускулистых ахтунгов и наглых бретёров он даже не особенно выделялся. Короткая кожаная куртка с кокетливо оторванным правым рукавом и обносившаяся лесная одёжа выглядели настолько дико, что среди гламурной публики парень казался своим. Щавель не сразу глазам поверил, сначала подумал, что обознался.

— Что ты тут делаешь, сынок? — громко спросил он.

— А ты? — вытаращился Жёлудь.

* * *

Для Жёлудя день выдался настолько чудесный, что из Мурома расхотелось уезжать. Он бродил по улицам, предоставленный самому себе, жадно впитывая местный колорит. Утро с отцом и Карпом прошло в работорговом раю. Прежде Жёлудь и вообразить не мог, каким бывает невольничий рынок. Длинная лавка с железными кольцами, а то и простое бревно перед пыльным пятачком на базарной площади, вот и весь торг, который довелось видеть в Тихвине и окрестностях. Чаще же сделки совершались частным порядком: зашёл человек к человеку, состряпали купчую, опрокинули рюмку водки и повели работника на новый двор. Тем более впечатлил парня размах товарооборота Великого Мурома. Здесь билось настоящее сердце города, наполненное живой кровью. Огроменная площадь была обнесена вместо стен четырёхэтажной гостиницей с решётками на окнах, где работорговцы могли разместить двуногий груз. Из нумеров выглядывали бородатые хари — белые, смуглые и даже лишённые растительности африканские. Печально, а иные пытливо зырили на волю первоходы, цеплялись за решётки побелевшими от гнева пальцами, исторгали из груди проклятье деспотам и тиранам. По-скотски тупо смотрели на мир перекупленные не впервой. С бабьей стороны, исправно отделённой от мужескаго конца, доносился плач и причитания. Худо переносили бабы неволю, хотя, казалось бы, чего плакать и причитать? — живи, да радуйся смене обстановки за чужой счёт. Только не умели дуры деревенские мыслить позитивно, а по гендерному несовершенству своему ударялись в душевные терзания, находя в горести утеху, кою мужики отыскивают в травле баек и азартной игре. Пожив такой жизнью пару дней, край, неделю, раб переходил к другому собственнику.

Карп сбыл мужиков командира Щавеля в течение часа. Боярину требовалось подготовиться к обеду у мэра, и он не мелочился. Пока стояли в очереди на торговый помост, Жёлудь ошивался по рынку и приметил активность местных рабов. От пригнанных невольников они отличались наличием ошейника и тягой к самореализации. Рабы читали газету «Из рук в руки», совещались промеж собой, обсуждая актуальность рабовладельцев, отслеживали господ на подъёме и шли молить самого перспективного, чтобы выкупил у прежнего хозяина. Карп растолковал молодому лучнику, что по субботам это дозволяется. Свободный рынок Великого Мурома способствовал рабу раскрывать свой вещный характер, проявлять инициативу и предприимчивость. Из таких получались самые лучшие давальцы в лавках, помогальники в оптовой торговле и даже ключники. Виденные Жёлудем мобильные рабы представляли собой наглое говорящее имущество, выглядели борзее стаи колымских либерастов, и парень с замиранием в душе представлял, как ведут себя самые прошаренные из них, кто уже выбился в люди. Здесь был настоящий тренажёрный зал невидимой руки Рынка. Накачавшись, Рынок распускал свои невидимые руки и трогал соседей за влажное вымя, выдаивая денюжку по взаимному согласию сторон.

Деньги так и сочились изо всех щелей переполненного богатством города. Жёлудь, которого Щавель отпустил гулять до вечера, бродил по улицам и поражался вычурности фасадов. Балконы купеческих домов поддерживали могучие каменные мужики — атланты, а в стенных выемках прятались от дождя и ветра стройные мраморные бабы с цветами и корзинками — кариатиды, если по-гречески. У перекрёстков больших улиц стояли каменные тумбы, густо оклеенные афишами. В глаза бросилась самая крупная, налепленная на мучном клейстере поверх устаревших. Жёлудь, задумавший воспользоваться походом для повышения уровня культуры, остановился и начал разбирать буквы. Афиша сулила грандиозное представление:

СПЕШИТЕ ВИДЕТЬ!

ТОЛЬКО ОДИН УИК-ЭНД В ГОДУ!!!11

7 и 8 июля 2334 года в 19:00 по башенным часам

НА АРЕНЕ ЦИРКА

Эльфийские наездницы на горячих арабских скакунах

Виртуозные китайские эквилибристы

Басурманский престидижитатор

Клоуны-дегенераты

Смертельный номер: прыжок из-под купола цирка вниз головой на бетонную плиту

Бой мерчендайзера с дистрибьютером

Борьба в грязи: Гаянэ против Шаганэ, Женщина-кошка против Женщины-суки, Человек-паук против Человека-тапка

ДЕЛАЙТЕ СТАВКИ!

При кассе работает тотализатор

Будут использованы последние ресурсы, истрачены сотни нефти и просраны все полимеры!

ТАКОГО ВЫ ЕЩЁ НЕ ВИДЕЛИ

Покупайте билеты в кассе цирка. Билеты, купленные с рук, лишат вас половины удовольствия.

Парень аж рот раскрыл читаючи. До того захотелось ему посмотреть представление, что все мысли устремились к обещанной феерии. В ней мнилось великолепным абсолютно всё: эльфийские наездницы, экзотические поединки, клоуны и колоссальный перерасход ресурсов. Бормоча «Потому что я с севера что ли…», Жёлудь брёл по улице и незаметно для себя оказался на площади возле полосатой палатки с нашитыми буквами КАССА. Вырезанные из разноцветной ткани такой сигнальной расцветки, что не могли остаться незамеченными, они намекали на волшебную магию балаганчика бродяг. Небритое мурло проходимца в окошечке кассы гарантировало порочность шоу на все сто сорок шесть процентов, а может быть и больше.

Жёлудь не мог не купиться. Он занял место в конце небольшой очереди и в ожидании изучил приколотую булавками бумажку с накарябанными от руки расценками.

ПРАЙС-КУРАНТЪ

Место в первых рядах — 5 рублей

Средние ряды — трёшка

Задние ряды — рубль тридцать

Гомосекам вход бесплатный, места стоячие

Благодаря мародёрству, парень оброс не только носимым имуществом, но и наличными средствами. Он взял билет в средних рядах, отказался от сомнительного предложения поставить на борцов и отправился вниз по улице, чувствуя себя настоящим горожанином. Цирковой билет в кармане сделал молодого лучника другим человеком. Лесной парень чувствовал себя на голову выше окружающих, которые не получили возможности увидеть сказочное представление и оттого копошились в слякоти будней подобно навозным червям, не замечая праздника, который был рядом с ними, только руку протяни. Жёлудь подумал, что начал разбираться в жизни и что красный платок Михана не был такой уж дурацкой покупкой, как вначале казалось по невежеству.

Размышляя так, парень незаметно для себя сошёл с купеческой стороны на задворки улицы Куликова. Здания вокруг подозрительно ветшали. Потянулись кварталы оптовых складов, мощных как крепости пакгаузов из красного кирпича, питающих универсальные магазины. Складские ряды сменились жилыми, с домами попроще, в три этажа. На нижних держали букмекерские конторы, ломбарды, торговали готовым платьем и дешёвым инструментом, из подвальных кабаков тянуло тошнотворной вонью. «Богатых ательёв нет, — отметил Жёлудь. — Фешенебельность кончилась. Ладно, была не была, пойду, куда глаза глядят, может, чего интересного найду. Дам крюка. Раз уж решил город посмотреть, негоже разворачиваться на полдороге».

Город бурлил так, что шагов не было слышно. Жёлудь заметил, что стал обращать внимание на мелочи, на которые не обращал внимания раньше. Сосредоточенность, рождённая в спартанских условиях вехобитского сарая, прорастала и давала плоды.

Он спустился по улице Эксплуатационной и очутился на Коммунальной, в полноценном рабочем районе, с торцевыми мостовыми и без фонарей. Архитектура его состояла из закопчённых кирпичных сараев и деревянных бараков. Жили здесь без отрыва от производства. Это были пролетарские кварталы, где вольная чернь теснилась с фабричными рабами. Здесь ошивались босяки и лохмотники, со скамеек зыркала буркалами бродяжня, до ушей доносился дохающий кашель слабых грудью испитых мужичков. Их сутулые жёны, которые были квёлыми ещё в девицах, безуспешно рядились в платья поярче и румянились ядовитой шпаклёвкой, чтобы придать лицу здоровый цвет. Место было лихое — куда ни плюнь, попадёшь в рванину. Субботний день ещё не был в разгаре, а по дворам шаталась пьяная молодёжь, бездумною лихостью своей подавая пример старшим, которые после пятничной гулянки только начинали раздупляться. Возле сточных канав играли дети с недовольными морщинистыми рожицами. Пускали кораблики из бумаги, плевались в прохожих, охотились с рогатками на голубей.

Пройдя по Рабфаковской улице, Жёлудь не без удивления заметил примыкающие к ней ажно целых три Рабфаковских переулка — Первый, Второй и Третий. Как исправные выводковые камеры в доме рачительного муравья росли вплотную друг к дружке жёлтые корпуса общежитий заводского имущества, где рабы плодились и размножались, принося халявное потомство к вящему достатку хозяев. Тут же был заводской родильный дом, обнесённых кованым забором с чахлым садом и гравийными дорожками. В нём и появлялась на свет та захудалая срань, коей были запачканы дворы и проулки, составляющая трудовой актив Великого Мурома.

Человек прохожий возбуждал в старожилах лёгкий внешний интерес, смешанный с безотчётным опасением. Здесь никто не ждал от незнакомца милости и, хотя сам мог оказать её по бедняцкой отзывчивости, был готов к внезапному нападению.

Выкатившаяся со двора компашка сразу не глянулась Жёлудю. Молодой лучник сделал морду кирпичом и скользнул по ним равнодушным взглядом, стараясь однако не встречаться глазами, чтобы не восприняли как вызов, но и не отворачиваясь, чтобы не приняли за нерешительность. Их было трое. Посредине шла похабно коротко стриженая девка в линялых синих парусиновых портках и кожаной куртке. Мучнистого цвета лицо украшал фингал под левым глазом. Два молодых пролетария выглядели посвежее. Мелкий, тощий и какой-то дёрганный парень в чёрном кожане был типичный порожденец городских трущоб, где мужики, казалось, появлялись на свет со сломанным носом. Он уверенно мог похвастаться богатой родословной муромских низов. Другой, вихрастый и розовощёкий, был повыше и покрепче Жёлудя. Доставшийся от родителей изрядный запас здоровья выдавал приехавшего из деревни на завод работягу в первом поколении.

Именно он со всего маху задел плечом проходящего мимо Жёлудя. Парня качнуло, а пролетарии профланировали себе дальше, как ни в чём не бывало. Жёлудь остановился и обернулся.

— Смотри, куда прёшь! — вспыхнул парень.

Пролетарии ожидали такой реакции, потому что дружно развернулись и ломанулись к нему.

— Чё хамишь? — быканул задевший его пролетарий.

— Проблем ищешь? — подскочил хилый.

Жёлудь не любил драться, но вырос со старшими братьями и выучился воздавать сторицей, выстаивая против превосходящих сил противника. К счастью, хилый тормознул, не решаясь сунуться первым. Рослый, которого Жёлудь про себя окрестил добрым молодцем, с ходу маханул рукой, как оглоблей, целя в ухо. Лучник отвернулся, кулак скользнул по затылку. Жёлудь, пригнувшись, отпрыгнул.

— Дай ему по гыче, Хомут! — крикнул хилый.

Добрый молодец ринулся в атаку, но Жёлудь встретил его ногой. Угодил в тазобедренный сустав, вложив в пинок всю массу тела. Нападающий сложился как китайский ножик и заскользил на заднице по тротуару.

— Чё ты, да чё… — забухтел он, поднимаясь, удар прошёл безболезненно.

— Ногами дерётся как эльф распетрушенный! — взвизгнул хилый. — Таперича держись!

Он вытащил из кармана и нацепил на пальцы кастет.

— Обойди его, Рахит, — распорядился добрый молодец Хомут, деловито вытряхивая из рукава что-то увесистое в кожаной мошонке, прицепленное к запястью сыромятным шнуром на петле.

Бледная девка привычно сдала к стене дома, чтобы не попасть под раздачу.

Ещё можно было убежать, но норов, проросший в вехобитских застенках, дал себя знать. «Я не отступлюсь!» — стиснул зубы Жёлудь и выхватил нож.

Прицепленный вдоль пояса подвязками ножен по всей длине, он был полускрыт отвисшей рубахой и в глаза не бросался. Тем неприятнее стало его появление в руках, казалось бы, безоружного парня, мигом уравнявшее жертву с преступниками. Такого коварства молодые пролетарии простить не могли и кинулись на подлеца, забыв об опасности и оставшемся дома среди пустых бутылок благоразумии.

Жёлудь следил за ними в оба глаза, легко маневрируя. Молодец крутанул в воздухе кистенём, тщась напугать, а Рахит по-шакальи рыпнулся, обозначая удар в спину, но даже не коснулся, боялся попасть под нож.

— Рыло вспорю! — Жёлудь скользнул вбок, махнув клинком. Хилый шарахнулся.

Пролетарии опять повторили атаку, отвлекая по очереди и следя друг за другом во взаимном ожидании, кто нападёт первым.

— Ссыте, сосунки?

В Тихвине эльфийские примочки удавались Жёлудю плохо, но муромские парни были не закалённые и повелись. Уклоняясь от свистящей у лица мошонки, молодой лучник приметил, как вздулись вены на шее здоровяка, и подначил, развивая успех:

— Да какие вы сосунки, вы сосуны. Сосёте друг у друга по ночам, вам и баба не нужна.

Этим он удачно задел потаённые струны души Рахита. Должно быть, тощий чуял за собой косяк и боялся разоблачения. До сих пор нож держал его на расстоянии, но сейчас Рахит не стерпел. Он змеёй ныркнул вниз и ткнул кастетом в почку. Конский удар ногой назад впечатал подошву в рёбра. Рахит отлетел и завалился в канаву, откуда начал истошно кашлять. Жёлудь пуганул клинком добра молодца, с пробуждающимся хищным интересом наблюдая за оставшимся один на один противником.

Видя, как лихо залётный фраер убрал кореша, Хомут на мгновение стушевался. Однако подогреваяемая алкоголем решимость вернулась к нему. Добрый молодец напал словно тигр, всерьёз вознамерясь достать чужака.

До последнего избегая резни, Жёлудь встретил его, тем не менее, жёстко. Сенсэй, прозванный за свой взрывной характер просто и незатейливо — опаляющий взглядом тренер Гексанитрогексаазаизовюрцитиэль, работающий в полную силу, учил не сдерживаться.

С ноги в колено, копчиком в кадык и пальцем в глаз до затылка. Хомут лишился сознания прежде, чем коснулся спиной земли.

Жёлудь подобрал выпавший лут. Из Хомута вывалились пять крышечек от ньюка-колы, а Рахит обронил никелированный кастет с шипами, за который на рынке можно было что-нибудь да выручить.

Стриженая девка отделилась от стены, смело приблизилась. У неё было дряблое лицо, на котором виднелись мелкие шрамы, видать, судьба частенько поворачивалась спиной.

— Водки купишь? — по-мужицки прямо спросила она.

— Куплю, — брякнул молодой лучник, сам себе удивляясь, но не в силах противостоять такой наглости.

— Тогда пошли, — девка схватила его за рукав.

— Куда? — вырвался Жёлудя, ещё не остывший после драки.

В канаве дохал и крёхал Рахит, а Хомут вовсе не подавал признаков жизни. Прохожие остерегались и шли по другой стороне улицы. Из окон, с завалинок, из-за палисадов глазели плебеи. Надо было срочно уносить ноги.

— Со мной. За мной!

Девка крепко взяла его за руку и потащила во дворы с целеустремлённостью муравья, доставляющего в свой хвойный дворец жирную гусеницу. Не оглядываясь, она маршировала широким твёрдым шагом, Жёлудь еле поспевал за ней. Девка торопилась. То ли трубы горели, то ли спешила увести финансового донора, пока не подоспел городовой.

Пересекли квартал, выскочили на улицу Металлистов, завернули в Слесарный переулок. В лавке Жёлудь взял две поллитры джина «Победа», расплатившись частично крышечками и добив деньгами по курсу. Девка провела задворками к бараку, приютившемуся в глубине микрорайона, на диво пустынному в разгар дня. В общем коридоре со скрипучими половицами девка отперла обшитую дерматином и подбитую по бокам ветошью дверь, впустила гостя в комнату, сразу же затворилась.

— Не шуми, — бросила, как будто скрываясь. — Проходи, присаживайся.

Жёлудь смущённо пробрёл к столу, в голове не было ни единой мысли.

— Видишь, я тока одна живу, — в голосе девки почудилась то ли гордость, то ли горесть. — Давай сначала накатим.

Жёлудь, почему-то оробев, выставил бутылки на потёртую, но чистую клеёнку. Комната застенчиво выставляла напоказ стигматы опрятной бедности. Неказистая мебель сменила не одного владельца. Облезлая дверца одёжного шкафчика перекосилась на полуоторванной верхней петле. Выходящее в палисадник окошко прикрывала серая застиранная занавеска. Единственным ярким пятном являлась кровать, аккуратно застеленная лоскутным одеялом.

— Успеем, не пялься, — усмехнулась девка, чувствуя себя дома всё увереннее.

Сполоснула под рукомойником оставленные в раковине гранёные стаканы, плеснула из ковшика в жестяную кружку воды.

— Банкуй, спонсор.

Жёлудь соскоблил сугруч, рискнул поддеть кончиком ножа пробку, но не обломал клинок и пробку не поддел, только расковырял в хлам.

— На вот штопор, так ты всю жизнь промучаешься, — в голосе девки просквозило нетерпение.

С штопором дело пошло на лад. Жёлудь набулькал в стаканы мутноватой жидкости с едким запахом ёлочки, призванным заменить выдержку в можжевеловой бочке.

— Вздрогнули, — девка схватила стакан, на миг задержала возле рта, кокетливо посмотрела на Жёлудя. — За знакомство!

«Мы даже не представились», — обескуражено подумал парень, но ничего конструктивного предложить не сумел, мозги словно отшибло, и потому лишь поддержал:

— За знакомство.

Девка опрокинула в пасть стакан, тут же запила водой. Жёлудь влил в рот джин. «Дрянь какая, — поёжился, но проглотил, выдохнул, в нос ударило резкой вонью сивухи, настоянной на хвое. — По цене и отрава».

— Чего не запиваешь? — удивилась девка.

— Я никогда не запиваю, — в свою очередь удивился Жёлудь. — Зачем?

«Хотя попьёшь такое годами, научишься запивать, — тут же сообразил он. — Воистину, где нужда и голь, там драка и алкоголь».

— Нюра, — протянула девка ладонь.

— Жёлудь, — невольно улыбнулся молодой лучник, скрепляя знакомство пролетарским рукопожатием.

— А ты, смешной, — ни к селу, ни к городу сказала Нюра. — Бойко их уделал. Я думала, пацаны тебе витрину начистят, а ты их без ножа завалил.

— Они пьяные были, — скромно признался Жёлудь. — Ни к чему нож пускать.

— Тоже верно, — согласилась Нюра. — Привыкнешь всё решать через нож, отучиться будет сложно.

— Кто они такие? — как бы из чистого интереса, для поддержания разговора спросил Жёлудь, вложив во фразу смысл: «Не придут ли сюда мстить?»

— Так, пацаны с раёна. Их тут все знают, но за них никто не впишется, — совершенно правильно считала все смыслы девка и деликатно двинула бровью на стаканы: — Чтоп не простаивали.

Жёлудь набулькал «Победы». Они с Нюрой с полуслова понимали друг друга. Раньше у лесного парня такого никогда не было.

— Ух, дрянь бодяжная, — перевела она дух и пустила кружку по клеёнке. — Жизнь моя жестянка.

Нюра скинула куртку с плеч, рукава застряли на локтях.

— Чего смотришь, снимай, — она нетерпеливо встряхнула плечами.

Под курткой была серая кофта с расстёгнутыми верхними пуговицами.

Жёлудь замешкался, чуть не сбил стакан, неловко стащил куртку, скомкал, не зная, куда её сунуть, и забросил далеко на кровать. Попал.

Нюра обхватила его за шею, прижалась, качнула бёдрами. Бока у девки оказались мягкими, а сама она ласковой.

«Так красный пролетарий находит свою ударницу труда», — думал Жёлудь вместо того, чтобы полностью растворяться и куда-то там уноситься, как обещали запретные книги, тайком читанные на чердаке. Первый секс оказался точь-в-точь такой, как рассказывали не ведавшие любви мальчишки в Тихвине. Ничего нового для себя Жёлудь не открыл. Был только удивлён, как нелегко реализовывать на деле разнообразие поз, что в старинных книгах казалось довольно просто.

— А ты, затейник.

Они лежали в мокрой постели. Девка курила, вторая бутылка джина пошла в ход.

— Ты из Москвы?

— Из Новгорода, — соврал Жёлудь.

Ему не хотелось раскрывать родовое гнездо, а хотелось показаться городским, из настоящей столицы. Почему-то он был уверен, что захолустное происхождение Нюру разочарует.

— Круть, — Нюра выпустила вверх толстую струю дыма. — Чего у нас делаешь?

— Да так, — смутился Жёлудь. — Дела…

Нюра обиделась, хоть и не рассчитывала, что парень вывалит всю подноготную.

— Знаешь, почему в Муроме рабы в бане не парятся? — задала она гостю бородатую загадку, чтобы сменить тему.

— Почему? — опешил Жёлудь.

О таких традициях Великого Мурома ему не доводилось задумываться. Возможно, обычай, сложившийся под сиюминутным влиянием давнего казуса, не имел рационального объяснения вовсе.

— Это ты ответь почему.

Молодой лучник задумался. В школе он не был в числе успевающих. Читал плохо, оттого науки давались с большим трудом. И сейчас, когда они могли пригодиться, шестерёнки в голове проворачивались со скрипом.

Перебрав варианты, он выдавил наиболее, по его мнению, вероятный.

— Чтобы не запомоить баню своим нечистым присутствием. Наверное, даже баню не как конкретное здание, а саму идею бани как умопостигаемую вечную сущность, составляющую трансцендентный мир истинного бытия. В онтологическом понимании, — добавил лесной парень.

— Потому что ошейник обжигает! — засмеялась Нюра грудным смехом довольной женщины.

Уже не понимая, как она раньше казалась такой похабной, и дивясь этому, Жёлудь потянулся к ней, но шум снаружи окатил ушатом ледяной воды. Парень слетел с кровати, отогнул занавеску, прильнул к окну. Из-за угла, будто выброшенный пружиной, выметнулся китаец в рубахе коробейника. На бегу подпрыгнул, оттолкнулся ногой от дерева, перелетел через палисад и вмиг был возле барака. Пронёсся под окнами. Хлопнула входная дверь, проскрипели половицы за стремительными шагами. В середине продолины отворилась и закрылась комната. Из-за угла выбежал дворник, полицейский и всполошенные граждане. Засуетились. Не найдя преследуемого, завертели головами, разбежались кто куда вдоль ограды, не догадываясь его преодолеть ввиду отсутствия сноровки. У них даже мысли не возникло перескочить забор подобно легконогому ходе.

— Чего подсекаешь? — заинтересовалась девка, не дождавшись объяснений. — Не боись, у меня не запалят, да мы не откроем, если что.

— У тебя тут какой-то летающий китаец живёт, — Жёлудь удостоверился, что ищут не его, и успокоился.

— У меня? — спьяну не врубилась Нюра. — У меня никто не живёт. Это у Вагиных угол снимают, давеча ходя как раз заселился. А у меня никого нет… Иди ко мне, милый.

— Ты знаешь, мне пора.

Погоня за окном протрезвила молодого лучника и недвусмысленно напомнила, что он чужой в этом городе. За избитых и покалеченных вполне могли придти и спросить. Утешало отсутствие на них ошейников — это значило, что рачительный хозяин не явится требовать компенсацию за испорченное имущество. Сами по себе вольные рабочие были мало кому нужны, а чутьё подсказывало лесному парню, что люди из этого района не пойдут жаловаться в полицию. Разве что сунутся в больницу, где будут отмалчиваться или врать о причинах увечья, а то и вовсе купят водки, промоют глаз и наложат самодельные повязки, обезболиваясь алкоголем до скончания выходных. В понедельник все пойдут на работу.

А на выходных прочешут район, выясняя, откуда взялся залётный пассажир и куда увела его Нюра.

Жёлудь похватал разбросанные шмотки и принялся облачаться.

— Уходишь… — девка лежала, наблюдала, затем через силу поднялась, плеснула в стакан джина, дерябнула, запила из ковша — кружка уже давно опустела. — Бросаешь меня?

Жёлудь забуксовал. От бабской придури иммунитета у него не было.

— Нет… Да ты что… Не бросаю я, — залепетал он, не находясь, как правильно ответить.

Девка расхохоталась.

— Не меньжуйся. Ты всё правильно сделал. Знаешь, я тебя обожаю. Рахит такая падла по жизни. Да и Хомут бычара конченый. Ты молодчага, — она обняла Жёлудя, протяжно и сладко поцеловала в губы, оторвалась, отворила шкафик. — Вона, надень, чтоб на раёне не признали, а то действительно проблемы возникнут.

На свет появилась видавшая виды куртка из толстой кожи на басурманской застёжке-молнии. Принимая дар, Жёлудь немало изумлялся щедрости голодранцев, не понимая, что люди, которым самим надеть нечего, чаще всего оказываются наделены сим достоинством.

— Что это у неё рукава нет? — позабыв, что дареному коню в зубы не смотрят. Жёлудь потрогал обрывки возле правого плеча.

— Крысокабан погрыз, — беспечно выдала девка. — Батина куртка, кровь я замыла. Да он не в ней умер, надевай, не бойся.

— Я и не боюсь, — после этих слов у Жёлудя назад хода не было.

Куртка сама взлетела на плечи. Жёлудь сразу почувствовал себя защищённее, процентов на двадцать.

— Вот так, застёгивайся, — Нюра вдела молнию в замок, застегнула до горла, отошла, полюбовалась, подбоченилась. — Сидит как влитая. А ты классный пацан! Я бы за тебя замуж вышла, зуб даю.

Жёлудь опять стушевался. Девка крутила им как хотела. Скажи она сейчас остаться, он бы остался.

— Не ссы, не захомотаю.

Пролетарские шутки были ему внове, но не показались обидными. Он даже находил в них определённое вульгарное очарование.

— Пойду я, — пробормотал он. — Не прощаемся.

— Ладно, пока, — великодушно отпустила его девка и добавила старинную формулу расставания: — Созвонимся.

На Жёлудя вдруг накатило что-то из глубин родовой эльфийской памяти.

— Я ещё вернусь, — неожиданно для себя пообещал он.

«Вот я дурак», — тут же устыдился молодой лучник.

Девка погрустнела. Видно, явственно представила остаток дня, проведённый в барачной клетушке наедине с бутылкой, полный тоски и бабьего одиночества.

— Ну, заходи, — с сомнением пригласила Нюра. — Я сегодня и завтра дома, в понедельник на фабрику. Ты у нас долго пробудешь?

— Точно не знаю, — пожал плечами Жёлудь. — Может, ещё задержусь.

Девка смачно поцеловала на прощанье. У парня аж голова закружилась, и выбирался он с квартала как в тумане. Впрочем, шёл верно. На улице Часовой, обильно украшенной вывесками с циферблатами и стрелками, спросил, как пройти к центру. Подвыпивший работяга дружелюбно растолковал, нимало не подивившись на обкусанную куртку, из чего Жёлудь сделал вывод, что сам стал похож на пролетария. Огорчаться или радоваться сему, было неясно.

Следуя в указанном направлении, Жёлудь быстро вышел на знакомый угол улицы Эксплуатационной и Куликова, за которой начинался фешенебельный центр, и поспешил верной дорогой. В кармане лежал цирковой билет, а часы Даздрапермы Бандуриной намекали, что парень не только успевает на представление, но и волен потусоваться.

В центре улицы были заполнены народом, и народ казался до крайности возбуждён. Всюду сновали жандармы и полицейские. Жёлудь вертел головой, ничего не понимая.

«Всегда по выходным так заведено? — поражался он бешеному темпу Великого Мурома. — Вот это город! Так жить — сбрендить можно».

Нервозное настроение снующих масс, быстрые, исполненные подозрения взгляды, торопливые разговоры, которые вели не стесняясь прямо на ходу, угнетали лесного парня. Захотелось забиться под крышу, передохнуть, обдумать щедро выданные с утра плюшки, пересидеть до начала циркового представления. Ориентируясь не столько по вывескам, сколько по запаху, Жёлудь оказался возле гламурного кабака.

«Зачем отказывать себе в приятных мелочах? — мысль, поражающая новизной и яркостью, пришла в голову сама, Жёлудь её не звал и даже не подозревал о ея существовании. — Зайду в „Жанжак“, выпью кофий, ведь я этого достоин!»

Цирковой билет в кармане придал самоуважения. Жёлудь проследовал за компашкой расфуфыренных молодых людей, стараясь казаться своим среди чужих. Пафосное заведение мигом огорошило лесного парня. С первого взгляда стало понятно, что мест нет. Питаясь крохами надежды, парень выискивал столик, куда можно было бы присоседиться, но все столы плотно обсидели.

— Что ты тут делаешь, сынок? — родной голос, от которого чувство восхищения собой сжалось в груди в ледяной ком и стремительным домкратом рухнуло в желудок, вернул парня с небес на землю, так что Жёлудь смог только вытаращить глаза и вытолкнуть совершенно бессмысленную фразу:

— А ты?