Серебряная пуля

Гдадкий Виталий Дмитриевич

«Кирпич ни с того ни с сего никому и никогда на голову не свалится» — так сказал известный персонаж из романа М. Булгакова «Мастер и Маргарита». К сожалению, герой романа «Серебряная пуля» Алексей Богданов или не читал великое произведение, или не придал значения глубокой мысли, заложенной в вышеуказанном изречении. Правда, ему на голову упал не кирпич, а застреленная из снайперской винтовки ворона… Тем не менее густо замешанные на мистике события, которые последовали за этим происшествием, переиначили судьбу парня, заставив балансировать на грани жизни и смерти.

 

Глава 1

Снайперский выстрел

Вам когда-нибудь падала на голову ворона? Мне, например, нет. До того злосчастного дня. Ворона задела меня крылом по макушке и упала в цветочный ящик, пристроенный к балкону.

То, что птички имеют скверную привычку на лету испачкать человеку шляпу или пальто, это всем известно. Но чтобы средь бела дня на людей падали мертвые вороны, такого случая я не припомню. Несколько смущенный и озадаченный столь странным событием, я присмотрелся к черному комку перьев и сразу узнал ручную ворону, которая обитала этажом выше у одинокого старика, которого во дворе все звали Африканом, — на птичьей лапке белело широкое алюминиевое кольцо с его инициалами и номером телефона.

Несмотря на одиночество, Африкан терпеть не мог кошек и собак. Наверное, потому он и приручил ворону, которая ночевала у него на балконе, а днем искала себе пропитание в мусорных баках. Это было очень удобно для Африкана: и поговорить есть с кем, и не нужно с утра пораньше в любую погоду выгуливать свою питомицу.

Вообще-то старика звали Елпидифор Африканович. Как говорится, умереть и не встать. Язык сломаешь, пока выговоришь. Поэтому его и переименовали в Африкана. Он был очень стар — по моим прикидкам, ему стукнуло никак не меньше восьмидесяти пяти лет. А скорее всего, и больше.

Тем не менее худощавый дед Африкан выглядел эдаким бодреньким старичком-боровичком. У него даже шевелюра сохранилась, правда, совсем белая, но густая и длинная. Бородка и усы Африкана всегда были аккуратно подстрижены на новомодный манер, но что касается одежды, то он был просто музейным экспонатом.

Африкан носил старинный сюртук-редингот с атласными отворотами, белую рубаху с воротником-стойкой, галстук-бант, узкие брюки в полоску и остроносые ботинки на высоких каблуках — дед не вышел ростом. Кроме того, на голове у него красовался элегантный, но тоже видавший виды котелок — «привет из Парижа», а в руках старик всегда держал резную трость черного дерева.

Нужно сказать, что она была достаточно увесистой. Об этом нам поведал местный хулиган по прозвищу Чирик. Однажды он и два его товарища, отягощенные похмельным синдромом и полным безденежьем, решили проверить содержимое кошелька Африкана, чтобы «занять» энную сумму на опохмел. Дед как раз шел с утра пораньше в булочную — любимым завтраком Африкана были свежие бриоши и крепкий чай.

Когда эти «орлы» подступили к деду с обязательным ножиком — для острастки, конечно же резать его никто не собирался, — Африкан неожиданно принял классическую фехтовальную стойку и так отделал молодцов, что те едва ноги унесли. Наверное, в глубокой юности старика учили обращаться с холодным оружием.

Почему я говорю «наверное»? Никто из соседей не знал прошлого деда Африкана. Он никого не пускал в свою личную жизнь. Мало того, ни один человек из нашего двора не мог похвастаться тем, что побывал в его квартире. А она была шикарной: высокие потолки с лепниной, просторные комнаты, красивый мозаичный паркет, а на кухне — люк для отходов, персональный мусоропровод (это я сужу по своему жилищу, доставшемуся мне в наследство от деда).

Из всех жильцов дома старик привечал только меня. Может, потому, что я не стал скандалить, когда он однажды устроил потоп в моей квартире, и даже не потребовал с него денег. Я рассудил так: квартира все равно нуждается в капитальном ремонте, а деньги у меня есть. И потом, каким же нужно быть крохобором, чтобы из древнего старца выжимать последние гроши? Поди, перебивается Африкан при его-то мизерном пенсионе с воды на кашу, из всех «деликатесов» позволяя себе только бриоши и молоко.

Ворона лежала прямо перед моим носом, в ящике, где вместо цветов произрастала какая-то хилая, рахитичная травка-самосев. В свое время бабуля была помешана на озеленении балконов и в конце концов дожала деда. Однажды пришли сварщики и соорудили на балконе металлическую конструкцию, далеко выходящую за его пределы, куда и поставили широкий короб для цветника.

Пока бабушка была жива, летом наш балкон напоминал сказочный Эдем, так много было на нем разнообразных, нередко экзотических растений, которые цвели с ранней весны до поздней осени. Но когда она ушла в мир иной, цветы зачахли, словно от горя, а спустя год вместо них начала произрастать чахлая травка, которую я «удобрял» сигаретными окурками — в юности мне приходилось скрывать от родителей свою приверженность очень неуважаемой в нашем семействе страсти, и как только кто-нибудь из домочадцев стучался в балконную дверь, я тут же трусливо зарывал недокуренную сигарету в землю.

Так уж случилось, что достаточно просторный балкон служил мне в теплое время года кабинетом. Его боковые стороны были зашиты, поэтому ветер почти не тревожил меня. Я затащил на балкон плетенную из лозы мебель — круглый столик и два креслица — и поставил старый холодильник, снабжавший меня в летнее время прохладительными напитками. На балконе очень хорошо мечталось, а при работе с ноутбуком не так уставали глаза. С моего «насеста» (квартира находилась на пятом этаже) было видно многое: голубое небо, яркая зелень парка, кусок речной излучины, а также окно Милочки Кошкиной в доме напротив, которая по вечерам очень любила расхаживать по своей спальне в костюме библейской Евы.

Когда на мою голову свалилась ворона, я как раз курил, опершись о перила, и с философским видом наблюдал за работой дворника-узбека, которому помогал целый выводок его детей. Наблюдал и меланхолически думал, что если кризис продлится еще года полтора, то мои накопления закончатся и придется мне составить этому мигранту конкуренцию на рынке труда.

Три месяца назад фирма, в которой я протирал штаны, обанкротилась, и меня вышвырнули на обочину экономической жизни. Хорошо хоть, я не был подвержен разным нездоровым страстям, поэтому счет в банке давал мне возможность какое-то время пожить в свое удовольствие, изображая из себя персонального пенсионера.

Я не без опаски взял ворону в руки и тут же бросил ее в цветочный ящик, заметив на черных перьях темно-красные капельки крови. Присмотревшись, я обнаружил и небольшую рану на теле любимицы Африкана. Похоже, ворона была убита из винтовки. Притом ствол был с глушителем, иначе я услышал бы звук выстрела. А стреляли явно из двенадцатиэтажного дома напротив. Поэтому пистолет исключался. На таком расстоянии он бесполезен. Разве что ворону настигла шальная пуля. Такое иногда случается. Но мне почему-то показалось, что диким случаем тут и не пахнет.

Я вдруг почувствовал, как между лопаток заструился холодный пот. У меня была потрясающая интуиция, благодаря которой я и выжил во второй чеченской войне. Поэтому мне живо представилось, как неизвестный снайпер уже взял меня в перекрестье оптического визира и поглаживает спусковой крючок, дожидаясь паузы между двумя ударами сердца, чтобы тело и ствол слились в единый монолит и выстрел получился максимально точным.

Воинская наука нелегкая, но человеку разумному она дает много преимуществ. Мгновенно вспомнив свое боевое прошлое, я резко пригнулся, чтобы спрятаться за ограждением балкона, и вкатился, словно Колобок, в комнату. Там я схватил бинокль, который всегда был у меня наготове в ожидании очередного «сеанса» Милочки Кошкиной, спрятался за занавеску и начал высматривать снайпера.

Увы, мои старания пропали втуне. Сколько я ни вглядывался в окна дома напротив, так ничего подозрительного и не заметил. Может, это пацаны балуются? Сообразили, что могут быть обнаружены, и попрятались. На нашей улице уже были случаи, когда юные отморозки стреляли по прохожим. Но у них в ходу пневматика. А ворона была убита пулей, притом не мелкого калибра.

Мои страхи прошли быстро. В раздражении швырнув бинокль на диван, я вышел на кухню, налил полстакана виски и выпил одним глотком.

«Это, брат, шизофрения… — думал я, смоля сигарету. — В чистом виде. Надо же — снайпера испугался. На кой ляд ты кому-то нужен? В аферах не замешан, никаких секретов не знаю, в олигархах или чиновных мздоимцах не состою. Может, позарились на мою квартиру? Так у меня полно наследников: отец и мать живы, две сестры, наконец, куча племянников. Нет, здесь что-то не то…»

Я невольно поднял глаза к потолку, услышав над головой шоркающие шаги Африкана. Похоже, он занимался стряпней, потому что раздался сильный стук, в котором я не без раздражения распознал звук упавшей кастрюли.

Старик постоянно что-нибудь ронял. Притом сие действо могло случиться в любое время дня и ночи. Однажды ко мне в гости заглянула весьма приятная особа без комплексов, чтобы отужинать при свечах в непринужденной холостяцкой обстановке. Ближе к полуночи она решила проверить, так ли мягок мой диван, как я ей расписывал. Конечно же я был не против.

И надо же такому случиться, чтобы в самый ответственный момент Африкан опрокинул стол или тумбочку, а может, и целый шкаф. Наверное, грохот разбудил весь дом. Моей гостье он вообще показался взрывом. Возможно, она решила, что в квартиру, выломав дверь, ворвался ее ревнивый супруг (дама была замужней), поэтому вскочила с дивана так резво, что я улетел в угол как перышко. Лежа на полу в чем мать родила, я обалдело наблюдал, с какой скоростью она одевается. И должен сказать, моя гостья не только уложилась в армейский норматив, но и превзошла его, натянув свою замысловатую, на мой мужской взгляд, амуницию за считаные секунды.

Понятное дело, после такого фиаско ни о каком интиме не могло быть и речи. Гневно фыркнув на прощание, она выпорхнула на лестничную площадку, даже не попрощавшись, и была такова. Короче говоря, все получилось как в той поговорке: «Любовь прошла, поели помидоры, калоши жмут, и нам не по пути». Должен сказать, что в тот момент я готов был Африкана убить.

Глубокомысленно наблюдая, как увеличивается столбик сигаретного пепла, я думал, что мне делать с вороной. Просто выбросить ее рука не поднималась. Я знал, что Африкан в вороне души не чает. Несколько раз мне довелось случайно подслушать, как он пел ей дифирамбы на балконе. Можно было подумать, что ворона — это не птица, а заколдованная злым волшебником жена или дочь старика.

Но самое интересное — ворона понимала Африкана с полуслова, как дрессированная собака. Иногда он, встревоженный длительным отсутствием вороны, выходил на балкон и начинал ее звать: «Аида, Аидушка! Где ты, моя девочка? Лети домой, я жду!» Аида! Нехилое имечко. Прям тебе эфиопская принцесса из оперы Джузеппе Верди. Необычное имя вороны так меня заинтересовало, что я даже открыл словарь. Оказалось, что Аида в переводе с арабского означает «награда» и что это имя приносит удачу.

Так вот, стоило старику позвать свою любимицу, как спустя некоторое время раздавался шелест ее крыльев и звучало вопросительное «кар-р?». Каким чудесным образом ворона могла услышать слабый голос Африкана, когда по улице днем и ночью сновали машины и стоял такой шум, что на расстоянии в десять шагов нельзя было разобрать человеческую речь? И потом, я не раз наблюдал, как ворона улетала кормиться на поля в окрестностях города. Но даже в этом случае она умудрялась из какофонии многочисленных звуков вычленить зов старика и прилетала, естественно, с задержкой. В общем, чудеса, да и только.

Отнесу бедную Аиду старику, решил я наконец. Может, он сделает из нее чучело — на память. Отыскав пластиковый пакет из супермаркета, я уже безбоязненно (точнее — почти безбоязненно) вышел на балкон, взял птицу в руки — и услышал, как что-то упало. Опустив глаза на пол, я увидел пулю. Видимо, она прошла навылет и застряла в перьях.

Что ж, подумал я, будет мне сувенир. На память о том, как на меня напала «медвежья болезнь». Последний раз у меня был такой мандраж, когда я вытаскивал с поля боя раненого друга. Мне тогда казалось, что весь огонь сосредоточен на нас двоих. В тот момент я страстно желал превратиться в крохотную мышку, которая тащит в норку хлебное зернышко. Когда мы очутились в укрытии, мою форму можно было отжимать — я словно побывал под соленым душем. От страха я даже не почувствовал боли — меня тоже зацепило, правда, легко. Да, что было, то было…

Нагнувшись, я поднял пулю и отер какой-то тряпицей от крови. Посмотрел — и у меня глаза полезли на лоб. Ни фига себе! Пуля была нестандартной, и, как это ни странно, она почти не деформировалась. Но не это было главным. Ее отлили… из чистого серебра! Уж серебро-то я могу отличить от любого белого металла.

В приборах, которые мне приходилось ремонтировать в начале моей трудовой деятельности, перед армией (меня призвали после техникума), было много серебряных контактов. Списанные приборы сдавали в металлолом, а из контактов слесаря делали разную мелочь — цепочки, перстни, медальоны. Когда я получил повестку, мой наставник и дальний родственник дядя Гриша вручил мне в торжественной обстановке (то есть во время «отвальной») серебряный нательный крест, который он сработал собственноручно.

Я не снимал крестик всю чеченскую кампанию. Уж не знаю, он ли был мне невидимой защитой, или мой ангел-хранитель относился очень ответственно к своим обязанностям, но за два года я был всего лишь три раза ранен, притом легко, скорее это были не раны — царапины. Я даже в госпиталях не валялся, зализывал свои ранения на «точках». А мне приходилось бывать в таких передрягах, что, как говорится, мама не горюй.

Серебряная пуля… Что бы это могло значить? Я лихорадочно перелистал в голове личный справочник, составленный на основе своего не очень богатого жизненного опыта и сведений, почерпнутых из литературных источников. Калибр 9 мм, скорее всего, стреляли из «винтореза». Знакомая машинка. Очень удобная. Мигом разобрал ее на части, сложил их в кейс, надел очки и шляпу — и ты уже не киллер, а молодой кандидат околовсяческих наук, озабоченный мировыми проблемами. (Это если после акции жалко сбросить «винторез», ведь такую вещь на черном рынке просто так не купишь.)

Но при чем здесь серебряная пуля? Насколько мне было известно, серебряные пули отливают для того, чтобы убить оборотня. Или какую-нибудь другую нечистую силу. Но это же чушь собачья! Какие оборотни?! В наше-то насквозь прагматичное время.

И тем не менее серебряная пуля-самоделка вот она, на моей ладони. Это что же выходит: некий праведник каким-то макаром раздобыл «винторез» и, осенив себя крестным знамением, шмальнул по вороне Африкана, считая ее дьявольским отродьем? Нет, это точно бред! А может, целились не в ворону, а в старика? Ну, это уже не лезет ни в какие ворота! Из него и так песок сыплется, он скоро сам отправится в заоблачные выси. В конце концов, его можно было замочить по дороге в булочную, куда он ходит каждый божий день. Зачем городить такой замысловатый огород? Так ничего и не поняв, я плюнул в сердцах, положил пулю в карман и потопал по широкой лестнице на шестой этаж.

Дверь квартиры Африкана не впечатляла. Она была обита стареньким потертым дерматином, собственно, как и у многих наших пенсионеров, не страдавших избытком наличности. Вот только замки старик поставил козырные. Их было два, и оба патентованные — швейцарские. Ни один вор-домушник с отмычкой не смог бы проникнуть в его жилище, потому что номерные ключи для этих замков нарезались на специальном прецизионном оборудовании. Малейшая неточность в изготовлении отмычки, исчисляемая в микронах, — и замок тут же ее блокировал, зажимая словно в тисках. И выбить дверь не получалось, потому что она закрывалась специальными засовами по всему периметру.

Нужно сказать, замки в свое время меня немного озадачили. Интересно, что Африкан скрывает в своей пещерке? Такие замки стоили ну очень больших денег. Меня, например, задавила жаба, когда я услышал их цену. Поэтому, немного поразмыслив и решив, что воровать у меня нечего (кроме старой мебели и компьютера, который давно пора было выкинуть), я заказал себе железную дверь (как же, веяние эпохи нашего недоразвитого капитализма) с серийными, но очень хорошими замками. Конечно, спец справится с ними без особого труда, но какой-нибудь лох, который надумает бомбануть мою квартиру, чтобы добыть немного денежек на выпивку или наркоту, забодается их открывать.

Я долго жал на кнопку звонка, но, похоже, он не действовал — изнутри не доносилось ни единого звука. Тогда я начал стучать в дверь кулаком. Звук получался глухим, словно передо мной была бетонная стена. Это меня очень удивило. Силой я не обижен, и, по идее, хлипкая дверь квартиры Африкана должна была ходить ходуном. Ан нет. Она стояла как скальный монолит.

— Кто там? — вдруг раздалось у меня прямо над ухом, я даже вздрогнул от неожиданности.

Подняв голову, я только сейчас заметил, что в стену высоко над дверью была вмонтирована миниатюрная видеокамера и металлическая решеточка, за которой прятался динамик. Для меня это была новость — эту технику я видел впервые. Наверное, Африкан поставил ее совсем недавно.

Круто! Во дает старик! А мы-то и не знали, что он так обставился. «Мы» — это соседи. В особенности одна зловредная старуха, которой была известна подноготная каждого жильца не только нашего подъезда, но и всего двора.

За эти способности ее прозвали Жужа, или Жужу. Она и впрямь жужжала на скамье у подъезда с раннего утра до позднего вечера, посвящая своих товарок во все самые свежие новости и сплетни. Откуда она их выкапывала, одному аллаху было известно. Такой ворох новостей и вообще всякой всячины можно было нарыть только в Интернете. Но я точно знал, что у Филипповны (так ее кликали соседи) нет компьютера. Оставалось предположить, что у нее в голове вмонтирован миниатюрный приемник, настроенный на все радиостанции мира.

— Елпидифор Африканыч, это я, Алеша, ваш сосед снизу.

— Чего тебе нужно, деточка?

«Деточками» старик называл всех тех, кому еще не исполнилось сорока лет. К более взрослым он обращался не по имени-отчеству, а просто — «уважаемый» или «уважаемая». Создавалось впечатление, что память на имена у него была никудышная. Однако и старческим маразмом Африкан не страдал, а его небольшие глазки под мохнатыми седыми бровями смотрели не по-стариковски остро и осмысленно.

— У меня для вас новость… извините, не очень приятная…

— Что такое?! — всполошился старик, но дверь все равно не открыл.

В последнее время он стал очень подозрительным. Слишком много развелось в нашем городе разных аферистов и мошенников, которые обманывали стариков, а иногда и убивали, чтобы завладеть их квартирами. Несмотря на наши добрые отношения, Африкан и на меня иногда посматривал с подозрением. И то верно — в душу человеку ведь не заглянешь. Впрочем, возможно, это мне просто казалось.

— Ваша ворона… ну это… того… — Мне почему-то никак не хотелось сообщать ему неприятную новость прямым текстом.

— Она умерла?! Ох…

Похоже, Африкан понял, что я хочу ему сказать, и, наверное, схватился за сердце. Ворона была очень старой. Она жила у Африкана сколько я себя помню. Поэтому старик наверняка был готов к этому трагическому событию. Но все равно новость застала его врасплох.

— Да, — ответил я.

— Где… где она?!

— Я принес…

На этот раз дверь распахнулась, словно я наконец произнес пароль типа «сим-сим, откройся». Африкан был в длинном атласном шлафроке, подпоясанном витым шнуром с кистями, из-под которого виднелась накрахмаленная белая рубаха и темно-вишневый бант. А на ногах у него были не тапочки, а мягкие кожаные туфли-мокасины. Он даже дома не позволял себе ходить в затрапезном виде.

Я передал ему пакет с мертвой вороной. Африкан открыл его, и на глаза старика навернулись слезы. Не обращая на меня внимания, он медленно побрел в глубь квартиры, прижимая ворону к груди. Поколебавшись, я прикрыл дверь (мама мия! она оказалась сейфового типа, толщиной не менее пятнадцати сантиметров!) и последовал за ним. Поступить таким образом, не дожидаясь приглашения (в чем я очень сомневался), меня подтолкнул бес любознательности. Надо же хоть одним глазом взглянуть на таинственное жилище Африкана.

Да-а, посмотреть там было на что. Я вошел в гостиную и обалдел: дорогая антикварная мебель, фарфоровые китайские вазы, притом явно не новоделы, в буфете мягко светилась старинная серебряная посуда с позолотой… На стенах висели французские гобелены, по моему разумению, конца девятнадцатого века (я видел подобные в музее), а с десяток картин — в основном кисти фламандских художников — в массивных золоченых рамах несомненно были подлинниками.

Вот тебе и скромный пенсионер, дедуля-божий одуванчик. Не квартира, а филиал Эрмитажа. И ведь я еще не видел другие комнаты…

И не увижу, понял я, потому что в гостиную вошел Африкан. Теперь лицо старика было угрюмым и сосредоточенным, а подозрительный взгляд буквально буравил меня. Уж не думает ли он, что это я грохнул его любимую ворону — дабы проникнуть в его жилище?

— Ты еще здесь, деточка? — неприветливо спросил Африкан. — Иди домой. А за ворону спасибо. Это благородный поступок.

Но уходить я не собирался. Видимо, Африкан не понял, что ворона умерла не от старости, а ее сшиб снайпер.

— Вашу ворону убили, — сказал я, пристально глядя на старика.

— Это понятно, — сурово ответил старик. — Ей бы еще жить да жить.

— Увы, не совсем понятно, — сказал я несколько развязно.

В этот момент я подумал, что зря не содрал с него бабки за ремонт, который вылился мне в приличную сумму. Старый хрыч далеко не беден, как оказалось. От этих мыслей настроение у меня испортилось окончательно.

— Что ты имеешь в виду? — Глаза Африкана потемнели, словно небо перед грозой.

— Ее застрелили, — отчеканил я. — Притом это сделал снайпер.

О том, что ворону убили серебряной пулей, я благоразумно умолчал. Вдруг все эти байки про оборотней — правда? Эта мысль меня повергла в трепет. Нет, нужно срочно искать работу! Хоть какую-нибудь. Иначе от безделья точно крыша поедет. Вон как воображение разыгралось… Тьфу, тьфу! — мысленно сплюнул я через левое плечо.

— Застрелили?! — Африкана словно ударило током. — Кто?!

— А вот это мне неизвестно… — И я рассказал ему, как все произошло.

Сказать, что старик был ошарашен, значит, ничего не сказать. Его словно обухом ударили по голове. Он даже стал ниже ростом. Но в глазах Африкана запылал поистине дьявольский огонь. Мне даже стало немного не по себе.

— В общем, Елпидифор Африканыч, не исключено, что целили в вас, — безжалостно закончил я свое повествование. — А ворона приняла пулю на себя. Дело случая… Вам здорово повезло, если это так.

Удивительно, но на мое заявление он совсем не отреагировал — не возмутился, не стал говорить, что все это глупые домыслы, что кому он, дряхлый старец, нужен… Вместо этого Африкан подошел к буфету и достал оттуда бутылку французского коньяка в виде фляжки и две небольшие золоченые рюмки.

— Помянем Аиду, — сказал он сурово.

Я не стал возражать. Мне вдруг самому захотелось выпить. Коньяк оказался славным — выдержанным, густым. Я присмотрелся к бутылке — и едва не ахнул. Это был знаменитый французский коньяк Remy Martin Louis XIII! В его купаже присутствуют коньяки со сроками выдержки от пятидесяти до ста лет. А старик-то, оказывается, большой гурман… И потом, такой коньяк стоит огромных денег. Может, Африкан — это граф Монте-Кристо на покое?

— Всего тебе доброго, мой мальчик, — решительно сказал старик, поставив рюмку (не мешало бы повторить, подумал я с вожделением, подавив в себе вздох разочарования), и проводил меня до двери.

Она закрылась с мягким всхлипом — словно дверца «мерседеса». Я критически посмотрел на изрядно потертую обивку двери, коротко хохотнул — ай да старикашка! верно говорят, что в тихом омуте черти водятся, — и спустился на свой этаж. Все, для меня эта история закончилась, думал я, попивая на кухне вискарь. (Что такое крохотная рюмашка коньяка для русского человека? Всего лишь затравка.) Пусть теперь Африкан сам распутывает эту таинственную историю. У меня своих проблем хватает.

Как же я ошибался!

 

Глава 2

Солдат удачи

Я еще спал, когда в дверь кто-то настойчиво начал звонить. Нужно сказать, что мой сон после коньяка Африкана и почти полной бутылки виски, которую я высосал как-то очень незаметно, предаваясь размышлениям и воспоминаниям, напоминал детский. Да и уснул я словно в детские годы — в девять вечера. Уснул, будто провалился, едва голова коснулась подушки. Что на меня так повлияло, сам не пойму. Обычно я торчу в Интернете до двух, а то и трех часов ночи, а потом дрыхну едва не до обеда.

Кто бы это мог быть? — думал я, прыгая на одной ноге, чтобы попасть другой в штанину спортивных брюк. Мать в такую рань никогда ко мне не приезжала, а остальных родственников я видел раз в год, на каком-нибудь празднике типа именин. Они не очень меня привечали. Виной тому был мой острый язык. Иногда я мог ляпнуть такое, что всем становилось неловко. Вот не любит наш народ правду-матку, и все тут…

Открыв дверь, я невольно отшатнулся. Передо мной стоял Африкан, изменившийся до неузнаваемости. Казалось, что за ночь он сбросил килограмм десять веса и настолько же лет постарел. Старик превратился в Кощея Бессмертного, каким его показывают в мультиках, — кожа да кости. Только глаза Африкана горели как у человека, страдающего похмельным синдромом, который никак не может наскрести денежек на опохмелку.

— Алексеюшка, ты уж извини, что разбудил… — Африкан сразу подметил, что я прямо из постели. — Но у меня есть большая просьба. Я буду тебе чрезвычайно признателен…

— Елпидифор Африканыч, о чем базар! Всегда готов вам помочь. Вы же знаете.

— Да-да, знаю. И очень ценю твою доброту.

Действительно, я не раз исполнял мелкие поручения старика: отвозил на своей машине его постельное белье в стирку, а ковры в химчистку; когда был продовольственный кризис, закупал ему продукты мешками — гречку, рис и сахар, летом привозил арбузы и дыни… Оно и понятно — старик с его слабыми силенками конечно же не мог таскать большие тяжести. А мне это ничего не стоило — не на своем же горбу переть. Правда, все это я лично поднимал по лестнице, но только до двери его квартиры.

— Вот… — Он приподнял вместительную клеенчатую сумку, которую держал в руках. — Это моя Аида… — Тут старик всхлипнул, но не заплакал, только скорбно вздохнул. — Нужно ее похоронить. Достойно похоронить. Мне что-то неможется, поэтому, будь добр, сделай это ты.

«Может, еще и отпеть ее в церкви?» — едва не сорвалось у меня с языка, но я вовремя задавил на корню неуместный в этой ситуации сарказм и ответил:

— Конечно-конечно, сделаем.

Я взял сумку. Она была гораздо тяжелее тельца вороны. Неужто Африкан соорудил своей любимице целый саркофаг?

— Только выкопай ей могилку не где-нибудь возле свалки, — продолжил Африкан, глядя на меня мгновенно потяжелевшим взглядом, — а на Круглой горе, под Чертовым Пальцем. Это было любимое место Аиды. Она подолгу там сиживала.

Я невольно поежился. Круглая гора пользовалась у горожан и жителей окрестных сел дурной славой. Старики шептались, будто бы ведьмы, слетаясь на свой шабаш в Вальпургиеву ночь, останавливались на Круглой горе, чтобы передохнуть. Ходили слухи, что иногда там пропадали люди, а однажды какая-то тетка — не из местных — сошла с ума. Зачем она поперлась на Круглую гору, история умалчивает, но там ей привиделось нечто настолько страшное, что ее слабая голова не выдержала. Женщину пытались лечить по новому методу — под гипнозом, — и она такое рассказала, что у лечащего врача и медсестры тоже едва крышу не снесло.

В общем, местечко было еще то…

— Как скажете, Елпидифор Афрыканыч, — кивнул я и хотел было закрыть дверь, но тут старик цепко схватил меня за руку.

— Запомни — под Чертовым Пальцем! — молвил он, зловеще сверкнув глазами (а может, мне просто показалось).

— Вам поклясться на Библии? — спросил я с иронией, все-таки не сдержался!

— Нет-нет, я тебе верю! Ты хороший мальчик… — Тут он полез в карман халата и достал оттуда очень даже приличный и явно недешевый цифровой фотоаппарат. — Сфотографируй мне это место… на память.

Ну старый хрыч, ну перестраховщик! Я даже рассердился на этого Фому неверующего. Но оставил свои мысли при себе, ничего не сказал в ответ. Что со старика возьмешь? С годами люди становятся просто невыносимыми. Африкан на фоне некоторых вредных старушек из нашего подъезда выглядит белым и пушистым.

Позавтракав, я завел свою «мазду» и отправился в траурное путешествие. Меня так и подмывало заглянуть в сумку, чтобы посмотреть на «саркофаг» с вороной, но я стоически сдержался.

Скорее всего, Круглая гора была творением рук человеческих. Места у нас равнинные (правда, балки и яры встречаются), и нигде нет ничего похожего на эту гору. Наверное, она была курганом, могилой какого-нибудь скифского или сарматского вождя. Потому-то Круглую гору любители легкой наживы изрыли вдоль и поперек, надеясь найти золотые украшения, которыми варвары щедро снабжали своих правителей — чтобы они купили себе на том свете местечко получше, соответствующее их земному положению. По этой причине Круглая гора издали напоминала термитник, так много было на ней нор и траншей.

Увы, все потуги «черных археологов» оказались напрасными. Если под Круглой горой что-то и было, оно лежало под ее подошвой, на большой глубине, куда без мощной землеройной техники добраться невозможно. А это уже серьезный криминал. Впрочем, будь наши толстосумы уверены, что там и впрямь покоятся сокровища, я совершенно не сомневаюсь, что гору давно срыли бы. При этом имея на раскопки вполне официальное разрешение.

Оставив машину внизу, я взял сумку и саперную лопату, забрался на вершину Круглой горы и подошел к Чертову Пальцу. Возле него нор было еще больше, чем на склоне горы. Наверное, «черные гробокопатели» думали, что под Чертовым Пальцем уж точно что-то спрятано. Это обстоятельство меня порадовало — не нужно ковыряться в земле, чтобы похоронить убиенную ворону.

Чертов Палец был достопримечательностью областного масштаба. А может, и общегосударственного. Он представлял собой обычную каменную бабу, коих немало разбросано по тем местам, где кочевали скифы, сарматы, половцы и прочие варварские племена. Необычным являлось то, что эту «бабулю» изготовили из потрясающе твердого черного камня, привезенного бог весть откуда. Некоторые фантазеры даже предполагали, что Чертов Палец был братом мусульманской святыни — Каабы и прилетел к нам из космоса.

Не знаю, верно это или нет, но, по уверениям знающих людей, черный камень обладал такой твердостью, что его не брало даже каленое зубило. Высотой около трех с половиной метров, почти круглый в сечении и примерно метр с небольшим в диаметре, Чертов Палец сидел так глубоко в земле, что до его нижней оконечности никто не мог докопаться. Ко всему прочему, начиная с метровой глубины шла каменная забутовка, что и вовсе затрудняло работу искателям сокровищ.

Но даже это не было главным. Когда-то Чертов Палец имел «лицо», судя по едва намеченным контурам рук, сложенных на животе. И кто-то этот лик безжалостно стесал, уж неизвестно каким инструментом. Поэтому с некоторого расстояния камень и впрямь напоминал палец с длинным острым ногтем. А еще у рук идола было по шесть пальцев. В общем, чертовщина, и только.

Наконец я открыл сумку и увидел «саркофаг» с вороной. Это был небольшой симпатичный ящичек-гробик из дубовых дощечек, на крышке которого Африкан красной нитрокраской начертал какие-то таинственные знаки. Судя по, так сказать, дизайну и тщательности отделки, гробик приготовили заранее. Его даже отлакировали.

У подножия Чертова Пальца я нашел самую глубокую яму, опустил туда «саркофаг» и сделал несколько снимков. Ту же процедуру я совершил и после того, как засыпал яму землей, бросив туда и сумку. Уж не знаю, какой бес в меня вселился, но я нарвал на склоне горы букетик полевых цветов, положил его на могилу бедной вороны и сфотографировал. При этом я почему-то нервно хихикнул.

После всей этой процедуры я сел немного поодаль черного камня и закурил. Передо мной открывался великолепный вид: леса и перелески, серебристая чешуя реки, раскинувшей петли, словно сказочный китайский дракон, на фоне кое-где тронутой ранней ржавчиной кудрявой зелени, и дальние поля, уже освободившиеся от тугих колосьев, однако по-прежнему казавшиеся золотыми из-за жнивья. Солнце светило неярко, оно купалось в туманной дымке. Но все равно было тепло и приятно, а легкий ветерок ласково щекотал разгоряченное работой лицо.

И тут случилось то, чего никак нельзя было ждать. Мое внимание привлекла небольшая тучка, которая стремительно росла, увеличиваясь в размерах. Вскоре я уже мог различить, что она собой представляла. Это было скопище ворон! Огромное количество черных птиц летело по направлению Круглой горы.

Я не раз наблюдал, как стаи ворон отправляются вечерней порой по одному и тому же маршруту на ночлег, а ранним утром возвращаются на поля, чтобы подкормиться. Это было естественно и привычно. Но в данный момент часовая стрелка на моих «командирских» — память об армии — указывала на цифру одиннадцать, а в это время, как я уже знал, вороны давно харчились. Что их подвигло оставить столь приятное и полезное занятие и дружно подняться на крыло?

Пока я думал и соображал, неожиданно подул сильный холодный ветер. Казалось, кто-то открыл заслонку и на наши равнины вырвался поток стылого арктического воздуха. Он принес с собой серые облака, которые вмиг закрыли солнце, и весь мир тотчас поблек, покрылся траурной вуалью. Тем временем воронья стая долетела до Круглой горы, и над моей головой начало твориться что-то невообразимое.

Вороны выстроились в круг и с истошными криками закрутили колесо, к которому все присоединялись и присоединялись другие черные птицы. В конце концов их стало так много и они опустились так низко, что я, сказать честно, испугался. Втянув голову в плечи, я бросился вниз и посмотрел на это диво лишь тогда, когда укрылся в кабине «мазды». Вороны по-прежнему летали над Круглой горой, и издали казалось — над Чертовым Пальцем висит живая воронка, постоянно меняющая очертания.

Озадаченный столь неординарным явлением, я не стал дожидаться конца вороньего шабаша. Вырулив по проселочной дороге на шоссе, я добавил газу, и машина понеслась к городу. Вскоре небо прояснилось, ветер утих, и природа вновь явила миру свой добрый и светлый лик. Я понемногу успокаивался, и на подъезде к городской околице кошки, которые скребли у меня на душе, убрались восвояси, и ко мне вернулась моя обычная беззаботность.

Наверное, именно из-за этого состояния я и не углядел опасности, которая поджидала меня на очередном перекрестке. Я ехал по главной улице, поэтому не обращал особого внимания на машины, выезжающие из переулков. И напрасно. КамАЗ вылетел с левой стороны на проезжую часть как пробка из бутылки шампанского. Когда я увидел его, расстояние между «маздой» и бампером самосвала было не более двух метров.

Все-таки мой ангел-хранитель и в этом случае не оставил меня в своих милостях. Я вдавил педаль газа до самого пола, и машина буквально выпрыгнула из-под колес многотонной железяки. КамАЗ, не снижая скорости, пересек шоссе и исчез в переулке. Похоже, его водитель был пьян. А иначе чем можно объяснить такой смертоубийственный трюк?

Я остановился на обочине, вышел из машины и сел на траву над самым дорожным откосом — ноги не держали. Етит твою в кочерыжку! Почти два года меня расстреливали в Чечне, взрывали, даже зарезать хотели на рынке, и ничего, выжил. А тут я едва не отправился по всем известному маршруту за здорово живешь. Попался бы мне сейчас тот козел, что сидел за рулем КамАЗа…

Приехав домой, я первым делом начал искать спиртное. Увы, бутылка виски, которую я вчера успешно вылакал, была последней в моем «винном погребке». Выругав себя нехорошими словами, я переоделся и потопал в близлежащий бар. Его держал бывший бандит и рэкетир по прозвищу Чабер. Всех его дружков выкосили менты, а он каким-то чудом уцелел и даже остепенился.

Когда-то мы учились в одном классе и ухлестывали за одной девицей. Но в этом вопросе вышел облом и ему, и мне. Наверное, поэтому мы и стали приятелями, хотя в школе часто дрались и недолюбливали друг друга.

Посетителей в баре было немного. Обед — это не вечер. По вечерам у Чабера тусуется большая часть молодежи нашего квартала. Обычно в такое время я не хожу в его бар. Что мне делать с несовершеннолетними соплячками и их кавалерами, успешно откосившими от армии? В свои тридцать лет на фоне этих маменькиных сынков я смотрюсь безнадежным стариком, эдаким брюзгливым патриархом.

— Привет, — сказал я Чаберу, который стоял за стойкой бара. — Подменяешь?

— Привет, — ответил бывший рэкетмен. — Поймаю эту стерву — ей-ей, замочу!

— Опять в загуле?

— Замуж вышла. И умотала в свадебное путешествие на юга, даже не помахав на прощанье ручкой. Мало того, она сказала, что может вообще не вернуться в бар. Вот зараза!

— Иди ты! — У меня от удивления глаза полезли на лоб.

Речь шла о его помощнице, которую звали Юнона. Мое удивление имело под собой основу — она на дух не переносила мужиков и терлась с девками. Вообще-то в паспорте барменша была записана под именем Юна, но она решила добавить себе значимости и взяла имя древнеримской богини Юноны, которая была супругой самого Юпитера, повелителя богов, ни много ни мало. В общем, девка была еще тем фруктом.

— Да не за мужика, — рассеял мое недоумение Чабер. — Ходила тут к нам такая же дура со сдвигом по фазе. Вот они и скентовались. Раньше за такие дела статью схлопотали бы и на нары, а сейчас это в порядке вещей. Даже модно. Ты посмотри зомбоящик — одни голубые и розовые на экране мелькают. Блевать тянет уже от одного их вида.

Я сел в углу и начал наливаться весьма недурным виски, которое Чабер держал лишь для друзей и добрых знакомых. А все то, что стояло в красивых бутылках с яркими этикетками у него за спиной, на зеркальных полках, относилось к разряду примитивного пойла, сварганенного отечественными самогонщиками. Но среди пацанов, завсегдатаев бара, не было истинных ценителей виски, и все эти подделки они принимали за чистую монету — пили да нахваливали. А Чабер лишь лыбился и подсчитывал немалую прибыль.

Я усиленно размышлял. После того, что я увидел в небе над Круглой горой, мне стало немного не по себе. И вообще, вся эта история с вороной дурно пахнет. Сначала серебряная пуля, потом стаи ворон, слетевшихся на «похороны», — мистика! — а затем КамАЗ, едва не отправивший меня на тот свет. Что за дьявольская цепь случайностей? Или это какая-то закономерность? Но при чем тут я? Получается, что целились в Африкана, а едва не попали в меня? Бред!

Нет, здесь что-то не так. Нужно разобраться. Делать мне все равно нечего, тоска зеленая, вот и займусь хоть чем-то полезным. Тем более что полезнее дела, которое должно сберечь собственную жизнь, трудно придумать. А я уже нутром чуял, что против своей воли влип в какую-то скверную историю. Мне хорошо знаком неприятный холодок, который после случая с КамАЗом угнездился между лопаток. Он был признаком надвигающейся смертельной опасности. Это предчувствие не раз выручало меня и моих товарищей, когда мы лазили по горам, отыскивая базы чеченских боевиков.

Африкан… Милый вежливый дедуля. Полунищий пенсионер, обстановка квартиры которого тянет минимум на пятьдесят тысяч зеленью. (Это если не считать картин, фарфора и серебра.) Почему он был таким скрытным? Когда я привозил ему мешки с сахаром и крупой или ковры из химчистки, он дальше лестничной площадки меня не пускал и все перетаскивал в квартиру сам, хотя силенок у него, по идее, было маловато, что в такие преклонные годы вполне естественно. Тогда я не придавал этому факту большого значения, считая это стариковским капризом, но теперь вся история начинала видеться мне в другом свете.

— Что загрустил, старина?

Вопрос прозвучал над ухом как выстрел, я вздрогнул и резко отклонился назад.

— Да ты, брат, совсем сдал. В Чечне пулям не кланялся, а на гражданке мух начал пугаться.

— Пеха?! Ты по-прежнему ходишь неслышно, как кот.

Возле столика стоял мой закадычный армейский дружок Петр Симаков. Я не видел его как минимум пять лет. Он куда-то уехал, и за все это время я не получил от него ни письма, ни телефонной весточки. Пеха как в воду канул. Я даже начал подумывать, что с ним стряслась какая-то беда.

— Так ведь нашу выучку не пропьешь и не потеряешь. Ну здорóво, Алекс…

Мы обнялись и расцеловались. Я махнул рукой Чаберу, который внимательно наблюдал за нашими лобзаниями, тот понимающе кивнул, и вскоре мой столик ломился от хорошей выпивки и еды.

— Круто… — сказал Пеха, с восхищением глядя на это гастрономическое изобилие. — Давно такого не едал. Это же сколько все это стоит по нынешним временам? Я маленько отстал от современной жизни.

— За деньги не переживай. Я угощаю.

— Хрен ты угадал! Думаешь, я пустой? Хе-хе… — Пеха вытащил из кармана бумажник, раскрыл его, и я увидел, что он плотно набит баксами. — Так что сегодня моя очередь платить по счетам.

— Никак получил наследство? — Я был удивлен и заинтригован.

— Потом расскажу. А пока давай выпьем за встречу.

Мы выпили, съели по бутерброду с икрой и сразу же повторили. «Между первой и второй промежуток небольшой — чтобы даже пуля не пролетела», — шутили мы в армии. Немного утолив голод, Пеха закурил и с удовлетворением откинулся на спинку креслица.

— А что, брат, хорошо тут у вас… — сказал он и окутался сизым дымным облаком.

— Как ты здесь оказался? Ведь твой дом на другом конце города.

— Зазноба тут моя живет. Вернее, жила. Приехал навестить.

— Куда-то съехала?

— Хуже. Вышла замуж… зараза! Вот и верь бабам. Клялась, что будет ждать, но едва я уехал, как спустя полгода ее потащили в ЗАГС. И уже, кстати, брюхатую.

— Все, что ни есть, — к лучшему, — заявил я философски.

— Может, и так.

— Не горюешь?

— С чего бы? Умерла так умерла. Нонче девок на одного парня целый взвод. Так что у меня все еще впереди.

— И то верно. Только современные девицы предпочитают бизнесменов. Им такая гопота, как мы с тобой, на одно место упала.

— Ты тоже до сих пор не женился?

— Я же говорю, что девушки любят богатых и красивых. Я, конечно, богат, но духовно, а что касается красоты, то моей мордуленцией только непослушных детишек пугать.

— Брось. Не прибедняйся. То, что твою физиономию слегка осколками покорябало, не беда. Шрамы украшают мужчин. Зато вон ты какой здоровущий вымахал. В нашей роте с тобой никто не хотел выходить на спарринг. Даже я боялся. Твоими кулачищами только тесто месить. А тут — по мордам.

— Спасибо, утешил. За что и выпьем.

— Наливай…

Пеху потянуло на откровения только после того, как бутылка отборного виски показала дно.

— Почему не спрашиваешь, где я был все эти годы? — Мой армейский друг засмолил очередную сигарету и уставился на меня удивительно трезвым взглядом.

Я знал это состояние. Наша служба в десанте была богата на маленькие и большие тайны, и самой серьезной, самой тягостной проблемой на гражданке оказалась невозможность из-за подписки рассказать посторонним о своих приключениях и вообще о своей армейской жизни. И мы — бывшие соратники по оружию — изливали душу лишь во время редких встреч. А иногда так хотелось выговориться…

Похоже, и Пеха оказался в такой же ситуации. Только его намерение отвязать язык, судя по всему, не имело никакого отношения к нашей армейской службе.

— Я не очень любопытен, ты это знаешь, но, если честно, такой вопрос уже полчаса вертится у меня на языке.

Пеха коротко хохотнул:

— Не могу я на него честно ответить, дружище. — Он принял загадочный вид. — Это чтобы между нами не было неясностей. И чтобы ты не забивал голову разными глупостями. Могу только сказать, что работал я по нашей воинской специальности. И все! Точка.

Я рассматривал его загорелую до черноты простодушную физиономию и мысленно едва сдерживал смех. Тоже мне конспиратор… Такой загар можно получить только в Африке. Я уже видал ребят, которые работали на Черном континенте в качестве «диких гусей» — наемников. У них была именно такая кожа — почти черная и сухая, а сами они напоминали отощавших до предела псов — точно как сидевший передо мной Пеха.

«Врешь ты все, балабол, — подумал я, потянувшись за сигаретой. — Тебе страсть как хочется поделиться со мной сокровенным. Ведь никому другому, кроме меня, ты не рискнешь открыть свои тайны».

Я скептически посмотрел на Пеху и коварно ухмыльнулся.

— Кончай лыбиться! — рассердился мой армейский друг. — Я серьезно.

— Так ведь и я клоуном не работаю. Ты где кантовался, в Гвинее или Сомали?

— Вот змей! — Пеха огорченно крякнул. — Все-таки догадался.

— Подумаешь, тайны мадридского двора… Зная твой неуемный характер, можно было не сомневаться, что ты обязательно влипнешь в какое-нибудь дерьмо.

— Брось. Деньги не пахнут. А я, как ты помнишь, после армии едва побираться не пошел. Ни работы, ни перспектив. Хорошо, ты подбрасывал мне на пропитание, иначе точно пошел бы и завалил какого-нибудь богатого буржуина. А там зона — и все, кранты. Оттуда я вряд ли бы вышел.

— Ну и как тебя заманили в стан «диких гусей»?

— А, это еще та история… Немного помыкавшись, я решил пойти служить по контракту. Просмотрев мое личное дело, военком — сытая морда! еще тот котяра — сказал, что меня, конечно, возьмут на контракт, но есть и другие возможности для таких парней, как я, хорошо заработать. Риск больший, зато и деньги гораздо серьезней. Долго раздумывать я не стал — в тот момент мне было безразлично, за кого или против кого воевать, лишь бы хорошо платили. И я согласился. После сборов, длившихся неделю, где я познакомился с остальными членами команды, нам приказали собраться в условленном месте. Нам предписывалось быть коротко (но не слишком) подстриженным, борода и усы исключались. Форма одежды — неброская, гражданская. Повезли на аэродром, посадили в гражданский самолет. Уже в Африке мы пересели на транспортник. Оказались на военной базе. Какой? Ну, это уж точно тебе ни к чему. Там нас переодели в камуфляж без знаков различия. Представили нашего командира на время проведения операции — прапора в годах, повадками очень смахивающего минимум на подполковника. Его приказы, само собой, не обсуждались…

Пеха закурил, несколько раз жадно затянулся и продолжил:

— Мы сдали все личные вещи и погрузились в вертолет. В полете получили боевую задачу. По прилету на место каждому вкололи дозу какой-то дряни, чтоб во время операции ни есть, ни пить, ни спать, ни отправлять естественные нужды не хотелось. Марш-бросок — сто километров. Задача: в деревне под охраной содержится человек, которого нужно или вывести оттуда, или ликвидировать. К деревне вышли удачно, нас там не ждали. Отработали без потерь. Пленного пришлось ликвидировать. Его пытали, сам он уже идти не мог. Когда отходили, поставили несколько растяжек. Услышали два взрыва, ясно было, что погоня за нами прекратилась. Опять марш-бросок. Пришли в деревню. Туда и прилетел вертолет. Пилот летел за «геологической партией», а тут — мы… Эвакуировались. Трое суток отходили… Выжили благодаря беспробудной пьянке. И само собой — расчет. Заплатили очень даже прилично. Мне этот момент очень даже понравился! — Пеха хохотнул. — Без особых хлопот заработать три штуки зеленью — это супер. Правда, так хорошо платили нечасто.

— А если бы вас там и положили? Ведь бывает же, что наемников ликвидируют как нежелательных свидетелей.

— Конечно бывает, а вот насколько часто… Про то мне неизвестно. Ведь если уничтожают, то всех, об этом рассказать уже некому.

— Какие-нибудь премиальные у вас существовали?

— Нет, конечно. Задача должна быть выполнена именно так, как она поставлена. Инициатива в этом деле не поощряется. Один мой приятель попал как кур в ощип. Была поставлена задача: уничтожить два кому-то мешающих селения. Срок — месяц. Команда постаралась, и управились за две недели. Так им половину оговоренной суммы и выплатили. Если вооруженный конфликт должен продолжаться месяц — значит, месяц, и ни днем меньше, ни днем больше. Да и за лишние головы тоже никто платить не намерен.

— А бывало, что вы встречались на поле боя с наемниками, знакомыми по прежним совместным операциям?

— Бывало. Иногда попадаются даже выпускники одного и того же училища.

— И какие чувства ты испытывал, увидев в команде противника старых знакомых?

— Да никакие. Некогда. Увидел — сразу стреляешь. У «диких гусей» — наемников — философия на этот счет проста: или ты его, или он тебя. Прав тот, кто выжил. Нет ни хороших, ни плохих парней, а есть люди, выполняющие свою работу. Просто в этот раз они оказались по другую сторону баррикады. Бывало так, что сегодня ты воюешь против него, а через полгода с ним же водку пьешь. И никаких эмоций — работа такая, ничего личного. Да и столкнувшись с такими же профессионалами, стараешься отойти. Пока отстреливаешься, рвешь когти, смотришь — а их тоже уже нет. Хотя в Африке наиболее частая работа — инструкторская. Дают тебе сорок отловленных в джунглях негров, и ты за неделю пытаешься научить их пользоваться оружием. Одним словом — пушечное мясо. Уже на второй день они отпиливают у винтовок приклады — говорят, в джунглях так сподручней. А что попасть потом в цель из такого оружия сложно — до них это как-то не очень доходит.

— А как можно найти «покупателя»?

— Что, и тебе приспичило?

— Нет. Просто интересуюсь.

— Как рассказывали новобранцы, сейчас с этим сложнее стало. Один из вариантов — попытаться выйти на вербовщика в военкоматах, хотя и это не очень просто. Можно попробовать попасть во французский Иностранный легион — взять туристическую путевку в славный французский город Лион и там предложить свои услуги. Можно попытаться самостоятельно добраться к месту боевых действий.

— То, что человек сам предлагает свои услуги, как-то сказывается на оплате?

— Нет. Здесь проблема в другом. Белому человеку сложно оказаться в той же Африке. Белых наемников там ненавидят, и смерть прийти может от кого угодно — от старика с луком и отравленными стрелами, от десятилетнего ребенка с калашом. А если такой фраер все же добрался и его взяли — платят как всем. Но шансов попасть именно к нужным людям практически никаких. К тому же там не очень любят брать тех, кто сам слишком уж рвется воевать, — романтически настроенные юноши, садисты и дебилы никому не нужны. Война — это очень серьезная, грязная работа. Ты сам это знаешь. В ней мало места романтике и удовлетворению каких-то прихотей.

— Короче говоря, жизнь тебя покатала…

— Еще как.

— Вернешься?..

— Да ни в жисть! Манал я этих ниггеров и их «благословенную» Африку. Что самое паршивое было, так это местный гнус. От него нет спасу. Никакие спреи не помогают. Особенно когда сидишь в засаде, где даже шевельнуться лишний раз нельзя. Эти мелкие твари вплоть до мошонки добираются. Вот это муки, я тебе доложу.

— Работу уже присмотрел?

— Рано. Я при деньгах, так что спешить мне некуда. Пооботрусь немного на гражданке, глядишь, найду что-нибудь приличное.

— И то верно.

— А знаешь, вышел у меня в Африке один интересный случай… Ты веришь в мистику?

Вопрос застал меня врасплох. Мало того, он снова воскресил в памяти и убиенную птичку Африкана, и тучи воронья над Круглой горой, и самосвал, который едва не сделал из меня одесский форшмак. Я невольно вздрогнул и, кажется, побледнел. Пеха заметил мое состояние и встревожился:

— Ты чего?

— А… — Я вяло отмахнулся. — День выдался суматошный. Моя тачка едва не попала в аварию.

— Это бывает. Машин стало на улице — как грязи. Я пока добрался сюда на такси, больше часа в пробке кантовался. То ли дело африканская саванна — простор! Едешь куда хочешь, и никакая сволочь тебя не остановит, чтобы влепить штраф за превышение скорости. — Тут Пеха снова хохотнул. — Ну разве что из-за кустов, автоматной очередью…

— Так что там у тебя в Африке стряслось? — спросил я, чтобы быстрее сменить неприятную для меня тему.

— Однажды нам пришлось освобождать одну деревню от таких же «гусей», как мы. Меня послали разведать обстановку, и я нечаянно наткнулся на место, где производилась экзекуция жителей деревни. Отвратительное зрелище! Я, конечно, привык к крови, но то, что мне довелось увидеть, буквально перевернуло мою душу. За деревней находилась небольшая рощица, и мои, так сказать, «коллеги» из вражеского лагеря развлекались, отрубая неграм голову старинным (видимо, фамильным) ятаганом. По разговорам я понял, что это янки, а поэтому долго не размышлял. Они как раз хотели сделать секир-башка белобородому древнему старику с удивительно светлой для негров кожей. Я дал очередь и завалил троих, а один оказался ну очень шустрым и спрятался за корневищем. Уж не знаю, что меня толкнуло на этот подвиг, но я не стал устраивать с ним перестрелку (некогда было менять пустой рожок), а рванул вперед, как на буфет, и мы схватились с янкесом врукопашную.

Пеха налил себе колы и жадно выпил бокал до дна. А затем продолжил свой рассказ:

— Должен сказать тебе, Алекс, американцы неплохо учат своих псов войны. Здоровый попался бык. Сержант, судя по нашивкам. А еще садист и сволочь — у него на груди висело ожерелье из ушей убитых негров. Наверное, для понтов. Чтобы показать, какой он крутой. Сцепились мы с ним, как два волка во время гона. Может, американец и отступил бы, но тут я выругался по-русски, и этот «гусь» понял, кто перед ним. Похоже, он понимал нашу речь. Видимо, был спецом по России. Короче говоря, понеслась потеха. В какой-то момент я проморгал один его коварный приемчик, и американец едва не засадил мне в бочину свой «танто» с двухсторонней заточкой. Я упал, он навалился на меня, и моя бедная душа вот-вот должна была затрепетать невидимыми крылышками и вознестись на небо — янкес был как каменная глыба, и я понимал, что мне уже из-под него не вырваться. И тут случилось неожиданное. Он вдруг ни с того ни с сего ослабил нажим, и я сумел перехватить руку с ножом, а затем, сбросив с себя тушу янки, я вогнал ему в горло его же «танто». Уф!

От воспоминаний Пеха так разволновался, что даже вспотел. Промокнув бумажной салфеткой пот со лба, он наконец поставил в своем повествовании эффектную точку:

— Когда я поднялся на ноги, то увидел, что рядом стоит спасенный мною седобородый старец и что-то бормочет, потряхивая амулетами. Он был в трансе — ничего не видел и не слышал. Подождав, пока старый перец придет в себя, я знаками показал ему, что мы (в это время бой в деревне уже заканчивался) друзья его народа. Он хмуро кивнул, снял с себя какую-то хрень (как мне тогда показалось) и вручил мне ее со словами: «Носи, и тебя не возьмет ни пуля, ни нож». А говорил он, между прочим, по-русски! Правда, с сильным акцентом. Если честно, я обалдел. И пока приходил в себя, старика словно нечистый прибрал. Вот он был, стоял передо мной — и вот его нет. Хоть в разведку деда бери. И только после этого до меня дошло, что это старик наколдовал мне победу над янки. Правда, по истечении некоторого времени я начал сомневаться в этом умозаключении, но амулет все-таки нацепил на шею. И что ты думаешь — старик оказался прав! Раньше мне немало доставалось, ты это знаешь, но за все эти годы — ни одной царапины. А мне приходилось несколько раз попадать в серьезные переделки.

— Ты и сейчас его носишь?

— А как же. Вот, смотри… — Пеха расстегнул рубаху.

Там, рядом с православным крестиком, висели на кожаном гайтане пестрые перышки какой-то птицы и конический камешек, круглый в сечении, похожий на пулю от патрона трехлинейки. И он светился, словно полудрагоценный камень опал.

Я сразу догадался, что это, — видел в геологическом музее. Это был опализированный ископаемый белемнит. Были когда-то в глубокой древности такие моллюски, внешне похожие на кальмаров. Лучше всего в ископаемом состоянии сохраняется ростр белемнита — прочное коническое образование на заднем конце тела. В народе их называют «громовая стрела», «стрелы Перуна» и еще как-то. Белемниты можно найти на любом континенте. Но опализированные встречаются только в Австралии. Каким образом этот амулет попал в Африку?

— После этого случая я уверовал, что есть нечто такое… — Пеха прищелкнул пальцами. — В общем, словами не передать.

— Смотри не допрыгайся до пациента психоневрологической клиники. Тебе просто повезло. Лучше думай так.

— Не-ет, дружище, я с тобой не согласен. А чтобы и ты уверовал, дарю тебе одно перышко, самое красивое. Ты мне как брат, поэтому мне для тебя ничего не жалко. Пусть мы сейчас и на гражданке, но вокруг полно опасностей. Только дай слово, что не выбросишь!

— Гад буду! — Я уже здорово опьянел и почувствовал, что меня понесло. — Спасибо, Пеха.

Мой армейский дружок протянул мне перышко, и я спрятал его в бумажник.

— Только купи медальон, спрячь в него перо и повесь на шею, — посоветовал Пеха. — Так надежней, гарантированно не потеряешь.

— Бу сделано. Выпьем?

— Спрашиваешь…

Нагрузились мы изрядно. Конечно же Пеху домой я не отпустил, пригласил в гости, потому как мы просидели до позднего вечера. Зная его шебутной характер, я боялся, что моего армейского друга может потянуть на приключения. Что всегда чревато. Тем более в ночное время.

Мы шли по сонным улицам города и орали во все горло песню «солдат удачи»:

…Ну а если кто-то помер, Все равно играем в покер, Виски пьем и не тоскуем ни о чем. Есть у каждого в резерве Деньги, женщины, консервы И могилка, занесенная песком.

Что ж, день, конечно, выдался не ахти, но вечер явно удался.

 

Глава 3

Кровавое преступление

Конечно же мы почивали так крепко, что хоть из пушки стреляй. Вообще-то я сплю чутко — армейская привычка, — но присутствие рядом верного, надежного друга на какое-то время приглушило инстинкт самосохранения, который за годы службы в горячей точке развился до гипертрофированных размеров.

Проснулся я от шума возле дома. Он был гораздо сильнее, чем обычно, и это меня подвигло на «марш-бросок» к окну — я плелся, как старый мерин, испытывая отвращение к самому себе. Это же надо было так нажраться! Зачем нужно было брать у Чабера еще одну бутылку виски с собой?! Естественно, мы и ее укатали, уже на моей кухне, притом почти не закусывая. Вот идиоты…

Возле дома творилось нечто невообразимое. Под нашим подъездом стояла «скорая», теснилось несколько милицейских машин и волновалась толпа жильцов. Похоже, кого-то завалили… — подумал я меланхолически — эка невидаль! — и поспешил на кухню, чтобы потушить пожар внутри кружкой капустного рассола. Это мамка расстаралась, сделала мне большую кастрюлю капусты быстрой засолки. В армии, где вся еда была в основном пресной, я так соскучился по разносолам, что у меня текли слюнки от одного их вида.

Стреляли в нашем городе часто. К огнестрельному оружию добавилось еще и травматическое, разрешенное «мудрыми» законодателями, и толпа молодых придурков как минимум раз в месяц устраивала настоящие баталии: то район на район шли, то затевали разборки с гастарбайтерами, в основном узбеками и таджиками. Однажды я и сам едва не попал под раздачу, да выручила армейская сноровка — мигом сиганул через забор и был таков. Мне, ко всем моим радостям, только и не хватало покалечить в драке какого-нибудь юнца — греха потом не оберешься. Береженого Бог бережет.

Едва я «полечился», как в дверь требовательно позвонили. Я даже не стал смотреть в глазок, так как был уверен, что это менты. Есть у них какой-то неуловимый почерк, связанный с вторжением в жилище, — смесь превосходства, нахальства и державности. Короче говоря, что ни мент, то пуп земли. Даже электрический звонок это понимает и звонит с подобострастной громкостью и настырностью.

Я открыл дверь и увидел сначала местного участкового, лейтенанта Васечкина (он был в форме), а затем угрюмого мента в штатском, который стоял за его спиной. Неужто прикрылся Васечкиным, как щитом? — мелькнула у меня мыслишка. А что, вполне возможно. Выстрел через дверь очень паршивая штука. Даже спецы во время зачисток иногда ловятся на такие заманухи. Васечкин знал, что я не опасен и не стану баловаться огнестрельным оружием, но менту в штатском это не было известно, и он поостерегся.

— Гражданин Богданов? — спросил мент.

— Он это, он, — поторопился подтвердить участковый.

— Меня больше устраивает обращение «товарищ», — ответил я сухо. — Или, на худой конец, ситуайен, сиречь гражданин по-французски.

Я чувствовал себя нелепо: небритый, немытый, в мятых семейных трусах и стоптанных тапочках. «Надо было подержать ментов за дверью и привести себя в порядок», — подумал я с сожалением и коротко вздохнул — уже ничего не исправишь. Пусть принимают меня таким, как есть.

— Нам нужно поговорить, — сказал мент, проигнорировав мой нахальный выпад. — Можно зайти в квартиру?

— Какие проблемы… Проходите в гостиную. А я, с вашего позволения, оденусь.

Пригласить их на свою просторную светлую кухню, где обычно обретались все мои гости, я не мог, потому как там был настоящий свинюшник. Особенно на столе, который я так и не убрал. Не до того было…

Быстро почистив зубы и плеснув в лицо холодной водой, я натянул спортивный костюм и предстал перед ментами как огурчик. Правда, не свежий, а соленый.

— Где вы были с восьми вечера и до двенадцати ночи? — сухо спросил мент.

— Извините, но мне хотелось бы услышать вашу фамилию. А если не жалко, то еще и имя-отчество. Не могу же я обращаться к вам «гражданин начальник» или «господин хороший».

— Завенягин Валерий Петрович, убойный отдел, — невозмутимо представился мент; при этом на его неподвижном лице не дрогнул ни единый мускул. — Майор.

— Богданов Алексей Михайлович, — ответил я церемонно. — Безработный.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— С восьми вечера до двенадцати… Тут и думать нечего — в баре… — Я назвал, в каком именно, сообщил и адрес.

— Кто-нибудь может это подтвердить?

— А в чем, собственно говоря, дело? Никак хотите проверить мое алиби?

— Да, — не стал хитрить майор. — Проверка касается не только вас, но и всех жильцов подъезда.

— Так что все-таки случилось?!

Тут я почувствовал, что где-то у меня внутри словно натянулась толстая струна и даже зазвучала — предостерегающе. Мент из убойного отдела… Выходит, наш подъезд попал в милицейские сводки? Но кого завалили? У нас тут живут в основном старики. Правда, многие из них когда-то занимали видные посты в областном масштабе (как и мой дед), но теперь они стали песком времени, которое неумолимо и безжалостно разжевало своими стальными челюстями эти когда-то крупные каменные глыбы. (По крайней мере, они казались такими самим себе.)

— Убит ваш сосед сверху, Брюсов, — ответил майор.

— Африкана… убили?! — Я вытаращил глаза, но не на майора, а на участкового Васечкина.

Тот закивал.

— Точно так, — сказал Васечкин скорбно. — Убили деда и ограбили.

— Мать твою… — Я как стоял, так и сел. — Что творят, гады!

Моя реплика была гласом вопиющего в пустыне. Майор смотрел на меня холодными, ничего не выражающими глазами — явно ждал, когда я наконец сумею подтвердить свое алиби.

— Спросите у бармена. И еще у нескольких человек… — Я назвал имена завсегдатаев заведения, которые сидели рядом с моим столиком.

— Спросим, — сказал Завенягин. — В котором часу вы легли спать?

— Поздно, — ответил я, но тут же спохватился: — Пардон — рано.

— То есть?..

— Рано утром. Примерно около четырех утра.

— Что так?

— Не спалось, — буркнул я.

Мне совсем не хотелось рассказывать менту, что мы с Пехой не только лакали виски (в основном пили за упокой наших боевых товарищей), но и пели жалобные песни, что называется, «со слезами на глазах». Нам казалось, что негромко… И вообще, мне хотелось побыстрее выпроводить незваных гостей, чтобы они не узрели похмельного Пеху. В таком состоянии он неуправляемый и может нагородить черт-те что.

Ну да, фиг я угадал…

— А что это за мордуленции, Алекс? — раздался хриплый голос, и Пеха нарисовался в дверном проеме как ясный месяц.

Конечно же он был в одних трусах и при своем амулете, который в сочетании с православным крестиком смотрелся несколько дико. Судя по отсутствующим глазам, ему или сильно хотелось в туалет, или — что более вероятно — похмелиться.

— Милиция, — ответил я коротко.

— О! У тебя что, ментура в корешах ходит?

— Люди пришли по делу, — сказал я с осуждением.

А мысленно взмолился: «Пеха, вали в сортир!

Или куда еще. Только подальше от кухни».

— Угу… — Пеха глубокомысленно кивнул. — У тебя сто грамм найдется?

— Откуда?

— Понял. Слышь, брателла! — обратился он к Васечкину, сразу определив, что мент в штатском выше участкового по званию. — Сгоняй в магазин. Это рядом. Душа горит. Возьмешь две бутылки вискаря: одну мне, одну вам. Сейчас принесу деньги.

— Минуту! — остановил его майор. — Как ваша фамилия, гражданин? Предъявите документы!

— Во дает… — Пеха засмеялся. — Откуда я их достану? Из широких штанин? Так это запросто… — Он засунул руку в трусы.

— Петр! — рявкнул я. — Отставить!

— Слушаюсь, товарищ старший сержант! — Пеха дурашливо козырнул, прикрыв голову ладонью левой руки — изобразил головной убор.

— Это мой армейский друг, — объяснил я майору. — Петр Николаевич Симаков.

— Документы! — Похоже, майор завелся; видимо, ему очень не понравилась выходка Пехи, который был еще не вполне трезв.

— У тебя есть что-нибудь? — спросил я Пеху.

— Найдем. Читательский билет в областную библиотеку сойдет?

— Кончай дуру гнать! — Я разозлился. — Хочешь попасть в обезьянник?

— Ни в коем случае! Уже бегу.

Пеха принес изрядно помятый паспорт. Интересно, где он его держал? Наверное, так думал и майор, потому что исследовал документ с необычайной тщательностью. Во время проверки Пеха был спокоен, как слон после водопоя, — паспортные данные у него были в полном порядке.

— Что вы делали в квартире гражданина Богданова? — спросил майор, остро глядя в похмельные глаза Пехи.

— Виски пил, — ответил тот, безмятежно улыбаясь. — Чинно и благородно. Даже без девочек. Мы отмечали встречу. Не виделись с самой армии.

А потом спали. Между прочим, в разных спальнях.

— Понятно… — Майор окинул взглядом крепко сбитую фигуру Пехи, сплошь покрытую шрамами (ему на ранения везло куда меньше, чем мне), и смягчил тон. — Где-то в районе полуночи вы ничего подозрительного не заметили?

Вопрос адресовался нам обоим. Пеха пожал плечами, а я озвучил его ответ — весьма аккуратно:

— Мы были чересчур заняты воспоминаниями о воинской службе…

Васечкин и майор переглянулись, и Завенягин впервые за все время изобразил улыбку (которая не очень ему удалась). Мужики есть мужики. Как проходят такие «воспоминания», им не нужно объяснять.

— Извините, что мы вас побеспокоили, — сказал майор и встал. — Вот моя визитка. — Он положил ее на стол. — Если что-то вспомните — позвоните.

— Всенепременно, — ответил я елейным голосом подхалима, энергично закивал, и милиционеры потопали к выходу.

Первым вышел на лестничную площадку майор, а Васечкина я придержал за рукав. С лейтенантом мы были в дружеских отношениях, потому что учились в одном классе. Помыкавшись после армии в поисках хорошо оплачиваемой работы, он плюнул на свои мечты быстро разбогатеть и поступил учиться в школу милиции.

— Никита, что там? — спросил я, указывая пальцем на потолок.

— Ужас! — почему-то шепотом ответил Васечкин. — Старика не просто убили, его буквально порезали на куски. Похоже, пытали. Кровищи… — Мой одноклассник вдруг сильно побледнел и судорожно сглотнул. — В квартире настоящий разор. Все перевернуто вверх дном. Видимо, убийца что-то искал. Наверное, деньги и ценности.

— Но как убийца мог проникнуть в его квартиру? Ведь Африкан и соседей не пускал к себе.

Васечкин развел руками и ответил:

— Непонятно… Замки в порядке. В них никто не ковырялся, как утверждает эксперт. Значит, дверь Африкан открыл самолично. Поэтому весь подъезд на подозрении. Ведь чужих дед точно не впустил бы в квартиру, тем более вечером.

— Что-нибудь украдено?

— Вопросы ты задаешь… Фиг его знает. Вроде все на месте. А там — поди знай.

— Кто вызвал милицию?

— Соседка по площадке, Чулкова. Увидела, что дверь в квартиру приоткрыта, зашла, увидела все — и упала в обморок. По крайней мере, так она утверждает. Потом очнулась — и к телефону.

Старуха Чулкова была еще тем кадром. Обычно ее кликали по отчеству — Потаповна, но за глаза звали Чучундрой. Так называлась мускусная крыса из рассказа «Рикки-Тикки-Тави» английского писателя Редьярда Киплинга. Кто прилепил старухе это прозвище, история умалчивает. Но я подозреваю, что мой дед, большой шутник и книгочей.

Поговаривали, что в свое время Потаповна стучала на соседей в те самые органы, о которых западные журналисты до сих пор в своих пасквилях на Россию с внутренней дрожью пишут «ФСБ — наследница КГБ». Но, как говорится, не пойман — не вор, доказать, что она была сексотом, общественность так и не смогла.

Однако Потаповна-Чучундра слыла настоящей пронырой. Она собрала обширное досье на всех жильцов дома и знала всю их подноготную. Для нее было огромным удовольствием сообщать соседкам — таким же древним старушкам, как и она сама, — разные пикантные подробности из жизни респектабельных новых русских, купивших квартиры в нашем доме.

Так что ее интерес к приоткрытой двери соседа по площадке был вполне объясним. Она уже много лет набивалась в гости к Африкану, но неизменно получала отлуп. Это только подогревало ее интерес к затворнику, и будь у Чучундры побольше силенок, она взяла бы жилище старика штурмом, въехав в квартиру на его плечах.

Так она поступила и со мной, когда я принял наследство, — ворвалась в квартиру внаглую, когда я открывал входную дверь. Не гнать же ее пинками… Но с Африканом (и это она хорошо знала) такой номер точно не прокатил бы.

— Так ты и вправду ничего не слышал? — с недоверием спросил участковый. — По-моему, ночью наверху у тебя был настоящий тарарам.

— Никита! Я что, идиот?! Домой я пришел около двенадцати. А судя по вопросу майора, Африкана завалили до полуночи. Услышь я над головой что-нибудь подобное, немедленно поспешил бы к старику на помощь. Ты же меня знаешь.

— Да знаю, знаю… Потому и верю тебе. А вот майор из убойного… трудно сказать, что у него на уме. Ну все, я побежал! Дела… — И Васечкин выскочил за дверь.

Да уж, дела… Я был потрясен. Не нужно иметь особый дедуктивный талант, чтобы связать снайперский выстрел по вороне и страшную смерть старика. Похоже, ворона была предупреждением, и Африкан это знал. Знал! Утром, когда он пришел ко мне с просьбой похоронить Аиду, в его облике чувствовалась обреченность. А убиенная ворона послужила своего рода черной меткой, которую в Средние века посылали пираты своим товарищам, чем-то провинившимся перед обществом. Бывшим товарищам.

Но тогда возникает логический вопрос: а кто такой Африкан? Что мы (мы — это жильцы дома) о нем знали? Ровным счетом ничего. Я только помню, что мой дед сторонился Африкана, и их отношения были предельно официальными и вежливыми: «Вечер (или день) добрый», «Как ваше здоровье?» и «До свидания».

И наконец, кому теперь передать фотоаппарат Африкана? Ведь он так и остался у меня. Я думал отдать его старику утром. И вообще — что мне с ним делать?

Выбросить — рука не поднимается: больно хорошая и дорогая вещь. А ведь фотоаппарат, как ни крути, улика. Менты тщательно обыщут квартиру Африкана и обнаружат то, что прилагается к любой подобной вещи, — упаковку, паспорт и инструкцию. Ведь аппарат был совершенно новым. И тогда у сыщиков возникнет закономерный вопрос: а где же сама вещь?

Похоже, я свалял дурака, не сообщив майору о вороне и о ее «похоронах»… Выбрасывать фотоаппарат в любом варианте нельзя. Вдруг Африкан кому-то рассказал, что машинка у меня. Ведь я не знаю о его контактах с внешним миром. Возможно, у него есть родственники, о которых никому не известно. Или «товарищи», вспомнил я про пиратов.

И тогда придут ко мне парни из убойного отдела милиции и потащат на цугундер. Кто последним видел гражданина Брюсова? Его сосед, некий Алексей Богданов. Это может подтвердить та же Чучундра. Она имела скверную привычку подолгу торчать у дверного глазка. Как только раздастся какой-нибудь шум на лестничной площадке — она уже на своем «наблюдательном посту».

А еще Богданов прикарманил фотоаппарат старика и, наверное, кучу денег (если судить по обстановке квартиры убиенного). В общем, подозреваемый в преступлении налицо (ведь мог старик открыть дверь соседу с нижнего этажа? конечно мог). И придется мне присесть на нары в СИЗО. Присесть надолго. Потому что вряд ли менты быстро найдут настоящего убийцу.

Так что же мне делать? Этот скверный, извечно русский вопрос предстал передо мной во всей своей неприглядной наготе.

— Пойду я…

Голос за спиной заставил меня вздрогнуть.

Я обернулся и увидел Пеху. Он уже был одет, умыт и причесан. А его совсем недавно похмельный взгляд был ясен и светел. Однако в глубине серо-голубых глаз Пехи мелькали темные тучки — он явно был встревожен.

— А позавтракать?

— Нет, Алекс, мне пора. Не нравится мне толпа ментов в твоем подъезде. А еще больше не нравится, что мочканули твоего соседа.

— Ты все слышал? — Я догадался, что Пеха подслушал мой разговор с участковым.

— На слух не жалуюсь, — кратко ответил мой армейский друг.

— Но ты-то здесь при чем? Тебя даже в свидетели не записали.

— А при том, что меня могут повязать. Я ведь уже засветился перед ментами. Начнут копать (точно начнут!) — кто такой, откуда, чем живет-дышит — и дороются до моих заграничных «командировок». А это мне, брат, что пика под ребро. Так что я сваливаю, возможно, вообще уеду из города. Пока все не уляжется. Связь будем держать по телефону. Запиши номер моей мобилки…

Пеха ушел. Что ж, он прав — ему надо рвать когти. А мне нужно позаботиться о себе. Наша русская Фемида не только слепа, но еще и безжалостна. Особенно к тем, у кого карман пуст. Или сильно прохудился. Чтобы судиться, тем более по такому делу, никаких денег не хватит. Адвокаты обдерут клиента как липку, и все равно его посадят.

Но ему-то можно исчезнуть, а мне как быть? Я теперь даже на неделю не могу куда-нибудь отъехать, потому что это будет выглядеть подозрительно. И потом, я совершенно не сомневался, что майор Завенягин так просто в покое меня не оставит. Это еще тот волчара, судя по взгляду. Сыщики-профессионалы не верят никому и ничему, пока сто раз не проверят. Значит, меня будут «прокачивать». Собственно, как и Пеху.

Оставалась надежда на то, что убийцу Африкана найдут быстро. Но она была настолько слабая, что я совсем в нее не верил.

Фотоаппарат… Куда его деть? Это пока было главным. У матери или родственников держать его нельзя, могут найти. Но и выбрасывать опасно. Ну как меня зацепят? В таком случае фотоаппарат может оказаться моим главным козырем. Так же как и серебряная пуля.

На чердак! Нужно спрятать его на чердаке! Он в нашем доме был таким просторным, что на нем, пока не появились современные стиральные машины, тетки сушили белье. На чердаке можно было ходить не нагибаясь. Во времена моего детства местные пацаны устраивали там разные игры, но теперь чердак пустовал, потому что в нашем доме жили почти сплошь старики и детей было мало. А отпрыски новых русских такие примитивные развлечения игнорировали. По-моему, они уже и рождаться начали с пальцами врастопырку.

Выглянув из окна, я облегченно вздохнул — слава богу! Подсматривать за мной было некому. Чучундра сидела на скамейке недалеко от дома, в скверике, и что-то вдохновенно рассказывала таким же старушенциям, как и сама. Она не просто говорила, а вещала, размахивая руками, словно записной оратор. Вот он, миг славы! Раньше с ней не очень любили общаться — в отличие от прилипчивой всезнайки Жужи, — но теперь, в связи с убийством Африкана, она мигом стала знаменитостью и очутилась в центре внимания местной пенсионной общественности. Представляю, что там она плетет…

Я тихо вышел из квартиры и быстро поднялся на чердак. Люк, как обычно, был не заперт, хотя амбарный замок висел — для видимости. Я знал, что он сломался лет десять назад, и с той поры никак не могли собрать деньги на покупку нового. В подъезде образовались две партии: одна ратовала за то, что ход на чердак нужно обязательно держать запертым, а вторая настаивала на свободном посещении чердачного пространства, ведь на всех ключей не напасешься, да и дорого это, а из-за какой-то мелочи в ночь-полночь тревожить будущего ключника просто неприлично. И потом, его ведь можно и не застать дома, когда кому-то срочно понадобится слазить на чердак.

Мне не приходилось бывать на чердаке, образно выражаясь, сто лет. И я приятно удивился, увидев там чистоту и порядок. Видимо, наши старушки регулярно подметали чердачное перекрытие — те немногие свободные места, где еще не громоздился разный хлам.

Времена быстро меняются, в квартирах появилась новая мебель, импортные телевизоры и холодильники, а все старье начали сносить на чердак. Я понимал стариков: с годами так сживаешься с вещами, которые тебя окружают, что они становятся едва ли не родственниками, только неодушевленными. И выбросить на свалку бабушкин комод значило оторвать кусочек своего сердца.

Поэтому такие вещи (иногда едва не антикварные) сначала отправляли на чердак. С легендой: «Как только появятся деньги, так сразу и вывезем». (Нужно отметить, что и впрямь услуги подобного рода — машина и грузчики — влетали в копеечку.) Но эта легенда служила лишь отговоркой. Просто расстаться с вещами, служившими долгие годы, у стариков не хватало душевных сил.

Таким образом, чердачное пространство постепенно заполнялось разным барахлом. Что было очень неприятно с точки зрения противопожарной безопасности. Но кто о ней думает, пока в задницу не клюнет жареный петух?

Поразмыслив, где лучше спрятать фотоаппарат, — он находился в коробке и целлофановом пакете, — я принял самое мудрое, как мне показалось, решение. Когда-то в доме было печное отопление, и от него остались дымоходы. Раствор уже начал крошиться от времени, и вынуть кирпич из кладки не составляло особого труда.

Я решил, что прятать фотоаппарат в какую-нибудь тумбочку опасно — вдруг эту рухлядь все-таки вывезут. А дымоходы никуда не денутся.

Чтобы добраться до одного из дымоходов, мне пришлось здорово потрудиться: сдвинуть громоздкий и тяжеленный шкаф. Освещение было вполне сносным благодаря чердачным окнам. Так что фонарик, который я прихватил с собой, оказался ненужным.

Мне открылся широкий дымоход, и я от удивления даже присвистнул — его сложили совсем недавно! По крайней мере, позже чем остальные. Прикинув, кто бы мог его соорудить, я понял, что он находится как раз над квартирой Африкана. Камин! Ну точно же — у старика был камин. Как я о нем мог забыть?

Камин был пристроен к стене, за которой находилась кухня. Когда я его увидел, то успел лишь машинально отметить, что он большой, как в рыцарских замках, и отделан дорогим итальянским мрамором, а на каминной полке стоят старинные бронзовые часы с фигурой козлоногого фавна, играющего на свирели. Наверное, Африкан любил промозглыми осенними и зимними вечерами сиживать у камина, попивая доброе винцо и вспоминая счастливые старые времена. Интересно, откуда у него барские замашки?

Я присмотрелся — и мое сердечко ёкнуло. Возле трубы высилась горка цементного крошева и комья сажи, а в кладке виднелись щели, потому что там не было раствора. Я быстро разобрал ее и заглянул в зев дымохода. Он имел вполне приличные размеры. Худощавый человек мог преспокойно проникнуть через каминную трубу в квартиру Африкана, спустившись туда по веревочной лестнице. Так вот как оно все случилось!

Никому старик входную дверь не открывал. Его застали врасплох. Он, конечно, ожидал, что может произойти нечто подобное, в этом я был уверен, но никак не мог предполагать, что убийца вылезет из камина.

Быстро уложив вынутые кирпичи в кладку (при этом постоянно оглядываясь — мне чудилось, что преступник все еще таится на чердаке), я задвинул дымоход шкафом, какой-то тряпкой протер его бока — места, где я оставил отпечатки своих пальцев, — и облегченно вздохнул. Конечно же менты не доперли, что убийца воспользовался каминной трубой. Но помогать им в этом я не намерен. Каждому свое, как говорили древние. Пусть ищут.

Вообще-то, по здравом размышлении, каминная труба мое самое козырное алиби — я бы в ней застрял. Но я предъявлю его лишь тогда, когда меня загонят в угол. (Тьфу! тьфу! Я сплюнул через левое плечо.) Мне почему-то совсем не хотелось фигурировать в этом деле даже в качестве свидетеля. От него явно попахивало чертовщиной, а я не святой угодник, который одной молитвой может разрушить все козни нечистого.

Фотоаппарат я спрятал за балкой, забравшись как можно выше. Тайник был не хуже, чем в дымоходе. В конце концов, фотоаппарат — это не килограмм золота в слитках. Ежели его кто-то и сопрет, то что ж, так тому и быть. Невелика потеря.

Очутившись в квартире, я первым делом полез под душ, потому что тело стало липким от пота. Удивительно, но я испытывал такой сильный мандраж, будто была дана команда «Приготовиться к бою!», причем с превосходящими силами противника. Давно меня так не колотило…

Африкан, Африкан… Кто ты, таинственный дедуля? Эта мысль не давала мне покоя. Я и так и эдак пытался выбросить ее из головы, вымести метлой, но она упорно возвращалась, вызывая раздражение и неудовлетворенность. Уж такое свойство человеческой натуры — искать себе приключения на одно место. Я не был исключением. В конце концов мне так сильно захотелось навести справки об Африкане, что я плюнул на свои опасения (а они были, были! сидели возле сердца как заноза) и позвонил другу моего дорогого дедули. Уж он-то должен был хоть что-то знать про убиенного соседа.

К телефону долго не подходили, и я забеспокоился — жив ли Георгий Кузьмич?! Он был сильно в годах. Я не виделся с ним несколько лет — с той поры, как схоронил своего деда. Мы встретились на поминках. Но я верил, что он еще жив, — два месяца назад Георгий Кузьмич выступал на какой-то краеведческой конференции, которую показывали по телевидению; он был историком. И не просто историком, а профессором, доктором наук, написавшим кучу монографий и книг.

Наконец в трубке щелкнуло, и знакомый глуховатый голос сказал:

— Алло! Я слушаю.

— Здравствуйте, Георгий Кузьмич! Извините, что побеспокоил, но мне нужно срочно с вами встретиться.

— Простите, но вы не представились…

— Ой! — невольно воскликнул я и тут же рассмеялся. — Вы не узнали меня, значит, буду богатым. Я Алеша, внук Николая Васильевича Богданова.

— Вот теперь вспомнил… — Голос Георгия Кузьмича потеплел. — Ну конечно же, Алешка. Рад слышать тебя. Что там у тебя стряслось?

— Георгий Кузьмич, это не телефонный разговор…

— Понял. Тогда приезжай ко мне через часок. Время устраивает?

— Вполне.

— Ты еще не забыл, где я живу?

— Ну как можно…

Действительно, как можно забыть те прекрасные вечера, которые я, еще малец, проводил в квартире Георгия Кузьмича, напичканной, с моей детской точки зрения, настоящими сокровищами. Чего там только не было! И африканские маски, и старинные древнегреческие сосуды, начиная от большой амфоры и заканчивая крохотным алавастром для благовоний, и какие-то горшки-черепки совсем неизвестного происхождения, и старинное оружие, развешанное по стенам, и чучела диковинных птиц… А еще много фотографий, в основном групповых, где были изображены голые папуасы, пигмеи и индейцы в боевой раскраске, — Георгий Кузьмич очень много путешествовал. Они висели в рамках, соседствуя со старинными картинами, большей частью акварелями.

Дед и Георгий Кузьмич о чем-то горячо спорили, не забывая прихлебывать из старинных кубков горячий грог (он был их излюбленным напитком), а я как завороженный часами рассматривал диковинные волнистые клинки, мушкетоны и пистоли — точно такие, как в фильмах про пиратов. Мне даже поначалу казалось, что Георгий Кузьмич тоже ходил когда-то по морям-океанам под черным пиратским флагом, настолько он был порывистым и непредсказуемым.

Входная дверь открылась сразу. Я даже не успел нажать на кнопку звонка. Оглянувшись, я кисло скривился — ну никуда теперь не денешься от этих вездесущих камер наблюдения! Георгий Кузьмич тоже обзавелся новинкой, берегущей покой обывателей. Глазок видеокамеры торчал под самым потолком. Впрочем, охранять у Георгия Кузьмича и впрямь было что. По нынешним временам его коллекции представляли большую ценность.

— Ну входи, входи, богатырь! И в кого ты такой большой уродился?

Мы обнялись. Я почувствовал волнение. Мне вдруг показалось, что время пошло вспять и сейчас из кухни выйдет мой дед с кубком грога в руках.

— Извини за беспорядок… — Георгий Кузьмич освободил для меня кресло, в котором лежал плед. — Дочь на даче, поэтому убраться некому. А я уже могу только пыль протирать. И то лишь перед большими праздниками. Здоровье шалит. Годы…

Он и впрямь сильно сдал. Это сколько же ему? — подумал я. Никак не меньше восьмидесяти. А может, и больше. Я никогда не задавался таким вопросом.

— Между прочим, ты легок на помине, — сказал Георгий Кузьмич, устраиваясь напротив меня в своем любимом резном кресле, обитом мягкой коричневой кожей.

Историю этого кресла я знал. У Георгия Кузьмича оно появилось после Отечественной войны, в конце пятидесятых. Какой-то партийный босс менял мебель в своем высоком кабинете и не нашел ничего лучшего, как выбросить антикварную мебель, наследие «проклятого царизма», на свалку. Радуясь тупости чиновника, Георгий Кузьмич подобрал раритет и привел его в надлежащий вид.

— Вчера я был на кладбище, посещал свою Анюту — царствие ей небесное! — Георгий Кузьмич истово перекрестился. — И зашел на могилу Николя… — Так он кликал моего деда, а тот, в свою очередь, называл его Жоржем. — Посидел на скамейке, повспоминал… Немного нас, солдат Великой Отечественной, уже осталось. Совсем немного. И знаешь, в какой-то момент я вдруг увидел внутренним зрением тебя. Правда, в коротких штанишках и с игрушечным револьвером в руках… — Тут он добродушно улыбнулся. — Но это был не мой сын и даже не мой внук, а точно ты. Сознаюсь, я сильно удивился. Вроде мои воспоминания касались только нашей дружбы с твоим дедушкой, а тут такая картина… И лишь когда уходил с кладбища, неожиданно понял, что это Николай подает мне какой-то знак. И он касается тебя. Но что именно за этим скрывается, я понять не мог. И вот, пожалуйста, ты сидишь передо мной и, похоже, тебе есть что мне рассказать.

— Именно так, Георгий Кузьмич. Вы знали Елпидифора Африкановича Брюсова? Он наш сосед с верхнего этажа.

Георгий Кузьмич вдруг изменился в лице. Перемена была неуловимой — словно в летний день солнце на мгновение скрылось за небольшой тучкой, — но в связи с последними событиями все мои чувства были обострены до предела, и я успел уловить это мимолетное изменение во внешнем облике старика.

— Почему — знал? — спросил Георгий Кузьмич каким-то деревянным голосом. — Он что, умер?

— Вчера его убили.

— Не может быть! — не сдержавшись, громко воскликнул Георгий Кузьмич. — Как это случилось?!

Я рассказал. Загорелое лицо Георгия Кузьмича (я знал, что он приобрел этот загар не на пляже; профессор имел маленькую дачку, скорее фазенду советских времен, где у него был сад и огород — для души) с каждым моим словом становилось бледнее и бледнее. Когда я закончил, Георгий Кузьмич выдохнул:

— Невероятно…

— Что — невероятно?

— Он не мог умереть такой смертью!

— Простите — не понял…

— То, о чем я тебе сейчас расскажу, покажется тебе фантастикой. Я и сам долго этому не верил, пока мне в руки не попался истинный раритет — книга дореволюционного историка Евграфа Петровича Савельева под названием «Древняя история казачества». Она была издана в Новочеркасске четырьмя выпусками — с 1913 по 1918 год. В свое время большевики изъяли и уничтожили весь — весь! — тираж, кроме одного-единственного экземпляра. Вот уж поистине «рукописи не горят»… С гордостью могу доложить тебе, что благодаря моим усилиям эта книга была переиздана в Ростове-на-Дону.

Тут Георгий Кузьмич встал и достал из бара графинчик, а с ним блюдечко, на котором лежали посыпанные сахаром лимонные дольки. Видимо, все это он приготовил к моему приходу, потому что лимон еще не пустил сок.

— Думаю, нам не грех немного взбодриться, — сказал Георгий Кузьмич, ставя на стол серебряные рюмки. — Да и за встречу надо выпить. Это мое средство для долголетия… — Он несколько натянуто улыбнулся. — Настойка на двадцати семи травах. Сделана по древнему рецепту алхимиков. Спирт произведен в домашних условиях и сильно отличается от того, что на водочных заводах. Оцени…

Я выпил (хотя и был за рулем) и оценил. Напиток был потрясающим — густой, ароматный и здорово бодрящий. По жилам словно пробежала горячая волна, а голова стала свежей и ясной, будто я только что принял ледяной душ.

— Супер! — сказал я и даже не притронулся к лимонным долькам, закуска этому напитку не требовалась.

— Итак, Савельев и его труд… — Георгий Кузьмич аккуратно выцедил свою рюмку, пожевал лимонную дольку и продолжил: — Современные историки убеждают нас, что казаки — всего лишь потомки крестьян, не вынесших гнета помещиков и бежавших на Дон, на Волгу, в предгорья Кавказа, в причерноморские степи, на днепровскую Хортицу. В этом есть правда, но сильно урезанная и очень многого не объясняющая. Но если мы возьмем «Древнюю историю казачества», то откроем кладезь любопытнейших фактов. Под именем джанийцев и пятигорских черкасов казаки жили в устьях Дона, Кубани, Днепра и Днестра еще в двенадцатом веке до нашей эры, представляя собой оригинальную славянскую ветвь, субэтнос, говоривший на одном из южных диалектов русского языка. Джанийцы ходили на тридцати кораблях на подмогу легендарной Трое, осаждаемой ахейцами-греками, сражались в войсках Александра Македонского против персов Дария. Когда огромная персидская армия шла в наступление на македонские фаланги, пятерки неведомых воинов прорубались через плотную стену ее колонн насквозь, разворачивали коней, прорубались обратно и пропадали в степи. Опытные, полные сил персидские воители нередко сходили с ума, ничего не в силах понять и поделать. Во время затишья между боями персам было не легче — джанийцы-характерники, владея искусством внушения и заговорами, преспокойно умыкали часовых и даже военачальников прямо из их шатров и растворялись в ночи как призраки.

Взволнованный, Георгий Кузьмич поднялся, прошелся по кабинету, а затем, остановившись и опершись на бюро, продолжил свой рассказ. Наверное, так ему было свободнее излагать свои мысли; видимо, высокое бюро напоминало ему университетскую кафедру.

— …Джанийцы так маскировались на исходных позициях вражеской конницы, что, когда персы строились в ряды для атаки, характерники вскакивали и, согнувшись, бежали под брюхами лошадей с шашками-бритвами, прижатыми тупой стороной к спине. Позади них валились наземь эскадроны. Так что Македония побеждала в войнах не одним «божественным» происхождением Александра. Во время нашествия Чингисхана на южную Русь два его передовых тумена — двадцать тысяч бойцов — встретились в междуречье Дона и Волги с неведомыми воинами, легко уклонявшимися от летящих стрел и даже ловившими их у своей груди. Они дрались двумя мечами, стоя на конях, уходили от любых ударов и не боялись смерти. В сражениях не раз случалось, что монголы внезапно впадали в безумие и принимались биться друг с другом. В итоге от двух туменов не осталось в живых никого. Нескольких казаков монголам удалось захватить живыми, и они увели их с собой на Восток. Русы-джанийцы оставили после себя грамоты-дощечки записей своих знаний, на базе которых избранные ученики из числа аборигенов создали свои боевые стили, основанные на использовании потоков внутренней энергии человека. Существует поверье, что одного из учеников русов звали Бодхидхарма. Он был бродячим индусским философом, пришедшим в Китай, и известен как основатель ушу. Так были заложены основы кунгфу, обычного и астрального карате, искусства невидимых воинов и средневековых японских шпионов ниндзя…

Я слушал открыв рот. Ни фига себе! Нет, это точно сказки! Чего только не придумают люди, чтобы возвысить свой род или свою национальность. Особенно в нынешнее время. Например, на родство с Чингисханом претендует несколько наций. Среди них кроме монголов казахи, буряты, японцы и китайцы. (Правда, эти споры не совсем безосновательны. Внешность Чингисхана, по описаниям историков, была нехарактерна для монголов — он был голубоглазым и со светло-русыми волосами. И сразу же возникает вопрос: а какое отношение к нему имеют сплошь черноволосые азиаты?)

— Насколько я разобрался в этой теме, — продолжал Георгий Кузьмич, — и доныне сохранились отдельные реликты древних боевых технологий, связанных с использованием «второго зрения», — методы нанесения ударов «свечением» и использования в бою астральных двойников. Оборотничество, декларировавшее умение перевоплощаться в зверей и птиц, судя по всему, пришло на Русь вместе с новгородцами-язычниками, посвященными в северные культы людей-волков и викингов-берсерков — людей-медведей. Известны упражнения, используемые посвященными воинами этих культов для демонстрации своих способностей. Посвящение в культ людей-зверей содержало две основные части, первая из которых развивала умение приводить себя в состояние боевого транса, позволяющего видеть действия противника в замедленном режиме и легко уклоняться от ударов, стрел и мечей, а также чувствовать направление полета «своей» стрелы или пули — в этот момент у характерника холодеет затылок. Оборотничество по своей природе двойственно: в одних случаях действительно имеет место необыкновенно мощное общение с тотемом человека, его символом в животном мире, — сознание человека может переместиться в птицу или зверя, подчинив животное своей воле; либо боевой маг-характерник внушал противникам, что они видят волка или медведя…

— Простите, Георгий Кузьмич, — воспользовавшись паузой, деликатно перебил я старика, — но какое отношение имеет все то, о чем вы рассказываете, к Елпидифору Африканычу?

— Самое непосредственное. Как ты думаешь, сколько ему лет?

— Ну… где-то восемьдесят пять, может, немного больше… — ответил я не очень уверенно.

— Как бы не так! По метрике ему стукнуло сто три года. Откуда мне это известно? После войны мы вместе получали паспорта. И мои, и его документы сгорели под руинами дома, в котором мы жили. Да-да, он был моим соседом начиная с тридцать третьего года. Тогда многие квартиры… освобождались. Вот его и подселили. Уж не знаю, кто за него ходатайствовал. В те времена получить угол, да еще в областном центре, было очень непросто.

— Сто три года?! Не может такого быть!

— Еще как может. Мало того, на самом деле он старше. Но почему-то свой возраст всегда скрывал. Ладно уж, открою тебе один секрет. Теперь уже можно. Елпидифор Африканович был характерником. Считай что колдуном или ведьмаком, притом очень сильным. Об этом знали немногие, кстати, и твой дед. Но на эту тему не распространялись. Как говорится, себе дороже.

Оба-на! Приехали. Африкан — грозный воин-оборотень. Колдун, едрёна вошь! Да он едва на ногах держался! Хотя… Тут я вспомнил историю с его неудачным ограблением, когда он отделал здоровенного Чирика и его приятелей. А ведь действительно, пойти с палкой супротив трех отморозков, тем более что один из них был с ножом, — это настоящий подвиг. Даже для молодого мужчины спортивного типа. Об этом я как-то раньше не задумывался. Да и остальные посчитали схватку деда Африкана с тремя мордоворотами курьезом.

— Не веришь? — с укоризной спросил Георгий Кузьмич. — А напрасно. Фамилию его помнишь?

— Конечно. Брюсов.

— Вот-вот. Должен тебе доложить, что он является прямым потомком знаменитого сподвижника Петра Первого, генерал-фельдмаршала Брюса Якова Вилимовича, род которого происходит от шотландских королей. Кроме всех своих несомненных воинских и дипломатических достоинств, он занимался еще и разными науками, в том числе алхимией. Иногда он приезжал в Москву для проверки своих вычислений и работал в верхнем покое Сухаревой башни, где находилась обсерватория. Так вот, в народе ходили слухи, что Яков Брюс чернокнижник и колдун. Многие считали (и небезосновательно!), что он владеет сверхъестественными познаниями. Похоже, эти познания он передал своим потомкам.

— Но почему вас так сильно удивило, что Африкана убили? Сейчас многих стариков убивают, чаще всего из-за квартир. А то и просто во время ограбления. Они ведь не могут оказать сопротивления.

— Да уж… Негодяев нонче развелось — пруд пруди. Удивило меня то, что характерника можно убить лишь серебряной пулей… или копьем с серебряным наконечником. Но ведь его зарезали, если судить по твоему рассказу.

Меня словно током ударило. Серебряная пуля! Я невольно прикоснулся к нагрудному карману своей куртки. Там в пластиковом пакетике лежала пуля, которой была убита ворона. Это был второй вопрос, который я хотел задать другу моего деда. Похоже, пришла пора.

И я поведал Георгию Кузьмичу о случае с вороной. (Правда, о том, что по просьбе Африкана я похоронил ее, умолчал, уж не знаю почему.) А затем достал пулю и передал старику.

— Вон оно что… — Георгий Кузьмич осторожно, словно он был раскаленным, взял пакетик и принялся через сильную лупу, которую достал из ящика стола, рассматривать деформированный кусочек серебра. — Тебе не следовало брать эту пулю в руки, — сказал он с сожалением и покачал головой. — Непростое это серебро, ох непростое… С твоего позволения, я отдам его на исследование. Ты не против?

— Нет! — ответил я быстро, словно опасался, что он передумает и мне снова придется носить пулю в кармане.

— Вот и чудесно. Ты в Бога веришь?

— Как вам сказать… В общем верю, но в церковь хожу очень редко… да и молиться не умею. Никто не научил.

— А ты сходи, сходи. Сегодня же. Поставь свечи перед иконами и просто постой, послушай батюшку. Таким образом ты снимешь с себя негативную энергию, которую получил от этого кусочка серебра. Скажи, а милиция, случаем, не нашла такую же пулю в теле Брюсова?

— Увы, мне это неизвестно… Георгий Кузьмич, неужели вы действительно верите во всю… — я едва не сказал «во всю эту чушь», — во все это? Колдуны, характерники, оборотни, серебряные пули… По-моему, это чересчур. А вы ведь серьезный ученый.

— Что я могу ответить? Помнишь, у Шекспира: «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам». Человек по своей природе косен и нелюбопытен. За исключением некоторых индивидуумов, которые толкают вперед науку и цивилизацию. В мире много непознанного. Мы даже не знаем, что находится в океанских глубинах. А ведь человечество живет на Земле миллионы лет. Теперь что касается вороны. Это вообще колдовская птица. Ты только не смейся надо мной, стариком, но говорят, что в ворону может вселиться дух мертвого человека. Если это так, то Елпидифор Брюсов шел по жизни в колдовской связке с духом давно умершего товарища-характерника. И когда ворону убили, он в какой-то мере стал менее защищенным. Наверное, горевал.

«Еще как… — подумал я и едва не признался старику, что накануне выступал в роли гробовщика, да вовремя прикусил язык, что-то меня сдерживало. — Передавая мне сумку с вороной, Африкан выглядел как восставший из могилы мертвец, каким его изображают в американских фильмах ужасов. Только без признаков тления».

Ушел я от Георгия Кузьмича со странным чувством. Мне казалось, что меня вывернули наизнанку. Я слабо верил в ту фантастическую чертовщину, о которой рассказывал друг моего деда, и уж тем более не намеревался идти в церковь — еще чего! я же не какая-нибудь древняя суеверная бабулька. Но неприятное чувство обнаженности перед неведомой опасностью вдруг вползло ко мне в душу и начало там ворочаться, как слон в посудной лавке.

На какой-то миг мне почудилось — я даже тряхнул головой, прогоняя мимолетное наваждение, — что мое отделение во главе со мной вышло в разведпоиск без бронежилетов и огнестрельного оружия.

 

Глава 4

Заколдованный

И конечно же меня тормознул инспектор ГИБДД. Будто бы я не остановился вовремя и проехал на желтый глаз светофора. Хорошо, хоть не заставил дышать в газоанализатор — напиток Георгия Кузьмича, конечно, вещь классная, но «выхлоп» все равно присутствовал. (Правда, я открыл оба передних окна, и ветер выметал запах перегара, но у инспекторов ГИБДД нюх как у ищеек.)

Ну, блин, эти дорожные вымогатели! Меня остановил, а что сразу же вслед за мной на красный свет пролетел козырный мерс с наворотами и мигалкой на крыше, этого он «не заметил». Наверное, это был какой-то олигарх местного разлива. Они сейчас с мигалками и в сортир ездят.

— Нарушаем… — Красная обветренная рожа размером с большой блин уже немолодого, хорошо упитанного инспектора прямо светилась счастьем, хотя он и пытался принять официальный вид.

— Сколько?.. — спросил я сразу, чтобы не разводить лишний базар-вокзал, иначе инспектор может принюхаться — и тогда пиши пропало.

— То есть?.. — прикинулся он невинным агнцем.

— Да ладно тебе, командир. Штраф оплачу на месте. Только в разумных пределах. Я не при деньгах.

Короче говоря, спустя минуту мы разошлись — точнее, разъехались — как в море корабли, довольные друг другом. Лично я не сильно пострадал в финансовом плане, а уличный мздоимец получил своим детишкам на молочишко. Все ж дежурство для него прошло не впустую, и то радость…

А затем я попал в пробку. О, эта каждодневная «забава» любого делового человека! Мне спешить было некуда, и я не рвал душу, а терпеливо дожидался конца испытания своим нервам, но некоторые водилы поведением напоминали обезьян. Они едва волосы не рвали на голове, безуспешно пытаясь как-то вырваться на простор. Над бесконечно длинной железной змеей, ползущей по центральной улице города с неторопливостью старой улитки, часто засыпающей на ходу, стоял смог из выхлопных газов, перемешанных с цветастым русским матом.

Нужно сказать, что и дамы, эти нежные, эфирные создания, тоже позволяли себе не очень корректные выражения в адрес городских властей. Если мне случалось стоять в пробке бок о бок с машиной, за рулем которой сидела такая воительница, я старался вести себя тише воды ниже травы. Однажды я сделал замечание на предмет сленга в русском языке внешне весьма приятной девице (при всем том я не люблю сквернословов — так было заведено в нашей семье). И тут же с огромным удивлением впервые узнал — притом в каких смачных выражениях! — кто мой отец, кто моя мать и кто я на самом деле. Мне потом долго довелось приходить в себя: неужто я и впрямь похож на некое парнокопытное с рогами и бородкой? Тем более холощеное.

Но в конечном итоге шоферские страдания закончились, и моя «мазда» вырвалась на оперативный простор. Первым делом нужно было пообедать — хотя бы потому, что я еще и не завтракал. А настойка Георгия Кузьмича, кроме всего прочего, вызвала просто зверский аппетит. Дома у меня было шаром покати — ночью мы с Пехой почистили холодильник весьма основательно, — поэтому я взял курс на небольшую кафешку неподалеку от моего дома.

Кафе называлось «Минутка» и не впечатляло большими размерами. Содержала его симпатичная особа, которую все кликали Маруська, и еда в заведении была почти по-домашнему вкусной. Правда, недешевой. Питались тут почти все более-менее состоятельные холостяки микрорайона. И не только по чисто гастрономическим причинам. Маруське было около сорока лет, и от нее просто волнами исходила какая-то ведьмовская привлекательность. Любой нормальный мужик при виде ее пышных прелестей, закованных в тугой бюстгальтер, начинал неровно дышать и рыть копытами землю.

Она была разведена, но детей не имела — уж не знаю, по какой причине. Но замуж тоже не стремилась. «Мне эти мужики во где сидят, — показывала она на место, где шея переходит в подбородок. — Наелась замужества по самое некуда».

Как-то я сподобился увидеть ее бывшего супруга. Это было настоящее чмо — серое, унылое и насквозь проспиртованное. Похоже, Маруська вышла за него замуж только из жалости, поддавшись внезапному душевному порыву. Полюбить такого клиента можно было лишь во время умопомрачения. Хотя… человеческая, а тем более женская душа — потемки.

Он иногда приходил в кафе клянчить денег — на выпивку, — и Маруська время от времени проявляла к нему милосердие, ссуживая небольшие суммы без малейшей надежды на отдачу. Она могла бы и накормить его, и налить рюмку-другую, но у ее мужа был девиз: «Я ж, Зин, не пью один». Точно как в песне Высоцкого. За углом кафе бывшего мужа Маруськи обычно ждала компания собутыльников — таких же неприкаянных, как и он сам.

— О, Алеша! — увидев меня, заулыбалась Маруська. — Здравствуй, зайчик!

Меня она почему-то прозвала «зайчиком». Это было забавно — ни фига себе зайчище… Ко мне Маруська испытывала материнские чувства, хотя и была всего лишь немного старше меня. Правда, в моей душе иногда просыпались подозрения, что это просто ловкая женская тактика — усыпить бдительность клиента, чтобы потом взять голыми руками. Но у меня были свои предпочтения по части противоположного пола, и Маруська в моей «табели о рангах» занимала неподобающее ей место — в самом конце. Хорошо, что она этого не знала…

— Накормить? — спросила Маруська.

— Мечи все, что у тебя есть. Я голоден как волк.

— Сию минуту… — И она исчезла на кухне.

Людей в кафе было немного, и все случайные.

Я не увидел ни одного завсегдатая. За стойкой бара скучала Валюха. Она была совсем молодая, и я мог запросто угадать, какие мысли блуждают в ее бестолковой, но симпатичной головке. Судя по немного помятому виду и мечтательной улыбке на губах, ночь она провела весьма обстоятельно. Я немного позавидовал ей. «О, глупая беспечная юность! Ты уже за холмом», — перефразировал я классическое изречение.

Пока я насыщался, Маруська наблюдала за мной. Правда, ненавязчиво, вполглаза. Похоже, мой вид ей не очень понравился, потому что приветливая обаятельная улыбка, редко когда покидавшая ее румяное лицо, немного потускнела, а в больших черных глазищах застыл немой вопрос: «Что с тобой стряслось, зайчик?»

Когда я получил свой кофий (уж что-что, а этот напиток у нее получался просто божественным), она подошла к моему столику и села напротив, подперев подбородок удивительно изящной, я бы даже сказал, панской ручкой. Несмотря на то что она каждый день занималась кухней, ее руки были ухоженными, бархатными. Я знал это, потому что Маруська иногда позволяла себе некоторые вольности — нежно гладила меня по щеке, словно пробуя, брился я в этот день или нет.

В принципе мы были хорошими друзьями, если верить в то, что между мужчиной и женщиной может существовать настоящая дружба — без разных ути-пути и непременной постели.

— Колись, — наконец сказала она в ответ на мою улыбку. — У тебя какие-то серьезные проблемы?

— Жениться надумал.

— Вот брехло! — возмутилась Маруська. — Даже такой черствый прагматик, как ты, весь светился бы от предвкушения столь знаменательного события. А у тебя сейчас, как мне кажется, камень на душе. Или ты выбрал себе в невесты бабу-ягу?

— Это она меня выбрала, — буркнул я и потянулся в карман за сигаретами.

Курить в своем заведении Маруська позволяла очень немногим. Для них был предназначен специальный столик возле окна с вытяжкой. Я как раз за ним и сидел. Когда я прикурил, она включила вентилятор, и раздался тихий гул.

— Не хочешь говорить правду, ну и не надо! — обиделась Маруська.

— А тебе она нужна?

— Почему нет? Может, чем помогу.

— Это вряд ли. Ну да ладно… Помнишь Африкана? Ты должна бы его знать. Он мой сосед с верхнего этажа.

— Африкан, Африкан… — Маруська наморщила свой высокий чистый лоб. — А, припоминаю! Такой смешной дедуля в театральных шмотках. Он заходил ко мне несколько раз. Но за столик не садился, а брал еду на дом.

— Убили его… вчера. С особой жестокостью.

— Да что ты! — Маруськины глаза стали еще больше. — И где это случилось? Небось опять молодые отморозки отличились? Подросло нынче племя — молодое, незнакомое… Я сама боюсь их. Идешь, а они смотрят на тебя как волчары. Молча смотрят, но так, что между лопаток зябко становится. Брр!

— Африкана убили прямо в его квартире.

— А, так тебя менты взяли в оборот…Тогда мне понятно, почему ты такой смурной.

— Я не совсем по этой причине…

— Тогда что?

Я немного поколебался — говорить или нет? — но все же решился. Надо же кому-то душу открыть и очистить ее от всего наносного, чтобы вернуть прежнее спокойствие.

— Там не все так просто. Дед-то, оказывается, был ведьмаком. Представляешь? У меня над головой столько лет творилась чертовщина, а я ни сном ни духом. Мне во все это не очень верится, но меня на сей счет просвещал один очень уважаемый и знающий человек. Вот я и начал размышлять: а вдруг?..

— Ух ты! — У Маруськи загорелись глаза. — А я-то, дура, думала, почему это меня так заколбасило, когда он заявился в кафе первый раз? Мне даже пришлось сходить к одной бабке, думала, кто-то порчу навел. Потом полегчало.

— Теперь я просто не знаю, как мне быть после этого убийства. Квартиру менять не хочется… я ведь к ней сердцем прикипел. Родной очаг, как ни крути. Но на душе сумеречно. Какое-то тревожное предчувствие.

— Я знаю, что нужно делать! — решительно заявила Маруська. — Дам тебе адрес одной старушки, она очень сведуща в таких делах. Пошепчет, молитву почитает, святой водой окропит — и опять будешь как новый гвоздь. Поверь мне.

— Нет-нет, только не это! — замахал я руками. — Ну их… этих… экстрасенсов и шаманов. Все они мошенники. Их интересуют только деньги. Народ дурят.

— Зайчик, она не такая, — продолжала убеждать меня Маруська. — К ней ходят лишь знакомые или очень порядочные люди. И она не работает за плату. Вот еду берет. Принеси ей банку меда. Ну и еще чего-нибудь — печенье какое или сдобу свежую. Мед на базарчике купишь — ты знаешь где, здесь недалеко. Там мужичок один торгует, мед у него настоящий, не разбодяженный. Точно знаю. Он сам пасечник.

— Говорю тебе — нет!

— Алеша, ну ты как маленький. Ведь ты боишься. Правда? Ладно, поступим по-другому… — Она решительно встала и сказала Валюхе, которая в своих мечтах полностью отключилась от окружающей ее реальности: — Проснись, красотка! Обслужишь людей, я ненадолго оторвусь. Основной поток клиентов пойдет ближе к вечеру, — объяснила мне Маруська. — У меня многие ужинают. Так что до той поры Валька управится тут и без меня. Ты с машиной?

— Ну…

— Тогда поехали! Со мной тебе будет не страшно. Вот увидишь, все получится.

И я покорился. Не без внутреннего сопротивления, но все же пошел на поводу у Маруськи. Я знал, что от нее не отвяжешься — если что-то надумает, то обязательно сделает. А мне очень не хотелось, чтобы она при каждой новой встрече затевала один и тот же разговор, работая по принципу «капля камень точит».

Старушка, к которой привела меня Маруська, на литровую банку меда и разные лакомства в пакете даже не взглянула. Но как только я встал на пороге ее жилище (у нее был небольшой чистенький домик с хорошо ухоженным садом на окраине города), так она и прикипела ко мне взглядом. Видимо, мой облик ей не очень пришелся по душе, потому что она довольно сухо ответила на наши с Маруськой приветствия, и не выгнала нас сразу, наверное, лишь из-за своей доброй, сострадательной натуры.

— Нет! — сказала она, как отрезала, когда Маруська попросила ее «пошептать» надо мной.

— Ну, Анастасия Спиридоновна, ну, миленькая, ну пожалуйста! — заскулила Маруська, а сама тем временем схватила меня за рукав, потому что я уже с легким сердцем навострил лыжи на выход. — Не откажите в моей просьбе.

Старушка немного смягчилась и ответила:

— Боюсь, что я не смогу ему помочь.

— Это почему? — опешил я.

— Ты уж не обижайся, милок, но твоя аура совсем мутная, а тот, кто ее замусорил, куда как сильнее, чем я. Говорю это честно, без обмана.

Аура! Ни фига себе бабуля! Вишь, какими словечками балуется. Откуда только знает? Неужто в Интернете нахваталась? Это в ее-то годы… Навскидку, Анастасии Спиридоновне было очень много лет. Однако маленькие глазки старушки были живыми и зоркими, а в ее сухом и подвижном теле чувствовалась большая энергетика. Когда она переводила свой взгляд на меня, мне казалось, что в мою кожу впиваются мириады крохотных иголочек. Видно было, что знахарка (или колдунья? а может, экстрасенс? фиг их разберет…) очень напряжена, хотя внешне это не сильно бросалось в глаза.

И я вдруг ей поверил. Предыдущие события, начиная с убиенной вороны и серебряной пули, разъяснения Георгия Кузьмича и с первого взгляда неприятие старушкой моей персоны (вообще-то я людям нравлюсь) только подтверждали опасения, которые глубоко засели у меня в мозгах. Что-то во всей этой истории с Африканом и впрямь нечисто.

Я был суеверным в такой же степени, в какой и все нормальные люди. Перешел дорогу черный кот — это к невезению, если вспоминаешь что-то нехорошее — сплюнь через левое плечо, рассыпанная соль — к ссоре, ну и так далее. Обычный набор суеверий не шибко продвинутого в религии обывателя.

Но теперь я почувствовал, что со мной начало твориться что-то неладное. Кроме несколько взвинченного состояния (что вполне понятно в свете моих вчерашних приключений и переживаний), я вдруг ощутил, что мир вокруг меня начал меняться — словно кто-то снял пелену с моих глаз и вытащил затычки из ушей. Мне показалось, что при желании я могу преспокойно разложить солнечный свет на семь составляющих его цветов (а то и больше, вплоть до инфракрасного излучения, невидимого глазу) и что я слышу, как в подполе дома шебаршатся мыши, а под крышей соседского дома ласточка-воронок кормит свой второй выводок, который спустя неделю уже встанет на крыло.

Я сильно тряхнул головой, прогоняя наваждение, и как мог спокойно попросил старушку:

— Анастасия Спиридоновна, вы уж извините, но идти мне больше не к кому. Может, все-таки попробуете?..

Старушка с сомнением пожевала тонкими сухими губами, а затем с обреченным видом ответила:

— Нельзя отказывать добрым людям… Грех это. Что ж, попытаться можно. Но никаких гарантий я не могу дать. Иди за мной, милок. А ты, — она обернулась к Маруське, — выйди наружу, запри входную дверь на ключ и никого не впускай. Никого! Поняла?

— Поняла, поняла… — закивала моя подруга. — Исполню, не сомневайтесь.

Она прямо лучилась от счастливого возбуждения — все-таки уболтала старушку! Вот бабы! По моим наблюдения, у них всего две радости в жизни: первая — поход по магазинам (если при деньгах), а вторая — это когда удовлетворяется какой-нибудь женский каприз. Особенно когда он совсем идиотский, такой, что нормальному мужику и в голову не может прийти.

Мы прошли не в горницу, как можно было ожидать, а в небольшую полутемную комнатку с образами в углу, перед которыми теплилась лампадка. Наверное, это был «приемный покой» знахарки. Перекрестившись на иконы, Анастасия Спиридоновна зажгла три толстых свечи из чистого воска и начала свои таинства. Она налила в большой медный таз воды (наверное, освященной, подумал я), усадила меня на табурет перед тазом, взяла небольшой ножик (таким я обычно чищу картошку), троекратно очертила меня этим ножом и начала говорить:

— От Духа Святаго, от печати Христовой, от Спасовой руки, от честнаго креста, от Богородицы на запечатного замка! Ангел-хранитель! Сохрани его душу! Укрепи его сердце! Враг-сатана, отступи от него, от раба Божия Алексея. А сам Иисус Христос, приступи к рабу Божию Алексею. Запрестольная Мати Божья! Пресвятая Богородица! С раба Божия Алексея сохрани и очисти всяку болезнь, всяку скорбь, всяку немощь, всяку нечисть бранных слов и своей лихой думы, притчи, уроки, переполохи, оговоры, одумы и призоры с раба Божия Алексея с буйной головы, с ясных очей, с сахарных уст, с рук и с ног, и с могучих плеч, и с белых грудей, с ретивого сердца, с бурой печени, с легких и с селезня, с сорока жил, с сорока составов, с сорока жил подпятных, с головы да с тулова, с тулова в ноги, из ног в подошвы, а с подошв в сыру землю, на темные леса, за синие моря… А-м-и-н-ь… — Последнее слово заговора Анастасия Спиридоновна произнесла с большим трудом, по буквам.

Неожиданно она сильно вскрикнула и упала на пол, застеленный домоткаными дорожками. Ее начали бить судороги, а изо рта пошла пена. Падучая! Это была первая мысль, что пришла мне в голову. Я был сильно напуган и весь дрожал. Не зная, что делать с бедной старушкой, я выскочил в сенцы и заорал, стуча кулаками в запертую дверь:

— Маруська! Маруська! Отворяй быстрее! Беда!

Маруська влетела в дом как вихрь. Глянула на меня и, не говоря ни слова, бросилась в «приемный покой». Анастасия Спиридоновна все еще корчилась, судорожными движениями сгребая под себя половики. Маруська схватила кувшин, из которого старушка наливала воду в таз, и несколько раз плеснула ей в лицо водой. А затем крикнула:

— Помоги!

Вдвоем мы подняли необычайно тяжелое тело знахарки — оно словно налилось свинцом — и перенесли в горницу на узкий диванчик. Там Маруська разжала стиснутые зубы Анастасии Спиридоновны и влила ей в рот столовую ложку какой-то микстуры. Интересно, откуда она знает, что это такое? — мелькнула у меня мысль, но тут же исчезла, потому как старушка вдруг перестала корчиться и открыла глаза.

Они все еще были бессмысленные и черные, как бездонная пропасть. Но дыхание постепенно восстанавливалось (до этого знахарка почти не дышала), и наконец она сказала слабым голосом, обращаясь к Маруське:

— Крест… Дай мне в руки кипарисовый крест…

Маруська метнулась к образам (тут их было еще больше, чем в «приемном покое»), нашла там примитивно сработанный и изрядно потемневший от времени крест — он был размером с мою ладонь — и всучила его Анастасии Спиридоновне. Старушка взяла крест в руки, сложив их на груди, и закрыла глаза в полном умиротворении. Мне даже показалось, что она отходит в мир иной, но Маруська предостерегающе положила указательный палец на свои пухлые губы — молчи! все нормально! — и кивком указала на входную дверь.

Мы вышли в прихожую и сели на широкую скамью. Наверное, в этом небольшом помещении клиенты знахарки дожидались своей очереди. Удивительно, но сегодня, кроме нас, никого не было. Неужто у старушки бывают не приемные дни? Чудеса…

— Она там хоть жива? — спросил я с дрожью в голосе, кивнув на прикрытые двери горницы. — Может, вызвать скорую?

— Не болтай глупости! Скорая поможет ей как мертвому припарки. Вот кипарисовый крест — это другое дело. Она скоро встанет.

Маруська говорила уверенно, однако я слишком хорошо ее знал, чтобы не расслышать в грудном приятном голосе своей подружки неуверенные нотки. Вот будет номер, ежели старушка отбросит коньки…

Я на миг представил, что мне опять придется объясняться с майором из убойного отдела, и меня передернуло. Упаси бог! Иначе меня точно запишут в серийные убийцы и посадят очень надолго. И докажи потом, что ты не верблюд. Два подряд смертельных случая — и я в качестве то ли свидетеля, то ли обвиняемого. Странные, если не сказать больше, совпадения.

— Что это за крест? — спросил я Маруську, не выдержав затянувшейся паузы.

— Святой, — коротко ответила она, занятая своими мыслями.

— Ну это ясно, — сказал я с некоторым сомнением — мне ничего не было ясно. — Но, по-моему, он сильно древний…

— Анастасия Спиридоновна получила его в наследство от своей прабабки.

— И ее прабабка была знахаркой?

— Так это и ежу понятно. Такие вещи передаются по наследству. Поэтому все эти современные экстрасенсы и колдуны, якобы получившие свои дипломы после длительного обучения, всего лишь шарлатаны.

— Кто бы спорил… — ответил я.

А сам подумал: «Не исключено, что и Анастасия Спиридоновна всего лишь народный целитель и никаких у нее паранормальных способностей не наблюдается». И впрямь, в ее «приемном покое» сильно пахло разными лекарственными травами, пучки которых были развешаны по стенам. А на полках вдоль стен стояли стеклянные банки и горшочки с сухими корешками и какими-то настойками.

— Долго нам ждать? — спросил я, чувствуя зуд во всем теле.

Мне казалось, что через поры выступил липкий пот с кислотными свойствами (хотя это было совсем не так — в прихожей стояла приятная прохлада) и он начал разъедать кожу.

— Не знаю. Подождем. Лучше ее не тревожить.

Я тяжело вздохнул и мысленно посетовал: «Ну и дурак ты, Алексей Богданов! На кой ляд связался со всеми этими делами? Мало тебе колдуна Африкана, так ты еще и по знахаркам пошел, сглаз снимать. Нет, ну точно идиот…» Ерзая на жесткой дубовой скамье, я уже начал сомневаться и в достоверности россказней Георгия Кузьмича.

Похоже, старик тронулся на своих исторических изысканиях. Такое бывает. Долго занимаясь какой-то проблемой, иногда совсем глупой и пустой, человек начинает верить, что она из фантома стала реальностью. Очень опасное заблуждение…

Дверь горницы отворилась с тихим скрипом, и бледная знахарка вышла в прихожую. Видно было, что она с трудом держится на ногах. Но на движение Маруськи, которая хотела поддержать ее под руку, она ответила решительным отказом. А затем обратилась ко мне:

— Плохо твое дело, милок. Я не в состоянии поведать все, что мне открылось, — сама не понимаю, — но ты сейчас как шелкопряд в коконе. Пробиться к твоей душе невозможно. Я даже не могу сказать, злые это или добрые чары. Но они очень сильные. Чтобы избавиться от них, нужен человек более сведущий, чем я. Но мне такой неизвестен. Одно знаю — твое избавление где-то спрятано. Найдешь его, все станет как прежде.

— И что это?

— Возможно, какая-то заговоренная вещь.

— А если все же ее найду — хотя это и сомнительно, — то что мне с нею делать?

— Вот тебе текст заговора… — Она всучила мне вчетверо сложенный бумажный лист. — Прочитай три раза и выброси эту вещь в реку. Потом стань под душ и смой всю грязь, которая у тебя на теле. При этом снова читай, но на этот раз «Отче наш». И снова три раза. Если не знаешь, выучи наизусть.

— Выучу… — только и сказал я в ответ.

При этом я вспомнил сказку о Кощее Бессмертном: на острове стоит дуб, на нем висит сундук на цепях, в сундуке утка, в утке яйцо, а в нем иголка, в которой заключена смерть злодея. Найдешь и сломаешь иголку — будешь свободным. Злодею кирдык, а тебе медные трубы, слава и почет. В общем, пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что…

Попрощавшись, мы ушли. Я вел машину как сомнамбула и в какой-то момент едва не въехал в зад козырного мерса. Вот была бы потеха… Тысячи на три зеленью. Из моего и так изрядно прохудившегося из-за кризиса кармана.

Прощаясь, Маруська старалась не смотреть мне в глаза. То ли она начала бояться меня после «лекции» знахарки на тему чертовщины, то ли чувствовала за собой вину, что едва не угробила старушку с моей помощью, и теперь казнилась, занимаясь мысленным самобичеванием. Мне были до лампочки ее переживания, поэтому я лишь буркнул что-то вроде «До встречи…» и нажал на газ. Похоже, я и впрямь начал превращаться в бесчувственного шелкопряда, засевшего в коконе, потому как в этот момент мне было наплевать на всех и вся.

Припарковавшись на обширной автостоянке, которую охраняли лишь несколько бездомных шавок, я зашел в супермаркет, чтобы прикупить еды и выпивки. После стресса, который я пережил в «приемном покое» знахарки, мне срочно требовался допинг. А уж как есть захотелось… Будто я и не обедал в кафе у Маруськи. У меня проснулся просто зверский аппетит, чего давно не бывало. Каждая клеточка моего тела буквально кричала: «Мне нужна подпитка!»

К счастью, людей в супермаркете было немного, и я отоварился очень быстро. Направляясь с пакетами на автостоянку, я заметил возле моей «мазды» какое-то шевеление. Поначалу это не показалось мне подозрительным — я решил, что отъезжает соседняя машина. Но когда присмотрелся, рванул с места как спринтер — мою тачку вскрывали!

Их было трое. Один уже отключил сигнализацию и открыл дверь салона, а остальные стояли на стрёме, загораживая своими немалыми телами шустрого мерзавца, который уже подобрал ключ к системе зажигания и пытался завести мотор.

— Вы что, суки, творите?! — рявкнул я, подбегая к машине. — Пошли вон, козлы!

— Котя, шухер… — негромко сказал один из них, кряжистый бычара с глубоко посаженными глазами.

Тот «умелец», который ковырялся в машине, выскользнул из салона словно угорь. Он оказался совсем еще зеленым — эдакий прыщеватый переросток, стремившийся заработать авторитет у своих старших подельников. Но похоже, он был докой в электронике (ох уж эта нынешняя молодежь! с пеленок в компьютерах шарит), потому как вскрыть и завести мою «мазду» очень нелегко. Я установил не только сигнализацию и механическую блокировку, но еще и иммобилайзер. Принцип его работы заключался в отказе соединения электрических цепей автомобиля в наиболее значимых местах — в тех, что отвечают за включение стартера, зажигания и самого двигателя.

— А за козла ответишь… — злобно сказал бычара, явно бывший уголовник, судя по наколкам.

Они почему-то не спешили дать деру, как это обычно бывает, когда угонщиков застают на горячем.

Когда он успел достать нож и откуда, я не заметил. Скорее всего, это были даже не простые угонщики, а бандиты. Если у них не получалось угнать машину без эксцессов, они просто «глушили» водителя и уезжали, нередко оставляя после себя хладный труп.

Несмотря на свою кажущуюся тяжеловесность, бычара ударил как змея — молниеносно. Наверное, это был его коронный номер; защититься от такого удара очень тяжело, так как он направлен в район солнечного сплетения и немного напоминает укол шпагой. Но я был настолько заведен последними событиями, что этот фехтовальный финт не произвел на меня никакого впечатления.

Мне вдруг показалось, что все происходит словно в замедленной киносъемке. Я увидел руку с ножом, которая двигалась к моему животу с черепашьей скоростью. Казалось, бандит увяз в прозрачном желе. Я неторопливо ушел с линии удара влево, сделал захват бьющей руки, и уже в следующее мгновение бычара лежал на земле со сломанной кистью. Я даже не почувствовал его веса, хотя бросок был классическим, как и предписывалось в боевом самбо.

Второй бандит, постарше годами, несколько опешил от такого поворота событий — ведь на самом деле все произошло с немыслимой быстротой, однако он оказался битым фраером. Сунув руку за пазуху, автоугонщик выхватил пистолет, но снова все его действия показались мне до смешного медлительными. С незнакомой доселе грацией, напрочь проигнорировав ствол, я бросился вперед, сместился вправо и ребром ладони нанес ему удар по горлу — его длинная гусиная шея так и напрашивалась на экзекуцию. Раздался тихий хруст, и бандит упал, захлебываясь кровью.

Нужно сказать, что «гений» электроники оказался и впрямь чересчур шустрым. Едва второй угонщик оказался на земле, как его словно нечистый перекинул через машину, и спустя считаные секунды он исчез за углом супермаркета. Парень бежал словно кенгуру — огромными прыжками. Верно говорится, что у страха глаза велики. В таком состоянии он мог перемахнуть и через двухметровый забор.

Пинком отодвинув с дороги бандита в наколках, я подобрал свои пакеты с продуктами, сел за руль и, совершенно не обращая внимания на поверженных автоугонщиков, вырулил со стоянки. Я знал, что первый точно выживет, хотя я очень жестко приложил его об асфальт, а вот по поводу второго у меня были сомнения. Рубящий удар по горлу (он называется «хлебнуть грязи») часто оказывается смертельным.

Ну и плевать, тупо думал я, вливаясь в поток машин. Если нашу схватку зафиксировали камеры наружного наблюдения, установленные возле супермаркета, что ж, придется отвечать. Но я защищал свою жизнь, так что какие ко мне претензии? Ах да, уехал с места события и не сообщил куда нужно. А еще не вызвал к поверженным негодяям скорую и не оказал им первую медицинскую помощь… Еще чего! Да пусть сдохнут, твари!

И все же я был несколько смущен и озадачен. Со мной явно творилось что-то неладное. Никогда прежде не случались ситуации, когда действия противника были столь картинно обозначены и подчеркнуты. А в рукопашных схватках мне приходилось бывать не раз. Там все идет в основном на автомате, часто совершенно без эмоций. Тебя бьют, ты отвечаешь, уклоняешься, блокируешь — и убиваешь. Всем, что попалось под руку. Голыми руками тоже. В таких стычках человек превращается в животное, в хищного зверя, который запросто может загрызть врага зубами, если уж совсем припрет.

А тут я совершенно хладнокровно, даже, можно сказать, с удовольствием, продемонстрировал технику, которая уже начала забываться, и при этом в моей голове даже мысли не мелькнуло, что меня могут убить. Я словно ЗНАЛ, что стал неуязвимым. Но это же бред! Конечно бред. Неуязвимых не бывает. И тело мое ничуть не изменилось. Но так ли это?

В каком-то непонятном ажиотаже я тормознул на обочине дороги, полез в бардачок, достал оттуда перочинный нож и полоснул себя по левой руке. Больно, блин! Ты что творишь, дурачина?! Порез был неглубоким, но кровища так и хлынула. Быстро открыв аптечку, я наложил антисептическую повязку и совершенно успокоенный продолжил свой путь.

Все нормально! Во мне ничего не изменилось. Просто мой ангел-хранитель в очередной раз оказался на высоте. А все остальное — от лукавого.

 

Глава 5

Черный принц

Утром я проснулся с тяжелой головой. Мне виделись кошмары. Притом явно с историческим подтекстом. Один из них, который приснился ближе к утру, запомнился мне особенно. Будто я скачу по степи на лихом коне, обнаженный до пояса, а в руках у меня две сабли. Передо мной колышется серая масса вражеских пехотинцев со звероподобными физиономиями, а мне совершенно не страшно, хотя я точно знаю, что поддержки у меня никакой нет, потому что мои товарищи остались далеко позади.

Я врубаюсь в строй зверолюдей, и странная эйфория переполняет мою душу. Иногда мне даже начинает казаться, что копыта моего вороного коня не касаются земли, что я лечу и на лету сшибаю вражеские головы — словно плоды засохшего репейника. А затем ко мне пришла сильная боль, и я полетел в черный бездонный провал. Наверное, я закричал, потому что проснулся и вскочил с кровати как ошпаренный. Повязка на руке сбилась, и порез снова начал кровоточить.

Ругая себя последними словами за вчерашнюю глупость — тоже мне экспериментатор, ты еще в живот себя ножом ткнул бы! — я заменил повязку, умылся и сел завтракать. Крепкий кофе прояснил мне мозги, и я решил заняться стиркой. Корзина с грязным бельем давно наполнилась, и я начал его утрамбовывать, потому что в нее уже ничто не влезало.

Есть у холостяка такие заботы, которые вызывают у него идиосинкразию — полное неприятие неких процессов жизнедеятельности человека. Стирка и уборка помещений как раз и были для меня сущим наказанием. Нанять домработницу я был не в состоянии по финансовым соображениям, а эксплуатировать мать совесть не позволяла, хотя она и стремилась мне помочь.

Загрузив стиральную машину, я от нечего делать побрился, принял душ, остриг ногти и уже хотел было сварганить себе аперитив (ехать машиной мне было некуда, да и не хотелось), как неожиданно резко и требовательно зазвонил стационарный телефон. У меня даже сердце ёкнуло. Основной его функцией являлось украшение интерьера. Это был антикварный аппарат, куда встроили современную начинку. А звонили мне почти всегда на мобилку, даже родственники.

Кто бы это мог быть? — думал я с большим недовольством, поднимая тяжелую трубку с фигурного рычага. Утром меня старались не беспокоить. В вынужденном отпуске я отсыпался впрок, поэтому мог нагрубить звонившему, даже если это были добрые знакомые или родственники (естественно, за исключением отца и матери).

— Алло! Я слушаю.

В трубке заскрипело, затем послышался звук падения тяжелого предмета, потом кто-то не очень корректно ругнулся, и наконец я услышал взволнованный голос Георгия Кузьмича:

— Алеша, ты?

— Естественно. — Кто бы еще мог быть в моей квартире? — Добрый день, Георгий Кузьмич. Что там у вас грохнуло?

— А, пустяки… Лампа настольная свалилась. Зацепил нечаянно, — объяснил он и сразу же, безо всякого перехода, спросил: — Ты можешь приехать ко мне?

— Конечно могу. Когда?

— Прямо сейчас.

— Мм… Я тут стирку затеял…

— К дьяволу стирку! У меня на столе лежит результат анализа серебра, из которого изготовлена твоя пуля. Очень, очень любопытно. Я бы даже сказал — потрясающе!

— Все, все, Георгий Кузьмич! Считайте, что я уже в пути.

Отключив стиральную машину — пусть белье замачивается, чище будет, — я быстро оделся и спустя полчаса уже входил в квартиру старика.

— В кабинет! Пойдем в кабинет! — сразу потащил он меня в свою святая святых.

Георгий Кузьмич был взъерошен и сильно взволнован. Я увидел на письменном столе пластиковый пакетик со знакомой пулей и два листа бумаги, сшитые при помощи степлера. Они были испещрены графиками, таблицами и строчками убористого текста.

— Ах, какая интересная загадка! — Старик буквально танцевал возле стола, потирая руки. — Кто бы мог подумать, кто бы мог подумать…

Его волнение передалось и мне. У меня даже ладони вспотели. Что-то последнее время я стал чересчур впечатлительным… Притом по поводу и без.

— Как думаешь, из какого серебра отлита эта пуля? — спросил Георгий Кузьмич.

— Не могу даже предположить. Я в этом деле полный профан. По-моему, серебро отличается только составом. Ведь у него тоже есть проба. Не так ли?

— Так, так… Обычно в монетном, а особенно в ювелирном деле применяют так называемое стерлинговое серебро. Оно родом из двенадцатого века и, в отличие от чистого серебра, содержит примеси других металлов. В стерлинговом серебре их около восьми процентов. Это цинк, никель или медь. Стерлинговое серебро чаще всего бывает девятьсот двадцать пятой пробы. Оно ценится за высокую чистоту, прочность и долговечность. Но!.. — Тут Георгий Кузьмич многозначительно поднял вверх указательный палец. — В этой пуле чрезвычайно странные примеси. Я бы даже сказал — невероятные. Вот, смотри… — Он пододвинул ко мне листы бумаги, лежавшие рядом с пулей. — Это заключение эксперта. Очень сведущего в своем деле специалиста, можешь не сомневаться.

А я и не сомневался. Только все эти графики и таблицы были для меня словно для барана новые ворота. Я беспомощно повертел листки в руках и вернул их старику:

— Прокомментируйте, пожалуйста, Георгий Кузьмич. Повторяю — я не в теме.

— И чему вас учат?! — возмутился было старик, да вовремя вспомнил, что разница между доктором наук и неучем чересчур велика, и дал задний ход. — Ладно, слушай и внимай. Я буду предельно краток и конкретен, чтобы ты понял без дополнительных объяснений. Пуля изготовлена из серебряно-платинового сплава. Он редок сам по себе, но в нем есть еще и примеси палладия, иридия, родия, золота, железа и свинца. Сплав получился тугоплавким и прочным. В принципе для двадцать первого века ничего необычного, за исключением одного но. Когда эксперт, мой добрый приятель, сравнил данные анализа с таблицей образцов серебряных сплавов разных эпох и народов, он был потрясен. Да-да, именно так — потрясен! Судя по всему, пулю изготовили из поддельного талера, который находился в сокровищнице Черного Принца, предводителя средневековой шайки разбойников!

Я смотрел на Георгия Кузьмича совершенно пустым взглядом. Имя Черного Принца мне не говорило ни о чем. Я не был силен в истории, тем более в ее ответвлениях. Я знал лишь то, что положено знать выпускнику средней школы. Не более того.

— Извините, Георгий Кузьмич, но я понятия не имею о Черном Принце, — признался я, невольно покраснев. — И вообще, какая разница, что это за серебро? Неплохо бы узнать, откуда его взяли, чтобы выйти на изготовителя серебряной пули. Этим мы можем оказать помощь нашей доблестной милиции. Глядишь, и поймают негодяя, который убил старика.

Про милицию у меня вырвалось спонтанно. До этого момента я и в мыслях не держал ничего подобного. Как почти каждый гражданин России, я старался не связываться со слугами закона ни под каким соусом — себе дороже. С ментами меня в какой-то мере примирял лишь участковый Васечкин, он был отличным парнем.

— Большая разница! Во-первых, о самом талере. Я так понимаю, что ты и в этом вопросе профан?

Я невольно принял вид кающегося грешника. А что скажешь? Конечно, в музеях, в том числе и столичных, мне приходилось бывать. И нумизматические коллекции я видел, но это было очень давно.

У меня в памяти осталось лишь чертовски приятное воспоминание о восхитительно вкусном московском мороженом, которым дед заманивал меня в музейные залы, пропахшие пылью веков. В детстве у меня был потрясающий нюх, поэтому после посещения музеев я долго чихал и сопливил. Похоже, на старину у меня была аллергия.

— Талеры начал чеканить в конце пятнадцатого века тирольский эрцгерцог Сигизмунд. Причиной появления талера стало обесценивание серебряных денег, бывших в обращении до того времени, и потребность в крупной монете для нужд торговли. Рост добычи серебра в Тироле и Богемии и усовершенствование техники чеканки позволили выпустить большую красивую монету, которая оставалась стандартом для европейских серебряных монет на протяжении трехсот лет. Талер Сигизмунда, равный по покупательской способности золотому дукату, весил чуть больше тридцати грамм. Стоимость одного талера составляла шестьдесят крейцеров, то есть соответствовала золотой монете гольдгульдену. Поэтому ее назвали гульденгрош или гульдинер… Как насчет моей настойки? — вдруг резко сменил тему старый историк. — Есть предложение немного взбодриться.

— Спасибо, нет! — брякнул я торопливо; мне не улыбалась еще одна встреча с инспектором ГИБДД. — Я ведь за рулем.

— Ну, как знаешь…

Георгий Кузьмич торопливо наполнил рюмку и выпил, запрокинув голову назад, — одним махом. Похоже, он сильно волновался. Меня же пока его «лекция» мало трогала. Я ждал продолжения.

— А теперь о Черном Принце… — Старик взял лимонную дольку с блюдечка, но лишь понюхал и положил обратно. — Во второй половине пятнадцатого столетия на землях, находящихся на стыке Франции, Германии и Швейцарии, орудовала шайка разбойника, называвшего себя Черным Принцем. В 1460 году он захватил один из замков в районе современного французского города Дабо и превратил его в неприступную крепость, совершая оттуда набеги на торговые караваны. Лишь много лет спустя войскам французского короля Людовика Одиннадцатого удалось взять Черного Принца в плен. Однако куда делись награбленные ценности, он не сказал даже под пытками. Только когда ему вспороли грудь, Черный Принц крикнул своим палачам, что и после смерти, в аду, он будет охранять свои сокровища. А всякого, кто посягнет на них, настигнет его гнев…

За окном неожиданно заорала автомобильная сигнализация, и я уже дернулся посмотреть, не пытаются ли снова угнать мою «мазду», но потом по звуку понял, что это голосит чужая машина, и успокоился. А Георгий Кузьмич тем временем продолжал:

— Прошли века, но память о Черном Принце и его ненайденных сокровищах сохранилась. Сотни кладоискателей были готовы пренебречь проклятием, отправляясь на поиски спрятанных богатств, и все они при странных и таинственных обстоятельствах погибали. В девятнадцатом веке молодой немецкий историк проник в заброшенные подземелья замка, и несколько дней спустя его тело местные жители обнаружили наверху, среди развалин. За немцем последовали два итальянца: один мгновенно погиб в подземных лабиринтах, другой все-таки выбрался на поверхность, но, помутившись рассудком, закончил свои дни в сумасшедшем доме. Следующей жертвой стал парижанин. Он также смог выбраться наружу, но это был не юный красавец, а обезумевший седой старик. Умирая, он шептал: «Кровь, кровь — всюду кровь!»

Георгий Кузьмич так увлекся своим же рассказом, что последнюю фразу почти выкрикнул. И даже сильно побледнел, словно на какой-то миг очутился на месте несчастного парижанина. Оказывается, старый историк был очень чувствительной натурой…

— В восьмидесятых годах прошлого века история замка привлекла французскую туристическую фирму, решившую отреставрировать развалины, превратив их в «туристический рай». И что ты думаешь — из пяти сотрудников фирмы, которые приехали в Дабо, четверо погибли под обвалом. Участь пятого оказалась еще более трагичной. Он лишился рассудка и в клинике непрестанно повторял: «Монстры, монстры, монстры…» Мрачная слава замка стала пугать окрестных жителей, и они замуровали все входы в подземелье, однако за неделю работ двенадцать человек умерли таинственной смертью. Последним был кладоискатель со стажем Анри Жемийон. После долгих исторических изысканий он пришел к выводу, что искать сокровище надо там, где стояла часовня. В бывшее пристанище Черного Принца Анри приехал со своей подругой Жоржеттой. Три месяца он занимался раскопками и наконец нашел подземную камеру, где стояли сундуки с серебряными и золотыми монетами, а также металлический ящик, полный бриллиантов. Выбравшись на поверхность, Анри решил спрятать найденные бриллианты в банке. Сундуки с монетами были неподъемными, поэтому он оставил их на месте — так сказать, до лучших времен. Воодушевленный потрясающей удачей, Анри Жемийон обратился за помощью к местным жителям, но никто не согласился помочь ему с транспортом даже за очень большие деньги… Кх-кх-кх!

От волнения старик закашлялся, и я поторопился налить ему стакан минералки. Отпив несколько глотков, Георгий Кузьмич продолжил свой рассказ:

— Отчаявшись, Анри решил сам доставить клад в банк Эпиналя. Погрузив его в свой автомобиль, Анри и Жоржетта отправились в дорогу. Он осторожно вел машину, потому что дорога шла вдоль глубокого лесного оврага. Вдруг за поворотом они увидели человека огромного роста, в рыцарских доспехах и с мечом в руках. Лицо гиганта напоминало жуткую кровоточащую маску: оно было в страшных ранах, и кровь стекала по бороде на железные латы. Машина Анри внезапно перевернулась несколько раз и упала в овраг, где мгновенно взорвалась. Нужно отметить, что и ему, и его подружке сильно повезло. Их выбросило на поросший травой откос, и они отделались только переломами и ушибами. Что касается ящика с бриллиантами, то он исчез. То ли драгоценности сгорели в огне, то ли их забрал фантом в облике рыцаря. Конечно, полиция постаралась замять дело, но с тех пор больше никто не пытался найти проклятые сокровища Черного Принца. А незадачливый Анри Жемийон и его подруга исчезли, будто их и не было.

— Занятно… Но я не понимаю, какое отношение имеет Черный Принц к серебряному талеру, из которого отлили пулю?

— Самое непосредственное! Дело в том, что его огромные сокровища были нажиты не только грабежами. Не так уж много богачей было в те времена в Западной Европе. А те, у кого имелись денежки, в основном герцоги и графы, сидели за стенами замков, куда Черный Принц при всем своем хитроумии и недюжинных воинских талантах добраться не мог. Так же как и до состоятельных городских купцов, которых охраняли не хуже чем владетельных персон. И тут в самый раз подойти к главному. Уж не знаю, каким образом, но Черный Принц сумел заполучить чрезвычайно талантливого алхимика. До недавних пор имя его было погребено под прахом веков, оставались лишь догадки. Но в свете новых открытий что-то начало проясняться: скорее всего, это был Базилиус Валентинус, трактаты которого получили широкую известность в семнадцатом веке. Есть мнение, что он был монахом-бенедиктинцем и жил в Эрфурте во второй половине пятнадцатого века. Некоторые историки ставят под сомнение подлинность приписываемых ему сочинений и самое существование Базилиуса Валентинуса; предполагается, что эти трактаты были написаны разными людьми не ранее второй половины шестнадцатого века. Но, как бы там ни было, такой человек все же существовал, как доказывает современная наука, и это именно он составил трактат «Книга двенадцати ключей», в котором описал процесс превращения разных металлов и химических веществ в золото. Скорее всего, имя Базилиус Валентинус было псевдонимом, потому что в списках монахов монастыря в Эрфурте оно не значится. И все же это имя всплыло, правда, только раз. Однако на него просто не обратили должного внимания. А зря…

Постепенно лекция профессора истории начала меня увлекать. Я пока не знал, к чему он клонит, но вдруг почувствовал знакомое мне волнение. Так бывает в темном подземном лабиринте, когда впереди вдруг забрезжит дневной свет. Я слушал, стараясь не пропустить ни единого словечка.

— Вся эта история с Черным Принцем случилась, когда правил французский король Людовик Осторожный. Он справедливо считается одним из самых выдающихся королей Франции. Людовик был человеком очень даровитым, но злобным, злопамятным и коварным. Еще в юности он стал непревзойденным мастером притворства и имел славу ловкого интригана. В отличие от своего отца, который охотно отдавал дела правления в руки своих любимцев, Людовик собирался править самостоятельно и потому хотел составить верное представление о государстве. Он стал разъезжать по стране, неожиданно меняя направление пути, чтобы застать всех врасплох и приобрести точные понятия о характерах людей и положении дел. Память его была необыкновенно сильна, наблюдательность неутомима. Бедно одетый, он ездил почти без всякой свиты, ходил по улицам городов в одиночку, заводил разговоры с людьми разных сословий и охотно вызывал противников на откровенность. Он не любил принимать на себя важный вид, презирал роскошь, пышные праздники, рыцарские игры, и часто случалось, что въезжал в город окольными путями, стараясь уклониться от торжественных встреч. Он носил простой камзол, нижнее платье серого сукна и дешевую потертую шапку. Его скромный Турнельский дворец составлял резкую противоположность великолепным дворцам герцогов и первых вельмож. Главной целью политики Людовика было собирание всех французских земель под своей властью. И вот однажды в своих поездках он натыкается на замок Черного Принца. Предводитель разбойников подмял под себя практически всех окрестных вельмож. Он был у них вроде сюзерена. Конечно же такая сильная личность могла здорово пригодиться прагматичному Людовику, и тот рискнул побывать у Черного Принца в гостях. О чем они там беседовали, про то история умалчивает. Можно лишь догадываться. Но секретарь короля, повсюду сопровождавший его величество, был весьма скрупулезной личностью и кратко описал в королевском дневнике этот визит. Так сказать, для памяти. Полностью эти записи до нас не дошли, но интересно, что в них были упомянуты некоторые приближенные Черного Принца (нужно отметить, что среди разбойников было немало обедневших дворян), в том числе и Базилиус Валентинус — без указания титула и должности.

Георгий Кузьмич, который все это время стоял передо мной в позе лектора, видимо, устал. Пододвинув кресло поближе к столу, он сел, снова подкрепился рюмочкой настойки (на этот раз закусив лимонной долькой) и продолжил свое увлекательное повествование:

— Тут уместно провести небольшой экскурс в историю платины. О ней-то ты хоть что-то знаешь?

— Вот именно — что-то. Платина — это драгоценный металл белого цвета, применяется в промышленности и ювелирном деле. Все.

— Негусто. Что ж, придется восполнить этот пробел в твоем образовании. Цивилизации Анд (инки и чибча) добывали и использовали платину с незапамятных времен. Но практически до конца семнадцатого века платина не была известна в Европе. В 1735 году испанский король издал указ, повелевавший платину впредь в Испанию не ввозить. При разработке россыпей в Колумбии ее тщательно отделяли от золота и топили под надзором королевских чиновников в глубоких местах речки Рио-дель-Пинто, которую стали именовать Платино-дель-Пинто. А ту платину, которую уже привезли в Испанию, король приказал всенародно и торжественно утопить в море. Дело в том, что платина легко сплавляется с золотом и по плотности от него почти не отличается, чем не преминули воспользоваться фальшивомонетчики. Название «платина» было дано серебристому металлу испанскими конкистадорами. Слово буквально означает «маленькое серебро», «серебришко» (платина против серебра стоила вдвое дешевле). Объясняется такое пренебрежительное название исключительной тугоплавкостью платины, которая не поддавалась переплавке, долгое время не находила применения и ценилась вдвое ниже чем серебро. Именно этот момент и использовал Базилиус Валентинус, когда его пригласил к себе на службу Черный Принц.

— Но ведь он был разбойник!

Георгий Кузьмич скептически ухмыльнулся и ответил:

— Он был не хуже и не лучше современных олигархов. Черный Принц — в этом практически нет сомнений — являлся дворянином, а значит, его разбойничьи повадки мало кого волновали. Даже короля Людовика, который сам был не прочь поживиться за счет какого-нибудь барона или графа. В те времена главными разбойниками были владетельные господа. Их отряды, состоящие в основном из наемников, представляли собой настоящие разбойничьи шайки. Поэтому алхимик преспокойно дал согласие на сотрудничество с Черным Принцем. Видимо, тот посулил ему немалый куш. А главное — лабораторию. Потому как алхимиков часто обвиняли в сношениях с дьяволом, и они работали в основном в подполье. Что для настоящего ученого (а многие из них могли претендовать на это звание) словно удавка на шею. Ведь в подвале не поставишь серьезный опыт. Вот алхимикам и приходилось выкручиваться, поступая на службу к правителям. При этом алхимики обещали своим покровителям, что обязательно сотворят им кучу золота или серебра. Естественно, при помощи мифического «философского камня».

— И что, они и впрямь выполняли свои обещания? — спросил я недоверчиво.

— Конечно нет. Для алхимика главным было иметь хорошо оборудованную лабораторию. А чтобы господин оставался в состоянии постоянного предвкушения большого богатства, некоторые хитрецы и впрямь устраивали, так сказать, «показательные выступления», творя на глазах жадного аристократа золото из воздуха и каких-нибудь химических веществ. Это был просто ловкий фокус. И драгоценного металла получалось совсем немного — на дне пробирки. Как раз столько, сколько мог алхимик наскрести золота в своих дырявых карманах.

— Неужели алхимикам сходили с рук такие штуки?

— Не всем… — Георгий Кузьмич улыбнулся. — Тех, кто не успевал вовремя исчезнуть, ждали страшные пытки и костер. Так что, как видишь, в Средние века было одинаково опасно заниматься и разбоем, и научными изысканиями. И бандиты, и алхимики считались изгоями общества. Естественно, за исключением владетельных особ, занимавшихся разбоем и имевших возможность безбоязненно приютить под крышей своих замков не только ученых, но и авантюристов от науки. Ты же знаешь, что богатым и знатным все сходит с рук.

— Знаю, — ответил я мрачно.

— Ладно, вернемся к нашим баранам. Чтобы увеличить свои богатства, Черный Принц, будучи неглупым человеком, пошел другим путем. Он начал чеканить фальшивые талеры. Награбленного серебра у него было много: посуда, утварь. Но он ничего не получил бы, переведя серебряные изделия в монету. Ведь тогда деньги ценились по весу. А фальшивое серебро с большим количеством посторонних примесей легко определялось. И тогда Базилиус Валентинус предложил сплав, в котором присутствовала платина, которая, как я уже говорил, была вдвое дешевле серебра. Но это в восемнадцатом веке. А раньше, скорее всего, она вообще стоила сущий мизер. Талеры, выходившие из-под чеканов в тайной мастерской Черного Принца, были практически идентичны талерам короля Сигизмунда. Только обладали несколько иными физическими свойствами. Что вовсе не пугало купцов и менял. Ведь они привыкли, что главной примесью, «портившей» серебро, была медь, затем цинк и в меньшей степени никель. А платина практически была тождественна серебру, только сплав получался более тугоплавким. Всего лишь. Зато Черный Принц как минимум удвоил ценность своей добычи за счет платины.

— Не понял… По-моему, вы сказали, что платина стала известна в Европе где-то в семнадцатом веке. А речь идет о пятнадцатом.

— Точно! И это одна из загадок серебра Черного Принца. Видимо, он имел связь с тамплиерами-храмовниками. Орден рыцарей Храма преподнес и до сих пор преподносит миру много загадок! Несмотря на то что он был упразднен в четырнадцатом веке, а его члены подвергались арестам и жестоким преследованиям со стороны римско-католической церкви, братья ордена еще долго напоминали о себе миру и Европе в частности. Среди них было много выдающихся ученых и путешественников, и я совсем не удивлюсь тому факту, что корабли изгоев, бежавших от папского правосудия, добрались до Южной Америки раньше кораблей конкистадоров.

Не исключено, что опальные тамплиеры вели подпольную торговлю с европейскими странами. Естественно, через доверенных людей. Таким человеком мог быть и Черный Принц, которому купцы-храмовники и предложили новый, доселе неизвестный в Европе металл, обладающий благородными свойствами. Однако мы вступили на скользкую дорожку предположений. Обратимся к фактам. Но прежде у меня есть предложение почаевничать. Или ты предпочитаешь кофе?

— Мне все равно…

Мы перебрались на кухню. Чай, заваренный старым профессором, был выше всяких похвал. Я никогда не умел так заваривать. Это искусство было выше моего понимания. У меня в любом варианте получался чифирь — крепкая, не очень ароматная бурда. Зато мозги она просветляла — будь здоров.

— Так вот, — Георгий Кузьмич отхлебнул несколько глотков и с удовлетворением вздохнул, — после того, как король Людовик побывал в замке Черного Принца, его начал мучить бес стяжательства и подозрительности. Наверное, предводитель разбойников чересчур шиковал, выставляя напоказ свои богатства. А вот сразу стать под знамена короля, чтобы под его руководством приводить к подчинению мятежных баронов, он не захотел. Наверное, пребывал в раздумьях. Ведь тогда король Франции не являлся чересчур серьезной фигурой. И потом, у Людовика было много сильных врагов, и Черный Принц это знал. Так что его колебания были вполне естественны — зачем без нужды ворошить осиное гнездо? Но королю они показались подозрительными, и он тут же зачислил Черного Принца в стан своих недоброжелателей. Конечно, прошло какое-то время, пока Людовик с войском не явился под стены замка Черного Принца с требованием безоговорочной капитуляции. Но пока суть да дело, предводитель разбойников использовал расположение короля, как он думал, с толком. Он уже гораздо меньше грабил на дорогах, а в большей мере занимался купеческими операциями — скупал на свои поддельные талеры бриллианты. Имел он такую простительную слабость…

Я с тоской посмотрел в окно. Экскурс в историю уже начал меня утомлять. На кой ляд мне все это?! Наверное, Георгий Кузьмич понял мое состояние, потому что закончил он свой рассказ по-военному четко и быстро:

— Короче говоря, замок Черного Принца пал, а его сокровищ так и не нашли, что оказалось для короля Людовика весьма неприятным сюрпризом. А потом выяснилось, что талеры Черного Принца — поддельные. Уж не знаю, кому понадобилось это афишировать… Талеры быстренько собрали, а поскольку не смогли определить, что в них за примесь, благополучно утопили все монеты в море. Так что король Испании не был первопроходцем в этом деле. С той поры никаких упоминаний о талерах Черного Принца не наблюдалось. И вот нá тебе…

— Может, тот французик-кладоискатель… как его?..

— Анри Жемийон, — подсказал старик.

— Может, Анри Жемийон прихватил несколько монет, когда тащил ящик с бриллиантами? Он ведь знал, что талеры Черного Принца — большая нумизматическая редкость.

— Несомненно, знал. Да вот только ни в одной серьезной коллекции они пока не присутствуют. По крайней мере, мне это неизвестно. А я должен бы знать — ведь это сенсация в исторической науке.

Ну и что мне дали все эти сведения? Принцы, разбойники, короли… Наконец, платина. Кто завалил Африкана? — вот в чем вопрос. Впрочем, и он касается моей персоны постольку-поскольку. Меня тревожили лишь слова знахарки насчет моей ауры, подпорченной колдовскими силами, хотя в этом я и не признавался даже самому себе. Не хотел признаваться, старался выбросить сеанс снятия порчи из своих мыслей.

Проклятая ворона! Ну что ей стоило спланировать и упасть на клумбу во дворе дома, а не на мой балкон?! Ан нет, ей угораздило шмякнуться едва ли не на мою глупую башку. И теперь ко всем моим проблемам прибавилась еще одна.

— Нужно обратиться к нумизматам! — решительно сказал Георгий Кузьмич. — Есть у меня на примете один большой специалист. Правда, мы с ним давно не виделись, и я не знаю, как он теперь относится ко мне — во время последней нашей встречи мы немного повздорили. Но тебе ничто не мешает напроситься к нему на консультацию. Тем более что он хорошо знал твоего деда и даже был с ним дружен, несмотря на разницу в возрасте.

Ну уж нет! Хватит мне истории с географией. Я вежливо согласился со стариком, взял бумажку, на которой он нацарапал адрес нумизмата (номер его телефона профессор потерял вместе с записной книжкой), и покинул жилище Георгия Кузьмича в совершенно отупевшем состоянии. Мне даже начало казаться, что я не владею собой и кто-то ведет меня на веревочке — как быка на бойню.

Бывают в жизни человека моменты, когда он не знает, что ему делать. На какое-то время он становится Робинзоном Крузо, очутившимся на необитаемом острове. Однако в отличие от книжного персонажа, которого волна выбросила на пустынный берег, вокруг человека бурлит жизнь — едут машины, идут мимо люди, но они не видят его, словно он сидит за сильно тонированным стеклом. А человек их не слышит, потому что в ушах у него стоит тишина — до звона. Точно так бывает, когда у человека случается контузия. Мир вокруг него мгновенно немеет, он неожиданно становится беспомощным, как дитя.

Я ехал в машине, но практически не слышал никаких звуков, а краски солнечного дня казались мне серыми и безжизненными. Мне вдруг очень захотелось стать маленьким ребенком и спрятаться на груди у мамки от пока неведомой, но уже начинающей приобретать зловещие очертания опасности.

 

Глава 6

Неожиданное наследство

Шанс спрятаться на груди у меня появился сразу же, как только я подъехал к своему дому. Закрыв дверцу машины и включив сигнализацию, я развернулся — и нос к носу столкнулся с Милочкой Кошкиной. Вернее, с ее пышным бюстом, который не мог удержать никакой лифчик. Ее грудь и сейчас вызывающе выглядывала из-под сильно декольтированной маечки, навевая совершенно неприличные скабрезные мысли. Милочка смотрела на меня загадочно-зовущим взглядом мифической сирены, которым она уже обольстила как минимум половину парней нашего микрорайона.

Тем не менее ее никто не считал падшей, хотя бы потому, что Милочка не стояла на панели, а имела прилично оплачиваемую работу в какой-то конторе, занимающейся недвижимостью.

— Привети-и-ик… — пропела она приятным голоском.

— Наше вам… — буркнул я мрачно.

— Хмурый парниша, — охарактеризовала мое состояние Милка словами Эллочки Щукиной из известного сатирического романа.

При всем том она была грамотной и неплохо начитанной, хотя ее язык и был несколько вульгарен. Что поделаешь, веяние времени…

— А у тебя вся спина белая, — отпарировал я в той же манере.

— Облом-с?.. — попыталась догадаться Милка.

— Хамишь.

— Хо-хо… Шучу. Но такой вид бывает у тех мужчинок, которым сделали от ворот поворот.

Я рассердился — мне было не до пустой болтовни — и грубо спросил:

— Ты по делу или как?

— Хорошо бы «или как»… — Милка плотоядно облизнула розовым язычком свои пухлые губки. — Но ты ведь парень-кремень, почти пролетарий в этих делах.

С Милкой мы ходили в одну школу. Она была моложе меня на целых пять лет, поэтому я долго считал ее малявкой, не заслуживающей никакого внимания. Пока однажды не взял в руки бинокль…

— У меня принципы, — ответил я несколько развязно.

— Позволь полюбопытствовать: какие именно?

— Есть такая поговорка: «Лучше синица в руках, чем журавль в небе». Так вот, я считаю иначе.

— Какие мы гордые… — Милка совершенно не обиделась на мой чересчур прозрачный намек.

У нее вообще не было никаких комплексов насчет собственной персоны. Со своей, весьма симпатичной, внешностью и атрибутикой в виде тугого, упругого бюста и не менее впечатляющих бедер она могла свободно выбирать себе партнеров, поэтому не принимала близко к сердцу, если ей отвечали отказом. (Впрочем, мне не были известны такие случаи; лично я — не в счет.)

— Деловые, — поправил я Милку. — Когда у человека есть цель — тем более высокая, — ему легче живется.

Конечно же я соврал. Не было у меня никакой цели. По крайней мере, жизненно важной. После армии я жил как трава перекати-поле — без корней и привязанности к чему-либо. Наверное, во мне что-то надломилось. Когда долго и постоянно видишь вокруг себя кровь и смерть, старится душа. Временами я казался себе столетним дедом, хотя и пытался скрыть это состояние при помощи разных ухищрений.

— Кстати, о деле… — Черты лица Милки мигом затвердели, и через ее по-детски невинные сапфировые глазищи вдруг проглянула цепкая хищница, которая не упустит своего момента и задерет жертву в мгновение ока, стоит только зазеваться. — Ты думаешь продавать квартиру?

— Здравствуй, Дедушка Мороз, борода из ваты… Ты долго думала?

— Нет. Мысль эта пришла мне в голову сегодня, прямо с утра.

— Милка, что-то я не врубаюсь… — Моя собеседница, судя по всему, говорила совершенно серьезно, и от ее тона у меня внутри вдруг натянулись все струны. — Ты что несешь?! Почему я должен продавать свою квартиру? А сам что, бомжевать пойду?

— А зачем тебе две квартиры? И потом, жилье сейчас в большой цене. Можно сорвать приличный куш. Двести тысяч убитых зеленых енотов не гарантирую, но сто пятьдесят точно можно поднять. Уж для тебя я постараюсь не продешевить. У меня на примете есть заинтересованный клиент из богатеньких.

— Две квартиры… — Я тупо уставился на Милку: о чем она щебечет? — Где ты нашла вторую?

И тут меня пробило, словно током ударило: неужели что-то случилось с моими стариками?! Но задать Милке этот страшный вопрос я не успел.

— По соседству, — ответила она. — Постой, постой… Так ты не в курсе? Оба-на! Тогда веди меня в ближайший кабак. Это дело надо обмыть.

— Какое дело, черт тебя дери?! — рявкнул я со злостью. — Что ты тут устраиваешь мне «Поле чудес»?! Может, сразу слово назовешь… Милка-темнилка.

— Чего проще… — Милка широко улыбнулась. — Тот старикашка, который жил над тобой и недавно отдал Богу душу, завещал тебе все свое движимое и недвижимое имущество. У него, как оказалось, нет никого из близких. Счастливчик ты, Алекс… Кто бы мне от своих щедрот хоть тысяч сто зеленью отвалил. И почему мне попадается одна нищета?!

Вопрос был чисто риторическим, но, судя по тону, выстраданным. Однако мне было не до ее переживаний.

— Откуда знаешь? — спросил я с невольной дрожью в голосе. — Мне, например, об этом ничего не известно. А я бы должен узнать это в первую очередь. Не так ли?

— Узнаешь. После оглашения завещания. Скажу только одно: у директора нашей фирмы хорошо налажена связь с юридическими конторами и милицией.

— Понял…

Меня вдруг залихорадило. И не потому, что Африкан сделал мне (с чего бы?! но это вопрос второго плана) такой царский подарок. Теперь получалось, что я главный подозреваемый! Все сходится: завалил старика, чтобы получить шикарное наследство. Пока квартиры в цене, как доложила Милочка. Кто мне поверит, что я ни сном ни духом не ведал о завещании? Никто.

Мотив налицо, исполнители тоже. Пригласил армейского друга, хорошо выпили для храбрости и сделали свое черное дело. Тем более что нам к крови не привыкать, а бойца спецподразделения никак нельзя причислить к «мягким и пушистым». А если учесть, что Пеха уже слинял из города…

Ну и ситуация. Я беспомощно оглянулся. Кажись, приехали, вылезай. Станция Хацапетовка. Конвой наготове, «браслеты» уже ждут. Посадят в СИЗО, и доказывай потом, что ты не верблюд.

Отказаться от квартиры Африкана! А что, это идея. М-да… Слабоватая идейка. Вызовет еще большие подозрения. Это называется заметать следы. Ведь не исключено и ограбление. Вдруг я позарился на какие-нибудь ценности или большие деньги, хранившиеся у старика под матрасом? Сейчас и за тысячу рубликов могут порешить, а уж за большие деньги — и подавно.

Влип. По самое не балуй. Милка что-то еще щебетала над ухом, а я уже мыслями был очень далеко. Может, рвануть вместе с Пехой в наемники? Дорожку он уже проторил, здоровье у меня отменное, боевой опыт есть… А когда тут все сварится — вдруг все-таки убийцу найдут, — я вернусь. Чистый перед законом и при деньгах.

— Ну так как, Алекс? Сговоримся? — Милка продолжала гнуть свою линию.

— Дай мне свои координаты, — наконец принял я решение. — Немного подумаю. Но можешь не сомневаться — как только, так сразу. Все сделаем через тебя и твою контору.

— Алекс, ты прелесть! — радостно взвизгнула Милка и влепила мне жаркий поцелуй в щеку. — Кстати, клиент согласен купить не только квартиру, но и всю мебель. А это еще хорошая прибавка в деньгах. Но самое приятное для тебя то, что ты нашел крутые денежки считай что на дороге. Это и впрямь дикая везуха. Счастливчик… Вот моя визитка, Алекс, звони хоть среди ночи. Для тебя я всегда свободна… даже более чем свободна.

Я хмыкнул, сокрушенно покрутил головой — вы, мадемуазель, неисправимы! — и ответил:

— Заметано. А сейчас иди. Иди! У меня… много дел.

Милка сделала ручкой и отвалила, зазывно двигая крутыми бедрами.

Я вошел в подъезд с твердым намерением что-то предпринять. Что именно, пока не знал, но прекрасно понимал — мне не отлежаться под камешком, изображая кленовый лист во время листопада.

Оказавшись в квартире, я первым делом налил себе полстакана виски и выпил залпом — для просветления мыслительного процесса. Затем закурил и задумался.

С какой стати Африкан сделал меня наследником? Конечно, я относился к нему с уважением, помогал по мелочам, откликался на любую его просьбу, но этого недостаточно для столь щедрого подарка. Милка была права насчет стоимости его жилья. Потому как после смерти деда ко мне подходили с предложением продать квартиру. Я даже поинтересовался ее стоимостью у людей, сведущих в этих делах, — как раз в то время был на мели, да вовремя передумал.

Деньги — это вода в раскаленной пустыне. Испаряется так быстро, что не успеваешь утолить жажду. А недвижимость — это совсем другое дело.

Главное, чтобы у человека была крыша над головой. Остальное приложится.

Африкан… Столетний старец с уникальными способностями. Верить ли словам Георгия Кузьмича? Что до меня, то все его россказни — чистой воды фантастика. Какие-то джанийцы, современники Ассирии и Вавилона, ведуны-характерники, которых не брали ни меч, ни стрелы, воины-славяне, осаждавшие Трою вместе с Агамемноном и Одиссеем… Нет, точно измышления!

Ну написал человек книгу… как его там?.. А, вспомнил — Евграф Савельев. Но он уж точно не великий Гомер (хотя и Гомеру долго не верили). Скорее всего, нужно было подвести историческую базу под феномен казачества, вот Савельев и отработал заказ по полной программе. Поди знай, существовали эти джанийцы на самом деле или нет. А слово сказано, мало того — написано. Попробуй потом оспорь. Народ-то в те времена был в основном малограмотный, ковыряться в старинных рукописях ему без надобности (да и кто допустит?), а тут вот она, книга, а в ней веское мнение ученого человека. Как не поверить?

Так-то оно так, но как быть с серебряной пулей? Или с вороньей стаей, кружившей над Круглой горой? Нет, что-то здесь не бьет… Не складывается!

Я снова потянулся к бутылке, но тут в прихожей неожиданно прозвенел звонок. Все внутри меня сжалось и мгновенно покрылось инеем. Я уже знал, кто стоит на лестничной площадке. Не успел! Опоздал… блин!.. Надо было сразу рвать из города, не заезжая домой.

Увы и ах. Поздно, Маня, пить боржоми… Я встал и, как приговоренный к казни, поплелся к входной двери. У меня даже мысль не мелькнула посмотреть в глазок; я отворил дверь и спросил с вызовом:

— Вы один или с ОМОНом? Мне сразу падать на пол лицом вниз или подождать команды?

Конечно же это был мент из убойного отдела угрозыска майор Завенягин. Он не ответил на мой выпад, а довольно вежливо и как-то буднично сказал:

— Я зайду…

— Милости просим. Сюда, — указал я на кухню.

То, что майор пришел один, еще ничего не значило. Не исключено, что в подъезде роет бетон копытами его напарник, а возможно, и отделение омоновцев.

Завенягин, как мне показалось, неодобрительно посмотрел на бутылку виски, но ничего не сказал и сел спиной к окну, на мое место. Ничего не скажешь — профи, подумал я не без некоторого пиетета. Теперь свет будет падать на мое лицо беспрепятственно, и он сможет читать его, как книгу.

Ну-ну… Разбежался! Когда нужно, я могу быть совершенно бесстрастным. Маску невозмутимости мне пришлось надеть, когда я стал старшим сержантом и мне поручили командовать отделением. Во время боевых действий спокойствие и уверенность командира передается личному составу. Это аксиома. И я опробовал ее на личном опыте.

— Как насчет пяти капель?.. — спросил я нахально, указывая на бутылку.

Я был уверен, что майор откажется. С ментами я еще не сталкивался в домашней обстановке, но фильмы о них смотрел. В кино все они честные и принципиальные до идиотизма и всегда отвергают предложенное им спиртное. Не положено, человек на службе. Все чинно-благородно, как в песне: «Наша служба и опасна, и трудна, тара-ра-ра, тара-ра-ра, ра-ра-ра…»

Как же я ошибся! Завенягин немного потеплел лицом и ответил:

— Не возражаю. А еще, если это не будет для вас накладно, хорошо бы и чашечку кофе.

— Нет проблем…

С большого мандража кофе у меня получился ну просто блеск. Я даже сам удивился, не говоря уже про майора. Махнув рюмашку, он пил кофе, смаковал да нахваливал. Наверное, ему и впрямь было приятно немного расслабиться. Судя по его усталому, даже изможденному виду, работы в убойном отделе было невпроворот.

— Закурить можно? — спросил он, отставив в сторону пустую чашку.

— Конечно, — ответил я.

Мы задымили. Каменное лицо Завенягина прямо-таки излучало удовлетворение и благодушие. «Змей! — подумал я. — Усыпляет бдительность. Знаем мы такие штучки. Сейчас будет брать за горло. Но не ежовой рукавицей, а руками в мягких перчатках. Что в принципе без разницы».

Я не ошибся. Сделав глубокую затяжку, майор совершенно будничным тоном сказал:

— Мы нашли в квартире Брюсова массу отпечатков ваших пальцев. Как это можно объяснить? Ведь все ваши соседи в один голос утверждают, что старик никого в гости не приглашал.

— Это допрос? — Я ощетинился.

— Нет. Просто беседа.

Беседа… Как же! Нашел дурачка. А у самого небось в кармане диктофон включен. Кофе ему, видите ли, захотелось…

— Ну что ж, ежели так, то мы завсегда… — Я изобразил честное лицо. — Но прежде скажите, где вы взяли образцы отпечатков моих пальцев для сравнения?

Завенягин снисходительно ухмыльнулся.

— Недооцениваете вы нас, — ответил он с оттенком превосходства. — Я мог бы и не отвечать на этот вопрос, но все же скажу, коль вы сами не можете сообразить. На ручке вашей входной двери. И на дверном полотне.

— Вот теперь до меня дошло… — Я вымученно улыбнулся, а сам в этот момент лихорадочно соображал: сказать ему про ворону или нет?

Все складывалось так, что без свидетеля в виде убиенной вороны мне не обойтись. Вот только всю историю, которая выглядит несколько странно и попахивает чертовщиной, этому ушлому менту я конечно же не выложу, это и к бабке не ходи.

— Значит, вы думаете, что это я старика завалил?

— Думаем, — ответил майор. — И не только вы, а еще его соседка по лестничной площадке, дворник и вообще все жильцы вашего подъезда. Брюсов был состоятельным человеком, а жадность, как и глупость, не имеет границ. Не исключено, что у него были деньги и драгоценности, которые он держал в каком-нибудь примитивном тайнике, например на антресолях. Старики, знаете ли, имеют такую привычку. Ну не доверяют они банкам, и все тут. Но мы ничего подобного не нашли. По всему выходит, что его убили при ограблении. Притом знакомые ему люди. Или человек. В противном случае его оставили бы в живых. Зачем вору или грабителю мокруха?

Да уж, и впрямь выходит, что я подозреваемый номер один. И при этом Завенягин еще не знает, кому Африкан завещал квартиру и свое имущество…

— Понял, — ответил я и потянулся за очередной сигаретой. — Значит, все мы на подозрении…

— Именно так. Вы — в первую голову. Не буду скрывать. Пальчики…

— Что ж, отвечу… — И я рассказал, как было дело с вороной и по какой причине мне довелось побывать в квартире Африкана.

Рассказ сильно заинтересовал майора. Он так и впился в меня взглядом.

— Вы уверены, что ворону убил снайпер? — Майор смотрел на меня словно через прорезь прицела.

— Еще как уверен… — Тут я заколебался, потому как знал, о чем он сейчас спросит.

И я угадал.

— А пулю вы, случаем, не нашли? — спросил Завенягин.

Под его тяжелым немигающим взглядом я сник и буркнул:

— Нашел.

— Так что же ты… что же вы об этом раньше не сказали?! — взвился майор.

— Не думал, что смерть вороны имеет хоть какое-то отношение к убийству, — соврал я не моргнув глазом.

— Он, видите ли, большой мыслитель, — зло сказал майор. — Не думал… Ну что за люди у нас?! О чем ни спросишь, один ответ: «Не знаю, не видел, не был, не помню». В общем, моя хата с краю. И приходится следствию продираться через кущи, хотя есть прямая и светлая дорожка.

— Наверное, это они от большой «любви» к родной милиции, — не удержался я от иронии.

Завенягин одарил меня свирепым взглядом, словно кнутом со свинцовым наконечником полоснул по моему лицу, но сдержался, не нагрубил. Лишь спросил сухо:

— Где пуля?

— Сейчас принесу…

Георгий Кузьмич не захотел оставлять пулю у себя. Отказался наотрез. По какой причине, можно было легко догадаться. Однако и выбросить пулю я не мог. Потому как был уверен, что она все равно всплывет. И это случилось — быстрее, нежели можно было предполагать.

Но прежде чем отпустить меня, старый профессор поместил пулю в небольшую металлическую шкатулку и побрызгал на нее освященной в церкви водой. В другое время и при других обстоятельствах я лишь посмеялся бы над этой процедурой, но в тот момент мне почему-то было совсем не до смеха.

Завенягин осторожно, словно боялся, что шкатулка заминирована, открыл ее, достал из кармана лупу и начал с жадным интересом рассматривать пулю. Он даже тихо заурчал от удовлетворения, словно кот на завалинке. Видно было, что майор пребывает в некоторой эйфории. Ну как же, он нашел еще одно вещественное доказательство, которое может помочь в расследовании.

— Потрясающе! Весьма необычно… — Завенягин положил лупу и откинулся на спинку стула. — Это серебро?

— Именно так… — Тут я заколебался, но затем, сокрушенно вздохнув, — назвался груздем, полезай в кузовок, — достал из кармана заключение эксперта. — Посмотрите. Это интересно.

Прочитав бумаги, Завенягин посмотрел на меня с острым любопытством — словно увидел в первый раз.

— А вы, оказывается, время зря не теряли, — сказал он с усмешкой. — Помнится, тут кто-то говорил, что не связывает смерть вороны с убийством старика. Было дело?

— Было, — признался я неохотно. — Но сначала я и впрямь так думал.

— И что заставило вас изменить свое мнение?

— Опыт. Боевой опыт.

— Это как?

— Выстрел был убийственно точным. Притом произведен не из какого-нибудь детского пугача, а из серьезного оружия. Скорее всего, это был «винторез». Так что подростки-хулиганы отпадают. Машинка далеко не детская и весьма дефицитная.

— Что верно, то верно… — Видно было, что майор мнется: похоже, и ему есть что сообщить.

Я не ошибся. Завенягин набрал в грудь воздуха побольше, словно намеревался броситься в омут, и молвил:

— То, что я сейчас скажу, не должен знать никто. Это пока тайна следствия. Но для пользы дела… — Он не договорил и сделал многозначительную паузу, наверное чтобы я проникся важностью и ответственностью момента и чтобы прочувствовал степень доверия. — Дело в том, что смерть Брюсова наступила не от порезов на теле. Его застрелили. Такой же пулей, как и ворону. Пуля сейчас у наших экспертов.

— Ни фига себе! — Сказать, что я был потрясен, значило ничего не сказать.

Мне вспомнились слова Георгия Кузьмича, что характерника можно убить либо серебряной пулей, либо копьем с серебряным наконечником. И вот нá тебе — Африкан получил такую же пулю, как и его ворона!

Так что получается — старый историк прав? Нет, все равно не верю! Возможно, Африкана приговорили какие-нибудь сектанты. За что? А хрен его знает. Когда у человека бзик в башке гуляет, он способен на самые невероятные поступки. Может, таким образом хотели заполучить себе долголетие старика — если, конечно, он и впрямь жил целую вечность. Ритуальное убийство? Это вполне возможно.

— Значит, вы решили поиграть в детектива… — продолжил майор, когда я немного успокоился. — Между прочим, это опасное занятие. Тем более в нашем конкретном случае. Преступник, убивший старика, согласно заключению медэксперта, очень жесток. Патологически жесток. Потому что он убивал его долго, изощренно, используя китайскую методику пыток. А затем добил выстрелом в сердце, которое и так уже почти остановилось.

«Бедный Африкан! — Я переживал искренне — все-таки старик был хорошим человеком при всем том. — Представляю, какие муки он перенес. Найти бы эту сволочь, этого садиста! Я бы эту тварь собственноручно в землю закопал. Живьем. Как делали казаки-запорожцы, когда кто-нибудь из них убивал в пылу ссоры товарища».

— Какие игры? — ответил я сердито. — Просто меня заинтриговала пуля. Я много чего повидал на войне, но такую пулю встречать не доводилось. Вот я и проявил любопытство. Возможно, излишнее.

— Что сделано, то сделано, — примирительно сказал Завенягин. — Между прочим, за экспертизу серебряного сплава спасибо. До этого наши умники-эксперты точно не додумались бы. Особенно вот этот пунктик, — он ткнул пальцем в текст заключения, — где говорится, что пуля изготовлена из старинной монеты.

— Талера Черного Принца, — уточнил я.

— Талера, — повторил майор и отмахнулся: — Принц или герцог ее чеканил — не важно. Главное, что монета старинная. Значит, нужно пошерстить нумизматов.

— Ну-ну… — Я скептически ухмыльнулся.

Мне почему-то совсем не хотелось поведать майору то, о чем рассказал мне Георгий Кузьмич. Хотя бы потому, что опер из убойного отдела точно поднимет меня на смех за такие сказочки. Нечистая сила проходит по другому, церковному ведомству. А ментов ну никак нельзя заподозрить в суеверии. Они прагматики, им подавай земное, осязаемое, чтобы можно было воспользоваться наручниками, а не потустороннее, эфемерное, которое нельзя ни отметелить в обезьяннике, ни посадить.

Что касается нумизматов, то я немного знал этот контингент — мой дедуля тоже увлекался собирательством монет. (Правда, недолго; спустя какое-то время он продал коллекцию.) Нумизматы не допускали в свой тесный круг посторонних, а уж ментов — и подавно. Потому как они часто ходили по очень зыбкой грани (о которую можно было сильно порезаться), отделяющей закон и преступный умысел. А мой дед из-за своей должности просто обязан был чтить уголовно-процессуальный кодекс — чтобы не подсидели.

На этом мы и расстались. Майор на прощание выпил еще рюмку вискаря и ушел от меня вполне удовлетворенный полученными сведениями. Я тоже порадовался — серебряную пулю он забрал с собой. Но главное, что Завенягин, судя по всему, несколько изменил свое мнение на предмет моей персоны и теперь в его списке подозреваемых я уже не стоял в первом ряду. Нет, я не обольщался — мне еще долго придется сидеть на кукане, как тому мелкому карасю, пока угрозыску не попадется в сети большая хищная рыба-щука, настоящий преступник.

В тяжелых раздумьях я не заметил, как бутылка показала дно. Последнюю рюмку я пить не стал. Мне вдруг захотелось хоть что-то сделать для покойного старика. Я накрыл рюмку кусочком хлеба, поставил ее на подоконник и сказал:

— Спи спокойно, Африканыч. Царствие тебе небесное. И большое спасибо за подарок. Я всегда буду тебя помнить.

В этот момент у меня вызрело твердое решение похоронить его по-человечески. Ведь у старика не было родных. А значит, Африкана зароют как бомжа — в безымянной могиле. Чего я никак не мог допустить.

 

Глава 7

Еще одна жертва

Когда человек ищет приключений, он их обязательно найдет. Почти все наши несчастья происходят от нас самих. Не нужно будить лихо, пока оно спит тихо.

А я решил разбудить. Спросонку, когда голова гудела с похмелья. Наверное, в этот момент у меня случилось помрачение разума.

«Нужно навестить того нумизмата, о котором говорил Георгий Кузьмич!» — решил я, стоя под душем. Может, удастся узнать, кто промышляет талерами Черного Принца. Мне было известно от деда, что свою коллекцию он нередко пополнял не совсем законным путем — скупал монеты у «черных археологов». А они иногда откапывали настоящие раритеты, которые и в музеях редко сыщешь. Возможно, кому-то все же удалось добраться до сокровищ атамана разбойников. Ведь «гробокопателям», этим анархистам от самодеятельной археологии, сам черт не брат.

Задумано — сделано. Наскоро позавтракав и пожевав мускатный орех, — чтобы отбить запах перегара, — я сел за руль и отправился на поиски Валеева Петра Ивановича, старого нумизмата и большого спеца в этом деле, как рекомендовал его профессор. (К сожалению, его телефонный номер в городском справочнике отсутствовал, так что созвониться с ним и договориться о встрече я не имел возможности.) У меня в этот момент даже мысли не мелькнуло: а зачем тебе, парень, все это нужно? Будто кто-то напрочь вышиб из моей башки здравый смысл.

Валеев жил в частном доме. Но не на окраине, как можно было ждать, а почти в центре. Была в нашем городе такая тихая улочка, сплошь застроенная двухэтажными коттеджами еще во времена партайгеноссе. Она находилась недалеко от «Белого дома» — обкома компартии. В этих коттеджах жили «слуги народа» — первые, вторые и третьи секретари правящей партии, а также прокурор области, председатель нарсуда и большие шишки из облисполкома.

Теперь коттеджей из ушедшей эпохи осталось всего ничего — три или четыре строения. На месте остальных высились настоящие замки, некоторые даже с башнями и бойницами. Наверное, чтобы отстреливаться от взбунтовавшегося плебса, если такое когда-нибудь случится.

Что касается Валеева, то он обитал в старом коттедже, правда хорошо отреставрированном по новым строительным технологиям. На фоне монстров городских нуворишей его домик казался игрушечным, но очень симпатичным, будто сошедшим со старинной рождественской открытки.

Все дома на этой улице прятались за высоченными заборами. Коттедж старого нумизмата не был исключением. Я долго жал на кнопку звонка, вмонтированного в калитку, и уже хотел было бросить это бесперспективное занятие, как вдруг из решеточки, за которой прятался динамик, донесся немного хрипловатый старческий голос:

— Молодой человек, что вам нужно?

Похоже, нумизмат наблюдал за мной. Я поднял голову и увидел видеокамеру. Ну что ты скажешь! Куда ни пойди, везде эти стеклянные глаза — следят, подсматривают, вычисляют. Веяние времени… мать его.

— Меня зовут Алексей, фамилия Богданов, — ответил я, заискивающе улыбнувшись прямо в объектив. — Я к вам по делу, Петр Иванович.

— Я не занимаюсь никакими делами. Тем более с незнакомыми людьми.

Мне нельзя было называть Георгия Кузьмича как поручителя — он предупредил об этом. Профессор сомневался, что его имя доставит нумизмату большую радость. Похоже, они крепко повздорили.

— Я внук Николая Васильевича Богданова. Помните такого?

Еще бы ему не помнить. В свое время мой дедуля был крупной шишкой областного масштаба. Он возглавлял военный завод, который долгое время оставался главным предприятием города; на заводе работали тысячи горожан. Его фамилия и портреты постоянно мелькали в прессе, притом не только областного масштаба. Часто выступал он и по телевидению. А Валеев, как доложил Георгий Кузьмич, был старожилом.

Динамик умолк. Надолго. Я переминался с ноги на ногу и поглядывал на видеокамеру, словно лиса из хрестоматийной басни на виноград. «Может, заплакать, и тогда этот старый хрыч расчувствуется и допустит меня к своему телу?» — думал я злобно. Наконец в решеточке что-то крякнуло, раздался тихий гул, и калитка медленно отворилась. Надо же — автоматика, подумал я механически.

— Входи, — разрешил хозяин коттеджа.

Во как! Мы уже на ты. Никакого почтения — хотя бы к имени моего деда. Ладно, для пользы дела я стерплю любые фамильярности…

Коттедж оказался крепостью. Его окна были забраны мощными решетками, а на бронированных дверях стояли хитрые замки и засовы. Но и это было еще не все. На пороге гостиной, куда меня провел не сам хозяин, а его голос (динамики стояли везде, а двери, как и калитка, открывались автоматически), со мной приключился столбняк — вход охраняли два огромных аргентинских дога. Это бесстрашные псы бойцовой породы, с которыми в Южной Америке охотятся на пуму. Их челюсти могут свободно перекусить руку человека.

— Входи, юноша, входи, они тебя не тронут, — сказал старик. — Хуго, Дайм, ко мне!

Псы сели по бокам кресла с высокой спинкой, в котором, как на троне, восседал нумизмат. Они смотрели на меня не отрываясь. Сделай я неосторожное, угрожающее движение, и от меня только клочья полетят. Ну и дедушка, едрёна вошь… Что это он так за свою жизнь опасается?

— Присаживайся, — указал нумизмат на диванчик у стены.

Я сел и утонул в чересчур мягких подушках. Ненавижу такие диваны и кресла! Они ставят человека, незнакомого с их комфортным коварством, в неловкое положение. Чтобы встать, приходится выполнять акробатические упражнения. Это хорошо на трезвую голову, но когда примешь на грудь полкилограмма, борьба с креслом превращается в титанический труд. Мало того что ты выглядишь нелепо перед компанией, так еще и быстро подняться не получается. Что иногда очень даже требуется — чтобы съездить кому-нибудь по физиономии. Или чтобы тебе не досталось.

— Знавал я Николая Васильевича, знавал… — Нумизмат буравил меня не по-стариковски острым взглядом. — Достойный был человек. Так что привело ко мне его внука? И внука ли?

— Вы хотите посмотреть мои документы?..

Я намерился сунуть руку в нагрудный карман, чтобы достать водительское удостоверение, но тут же отдернул ее — псы, как по команде, злобно зарычали, обнажив внушительные клыки. Валеев скептически ухмыльнулся и сказал:

— Документы можно подделать. На современном офисном оборудовании даже деньги печатают.

— Понял. Вам нужны рекомендации.

— Именно так, юноша, именно так. Ведь разговор, как я понимаю, будет серьезным. Верно?

— Верно.

— Значит, я не ошибся. — Самодовольная улыбка пробежала по морщинистому лицу и спряталась в уголках холодных немигающих глаз.

Я немного поколебался, но все-таки решился назвать имя профессора:

— Меня направил к вам Арефьев Георгий Кузьмич. Вы можете ему позвонить и удостовериться, что я действительно внук Николая Васильевича.

Тень неудовольствия на лице старого нумизмата появилась лишь на короткое мгновение, но уже в следующий момент оно стало благодушно-задумчивым. Видимо, в их отношениях все же было больше хорошего, нежели дурного.

— А, этот старый романтик… Как он поживает?

— Нормально. Передавал вам привет, — соврал я с легким сердцем. — Он сказал, что в нумизматике вы король, один из лучших знатоков этого дела в России, — продолжал я врать с вдохновением.

Моя лесть достигла цели. Морщины на лице Валеева разгладились, и он превратился в милого доброго дедулю. Его состояние передалось и псам. Их глаза вдруг стали сонными, и они в один момент утратили интерес к моей персоне. Но свой пост не оставили, лишь легли, положив головы на лапы.

— Ну, это он немного загнул, — сказал нумизмат. — Хотя, конечно, я кое-что смыслю в нумизматике, это несомненно… Так что ты хочешь? Может, у тебя от деда остались какие-нибудь монеты и ты намереваешься их продать? Я готов рассмотреть твое предложение. Если монеты меня заинтересуют, дам хорошую цену, можешь не сомневаться.

— Нет-нет, монет я не имею. Мне всего лишь нужно с вами проконсультироваться по вопросу, касающемуся нумизматики. Если это вас не затруднит.

— Отчего же, всегда приятно побеседовать с новым человеком. Живу я одиноко, друзья-приятели уже в ином мире… вот только эти собачки и скрашивают мою жизнь. Так что любой гость мне, старику, в радость.

«Ага, как же… Ты просто от радости кипятком писал, пока я торчал у ворот. Все думал: впускать или нет? Интересно, к старости я тоже стану букой?»

— Речь пойдет о монетах Черного Принца… — сказал я, внимательно наблюдая за реакцией старика.

Сказать, что он немного взволновался, значило погрешить против истины. Старый нумизмат буквально взвился, словно его ткнули снизу раскаленным шилом. Тут же подхватились и псы, и в гостиной раздался не рык, а буквально рев. В глазах догов загорелся поистине дьявольский красный огонь, еще мгновение — и они кинулись бы на меня.

— Хуго, Дайм, пошли вон! — неожиданно сильным и звучным голосом рявкнул Валеев.

Псы мгновенно успокоились, понурили головы и поплелись прочь из гостиной, благо ее дверь оставалась незакрытой. Да уж, связь между ними и их хозяином была почти на ментальном уровне…

— Говори, говори. Продолжай, — поторопил нумизмат, вперив в меня горящий взгляд.

— Есть информация, что они появились в нашем городе.

— Кто… кто сказал?! — спросил вдруг охрипшим голосом старик.

— Вы не знаете этого человека, — ответил я уклончиво. — Тем более что ничего конкретного он не сообщил. Поэтому я и пришел сюда. Если эта новость достоверна, то вам в уши она должна была попасть в первую очередь.

— Почему так думаешь?

— Никто в городе лучше вас не разбирается в нумизматике, и никто, кроме вас, истинного знатока монет и известного коллекционера, не даст за талеры Черного Принца ту цену, которую они стоят. Это же элементарно, Петр Иванович.

— М-да… Логично. Ну а если скажу, что я ни сном ни духом?..

— Я поверю вам. В ваши годы врать просто неприлично. И потом, насколько меня проинформировал Георгий Кузьмич, — опять лгу! ну и сукин ты сын, Алекс Богданов! — вы всегда отличались честностью и щепетильностью.

— А ты хитрец, внук Богданова… Не ожидал… — Старик рассматривал меня, словно неведомое науке насекомое, буквально под микроскопом. — Взял меня за горло и радуешься.

— Помилуйте, Петр Иванович! И в мыслях ничего подобного не держал.

— Да-а, молодежь пошла… Палец в рот не клади. — Старый нумизмат тяжело вздохнул. — Что ж, придется расколоться. Хотя бы потому, что меня в этом деле обманули, оставили в дураках.

— Значит… талеры Черного Принца все-таки существуют?!

— Талер, — поправил меня Валеев. — Один. Мне показали только один талер. Чтобы я удостоверил его подлинность. Но мне обещали продать его… И кинули, развели, как последнего лоха!

О, какие мы знаем словечки! Похоже, старик общался не только с профессурой и местной интеллигенцией. Но кто его так больно задел, что он причислил себя к лохам?

— Как это было, Петр Иванович?

— Какая тебе разница? Было — и все. Точка. Пролетел я… Человеческая глупость с возрастом и жизненным опытом никуда не девается.

— Нет, не точка, запятая. Мне это нужно знать. Очень нужно! Пожалуйста, расскажите.

— Зачем? Ты хотел узнать, действительно ли существуют монеты Черного Принца. И узнал. Я правильно понял твой интерес? Наверное, кто-то предложил тебе купить этот проклятый талер. И ты сомневаешься в его подлинности. Так? — Старик впился в меня удивительно цепким взглядом.

— Не совсем так… — Я лихорадочно соображал: рассказать ему о смерти Африкана или не нужно?

Это уже не тайна: и газеты, и местное телевидение уделили место и время новости об убийстве почтенного старца. Поэтому нумизмат, по идее, должен об этом знать. За исключением одного — что Африкан был убит серебряной пулей, отлитой из талера Черного Принца. Если я не сообщу старому нумизмату, в чем заключается мой интерес к этой монете, он точно ничего не расскажет.

И я решился. В конце концов, я не клялся Завенягину на Библии, что буду нем как рыба и никому не поведаю, чем был убит Африкан. Ведь я нарушу свое обещание не распространяться на эту тему для пользы дела. И потом, я уверен, что о серебряной пуле уже знают почти все менты и конечно же их жены. Ну а слухи по городу быстро разлетаются.

— Вы знали Елпидифора Африкановича Брюсова?

— Мм… — Старик пожевал губами. — Не помню… Фамилия вроде знакомая… Нет, не знал.

— Местные новости смотрите по телевизору?

— Ах, да-да… что-то припоминаю. Точно, Брюсов! Убит в своей квартире грабителями. А вот его имя я не запомнил. Больно чудное.

— Имя и впрямь оригинальное, если не сказать больше.

— Ну и какое отношение имеет этот Брюсов к талеру Черного Принца?

— Он был убит серебряной пулей, которую изготовили из этого талера.

— Это и впрямь новость… — Старик помрачнел. — Вот сукин сын! Отдать такой раритет в переплавку!

У меня глаза полезли на лоб. Старого нумизмата совсем не удивило и не взволновало то, что был убит человек. Ему, видите ли, раритетного талера стало жалко! Нет, все эти коллекционеры и собиратели древностей точно сумасшедшие. За какую-нибудь никчемную древнюю фитюльку, даже не золотую, готовы удавиться.

— Позвольте полюбопытствовать — кто этот сукин сын? — спросил я осторожно.

— Есть тут один… — Старый нумизмат скривился, будто съел кислицу. — Вольный художник.

— «Черный археолог»?

— Да какой он археолог?! Обыкновенный стервятник. Брехло собачье…

Старик был разгневан не на шутку.

— А вы не могли бы назвать его фамилию, имя и адрес места жительства?

Валеев посмотрел на меня с подозрением и спросил:

— Ты не в милиции, случаем, работаешь, мил-дружочек?

— А что, ментам не доверяете?

— Не то чтобы, но… — Старый нумизмат умолк, подыскивая нужное слово.

— Я понял. Страх перед милицией и «конторой» у каждого бывшего советского человека записан в генах. Нет, я сейчас безработный. И никакого отношения к органам не имею.

— Тогда зачем тебе нужны эти сведения?

— Отвечу честно: к Африкану, так кликали покойника в нашем дворе, я относился с большим уважением. Это был достойный человек и мой сосед. Мне хочется, чтобы нашли ту сволочь, которая подняла руку на старого, беспомощного человека, и наказали. Поэтому я и пытаюсь выйти на след убийцы в меру своих возможностей, благо делать мне сейчас все равно нечего. Пусть я ошибаюсь, но на милицию надежда слабая.

— Похвально, похвально… — Взгляд нумизмата потеплел. — Нечасто в нынешние времена встретишь юношу, который так относится к старикам. Но я мало чем могу тебе помочь. Он сказал, что его зовут Таркан. Но это, скорее всего, прозвище. Ни адреса, ни телефона он не оставил. А раньше я не имел с ним никаких дел.

— М-да… Худо. — Я был в отчаянии.

Наверное, старик понял мое состояние, потому что виновато заерзал на своем «троне». Видно было, что он и впрямь хочет мне помочь.

— Послушай, — сказал он, — а ты имеешь представление, как выглядит талер Черного Принца?

— Откуда?

— Тогда иди за мной. Я покажу тебе скан талера.

Он встал, и мы прошли в большую комнату без окон, сплошь заставленную стеллажами с наклонными полками, на которых стояли большие картонные коробки. Видимо, в них Валеев хранил свою коллекцию монет. Судя по количеству коробок, она была огромной и, ясное дело, очень ценной. Теперь понятно, почему старик соблюдает такие серьезные предосторожности и почему он спрятался от мира за стальными решетками, а также обзавелся собаками-убийцами.

В дальнем конце комнаты находился большой стол с компьютером и микроскопом, а над ним — полки с различными инструментами и химикалиями в стеклянных банках. В одном углу стояла мойка с тремя ванночками, а в другом — муфельная печь, полировальный станок и какие-то приспособления. Наверное, старый нумизмат работал в этом хранилище с монетами: реставрировал их, очищая от грязи, копоти и окислов.

Старик включил компьютер, и на экране монитора появилось изображение талера. На одной стороне монеты был изображен рыцарь в полный рост с мечом у пояса и булавой в правой руке, а на другой — всадник с копьем и в шлеме с перьями и прочеканен год выпуска — 1486. По окружности талера на стороне всадника располагалось множество рыцарских щитов; такие же щиты, только в количестве двух штук, были изображены и возле рыцаря, хотя, скорее всего, это был сам тирольский эрцгерцог Сигизмунд. На голове у него красовалось что-то вроде короны, а поверх панциря была накинута длинная мантия, возможно плащ.

— Это гульдинер эрцгерцога Сигизмунда, — торжественно объявил Валеев. — Позже я покажу его в натуральном виде. Сей раритет я приобрел недавно, лет пять назад. Немногие нумизматы могут сказать, что в их коллекциях есть такая редкая монета, — не удержался, чтобы не похвастаться, старик. — А это, — на мониторе появилась еще одна картинка, — талер Черного Принца. Я сделал скан той монеты, которую приносил на показ Таркан.

— Простите за нескромный вопрос: а почему вы не купили талер сразу?

— Мм… — несколько смущенно пожевал старик узкими сухими губами. — Мы не сошлись в цене… Он сказал, что обдумает мое предложение.

«Похоже, этот проходимец запросил за талер Черного Принца очень большие бабки, — понял я смущение старого нумизмата. — А старика жаба задавила выкладывать немалую сумму, пусть и за раритет. Думал, что объегорит пацана. Но финт ушами не удался. Теперь он, поди, сильно жалеет, что сделка не состоялась, и ругает себя за жадность. А Таркан (откуда мне известно это имя?), судя по всему, еще тот жох. Палец ему в рот не клади. Могу дать рубль за сто, что мне придется здорово потрудиться, чтобы сначала его найти, а затем расколоть».

— Главное отличие талера Черного Принца от гульдинера Сигизмунда — качество, — начал свою «лекцию» старый нумизмат. — Это если забыть состав сплава, из которого изготавливались поддельные монеты, — в серебро было подмешано изрядное количество дешевой в то время платины. На первый взгляд сканы этих монет практически одинаковы. Но только на первый. Гравер Черного Принца немного перестарался. Его изделия оказались лучше, нежели гульдинеры эрцгерцога, — из-за четкой прочеканки фигур и шрифта. Есть и еще некоторые различия, но они несущественны и интересуют в первую голову нумизматов. А теперь взгляни на саму монету…

Валеев порылся в одной из коробок, стоявших на полке, и принес крупную серебряную монету, упакованную в прозрачный целлофановый пакетик. Я хотел было вынуть талер, но старый нумизмат замахал руками:

— Нет-нет, ни в коем случае! Гульдинер обезжирен и законсервирован — покрыт тончайшим слоем специального микрокристаллического воска. Монету нельзя брать в руки, даже в хлопчатобумажных перчатках. Смотри так.

Я посмотрел, взвесил в руках и подумал, что если засветить в лоб этим кругляшом, то мало не покажется. Монета была очень тяжелая.

— Спасибо, Петр Иванович. Теперь я не перепутаю эту монету с другими.

— Надеюсь. Да это и невозможно.

«Это тебе, дедуля, невозможно. А такому профану, как я, могут подсунуть подделку и скажут, что так и было. Вот калибр пули определить и из какого ствола ее выпустили, это запросто».

На этом мы и попрощались. «Ну и жадина ты, дед Валеев! — злился я на него, когда он провожал меня до калитки. — Не предложил хотя бы чаю. Ему, видите ли, каждый гость в радость. Как же, как же… У-у, старый сыч!» Меня мучила сильная жажда, но я постеснялся попросить даже стакан воды. Мне почему-то было неуютно в доме старого нумизмата. Может, из-за собак, незримое присутствие которых сковывало меня и заставляло сдерживать эмоции.

Первым делом я заехал в мини-маркет, купил поллитровую бутылку холодной «фанты» и выпил ее одним духом. Жажда прошла, я сел в машину и задумался. И что теперь? Куда рулить? Тупик… Где искать этого Таркана-таракана? Забился в щель, животное, и сидит бабло пропивает, полученное от неизвестного киллера. Который, в отличие от старого нумизмата, не поскупился.

Конечно, со временем я отыщу его. Наш город хоть и большой, но все же гораздо меньше столицы. Многие знают друг друга, знакомы. Заброшу я мелкоячеистую сеть среди своих друзей-приятелей, и, гляди, этот таракан запутается в ней. Больно кликуха приметная. Таркан, Таркан… Где я ее слышал? Не помню, хоть убей.

Постой, постой… Таркан — «черный археолог». А ведь у меня есть один приятель, которого нелегкая уже лет десять носит по всей стране с киркой и лопатой. Все хочет быстро обогатиться, отыскав клад. А сам лентяй, каких свет не видывал. Любую другую работу он считал насилием над личностью.

Тем не менее каждое лето он пропадал на раскопках и иногда возвращался с неплохим «уловом».

Который продавал, а деньги тут же спускал в кабаках. Я не видел его два или даже три года, хотя мы иногда созванивались (обычно он предлагал мне купить какую-нибудь старинную хреновину, а я неизменно отказывался — на кой ляд мне в квартире лишнее барахло, своего хватает), поэтому сразу и не вспомнил.

«Коллегу» Таркана кликали Бемц. Он играл в школьном оркестре на ударных, и его фишкой была заключительная фраза при исполнении почти любого музыкального опуса: «Тар-ра, тар-ра, тар-ра, бемц!» «Тар-ра» исполнялось палочками, а «бемц» вместе со звоном тарелок он выкрикивал с таким энтузиазмом, что публика неизменно награждала его бурными аплодисментами. (Нужно сказать, что он и впрямь был великолепным ударником.)

На самом деле Бемца звали Иннокентием, то есть Кешей. Из своих странствий он привозил иногда такое, что ни в сказке рассказать, ни пером описать. Ну точно как в песне Высоцкого поется: «Наш Федя с детства связан был с землею, домой таскал и щебень, и гранит… Однажды он домой принес такое, что папа с мамой плакали навзрыд». Будь Кеша постарше, можно было бы с уверенностью сказать, что эту песню списали с него. Вот только академий он не кончал, и все его «университеты» состояли из двух курсов техникума и привода в милицию.

А все потому, что Кеша и в глубокой молодости ковырял землю. Но трудился он больше на полях сражений, где откапывал разные смертоносные игрушки. Однажды Бемц расщедрился и подарил мне штык-нож от японской винтовки «арисака».

Как японская винтовка попала в Россию, тогда не знали ни я, ни Кеша. Лишь много позже я прочитал, что русские войска имели винтовки «арисака», закупленные в Японии во время Первой мировой войны. И некоторое количество японского оружия было складировано на территории Финляндии. После революции винтовки использовались финской кавалерией, а позже их перепродали в Эстонию. (На тебе, Боже, что нам не гоже. С той поры мало что изменилось. Запад и США и в наше время сбагривают своим новым «союзникам» в Восточной Европе разный военный хлам.) Финские «арисаки» имели на ложе номера округов и букву S. Такая же буква была выгравирована и на рукояти дареного штык-ножа.

И однажды Бемц «отличился». Он где-то откопал немецкий пулемет МГ-42 в отличном состоянии (оружие было завернуто в промасленный брезент и щедро смазано солидолом) и цинк патронов к нему. Наверное, какой-то запасливый гражданин готовился к новым подвигам на поприще свержения существующей власти. Но его посадили и расстреляли прежде, чем он воспользовался «машинен-гевером».

Конечно же Кеша не удержался, чтобы самолично не проверить такую козырную игрушку в действии. И не нашел ничего лучшего, как собрать толпу пацанов и устроить в лесу стрельбище. Естественно, его тут же заложили со всеми потрохами. Бемцу, который не хотел колоться, в ментуре сыграли дубинками на ребрах знаменитое «Тар-ра, тар-ра…», и ему пришлось скрепя сердце сдать пулемет, суливший немалую прибыль, — братки готовы были выложить за МГ-42 большие деньги.

После этого случая его выгнали из техникума (хорошо, что не посадили, но полгода в СИЗО — в те времена еще КПЗ — он проторчал), и тогда Бемц решил переквалифицироваться в «черного археолога». Все-таки за древние горшки-черепки власть не шибко наказывала. Это не оружие.

Я ехал к Иннокентию, дрожа от возбуждения: застану его дома или нет? Застану — не застану… По идее он уже должен был вернуться с раскопок, но поди знай, что у него на уме. Я попытался дозвониться до него, но мобилка подсказала, что Кеша в очередной раз потерял свой телефон, а значит, номер теперь у него другой.

Обитал Иннокентий в настоящих трущобах, на окраине города. У него была хорошая квартира, почти в центре, но там он поселил родителей и младшую сестру, которые сдавали свое жилье в аренду. Тем и жили, потому что пенсию родители получали совсем мизерную, а сестра работала завхозом в больнице, и ее зарплаты едва хватало, чтобы как-то выживать.

Сам Кеша не хотел перебираться в центр ни в какую. Он специально прикупил за небольшие деньги старенький домик с мастерской и просторным сараем, чтобы было где хранить плоды своих трудов на ниве «черной археологии» и заниматься реставрацией находок.

Поселок на окраине назывался Брехаловка. Откуда произошло это название, никто не знал. Может, так его назвали из-за большого количества собак — как на привязи, так и бродячих, — которые брехали с вечера до самого утра почти не переставая. Как люди могли спать в таком гвалте, уму непостижимо. Псы стаями провожали каждую машину, которая въезжала в Брехаловку, и с таким остервенением бросались едва ли не под колеса, что малодушные тут же поднимали стекла салона — вдруг какая-нибудь псина запрыгнет в кабину?

Моя «мазда» не стала исключением. Собачью стаю возглавлял здоровенный барбос с отгрызенным ухом и грязно-белой шерстью в желтых подпалинах. Он лаял, аж пенился, бросаясь на переднюю дверцу, тогда как остальные пытались укусить колеса, благо по улицам Брехаловки шибко не разгонишься — колдобина на колдобине.

Я с философским спокойствием достал из бардачка баллон «черемухи» и выпустил струю слезоточивого газа прямо в оскаленную пасть вожака. Похоже, мое щедрое «угощение» пришлось ему не по вкусу, и стая тут же отстала. Посмотрев в зеркало заднего вида, я увидел занимательную картину: псы уселись в кружок, а вожак в центре круга исполнял потрясающие антраша — тер лапами глаза, жалобно подвывал, подпрыгивал и крутился на месте, словно исполнял танец дервиша.

Хлипкий заборчик возле дома Бемца, как и следовало ожидать, был повален. Но ворота стояли, и в них даже имелась калитка, висевшая не на петлях, а на кусках резины, отрезанных от транспортерной ленты. Так что я зашел во двор чинно-благородно — через калитку.

На входную дверь Кеша прибил здоровенную подкову, явно старинную. Наверное, такие подковы были на копытах сказочной Сивки-Бурки. Интересно, подкова и впрямь принесла ему удачу? Оставалось постучать в дверь и прояснить этот вопрос.

На стук Бемц долго не откликался. Я даже упал духом — похоже, Кеша еще не вернулся с «поля», так у «черных археологов» назывались пиратские набеги на древние захоронения. Но вот за дверью зашуршало, затем послышался грохот — что-то упало, кажется, Бемцу на ноги, — и раздался финальный шумовой аккорд, многоэтажный виртуозный мат. Нужно сказать, что Кеша ругался как старый, видавший виды боцман. На его выражениях можно было написать кандидатскую диссертацию по устному народному творчеству.

— Ты опять, сволочь, мешаешь мне отдыхать?! — излив душу в крепких выражениях, наконец рявкнул Бемц и рывком открыл дверь.

Он был в одних трусах, но в руках держал «оружие», железную кочережку, — отопление в его «апартаментах» было печным. Похоже, Бемц готов был пустить ее в ход не задумываясь. Это кто же его так достал?

— Может, я и сволочь, Кеша, только не нужно меня бить железякой по башке.

— Алекс?!

— А то кто же? Привет, дружище.

— Ну ты даешь… Почему не отозвался? А если бы я и впрямь тебя отоварил?

— Во-первых, отозваться я не успел, не смог вписаться в твою «концертную» программу. А во-вторых, не так просто меня можно завалить. Ты кого это хотел оприходовать?

— Да, понимаешь, ходит тут ко мне один упырь, забулдыга, покою не дает. Живет по соседству. Я как-то имел неосторожность налить ему стакан ханки, так теперь он почти каждый день под дверью торчит, клянчит на опохмел. Я что ему, спонсор?!

— Доброе дело никогда не остается безнаказанным.

— Я уже в этом убедился… Что ты стоишь на пороге? Входи. Уж кто-кто, а ты для меня дорогой гость.

Мы вошли в дом. Нет, не в дом, а скорее в крестьянскую избу. Ее срубили добротно — из толстых, хорошо отесанных и подогнанных бревен, изрядно потемневших от времени. Двери были низкими — приходилось нагибаться; почти полгорницы занимала большая русская печь с полатями, а потолок поддерживали две массивные дубовые балки. Похоже, избу строили задолго до Второй мировой войны, и теперь ее можно было хоть в музее народного зодчества выставлять.

Раньше на месте Брехаловки был хутор, пока город не разросся и не поглотил его вместе с людьми и их жилищами. Но цивилизация сюда так и не добралась. Мало того, свободные пространства, некогда бывшие огородами, местная голота застроила избами, очень похожими на курятники. Притом сделано это было хаотически, без плана. Поэтому заблудиться в Брехаловке — раз плюнуть.

— Ты обожди, я сейчас на стол соберу, — засуетился Кеша. — Что будем пить — водку, вино?

— Пардон, Кеша, но я за рулем. Поэтому насчет спиртного — пас. А вот твоего чаю выпью с пребольшим удовольствием.

Бемц был чайным гурманом. У него всегда имелся потрясающе ароматный и крепкий индийский чай, канувший в небытие вместе с Союзом. Где он доставал его, было тайной за семью печатями.

— Эх, как хреново! Полдня мучаюсь — с кем бы выпить и потолковать о жизни? В «поле» я совсем одичал. Трудно одному… А тут еще менты наехали. Почти половину улова отобрали… суки! Хорошо, я догадался самое ценное припрятать.

— Отпустили?

— Даже без протокола. У меня было немного серебра и кое-что из керамики. Изъяли… в пользу бедных. И сказали, чтобы я помалкивал. Что поделаешь, кормят их плохо… — Бемц иронично хохотнул. — Я предпочитаю с ментами не спорить. Себе дороже. Я уже ученый. Скоро они будут полицаями. Закон готовится. Слыхал?

— Краем уха. Мне это неинтересно.

— А зря. Теперь при аресте будут зачитывать наши права, а во время допросов станут бить не по почкам, а по заднему месту, и не дубинками, а валенком, в который вложен утюг.

— Похоже, ты стал пессимистом.

— Станешь тут… Бабки нужны позарез, а эти уроды опустили меня как минимум на две штуки баксов. Я готов был их покусать. Да боялся, что зубы выбьют.

Кеша быстро заварил чай, поставил на стол вазочку с печеньем и мед, но сам чаевничать не стал, а предпочел водку. С хрустом загрызая ее луковицей (у меня даже слюнки потекли, так он аппетитно это делал), Бемц спросил:

— Ты по делу или как? Может, желаешь чего прикупить? Тебе продам со скидкой. У меня есть классные вещички. Хочешь, покажу?

— Потом. Но я и впрямь по делу. Тебе знаком некий Таркан? Кажись, он твой коллега.

— А, этот мошенник… Зачем он тебе?

— Надо.

— Что, кинул тебя? Это за ним водится.

— Значит, ты знаешь его… — Я вдруг почувствовал охотничий азарт. Есть! Мне удалось напасть на след.

— Кто же из наших эту сволочь не знает? Он многим плюнул в душу. Этого гада убить мало! Он и по моему участку ползал, а это уже наказуемо.

— Извини, я не понял, о чем речь…

— Все просто. Если кто-то начал раскопки, то другой кладоискатель не может претендовать на этот участок. Но бывают козлы, которым нравится снимать пенки. Поковырялся в земле, пока хозяин отсутствует, забрал самое ценное — и был таков. Таркан не раз этим грешил. У самого ума не хватает найти нормальное «поле», вот он и крысятничает.

— Адрес Таркана дашь? Кстати, дай и твой новый телефонный номер.

— Какие проблемы! Пиши… — Бемц продиктовал. — Зовут его Михаил, по отчеству не знаю, фамилия Мошкин, живет он…

Я облегченно вздохнул — вери гуд! След снова появился, и теперь я с него не спрыгну.

— Только дома застать этого Таркана-таракана трудно, — предупредил Бемц. — И вообще, незнакомым людям дверь он не открывает. Боится, стервец. На него многие зубы точат.

— Откуда у него такая кликуха?

— Ну дела… Ты что, о турецком певце Таркане никогда не слышал?

— А-а, вон оно что… Конечно слышал. И даже видел — по телевизору. Хорошо поет. Голос классный.

— Так этот козырь похож на него словно две капли воды. Он даже бороденку себе такую же завел, как у настоящего Таркана. Мало того, его приглашали на конкурс двойников, и он занял там второе место. Это Мошкарь так рассказывал. Правда, не исключено, что он соврал. Ему брехать, что крестьянину пахать. Может молоть языком пять часов без остановок.

— Таркану в политику бы податься. Там такие говоруны в чести.

— Эт точно. Говоруны и мошенники. А зачем он тебе?

— Есть сведения, что Таркан нашел монеты, представляющие большой интерес для нумизматов, — ответил я уклончиво.

Нередко лишние знания становятся для человека непосильным, а иногда и опасным бременем. Зачем Кеше лишние напасти?

— Да ну?! — удивился Бемц. — А народу-то и неизвестно… Где же и когда он их нарыл? В этом году Таркан в «поле» не ходил, это точно. Говорят, будто ездил во Францию… уж не знаю, по каким делам. Может, у него там родственники?

— А не мог Таркан вести раскопки во Франции левым образом?

— Что ты, что ты! — замахал руками Кеша. — Там с этими делами очень строго. В момент посадят. Тем более иностранца. Хотя… рискнуть, конечно, можно. Только местные враз заложат. Там они и на соседей регулярно в полицию стучат, а уж на приезжих…

Франция! Значит, Таркан все же рискнул покопаться в развалинах, вспомнил я рассказ о замке Черного Принца. Видимо, древнее проклятие уже утратило силу, если он возвратился домой живым и здоровым…

Об этом я думал всю дорогу, пока ехал до дома, где жил Мошкин-Таркан. Оставив машину на небольшой бесплатной стоянке возле продовольственного магазина, я пошел к дому напрямик, через сквер, по неширокой асфальтированной дорожке. «Кар-р, кар-р!» — прокаркала ворона над головой, но я и ухом не повел, шагал дальше.

Ворон нынче расплодилось в городе — тьма. Благо помоек и мусорных баков, где они обычно кормились в зимнее время, хватало. Люди стали жить лучше, и бытовых отходов прибавилось.

Квартира Таркана находилась на втором этаже. Я несколько раз нажал на кнопку звонка, но ответом мне была тишина. Наверное, звонок был отключен или вообще не работал. Тогда я сильно постучал в дверь. С виду она была прочной, металлической, но я лишь презрительно покривился. На самом деле дверь представляла собой тонкую жестянку, которой придали соответствующую форму и покрасили в симпатичный цвет.

Такие двери предлагались горожанам на всех городских рынках. Они были очень дешевыми, и малообеспеченные люди расхватывали их, как горячие пирожки, соблазнившись ценой и солидным видом. Местные умельцы варганили эти почти бутафорские двери в подвалах, и неопытные воры-домушники, которые не разбирались в замках, вскрывали их буквально консервным ножом.

Неожиданно под моим напором дверь подалась. Она была незаперта. Это меня насторожило, но я настолько был захвачен идеей как можно быстрее встретиться с Тарканом, что напрочь отбросил всякую осторожность.

— Эй, хозяин! — крикнул я, просунув голову в широкую щель между дверным полотном и косяком. — Кто-нибудь есть в квартире? Эй!

Тишина. Только в туалете тихо журчала вода. Наверное, проблема с прокладкой, подумал я механически. Знакомое дело. Чтобы ее заменить, нужно вызвать сантехника, но эти гаврики очень неохотно шли на такие копеечные вызовы. Им подавай установку унитаза со сменой всей водопроводной сети.

Позвав еще раз и не получив никакого ответа, я решительно открыл дверь и зашел в квартиру Мошкина. Она была стандартной — две комнаты и узкая кишка прихожей.

Меня ждал очень неприятный сюрприз. Мошкин лежал на диване, словно спал. Но сон его уже был вечным — почти посреди лба темнело аккуратное пулевое отверстие. Судя по еще не запекшейся крови, убили его совсем недавно, возможно, за полчаса до моего прихода. Парень и впрямь был очень похож на знаменитого турецкого певца — овал лица такой же, глянцевые черные волосы, темные брови вразлет, как крылья чайки, клок волос под нижней губой, что должно было означать бородку, и трехдневная щетина на щеках, писк последней моды.

Ходу! Ходу, Алекс! Рви когти, пока твою милость не зацапали на месте преступления! На тебя уже мылились повесить Африкана, а ежели ты и здесь влипнешь, то попадешь в разряд серийных убийц. И доказывай потом, что ты тут ни при чем.

Я быстро протер носовым платком дверные ручки, которых касался, вышел на лестничную площадку и плотно прикрыл дверь. В этот момент мне почему-то показалось, что из квартиры напротив кто-то зырит на меня через дверной глазок. Чувство было очень неприятным, я поторопился отвернуться и нагнуть голову, а затем едва не бегом спустился на первый этаж.

Выйдя из подъезда, я снова услышал неприятное, режущее слух «Кар-р!». Поднял голову — и обомлел! Все деревья в сквере были облеплены вороньем. Их было так много, что верхушки деревьев стали черными. Вороны сидели нахохлившись и пристально смотрели на меня. Или мне это показалось? Я не стал уточнять этот момент и неторопливо пошел по дорожке через сквер, стараясь казаться спокойным, хотя, если честно, у меня мурашки бегали по коже. Опять вороны! Что за чертовщина?!

Когда я садился в машину, до меня донесся вороний гвалт. Глянув на сквер, я увидел, что вороны снялись со своих мест и закружили над домом Мошкина-Таркана уже знакомую мне карусель в виде воронки. Я нервно дал газу, и машина буквально прыгнула с места, да так, что чуть не сбила урну для мусора. Я едва успел вывернуть руль, чтобы избежать столкновения, — урна была бетонная, массивная, так что ремонт «мазды» вылился бы в немалые денежки.

Что же это творится?! Проклятый талер Черного Принца! Он продолжает убивать, он опять нашел очередную жертву. Я почему-то был совершенно уверен, что Таркана замочили из-за серебряной монеты — чтобы он не раскололся, кому продал ее. Очень предусмотрительная сволочь, этот киллер. И как вовремя он завалил Мошкина — аккурат к моему приходу. Знал, что я приду? Нет-нет, это невозможно! Ведь о том, что я направляюсь к Таркану, было известно только Кеше.

В таком случае его нужно заподозрить в пособничестве убийце, что практически невероятно. Бемц не способен на такое низкое коварство. И потом, это воронье… Что за чудеса? Если так пойдет и дальше, я начну шарахаться от каждой вороны. Шизофрения в чистом виде. Так недолго и в дурку загреметь.

 

Глава 8

Опознание

В баре Чабера стояла сонная тишина. Вообще-то его фамилия была Чебриков — как у председателя КГБ во времена СССР. Поговаривали даже, что Чабер был его дальним родственником. Наверное, врали. Не мог у такого уважаемого человека ходить в родственниках бандит. Впрочем, в лихие девяностые даже записные интеллигенты иногда брались за стволы. «О, времена, о, нравы», — говорили древние (иногда от безделья я почитываю даже «умную» литературу, а не только детективы и фэнтези).

— Скучаешь без Юноны? — спросил я Чабера, который с задумчивым видом торчал за стойкой бара, внимательно изучая потолок.

— Не вовремя у нее течка открылась… — буркнул Чабер. — Я уже забыл, когда отдыхал. Работаю на износ.

— Найми кого-нибудь. Безработных девок — пруд пруди.

— Ты не понимаешь… Юноне я могу доверить хоть собственное портмоне. Она была предельно честной, что в нашем деле большая редкость. Все до копейки сдавала в кассу. А возьмешь какую-нибудь другую соплячку, хлопот не оберешься. Все смотрит, как бы чего притырить. Ну не мочить же ее за это? Пару раз займешься воспитанием, она и свалит. А мне нужны постоянные кадры.

— Да уж, «воспитатели» у тебя — будь здоров, — сказал я, глядя на его кулачищи.

— Не, я сдерживаюсь. Ремнем несколько раз по голой заднице — и весь базар.

Я на миг представил, как это выглядит, и невольно пожалел неизвестную мне девчонку. Наверное, после этой «воспитательной беседы» она неделю не могла сесть.

— Значит, ты ждешь Юнону…

— Ну вернется же когда-нибудь эта сучонка! — вызверился Чабер.

— Вряд ли.

— Это почему?

— Побоится.

— Ага, Юнону испугаешь… Как же. Я сам ее иногда боюсь, если честно. Как-то Юнона одного дешевого фраера едва не отправила на тот свет. Он начал к ней приставать — причем грубо, полез под юбку, — а она не стала ни шуметь, ни вырываться из его лап, только взяла со стола полную бутылку и с любезной ухмылкой треснула его по башке. Хорошо, у меня связи остались в ментуре, отмазал ее. А клиент почти месяц в больничке валялся. Пришлось заплатить за его лечение… Она такая дура, что запросто может воткнуть перо в бок. Затихарится, и с улыбочкой, с подходцем — тынц ножик под ребро! И пишите письма… с небес.

— Ну, небеса тебе не светят.

— Напрасно так думаешь. Знаешь, сколько я бабла на строительство церкви отвалил? Батюшка сказал, что теперь мне все мои грехи простятся.

— Раз сказал батюшка, значит, так оно и будет, — утешил я Чабера, который уже начал поглядывать на меня с подозрением, которое могло быстро перерасти в гнев — он заводился с полоборота. — Дай чего-нибудь пожевать и бутылку хорошего вискаря.

— Не проблема. У меня, кстати, появилось отличное французское виски. Парни вчера подкинули.

«Парни» — это, значит, бомбилы, которые грабили фуры. Чабер не знал, что происхождение бутылок в его баре с фирменным, не поддельным, спиртным мне было давно известно — земля слухами полнится. Но не бежать же в ментовку, чтобы заложить Чабера? Тем более что он был не при делах. Чабер лишь покупал ворованный товар. Пусть милиция ловит дорожных грабителей без моей помощи, за это менты деньги получают. К тому же «экспроприация экспроприаторов» осуществлялась предельно аккуратно, без жертв.

Почему экспроприаторов? А потому, что фирменное спиртное поставлялось в наш город лишь по заказам нуворишей и чиновников-мздоимцев, которые сами и оплачивали оптовый заказ. Им, видите ли, было в жесть пить нашу водку и наш коньяк.

— Ладно, давай французское… — согласился я с некоторым сомнением.

— Да ты не переживай, — понял мои колебания Чабер. — Продукт что надо.

Французское виски и впрямь оказалось выше всяких похвал. Я пил и думал. Мысли были вялыми, беспорядочными, а иногда и вообще бессвязными.

Похоже, я заехал в тупик… Причем тупик очень опасный. Если менты узнают, что я побывал в квартире Таркана перед самой его смертью, тюрьмы мне точно не миновать. Нужно алиби… Бемц! Надо его просить. И прямо сейчас. Я достал мобилу и бросил взгляд на Чабера. Он включил телевизор и смотрел бои без правил. Кроме меня в баре была еще одна парочка, но им было не до окружающих. Пара сидела в дальнем углу и занималась тем, чем обычно занимаются молодые люди — парень, по виду совсем зеленка, и девчушка целовались, да так смачно, что у меня, старого жеребца, даже слюнки потекли.

— Алло, Кеша!

— Это ты, Алекс? — удивился Бемц.

— А то кто же? У меня к тебе важное дело.

— Грузи.

— Кеша, ты можешь меня выручить?

— Мог бы и не спрашивать. Как пионер, всегда готов.

— Дело серьезное…

— Да хоть какое.

— Лады. Пожалуйста, забудь наш разговор про Таркана. Я у тебя ничего не спрашивал, ты ничего мне не говорил. И еще одно… — Я бросил взгляд на свои наручные часы. — Мы с тобой попрощались… — Я назвал время, быстро вычислив в уме, сколько минут мне могло потребоваться, чтобы из Брехаловки доехать домой, а затем дойти до бара Чабера.

— А что стряслось? — встревожился Бемц.

Я немного поколебался, но затем решил быть откровенным до конца. Нельзя Кешке врать, он может обидеться.

— Твой коллега приказал долго жить.

— Да ты что?! Не может быть!

— Точно. Незадолго до моего прихода.

— Ну дела… Кто это его?

Вопрос был чисто риторическим, но я ответил:

— Тебе лучше знать. Он получил свинцовую примочку в лобешник. У кого из ваших есть ствол?

— Да почти у всех, — пробурчал Кеша.

— Не боятся?

— Без ствола в «поле» делать нечего. Это только дилетанты-новички выходят на промысел с миноискателем, перочинным ножиком и саперной лопатой. Слишком много людишек вокруг нас топчется, которые любят получать все на халяву. Могут и порешить.

— Да-а, тяжела жизнь подростка…

— Так ты боишься, что могут на тебя подумать?

— Боюсь, Кеша, ох боюсь, — признался я честно. — Тем более что я сейчас безработный.

— Понял. Можешь не сомневаться — если дело дойдет до ментуры, я скажу все как надо.

— Спасибо, дружище! За мной не заржавеет…

На этом наш разговор и закончился. Положив мобилку в карман, я окликнул Чабера:

— Который час? А то мои котлы что-то забарахлили. Только точно.

— Тебе прямо сейчас сказать?

— Ну. Будь добр…

Чабер недовольно буркнул что-то себе под нос — ему очень не хотелось отрываться от голубого экрана, где шло дикое месилово, — и пошел в свой крохотный кабинетик, который располагался рядом с подсобкой. Я знал, что у него есть очень дорогие наручные часы-хронометр, и он берег их, надевая только в исключительных случаях. Чабер хранил часы в своем сейфе.

Вернувшись, он сообщил мне точное время, и я, поблагодарив, демонстративно, на виду, начал подводить стрелки на нужные цифры. Теперь можно быть уверенным, что Чабер запомнил, с которого часа я торчал в его заведении, — он обладал хорошей визуальной памятью. Наверное, это качество присуще всем, кто работает в сфере обслуживания.

Сварганив себе на скорую руку какое-никакое алиби, я продолжил несвойственные мне мыслительные упражнения. Получалось не очень, но от безысходности и отчаяния даже самый тупой человек иногда проявляет чудеса прозорливости.

Все выходило на то, что неизвестный киллер очень хитрый и предусмотрительный тип. Он просчитывает все варианты расследования, как компьютер. Конечно же Таркана он убил не для того, чтобы подставить меня. (Эта мысль меня тешила и согревала, хотя в глубине души уже начал шевелиться червь сомнения.) Да и вряд ли он мог предполагать, что я пойду по его следу. Чего ради? Просто киллер сбивал с толку милицию.

Но что же все-таки за всем этим скрывается? По мне — явно присутствует чертовщина, вспомнил я ворон и поход к знахарке. Как это глупо и нелепо! В наш просвещенный двадцать первый век — и какие-то козни нечистой силы. Да это просто бред!

Нет, всему должно быть найдено рациональное, приземленное объяснение. Однако экскурс Георгия Кузьмича в историю характерников уводил мои мысли в сторону, противоположную здравому смыслу. Африкан — колдун? Возможно, это чушь, но в его годы быть таким бодрым и крепким — это что-то из ряда вон выходящее. Но как он мастерски притворялся! Даже я, человек близкий, поверил в его старческую немощь, хотя то, как лихо Африкан отделал хануриков, уже могло посеять в мою душу некоторые сомнения.

Не посеяло. Может, это и хорошо. Теперь я наследник Африкана, и мне принадлежит его шикарно обставленная квартира, стоящая больших денег. Интересно, а счет в банке у Африкана был?..

Да-а, брат, похоже, ты влип по самое не балуй. А тут еще эта знахарка… как ее?.. Анастасия Спиридоновна ужасняк на меня повесила. Заколдованный я, видите ли. В коконе сижу. И чтобы вылезти из него, очиститься от скверны, надо отыскать нечто такое, о котором она не имеет ни малейшего представления. А я — тем более. Идиотизм чистой воды! Или я схожу с ума, или люди вокруг меня чокнутые. Другого объяснения всем этим фактам и странностям я найти не мог.

Я сидел возле окна, за которым размеренно и обыденно текла городская жизнь. Иногда я бросал взгляд на какую-нибудь симпатичную кралю, которая цокала каблучками по тротуару, но мои реакции были притуплены, а из всех чувств присутствовало лишь одно — напиться и забыться.

Так и произошло, а потом я почувствовал, что оживаю. Даже несколько мрачноватый интерьер бара Чабера заиграл всеми цветами радуги и показался мне по меньшей мере обстановкой ресторана высшей категории. А пошло оно все!.. Чего тебе бояться, парень? Мало ли ты смерти заглядывал в лицо? И ничего. Авось и теперь пронесет. Тем более что никакой вины на мне нет.

В очередной раз взглянув в окно, я оцепенел. На меня смотрела чья-то страшная физиономия.

Ну точно из фильма ужасов — будто из могилы восстал мертвец. Глазищи словно бельма, волосы взлохмачены, кожа на харе темная, морщинистая, в струпьях, а в большом щербатом рту, который был открыт в безумной улыбке, как почтовый ящик, торчали желтые гнилые зубы, будто у старой лошади.

Я резко отшатнулся от окна, словно получил хук слева. И, наверное, при этом вскрикнул, потому что Чабер оторвался от экрана телевизора и с недоумением уставился в мою сторону.

— Что с тобой? — спросил он удивленно.

— Т-ты… ты это видишь?! — спросил я, указывая на окно.

— А что там смотреть?

Я перевел взгляд на окно. Ужасное видение исчезло. Я с трудом перевел дух и покрутил головой:

— Ничего. Это я… Ну, в общем…

— Понятно, — сказал Чабер и довольно ухмыльнулся. — Больше не пей. Виски — забористая штука. Лучше возьми пузырь домой. На опохмелку.

И в это время случилось невероятное. Вместе с очередными клиентами в бар залетели… две вороны! Они начали орать, суматошно мотаться по залу, биться в окна, а одна из них врезалась в зеркальный стеллаж с бутылками, и раздался хрустальный звон бьющегося стекла.

— Кыш, твари, мать вашу!.. — орал Чабер, размахивая полотенцем. — Кто запустил?! Убью, сволочи!

Незадачливые клиенты, впустившие ворон в бар, тут же ретировались, а суматоха продолжилась. Вскоре к хозяину присоединились и посетители бара — кроме меня, я сидел и тупо смотрел на интересное представление, — и на пол полетело все, что только можно. Но вороны были неуловимы. Они метались по залу, словно черные молнии. Наконец кто-то догадался открыть все окна, и одна ворона вылетела наружу. А вторая вдруг спикировала на мой стол, села, нахально посмотрела на меня своим круглым глазом, схватила добрый кусок семги с тарелки — и была такова.

— Фух, бля! — устало выдохнул Чабер, вытирая пот со лба изрядно изгвазданным полотенцем. — Во денек выдался… — Затем он перевел взгляд на стеллаж, от которого осталось лишь воспоминание, и в ярости воскликнул: — Ну, эти козлы мне заплатят!

Я так и не понял, кого он назвал козлами. Если ворон, то это не в масть, а ежели тех пацанов, что сделали ноги, то теперь они бар Чабера будут обходить десятой дорогой. Все знали, что у него слово не расходится с делом.

— Пошел я на хату… — Ноги слушались меня плохо, но не потому, что я был пьян.

— Виски дать? — угрюмо спросил Чабер.

— Дай. Две бутылки.

— Добро. А вы все выметайтесь! — гаркнул он на немногочисленных клиентов. — Не видите, у нас генеральная уборка наметилась. Приходите вечером.

Я шел домой, и меня бил сильный озноб. Страшная рожа стояла у меня перед глазами, и мне никак не удавалось избавиться от этого видения. Я не мог понять, что со мной творится. Почему я так испугался? Ну заглянул в окно бара какой-то бомж — мало ли их по улицами шатается, все как чучела огородные, — и что с того?

Ан нет, это объяснение душа моя не принимала. Было в облике того урода что-то такое… такое… даже не знаю, как выразиться. Его вид был не просто страшен, а ужасен, будто на меня смотрела сама преисподняя. Наверное, так выглядела голова мифической горгоны Медузы со змеями вместо волос, которая взглядом превращала любое живое существо в камень.

Я немного успокоился, лишь заперев за собой входную дверь. Мне уже не хотелось ни есть, ни пить. Мало того, я практически протрезвел — уродливая физиономия в окне бара и вороний шабаш напрочь изгнали из моего организма алкоголь. Что значит Европа — у них там пойло хоть и вкусное, но в принципе никакое. Его можно давать младенцу, чтобы лучше спал.

Оставив бутылки в покое, я заварил крепкий чай — почти чифирь, — уселся на кухне и снова задумался. Меня очень сильно что-то беспокоило, какое-то неприятное предчувствие, ожидание неминуемой беды. У меня и раньше случались подобные моменты, но то было на войне, а на гражданке я наслаждался покоем и размеренностью жизни. Любая работа мне была не в тягость, а уж безделье — тем более. Я не лентяй, но ничегонеделанием я наслаждался, упивался, тем более что, по счастью, пока не испытывал недостатка в средствах — мне хватало самой малости; я больше тратил на выпивку, чем на еду, хотя спиртным особо и не увлекался.

Никто, кроме солдата, участвовавшего в боевых действиях, не может до конца осознать, как хорошо носить обычную одежду, не отягощенную снаряженными разгрузками и бронежилетом. Как здорово, когда вокруг тихо и спокойно, когда не стреляют, не убивают и не нужно каждое мгновение ждать подрыва фугаса, растяжки на тропе или снайперской пули из кустов.

Но сейчас знакомое чувство где-то затаившейся опасности щемило сердце, которое колотилось, как овечий хвост. И самым паршивым было то, что я не знал, даже не догадывался, откуда, с какой стороны ждать удара. Моментами я стал самому себе казаться младенцем-ползунком, очутившимся на проезжей части оживленной автотрассы. Ни убежать от грохочущих железных чудищ, которые неслись на меня со всех сторон с большой скоростью, ни позвать на помощь, потому что мой голос в реве моторов никто не услышит.

Звонок в дверь прервал мои неприятные раздумья. Кто бы это мог быть? Родители? Вряд ли. Обычно перед их приходом мы созванивались. Соседи? Ну, это тем более маловероятно. Я практически ни с кем не общался. «Наше вам…» с легким поклоном — и все дела. И не потому, что вот такой я нехороший человек, который не хочет ни с кем знаться. Просто большинство соседей было преклонного возраста, а несколько новых примерно моего возраста, приезжавших домой на козырных тачках, вызывали у меня неприятие. Они были для меня чужими, пришлыми — как по прежней жизни, так и по ментальности.

Я посмотрел в глазок и тихо чертыхнулся. Майор Завенягин! Не было печали… Открывать — не открывать… Может, пришел ко мне уже с наручниками? Если это так, то все равно бежать мне некуда, да и незачем. Будь что будет!

— Заходите… — буркнул я не очень приветливо в ответ на вежливое: «Добрый день. Разрешите войти?»

Какой там к дьяволу добрый?! Ко всему прочему — ко всем моим неприятностям и непоняткам, — еще и явление мента народу. А они никогда с добром не приходят. Увы, такова их планида.

Мы прошли на кухню.

— Чай, кофе, виски?.. — предложил я с невольным облегчением.

Завенягин был один, а это значило, что арестовывать меня он не собирается. Наверное, еще не пришло время…

— Виски, если можно.

— Да пожалуйста. Сколько душа пожелает.

Майор выглядел усталым, но его желтоватые рысьи глаза горели хищным огнем. С чего бы?

— А вы? — спросил он, когда я наполнил его рюмку.

— Мне достаточно. Я только что из бара.

— Завидую… — Завенягин выпил и закусил не лимоном, а конфетой.

По правде говоря, для французского виски лимон и не требовался. На вкус оно было гораздо приятнее, чем «Джек Дэниелс», которым обычно потчевал меня Чабер.

— Чему завидуете? — спросил я.

— Вашей свободе.

— Рад бы опять в ярмо, — ответил я, — да никто на работу не берет. Его величество кризис… У вас какое-то дело ко мне?

— Вроде того… — Завенягин уколол меня своим рысьим взглядом. — Взгляните на этот фоторобот.

Он достал из кармана вчетверо сложенный бумажный лист и положил на стол передо мной. Я посмотрел и увидел чье-то чужое лицо.

— Ну и?.. — Я поднял глаза на Завенягина.

— Никого не напоминает? — спросил майор.

— У меня плохая память на лица.

— Даже на свое?

Оба-на! Меня будто шилом укололи в одно место, и по всему телу пробежала электрическая искра. Я присмотрелся. Действительно, изображенный на бумаге мужчина был немного похож на меня. И в то же время многие черты его лица были незнакомыми. Казалось, что лицо, похожее на мою физиономию, просвечивается из-под маски.

— Похож, — сказал я иронично, стараясь выглядеть спокойным. — Как две капли воды. Неужто я банк какой по пьяному делу ограбил?

— Ну, не как две капли… До банка дело не дошло. А вот злостное членовредительство имело место.

— Что вы имеете в виду?

— Некий неустановленный гражданин на автостоянке возле супермаркета, — Завенягин сказал, возле какого именно, и я похолодел — неужто кто-то из автоугонщиков отдал концы?! — покалечил двух мужчин…

Он глядел на меня с прищуром, ожидая моей реакции. А я облегченно вздохнул — хорошо, что у меня хватило ума все-таки придержать руку…

— Сильно покалечил? — спросил я с невинным видом.

— Нормально… для человека, умеющего убивать голыми руками. У одного сломана кисть руки, а у второго перебито горло. Второй чудом остался жив — драку заметили с пункта видеонаблюдения супермаркета и вовремя вызвали скорую. Иначе он просто захлебнулся бы собственной кровью.

— Жаль…

— Чего именно?

— Не чего, а кого. Тех двух мужиков.

Майор скептически ухмыльнулся и ответил:

— Таких жалеть не нужно. Мы за ними почти два года охотились. Это угонщики машин, бандиты. На них висит минимум два убийства.

— Так, значит, этот неустановленный гражданин оказал помощь нашей доблестной милиции?

— Вроде того. Но нам очень хотелось бы познакомиться с ним поближе…

— Ну, это несложно. У вас ведь есть его фоторобот.

— Да как сказать… Фоторобот составлен со слов Коти, подельника этих отморозков. Мы вычислили пацана благодаря видеозаписи. Он рассказал, что банда пыталась угнать «мазду», но тут совсем некстати возвратился хозяин машины и навалял всем по первое число.

— Но ведь благодаря записи вы можете узнать номер его тачки. Кстати, а почему у вас только фоторобот этого героя? Или он не попал в объектив?

— Попал. Еще как попал. У вас есть компьютер или плеер? Посмотрите сами.

— Естественно. Мы, чай, тоже цивилизованные люди…

Я повел его в гостиную, включил компьютер и вставил диск, который протянул мне майор, в приемное устройство. То, что я увидел, повергло меня в шок. Запись была очень хорошего качества. Например, Котя, этот шустрый, как угорь, пацан, смотрелся, словно в кино, со всеми подробностями. Даже прыщи на его лисьей мордуленции присутствовали. А уж про машины и говорить нечего — они были видны, будто на ладони.

Интересно, почему охранник-оператор супермаркета не принял никаких мер, когда угонщики ковырялись в моей «мазде»? На время ослеп и оглох? Или был с угонщиками в доле?

Но это ладно. Это не мои проблемы. А вот то, что вместо моей фигуры на экране метался лишь расплывчатый силуэт, поразило меня до глубины души. Твою дивизию!.. Это что же такое творится?! Мистика… Мистика! Но и это еще было не все. Когда я сел в машину и начал выруливать на дорогу, то бесстрастный монитор срисовал лишь темное пятно без номера, которое мигом растворилось в потоке машин.

— Ну как, впечатляет? — спросил майор.

— Ни фига себе… — Я с трудом перевел дух. — Это что, монтаж?

— Не знаю. Наши специалисты пока разбираются. Но оператор бьет себя пяткой в грудь и слезно клянется, что к этому спецэффекту он не имеет ни малейшего отношения.

— И вы ему верите?

— В какой-то мере. Хотя… Не исключено, что у него рыльце в пуху — со стоянки возле супермаркета уже угнали три машины. Притом нагло, средь бела дня. И в основном в его смену. Потом этот срочный вызов скорой… Значит, он наблюдал за процессом. В общем, будем разбираться. Но что касается записи, то по предварительному заключению эксперта ее никто не касался.

— Но это же чертовщина!

— Вам лучше знать.

Я уставился на него как баран на новые ворота:

— Это почему?!

— Хотя бы потому, что машина у вас «мазда» и в тот день вы были замечены в супермаркете.

— Вполне возможно. Когда это было?

Завенягин назвал дату и время.

— Нет, не могу вспомнить… Но в супермаркет я и впрямь заезжал… не исключено, что именно в названный вами день. Я всегда покупаю там продукты. Ну и что с того? Или моя «мазда» одна-единственная на весь город? Пардон — вторая. Первую пытались угнать.

— Слишком много совпадений. Так не бывает.

— А то, что вместо человека на экране монитора бегает призрак, вас не смущает? Или это обыденность в вашей работе?

Мне показалось, что майор после моих слов немного сник. Он промолчал и быстро тяпнул еще одну рюмашку. Вот и верь после этого киношным ментам, которые во время опроса свидетелей или потерпевших ни-ни, боже упаси, — никакого спиртного. «Нет ребяты-демократы, только чай…» Между прочим, я безработный, и у меня, в конце концов, не питейное заведение! Я почему-то начал злиться.

— Смущает, — наконец молвил Завенягин. — В последнее время меня все смущает. Куда ни ткнешься, везде какие-то странности. Мне уже кошмары начали сниться. А чтобы немного развеять эту пелену, я предлагаю вам проехать со мной.

— Куда, зачем? — Я весь подобрался, как перед прыжком.

— Ну насчет «куда», это и ежу понятно — к нам, в управление. А вот «зачем» — это уже другой вопрос. Все узнаете в свое время.

Значит, все-таки меня запирают в кутузку… На всякий случай? Возможно.

— Вещички собирать? — спросил я прямо.

— Думаю, что не стоит.

— Позвонить я могу?

— Пожалуйста.

— Вы даже не спрашиваете кому…

— Да хоть в Москву, президенту.

Я набрал номер отца и сказал:

— Привет, па!

— Легок на помине. А мы тут с матерью собрались звонить тебе. Ты уже три дня молчишь. Что-то случилось?

Ужасное изобретение — телефон. Когда его не было, люди общались гораздо чаще. А уж родные — тем более. Теперь же позвонил старикам раз в неделю (а то и раз в месяц) — и лады. Будто увиделся. Так можно перезваниваться целый год, не видя друг друга и не ощущая надобности встретиться с глазу на глаз. Телефон дает обманчивое ощущение близости, будь ты хоть на другом конце света. Лишь когда теряешь друзей, близких или родных, только тогда появляется в душе чувство огромного сожаления и даже вины за то, что так мало общался с ними и что так много не проговорено и недосказано.

— Да, па, случилось… — Я немного замялся, пытаясь найти приемлемую формулировку своего сообщения.

— Ну, говори же, говори! — обеспокоился отец.

Я покосился на Завенягина, который глядел куда-то в сторону, делая вид, что ему совсем неинтересен мой разговор с отцом, и ответил:

— Во-первых, убили Африкана…

— Что ты говоришь?! Да-а, это новость… Весьма неприятная новость. Очень жаль. Старик был хорошим человеком. Но ты тут при чем?

Я невольно восхитился проницательностью отца. Он сразу сообразил, что мой звонок не случайный и что я сделал его не только для того, чтобы сообщить печальную весть.

— Во-вторых, я на подозрении, — ответил я прямо, заставив при этом Завенягина вздрогнуть. — Но не знаю точно, по какому делу.

— Алеша… это ты серьезно?!

— Вполне. Сейчас майор Завенягин, который ведет это дело, отвезет меня в отделение милиции… — я назвал, в какое именно, — уж не знаю, для какой надобности.

— Понял, я все понял. Так ты говоришь — Завенягин? Интересно… Ладно, это мы выясним. Держись, сынок! Все будет хорошо. Решим вопрос. Я подключу кого нужно.

В этом я не сомневался. Связи у бати, который работал в юридической конторе, были весьма солидными, в том числе и среди больших областных шишек, благодаря авторитету моего покойного деда.

— Ну зачем вы так?.. — с укоризной спросил майор, когда я положил трубку. — Я ни в чем вас не обвиняю. Просто нужно кое-что уточнить.

— Да ладно вам… Я сказал отцу то, что должен был сказать. Каждый защищается как может. Тем более что никакой вины за собой не чувствую. Уж извините, но мне известно, как в вашей системе могут шить дела. Или я заблуждаюсь?

Майор кисло покривился и ничего не ответил.

Спустя час я сидел в кабинете Завенягина вместе с тремя парнями моей комплекции и примерно одного со мной возраста — для процедуры опознания. Это же надо, какими мы стали «демократическими»! Теперь уже не потерпевшие граждане опознают своих обидчиков, а бандиты стараются узнать свою жертву, которая осмелилась оказать им сопротивление. Ну и времена пошли… Но самое главное — зачем майору этот спектакль? Что он этим хочет доказать? И главное — кому: мне или самому себе?

Первым завели в кабинет юного крысеныша, спеца по электронике, которого главарь автоугонщиков назвал Котей. Он вошел с видом человека оскорбленного в лучших своих чувствах. И то верно: какое обвинение могли предъявить ему менты? Преступление — угон авто — не было совершено, никто на него в уголовку не жаловался. А видеоматериалы со стоянки возле супермаркета годились разве что для архива.

Котя узнал меня сразу. И мгновенно побледнел, будто увидел что-то очень страшное. По тому, как забегали его глаза и задергался кадык на тощей цыплячьей шее, я понял, что еще немного — и он намочит штаны.

— Узнаете кого-нибудь из этих граждан? — чересчур вежливо, почти приторно, спросил Завенягин.

Котя с трудом оторвал взгляд от моего лица (я был невозмутим, словно Будда), посмотрел на подставных и не очень выразительно промямлил:

— Не-а… Никого… н-не знаю.

— Смотрите внимательней! — повысил голос майор.

— Не знаю! Говорю вам — нет! — неожиданно сорвался на крик Котя. — Уведите меня отсюда! Меня задержали незаконно! Я буду жаловаться! Вы за это ответите!

Он повысил голос не от сознания своей правоты, а от страха. Котя был сильно напуган (уж не знаю чем), и с ним вот-вот должна была случиться истерика, которая у людей худосочных обычно плохо заканчивается. (В армии мне довелось наблюдать нечто подобное.) Несмотря на связь с бандитами, предполагавшую жестокосердие и циничность характера, Котя все еще оставался большим ребенком со всеми его фобиями.

Наверное, Завенягин это понял, потому что приказал увести Котю, и вскоре в кабинете появился бычара, которому я сломал кисть. Правая рука у него была загипсована и висела на перевязи. Его волчий взгляд пробежался по подставным, а на мне словно споткнулся.

В отличие от Коти бандит не потерял самообладания, по крайней мере внешне. Но в его глубоко посаженных глазках цвета болотной ржавчины, прятавшихся под низким скошенным лбом, застыла злоба вперемешку со страхом. Так обычно смотрит непокоренный до конца раб на своего господина, который жестоко наказал его плетьми.

— Мне эти люди незнакомы… — глухо сказал бандит, с трудом отводя взгляд от моего лица.

— Вы что, сговорились?! — как змей, прошипел Завенягин.

В такой ярости майора мне еще не приходилось наблюдать. Он едва не искрился, а его взгляд не предвещал бандиту ничего хорошего.

— Кто мне клялся, что в состоянии узнать своего обидчика даже в темноте?! — продолжал майор.

— Здесь его нет! — окрысился бандит. — Гад буду! Начальник, у меня разболелась рука. Скажи своим коновалам, пусть дадут мне пару таблеток анальгина.

— Будет тебе… и анальгин, и кофа с какавой. Уберите его на хрен!

Бандита увели, ушли и подставные. Наверное, они были сотрудниками уголовного розыска, насколько я мог судить по нескольким фразам, которыми парни обменялись с Завенягиным. Мы остались одни.

— Цирк сгорел, клоуны разбежались, — сказал я со злой иронией. — Я вам сочувствую.

— Да? Почему?

— Ну как же, все вроде было чики-пуки, на мази, а тут такой облом. Не вышло замутить дельце?

— Увы… — Майор смотрел на меня испытующе, с нехорошим прищуром. — Для меня все в принципе понятно. Остался лишь один невыясненный вопрос: почему бандиты так сильно вас боятся? Чем вы их напугали?

— А вы не догадались?

— Не имею ни малейшего понятия.

— Я испугал их своим спортивным костюмом.

Завенягин покраснел от негодования и сказал:

— Ваши шуточки тут неуместны!

Я лишь нахально осклабился в ответ. Да пошел он!.. А костюм у меня и впрямь был с прибабахом. На всю ширину груди скалилась тигриная морда, а на спине свивал кольца китайский огнедышащий дракон. Это был подарок отца. Он привез его из Китая. Вещь сшили добротно, а материал был очень прочным. Я специально надел спортивный костюм и старенькие кроссовки, потому как предполагал, что меня могут отправить на нары.

Неожиданно дверь кабинета отворилась, и в кабинет стремительно вошел мой отец. Он был у меня видный мужик — в дорогом костюме, рослый, крепко сбитый, с гривой седых волос, которые хорошо оттеняли его загорелое и совсем еще не старое лицо.

При виде отца майор подхватился на ноги с такой прытью, будто это был по меньшей мере милицейский генерал.

— Ну, здравствуй, Завенягин, — сказал отец, демонстративно не глядя в мою сторону.

Что бы это могло значить?!

— Здравствуйте, Михаил Николаевич! — радостно ответил майор, улыбаясь во всю ширь своей физиономии. — Какими судьбами? Присаживайтесь.

— И не собираюсь! — отрезал отец. — Так-то ты, Завенягин, помнишь мою доброту? Не ждал я от тебя такой пакости, не ждал…

— О чем речь, Михаил Николаевич?!

— Почему ты хочешь упечь в кутузку моего сына? — Тут отец обличительным, чисто адвокатским жестом ткнул указательным пальцем в мою сторону.

— Это… ваш сын?! — громким трагическим шепотом спросил майор.

— А то кто же. Даже фамилия у него моя. Прочитай в своих бумагах.

— Но я не знал…

— Теперь знаешь! И меня ты знаешь! Так вот, заявляю вполне официально — мой сын не мог совершить преступление. Тем более убить Африкана… извини — Брюсова. Мой сын слеплен из другого теста.

— Но я не подозреваю его в убийстве старика!

— Тогда почему он здесь?

Тут Завенягин несколько смешался и не очень внятно ответил:

— Много непонятного… Я думал с его помощью прояснить ситуацию. По другому делу. Которое, возможно, имеет отношение к убийству Брюсова.

Это же надо — «прояснить ситуацию»! Он думал! Мент — великий мыслитель! Внедряем дедуктивный метод Шерлока Холмса в работу российской милиции! Этот лозунг так и просится, чтобы его повесили на здании СИЗО.

— Прояснил? — жестко спросил отец.

— В общем да… То есть нет! — с отчаянной решимостью признался майор. — Не знаю…

— Ну а ежели не знаешь, — жестко отчеканил отец, — то я своего парня забираю. Есть возражения?

— Возражений нет, — ответил Завенягин и обреченно вздохнул. — И все равно я рад вас видеть, Михаил Николаевич, живым и здоровым. А еще скажу, что я не последняя сволочь, хоть и мент, и никогда не забуду того, что вы для меня сделали. Долг платежом красен, а я все еще перед вами в долгу.

— Ладно тебе… Валерий. Сочтемся. Но поверь мне: если ты в чем-то подозреваешь моего сына, то идешь по неверному пути. Работай и над другими версиями. До свидания. Удачи тебе.

Они пожали друг другу руки — я бы даже сказал, сердечно, — и мы с отцом наконец покинули стены управления внутренних дел. Уже сидя в отцовском «ниссане», я спросил:

— Какую услугу ты оказал Завенягину?

— Личную! — отрезал отец. — Об этом распространяться не стоит. Если Валерий когда-нибудь сам тебе расскажет, тогда другое дело. По мнению его начальства, он очень толковый опер. И юристом был бы замечательным. Валера башковитый парень. Ему светила вполне приличная карьера в сфере гражданского законодательства, большие деньги, но он решил податься в уголовный розыск. Ты помнишь, я некоторое время преподавал на юрфаке нашего университета. Как раз тогда учился и Завенягин. Это пока все, что тебе положено знать.

— Негусто.

— Уж извини. Юридическая тайна сродни врачебной. Вообще-то зря, что ты не захотел поступать в университет. Ох зря. Был бы сейчас человеком. Но ты предпочел надеть на себя воинскую форму и пойти на войну. Наверное, для того, чтобы нам с матерью жизнь медом не казалась. А теперь вот в безработных числишься.

— Не тянул я, па, на универ. В школе учился неважно, хорошо, хоть техникум осилил.

— А все потому, что спорт у тебя был на первом месте. На кой ляд тебе нужны были самбо, джиу-джитсу? И что там еще — чем ты только не занимался. Учебу забросил, а знаменитым — или хотя бы известным — бойцом так и не стал. Потому что ленивый и нецелеустремленный.

— Кто бы меня критиковал… Па, я ведь твое произведение. Так что пеняй сам на себя.

— Пеняю… — буркнул отец и заложил такой крутой вираж, что шины задымились.

Похоже, батя начал злиться. Но в расстроенных чувствах он пребывал недолго. Спустя минуту отец спросил:

— Так что там стряслось? Почему Завенягин вцепился в тебя мертвой хваткой? Выкладывай все без утайки. Вдруг ты и впрямь сильно набедокурил, а разбираться в этом деле и защищать тебя все равно придется мне.

Я набрал побольше воздуха в грудь, словно собирался нырнуть на глубину, и начал рассказывать.

 

Глава 9

Похищенный

Никогда не выступал в роли распорядителя траурных мероприятий. Оказывается, это очень непростое, хлопотное и суматошное дело. Хорошо хоть, мне подсказали (в последний момент), что нужно обратиться в похоронную контору. Правда, сукины дети, представители старины Харона на этом свете, вытащили из меня столько бабок, что я мог бы прожить на них целых полгода.

С выдачей тела Африкана для погребения мне помог Завенягин. Это оказалось непростой задачей, ведь шло следствие, и покойник был вроде вещдока. После визита отца в ментовку майор стал со мной очень предупредительным и старался держаться на дружеской ноге. Интересно, в какую бяку он влип, если по истечении стольких лет все еще испытывает к бате благодарность? По моим наблюдениям, это чувство менее всего присуще человеческой натуре. А нередко бывает и с точностью до наоборот: благодетеля ненавидят, словно самого злейшего врага.

Как бы там ни было, но в пятницу (лишь потом я допер, что тринадцатого числа; сначала мне было не до того — я торопился побыстрее оформить разные бумаги, в том числе и те, что касались наследства, и предать тело старика земле) во главе изрядно поредевшего за долгие годы взвода старушек из нашего дома (их еле набралось на два отделения) я прошествовал в траурной процессии к старому городскому кладбищу. Оно было недалеко от нашего дома, поэтому катафалк не понадобился — гроб несли четверо дюжих молодцев. На этом кладбище уже давно никого не хоронили (я подразумеваю, никого из «простых» граждан), но оказалось, что весьма предусмотрительный Африкан давным-давно прикупил себе местечко для вечного упокоения и построил там… склеп!

Должен сказать, что у меня вышла одна досадная накладка. Старушки посоветовали для отпевания Африкана пригласить батюшку Иринея. Он был очень старым и самым уважаемым священником нашего прихода. Ириней встретил меня доброжелательно, но когда я сказал, КОГО ему предстоит отпевать, лицо батюшки вдруг потемнело, он сгорбился и, не глядя на меня, резко сказал: «Нет!» Я спросил: почему?! Ириней уклонился от ответа, лишь сказал: «Добрый ты человек. Спаси тебя Господь», перекрестил и ушел в свои покои.

Но самое интересное — я почему-то даже не удивился. Меня уже так задолбали разные непонятки, связанные с именем Африкана, что я в конце концов плюнул на все и перестал обращать на них внимание. Тем более что старик оставил мне не только квартиру, но и кучу деньжищ — пять миллионов рублей. На счетах у него было значительно больше денег, однако все остальное он завещал «сиротскому приюту» (так было написано в завещании) — детскому дому по улице Брюсова.

Оказалось, что в нашем городе есть и такая улица. Она существовала и до революции. Но самое удивительное — ее не стали переименовывать. А ведь названа она была не в честь знаменитого поэта, мэтра символизма, а в знак признания больших заслуг перед его императорским величеством генерал-майора жандармерии Брюсова, известного душителя гражданских свобод, преследовавшего революционеров всех мастей и оттенков со свирепостью инквизитора.

Наверное, не очень грамотные большевики поначалу не разобрались, кто есть кто, а потом оставили все как есть, благо город начал быстро строиться и новых улиц появилось столько, что пролетарских и вообще известных и почитаемых новой властью фамилий для их наименования просто не стало хватать. Вот и стали называть улицы 1-я, 2-я, 3-я (и так далее) Заводская или Коммунистическая.

День выдался славный. Для похорон Африкана. (Его все-таки отпел какой-то замухрышистый поп из молодых, от которого за версту разило сивухой; взял он за свои труды по-божески, совсем немного.) Всю ночь громыхала гроза, но что удивительно, ни одна капля дождя на землю не упала. А когда рассвело, небо закрыли мрачные тучи, которые висели так низко над городом, что едва не касались высотных домов. В общем, было немного жутковато. Тем более что с самого утра грязно-серое небо начало извергать из своих клубящихся глубин полчища ворон. Люди почему-то их не замечали, но я-то видел и понимал, почему творятся такие чудеса.

Вороны безмолвно летали над городом, постепенно сбиваясь в одну огромную стаю. Глядя на них снизу, было непонятно, над каким объектом кружит воронья стая, но я знал наверняка — это было старое городское кладбище. И от этого у меня шел мороз по коже. Топая позади красивого лакированного гроба с кистями (был заказан самый шикарный, какой только можно было найти в похоронной конторе), я уже начал подумывать, что зря не последовал совету Георгия Кузьмича и не сходил в церковь.

Все, что в последнее время творилось со мной и вокруг меня, явно попахивало серой. Для меня, практически атеиста, это открытие было сродни удару колотушкой по башке. Неужели все-таки ЧТО-ТО есть?! Но это открытие перечеркивало все мои познания на сей счет. Я оказался в тупике и тыкался носом в стенки, не находя выхода…

Склеп был выдающимся. Такой не строили даже для «олигархов» местного разлива, попавших под раздачу при дележе госсобственности. Аллея этих «выдающихся» личностей вместе с их охранниками-братками впечатляла длиной и обилием мраморных надгробий и памятников. Иногда у меня складывалось впечатление, что в девяностые годы прошлого столетия борьба за место под солнцем выкосила половину молодежи.

Африкан выбрал место с умом — под двумя березками. Весь склеп был отделан красным итальянским мрамором с резными завитушками, двери он заказал дубовые, окованные железными полосами, а кроме них была еще и очень прочная металлическая решетка с каким-то вензелем, напоминавшим дворянский герб. Вензель, покрашенный бронзовой краской, смотрелся очень внушительно на фоне квадратных в сечении, черных металлических прутьев.

Процедура прощания оказалась простой до неприличия. Тут кладбищенские работники немного дали маху. Гроб поставили на две примитивные табуретки, и старушки окружили его, чтобы сказать Африкану последнее прости. Нужно отметить, что он хоть и не пользовался любовью соседей, тем не менее его любезная, рыцарская манера общения поневоле вызывала уважение и даже пиетет у наших престарелых дам, большинство из которых имело верхнее образование и знавало лучшие времена.

Я стоял немного в сторонке и был поглощен несколько иным занятием. Лицо Африкана, благодаря искусным рукам мастера из похоронной конторы избавленное от следов истязаний и напоминавшее фарфоровую маску, мне было неинтересно. Мысленно я давно попрощался со стариком и сердечно поблагодарил за щедрый подарок. Мой взгляд был прикован к небу, где творился настоящий птичий шабаш.

Вороны опять затеяли хоровод, который мне довелось наблюдать на Круглой горе. Они летали по большому кругу в полном безмолвии; это было не только странно, но и навевало жуть. Нижняя часть постоянно менявшей форму «лейки» едва не касалась кладбищенских деревьев, а большой круг-венчик терялся в свинцово-серых тучах.

Неожиданно меня охватило безотчетное чувство страха. Казалось, вдруг заработал огромный морозильник и на всех нас подул ледяной ветер. Я опустил глаза и в изумлении открыл рот.

Возле гроба Африкана стояли несколько мужчин преклонного возраста, одетых в черное. Они так ловко оттеснили старушек, что у тех даже не возникло никаких возражений. Впрочем, я знал наверняка, что бабульки уже с нетерпением ждут поминальной трапезы. Для этих целей я снял Маруськино кафе (чтобы дать ей хорошо заработать) и заказал шикарное меню. Мой благодетель — именно в такой ипостаси выступал теперь Африкан — заслужил, чтобы его не только похоронили, но и помянули по высшему разряду.

Старики в черном стояли безмолвно, низко склонившись над гробом. На некоторое время они словно превратились в каменные изваяния. Старушки начали тихо перешептываться: «Кто они? Какие-то странные…»

Я тоже так подумал — ну очень странные. И очень старые. Возможно, ровесники Африкана. Или адепты какого-то тайного ордена, к которому принадлежал покойный. Они вряд ли могли быть его родственниками, потому что внешне ничем не напоминали покойника, ни единой черточкой хотя бы одного лица. Все деды в черном (ну точно католические пасторы! только без белых воротничков) были как на подбор худощавыми, носили усы (лишь один был с небольшой бородкой), и им явно стукнуло не меньше чем Африкану, хотя неискушенный наблюдатель вполне мог ошибиться и дать каждому из них не более восьмидесяти лет.

Но только не я. Последняя неделя заставила меня посмотреть на эту проблему более пристально. Особенно после общения с Георгием Кузьмичом. Несомненно, старики в черном были долгожителями. Но как они узнали о смерти Африкана (видимо, их друга или доброго товарища) и о времени его похорон? Я невольно посмотрел на небо и удивился еще больше. Вороны исчезли! Неужто птицы указали этим таинственным дедам, где и когда состоится погребение, и удалились, словно по приказу?

Нет-нет, это, конечно, бред сивой кобылы! Такого не могло быть в принципе. Это невозможно. Все мировые тайны имеют свое, приземленное, объяснение. В том числе и моя, связанная с воронами. И никакой мистики. А тем более фантастики, которую впаривают легковерным обывателям за чистую монету. И ведь люди верят! Человеческая глупость неистребима и вечна.

Постояв немного над гробом Африкана, старики в черном быстро покинули кладбище, не удостоив никого даже словечком. И только один из них метнул в меня взгляд, который просвистел над моей головой как пушечное ядро. Наверное, он сильно удивился, что не попал, о чем мне подсказал его озадаченный вид. Этот эпизод длился лишь мгновение, однако для меня он растянулся на несколько минут. Я словно прочитал послание старика, но вот смысл его понять мне не удалось. Создавалось впечатление, будто я знаю буквы чужого алфавита и даже могу прочитать написанное, однако мой словарный запас слишком скуден.

И тут я почувствовал на груди жжение. Будто за пазуху мне упал уголек. Я рванул рубаху, наклонился вперед — и почувствовал облегчение. Из-за пазухи выскользнул медальон и повис, раскачиваясь, словно маятник старинных настенных часов. Я взял его в руку и едва не выпустил. Медальон показался мне горячим! Ни фига себе! Что это за номера?!

Я выполнил пожелание Пехи — определил подаренное им «заколдованное» перышко неведомой птицы в медальон. Это вышло совершенно случайно. Сначала я наткнулся на перышко в продовольственном супермаркете, доставая деньги, — оно лежало в портмоне. А затем мне по дороге попался на глаза антикварный магазин. Я решительно нажал на тормоза, толкнул зеркальную дверь и через пять минут вышел с серебряным медальоном, как уверял меня продавец, восемнадцатого века. Он был примитивен и неказист, наверное, поэтому недорого стоил, чем я и соблазнился.

Но что это с ним? С озадаченным видом я открыл крышечку медальона, на которой были изображены какие-то таинственные знаки, и увидел, что перышко на месте. Тем и успокоился, потому что началась финальная часть — помещение гроба в усыпальницу. Медальон я вернул на место, потому как он был не горячим, а всего лишь теплым — как мое тело.

Я решил, что все это мне почудилось. Ну не могла миниатюрная вещица так сильно разогреться без видимых причин. Из курса физики я знал, что человека всегда и везде окружает статическое электричество, но не до такой же степени.

Все дальнейшее прошло, как и должно, на высоком уровне. Маруська сияла. Благодаря мне — вернее, усопшему Африкану — она за считаные часы сняла месячную выручку. Кроме старушек-соседок, поминать Африкана заявились и местные забулдыги во главе с Чириком. Этот клиент никогда не упустит такой праздник души.

К сожалению, выгнать их я не мог — поминальная традиция не позволяла. Но они, на удивление, вели себя тихо и скромно, правда, пили и ели каждый за троих. Про запас. В конечном итоге изрядно захмелевший Чирик даже произнес проникновенную речь, в которой достаточно складно возносил достоинства Африкана до небес.

Когда все разошлись, а Маруська прибралась, я попросил сварить мне кофе покрепче. Она закрыла свое заведение на замок, и мы в полной тишине наслаждались покоем и ароматом настоящего йеменского мокко. Где доставала его Маруська, она не говорила даже мне. Йеменский кофе выращивается в небольших количествах, и купить настоящий мокко, а не смесь разных сортов, можно лишь в самом Йемене. Наверное, Маруська захомутала в качестве поставщика кофе какого-нибудь студента-йеменца. Они учились в нашем медицинском университете.

— Как поживает Анастасия Спиридоновна? — спросил я лишь бы что-то сказать, потому как Маруська пребывала в странной задумчивости, наверное мысленно подсчитывала барыши.

— Неважно, — ответила Маруська.

— А что такое?

— Заболела сильно.

— Так пусть сама себя полечит.

— Она лечится… разными травками. Да толку с того… Болезнь у нее другого рода. Душевная.

Тут Маруська выразительно посмотрела на меня и опустила глаза на скатерть.

— Ты на что намекаешь, подруга? — Я недобро прищурился.

— А что тут намекать? В аккурат после твоего посещения она и слегла.

— Между прочим, это твоя идея — сходить к знахарке!

— Моя. Ну и что? Кто ж знал, что ты такой… такой… — Маруська не нашла нужных слов и умолкла.

— Нечистый. Не так ли? «А вдоль дороги мертвые с косами стоят…» — вспомнил я фразу из любимого фильма моего детства. — Ты говори, да не заговаривайся. Уверен, что у старушки крыша едет совсем по другой причине. Она-то что сама говорит?

— Ничего не говорит. Молчит. И молится.

— Уж не за меня ли? — спросил я с ехидцей.

— За всех нас, — строго ответила Маруська.

— Ну, тогда я за человечество спокоен.

— Да ну тебя! — разозлилась Маруська. — Все, выметайся отсель! У меня еще работы полно. Немытой посуды гора…

— Понял, линяю…

Я церемонно раскланялся и вышел на улицу.

Хмель от выпитого на поминках спиртного, который до сих пор таился где-то в закоулках моего организма, вдруг со страшной силой ударил меня по мозгам, да так, что я даже пошатнулся. Почти сразу же машина — черный «линкольн» — так резко затормозила возле меня, что я даже не успел на нее среагировать. Все-таки хмель сказывается на реакциях. Едва я вознамерился высказать водителю все, что о нем думаю, — чуть не сбил меня, собака! — как из машины выскочили два лба и меня бесцеремонно воткнули на заднее сиденье, да так быстро и ловко, что никто из прохожих не обратил на это маленькое происшествие никакого внимания.

— Мужики, вы чё?! — проблеял я в диком удивлении и даже попытался трепыхнуться.

Но меня зажали с двух сторон, словно клещами, два глыбастых молодца с железными мышцами, и продолжение фразы у меня не получилось, я лишь сдавленно промычал.

— Сиди тихо, падла! — внушительно сказал тот, что находился справа, и надел на меня наручники.

А второй, с левой стороны, чем-то больно ткнул под ребра. Впрочем, я быстро догадался, что это пистолет. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день… Приехали. Видно, не придется мне попользоваться милостями Африкана. А жаль. Я уже и планы построил, и даже в суматохе похорон нашел время позвонить в турбюро, чтобы заказать путевку на Кипр — на что-то более интересное у меня не хватило фантазии.

«Линкольн» набрал скорость, и вскоре мы оказались за городом. В салоне царила тишина. Я обмяк, изображая растерянность и отчаяние, и караулившие меня «быки» расслабились, хотя наблюдали за мной зорко. Тем не менее я почувствовал себя более свободно, несмотря на скованные «браслетами» руки.

Я не стал спрашивать, кто меня похитил и куда мы едем. «Быки» были просто исполнителями, которые мало что знали. Им хорошо заплатили, и они делают свое дело. Не исключено, что мое похищение — это своего рода подработка на стороне, возможно даже, без разрешения бригадира или смотрящего. Ведь с местными бандитами я дел никаких не имел и никогда не переходил им дорогу. Некоторых я знал, и они относились ко мне толерантно.

Правда, остаются автоугонщики, но я не думаю, что их кореша стали бы так со мной церемониться. Завалили бы на месте — и все дела. Нет, здесь что-то другое…

Наверное, никогда прежде я так быстро и лихорадочно не размышлял. Все мои реакции обострились до предела, и в какой-то момент мне показалось, что моя сила возросла многократно. Я даже решил, что смогу разорвать наручники, но здравый смысл все же возобладал, и я переключил внимание на дорогу. Скоро должен быть крутой поворот, и я считал даже не километры, а метры пути до места реализации своей безумной затеи, на которую мог сподобиться разве что японский камикадзе.

Что она безумная, я знал наверняка. Но сдаться без боя не мог. Вся моя натура от этой мысли вставала на дыбы. Похоже, конец мне близится при любом раскладе, так лучше умереть достойно, как мужчина, прихватив на тот свет и своих врагов.

Наконец машина, немного сбавив скорость, вошла в поворот. Салон этой модели «линкольна» был просторен, что и позволило мне без особого труда выполнить задуманное. Изогнувшись дугой, я изо всей силы ударил ногой в шею водителя, он на некоторое время потерял способность не только соображать, но и производить какие-либо осмысленные действия, и машина стала неуправляемой. Она вильнула, затем сместилась к обочине, перевернулась и покатилась вниз по склону оврага, ломая деревца и подминая кусты.

Конечно же, едва я ударил водителя, меня сразу начали прессовать. Сильные удары посыпались на мою бедную головушку со всех сторон. На мое счастье, бандиты не сообразили сразу, что их водила в отключке. Они и впрямь были тупыми. А когда наконец доперли, уже было поздно.

Уж не знаю, почему «бык» с пистолетом не выстрелил. Наверное, его переклинило от неожиданности. А может, он боялся, что пуля зацепит его товарища. Как бы там ни было, но теперь нас крутило и вертело так, что кости трещали. Только не у меня. Я ведь был готов к такому повороту событий и сжался в комок. И имел превосходные «амортизаторы» по бокам. А вот «быкам» досталось по полной программе.

Когда машина наконец оказалась в самом низу оврага, мои похитители были изрядно поломанные и без памяти. У меня в голове тоже гудели шмели, но она все-таки соображала как должно, и я поторопился покинуть салон «линкольна», что оказалось непростой задачей. Но моя сила явно умножилась — одним ударом я выбил заклинившую дверь и вывалился на холмик желтой глины. А затем, не останавливаясь ни на секунду, вскочил и побежал прочь от машины. Что-то внутри подсказывало мне: «Беги, парень, беги! Убирайся с этого места! Смертельная опасность!»

Далеко я не убежал. Сзади раздался сильный взрыв, и воздушная волна безжалостно швырнула меня на землю. Хорошо, что там были не камни, а все те же холмики глины. Я знал, почему они появились и почему их так много под обрывом. Местные жители брали здесь глину для хозяйских нужд. Она считалась лучшей в округе. Ее не копали, а срезали откос лопатами — пласт за пластом. И обычно с запасом. Поэтому низ оврага был мягкий, как подушка.

Я сел и посмотрел на машину. На ее месте пылал огромный факел. Все, кранты браткам… Но кто и зачем меня похитил? Это был вопрос. Очень неприятный вопрос. Ведь на этом приключении дело точно не закончится. И в этот момент мне в голову пришла простая и ясная, как весеннее небо, мысль: а действительно ли Котя со товарищи хотел угнать мою «мазду»?

Ведь он не стал ковыряться в моторе, что было бы вполне естественно, — такую охранную систему, как у меня, из салона не разблокируешь. И Котя это наверняка знал. Он хоть и пацан, но, похоже, рубит в электронике будь здоров. Иначе у него вышел бы облом уже на начальной стадии угона. Он не смог бы открыть даже дверцу. И вообще, по словам Завенягина, у этих троих немалый опыт по части угона автомашин.

Котя что-то искал в салоне! Весь хлам из бардачка лежал разбросанный по полу, коврики были содраны, а когда я заметил угонщиков, этот ушлый крысеныш начал снимать панель дверцы. С какой стати?! Я тогда подумал, что, наверное, Котя решил поискать там контрольный блок охранной системы; действительно, иногда там прятали, чтобы затруднить его поиски. Этот блок был необходим, когда система шла в отказ, и никакими средствами нельзя было заставить машину двигаться. Вдруг такое случится, все можно включить только при помощи блока.

Значит, я ошибся… Искали что-то небольшое, способное поместиться в бардачке. Или в панели двери. Оно явно не могло принадлежать мне лично. У меня отродясь не водилось ничего такого, что могло вызвать интерес у бандитов. Я даже ствол не взял на гражданку, в отличие от многих моих ребят. Пистолеты мы изымали ведрами, и учесть все стволы было практически невозможно.

Выходит, все мои беды так или иначе связаны с Африканом… О как! А я, дурачок, размечтался, обрадовался, что стал хоть и рублевым, но миллионером. За все надо, братец кролик, платить. Знать бы только, за что именно и кто требует с меня эту плату…

Я взглянул на руки и поморщился: однако, паря, «браслеты» никуда не исчезли. И как мне теперь с ними быть? Ни ключа, ни пилы по металлу вблизи почему-то не наблюдалось. Мой ангел-хранитель поработал сегодня на славу, и требовать с него еще и слесарный инструмент, чтобы освободиться от наручников, было верхом наглости. Я посмотрел на кручу, с которой свалилась машина, и в изумлении покачал головой — ой-ой… Как только жив остался.

Бросив взгляд на догорающий «линкольн», я двинулся вперед, намереваясь выбраться из оврага. Все тело болело от ушибов, но на душе воцарилась радость, поэтому я не обращал внимания на такие мелочи. Примерно спустя полчаса овраг закончился, и я оказался в долине, густо покрытой лесом. Создавалось впечатление, что здесь не ступала нога человека, но это конечно же было совсем не так.

На тропинку, которая вела невесть куда, я наткнулся случайно. Мне надоело продираться через кущи, и я решительно пошел по хорошо протоптанной дорожке, которая раскидала причудливые петли по долине, словно ее проложили для терренкура. Но, насколько мне помнилось, в этой местности не существовало никакого лечебно-санаторного учреждения. А тропу протоптали, скорее всего, рыбаки — неподалеку текла речка. В ней даже водилась рыба — благодаря новым капиталистическим временам все предприятия в верховье приказали долго о себе помнить и речную живность травить стало некому.

Я сильно устал, мне хотелось пить и сесть немного отдохнуть. Но я упрямо переставлял ноги, подгоняя себя мыслью, что мне лучше отойти подальше от места, где догорала машина.

Шалаш появился внезапно, словно нарисовался. Он чем-то был похож на индейский вигвам — несколько не характерный для нашей местности. Только вместо звериных шкур, которые обычно служат стенками вигвама, шалаш покрыли древесной корой, да так ладно, что просто загляденье. Видно было, что его строил настоящий мастер, и явно в годах. Нынче народ утратил почти все навыки кочевой жизни, и сержантам в армии долго приходилось биться, чтобы научить какого-нибудь городского салабона разжигать костер в походных условиях и не бояться кузнечиков-жучков-червячков и мышей.

Хозяин шалаша что-то стряпал. Над костром стояла тренога, сваренная из арматуры, а на ней висел котелок. Судя по аппетитному запаху, в котелке варилась уха, и у меня немедленно потекли слюнки — я вдруг почувствовал сильный голод.

— Садись, человек добрый, ушицы откушаем, — не оборачиваясь, сказал старик, он в это время помешивал свое варево.

У него что, глаза на затылке?! Я ведь шел тихо, по старой армейской привычке — чтобы ни единого шороха. Это уже стало неизбывным: как только я попадал в лес, сразу же во мне начинали пробуждаться инстинкты военного следопыта. В лес я обычно езжу только на грибную охоту, с доброй компанией. Это был единственный вид охоты, который мне нравился. Стрелять по разным зверушкам — даже кабанам — мне претило. В армии я настрелялся по самое некуда.

— Благодарствую, — ответил я несколько манерно, учитывая возраст гостеприимного владельца куреня. — С пребольшим удовольствием.

Ему было никак не меньше семидесяти пяти лет. Он зарос бородищей по самые глаза, а его одежда была невообразимой смесью предметов туалета — европейского секонд-хенда и кондовой старины. Штаны у старика были сшиты из некрашеного домотканого полотна (я видел нечто подобное только в глубоком детстве, когда ездил на летние каникулы в глухую деревню; батя таким макаром приучал меня к трудностям жизни), рубаху-косоворотку из линялого красного ситца явно сварганила не очень умелая сельская швея, но вот голубой жилет в мелких красных звездочках с белой окантовкой несомненно принадлежал какому-нибудь заграничному ферту.

Несмотря на совершенно непрезентабельный вид, шмотки старика не были грязными, как это наблюдается у бомжей. Разве что колени штанов зеленели от травы. Наверное, он имел и обувь, но в данный момент из штанин выглядывали босые заскорузлые ноги с желтыми, давно не стриженными ногтями.

— Зови меня Макарычем, вьюнош, — приветливо сказал старик, пытливо посмотрев в мою сторону из-под седых кустистых бровей.

Нужно сказать, что волосы у него на голове были под стать бороде — словно изрядно поседевшая грива старого одра, такие же неухоженные и косматые. Похоже, его прическа давно не видела гребешка. Именно гребешка, потому что карманной расческой там делать нечего.

— Алексей… — Я изобразил самую приятную свою улыбку и продолжил: — У вас не найдется кусачек?

Он глянул на мои скованные руки и спросил:

— Бандит?..

— Жертва, — ответил я ему в тон. — Меня похитили, но я сбежал.

— Везучий ты, Алексей… — Его слова прозвучали слишком уж многозначительно, и я невольно насторожился. — Кусачек не имею, но толстую проволоку найду. Устроит?

— Возможно.

— Тогда жди…

Он исчез в шалаше. А я продолжал размышлять над его фразой о моей везучести. Она явно была с подтекстом. Непростой дедок, вдруг подумалось мне. И от этого у меня внутри появился неприятный холодок. Что он тут делает? Рыбак? Не похоже, хотя рыбу конечно же ловит. Для своих нужд. Правда, ни сетей, ни удилищ я не заметил. Возможно, он все это хранит в шалаше. Просто бомж? Вряд ли. Совсем уж пропащие бомжи держатся поближе к мусорным бакам и свалкам, где можно найти продукты, а те, кто еще не совсем утратил человеческий облик, стараются найти в городе хоть какую-нибудь подработку: сдают металлолом и бутылки в приемные пункты, собирают макулатуру, грузят-разгружают фуры…

Отшельник? Тоже сомнительно — слишком близко от города. В нашей области есть места куда как более дремучие. Да сейчас многие деревни стоят вообще брошенными, живи в любой избе. Или где-нибудь в глухой чащобе, если уж совсем хочешь удалиться от мира сего.

Странный старик… Чтобы не сказать больше. Впрочем, много ли мне известно об окружающем мире? Всякое бывает. Может, это его фазенда и он тут в летнее время вроде как на курорте. От детей-внуков нет покоя, бабка, старая язва, до печенок достала… Вон, сам великий Лев Толстой сбежал в весьма преклонном возрасте от семейной «идиллии». Классический пример. Может, и Макарыч пошел по его стопам.

Старик вернулся с куском проволоки, которая идеально подошла в качестве отмычки. Вскоре «браслеты» валялись на земле, а я ел уху да нахваливал.

Она и впрямь была потрясающе вкусной. Такой я еще не едал. Наверное, у старика был какой-то кулинарный секрет. Я не удержался и спросил.

Макарыч рассмеялся и ответил:

— А есть, есть… Я, мил-человек, в разных травках-корешках разумею. Очень они пользительные для организма. Собираю, сушу… Для себя, не на продажу. Вот и в уху кой-чего добавил. А еще есть у меня напиток знатный. Отведай, Алексеюшка.

Он подал мне небольшой кувшинчик.

— Пей прямо из него, — сказал старик, заметив, что я ищу глазами кружку.

Я немного поколебался, — кто знает, что в этом кувшинчике, вдруг какое нехорошее зелье? — но затем плюнул на свои опасения (чему быть, того не миновать) и приложился не по-детски. Напиток был прохладным, словно из холодильника, ароматным и немного хмельным. Когда я наконец оторвался от кувшинчика, мир показался мне удивительно светлым и прекрасным. Неужели я так быстро захмелел?

Насытившись, я поблагодарил старика и поднялся с намерением следовать дальше.

— А ты погодь, сынок, погодь… — Макарыч смотрел на меня с каким-то странным выражением на морщинистом, сильно загорелом лице. — Тебе в мир спешить не стоит.

Что он подразумевал под словом «мир»? Я уже намерился задать этот вопрос, но тут старик продолжил:

— Беда над тобой висит, ох беда. Тебе бы в пущу, в скит какой, затворником, да помолиться с полгода… гляди и отпустит. Ты, чай, крещеный?

Опять двадцать пять! — вспомнил я знахарку. Одна отправляла меня незнамо куда, а этот странный старик уже уточнил направление и смысл задачи.

— Крещеный я, крещеный… В православной вере. Но кто бы мне сказал, в чем заключается эта беда?! — спросил я резко.

— А никто тебе этого не скажет, — ответил Макарыч. — Потому как зло многолико и несть числа разной нечисти, которая не поддается никаким определениям. Только сам человек может узнать, узреть ее личину. Правда, иногда это бывает слишком поздно…

— Считайте, что вы утешили меня, — сказал я грубо. — Меня это радует, но не очень. Кто бы мне помог в моей беде. Хотя, если честно, никакой такой беды я не чувствую. Живу как прежде. Правда, кое-какие события мне не по нутру, да что поделаешь, жизнь есть жизнь, в ней всякое бывает.

— Ну, как знаешь. Вольному — воля.

Неожиданно я почувствовал, что меня начало клонить ко сну. Наверное, сказались переживания. Фигура старика стала расплываться, я принялся тереть глаза, которые слипались помимо моей воли, но сонная истома оказалась сильнее. Я пробормотал:

— Я немного подремлю… Но прежде скажите…

Мне хотелось спросить старика, кто он и что тут делает, но сон начал наваливаться на меня, будто мягкая пуховая перина, и я уснул на полуслове…

Пробуждение мое было похоже на выход из комы. Казалось, что по мне проехался каток асфальтоукладчика. К моей радости, кости были целы, но остальные части тела напоминали желе. Я еле оторвал тяжелую голову от земли и сел. Вокруг меня высился лес, порхали какие-то птички, любопытная ящерица даже осмелилась забраться на мою штанину… но где же шалаш?!

Небольшая поляна была пуста. О костре напоминало лишь серое пятно посреди нее, но когда я наконец поднялся — кряхтя и постанывая, словно столетний дед, — и присмотрелся к пеплу, то сразу определил, что костер здесь разжигали давно, примерно месяц назад.

Неужто мне все приснилось?! Я шел, затем присел отдохнуть и уснул. Вполне возможно. Эта картина мне знакома. Так почти всегда бывало со мной после опасного поиска или рукопашного боя. Когда остальные ребята, возбужденные до предела, обменивались своими впечатлениями, я отходил в сторонку, садился и мгновенно засыпал. Сон мой был короток — от силы пятнадцать — двадцать минут, — но после этого я мог еще сутки скакать, как горный козел, по горам, не ощущая усталости.

Ладно, все это хорошо и где-то понятно. Но что мне делать с «браслетами»? Они ведь так и остались на руках, в отличие от той картины, что я увидел во сне. И пить мне по-прежнему хотелось со страшной силой. Язык во рту стал похож на рашпиль и царапал нёбо. К реке! Нужно идти к реке. Она где-то недалеко.

Я уже сделал шаг по направлению к тропинке, уводившей в заросли, и застыл словно вкопанный. Возле костра лежала проволока! Очень знакомая проволока, как раз подходящая для отмычки. Я поднял ее и глазам своим не поверил: это была та самая, которую явившийся мне в сновидении (в сновидении ли?) старик принес из шалаша! У нее даже кончик был загнут, и это сделал я, своими руками.

Вконец замороченный, я снял наручники, постоял немного возле кострища, пытаясь привести в надлежащий порядок ералаш мыслей, но мне это так и не удалось. Отчаявшись что-либо понять, я решительно махнул рукой и быстро пошел по тропе — туда, где струилась живительная влага, так нужная моему организму и, главное, башке, совсем отупевшей от пережитого. Она была словно перегретый паровой котел и срочно нуждалась в охлаждении.

 

Глава 10

Майор Завенягин

Как хорошо оказаться дома! Едва за тобой закрывается входная дверь, как сразу минимум половина проблем остается за порогом. Квартира (или дом), особенно обжитая, — это крепость человека. Кажется, что множество крохотных созданий — домовых или кого там еще — моментально включается в работу, очищая твои легкие от дыма, извергаемого заводскими трубами, пыли и выхлопных газов, а голову от дурных мыслей. Ты сразу становишься расслабленным, немного разболтанным и превращаешься из трудоголика в сибарита.

Чашка хорошего кофе или чая, бутерброд с чем-нибудь, наконец, сигарета и мягкое удобное кресло располагают к отдыху и размышлениям, которые ни в коей мере не касаются твоих служебных обязанностей. Человек вмиг становится мечтателем, даже фантастом, рисующим в своем воображении картины, одна фантасмагоричнее другой. Вся серая обыденность осталась за стенами квартиры, все напасти кажутся мизерными, мелкими, не стоящими особого внимания, а тем более переживаний.

Я сидел в кресле, пил кофе и смолил сигарету. Перед этим я принял душ, смазал йодом царапины и сжевал добрый кус колбасы без хлеба — увы, в доме не оказалось даже сухаря. Что поделаешь, холостяцкая жизнь предполагает некоторые неудобства…

Однако мысли у меня были совсем не мажорные. Конечно, оказавшись в четырех стенах своей квартиры, я почувствовал огромное облегчение. Мне и впрямь, как улитке, требовалось забраться в свой домик, чтобы немного успокоиться и почувствовать себя в безопасности, а также проанализировать ситуацию.

Все выходило на то, что сегодня мне мылились большие неприятности, которые могли закончиться весьма печально. Но кому я мог понадобиться? Зачем меня похитили? Впрочем, понятно зачем — чтобы поспрашивать. С пристрастием. Ну-ка, признавайся, Алексей Богданов, что тебе известно… А ни хрена мне не известно!

И ежу понятно, что все мои, с позволения сказать, приключения происходят от Африкана. Может, кто-то не согласен с тем, что он отписал мне квартиру и немалые денежки? Так ведь это могли сказать прямым текстом. К чему ковбойские штучки с умыканием, которые поставили меня перед сложным выбором: идти в милицию и признаваться, что это я виноват в аварии «линкольна», сгоревшего на дне оврага, или затихариться и ждать дальнейшего развития событий.

Естественно, как любой нормальный человек, я выбрал второй вариант. Не хватало еще, чтобы меня обвинили в убийстве трех «невинных агнцев». Тогда точно хана. Даже если меня оправдают, судебная бодяга растянется минимум на год. И еще не факт, что я буду дожидаться приговора суда на свободе. А мне почему-то очень не хотелось тереть свои бока на замызганной койке в СИЗО.

Тут я вспомнил Завенягина. У меня не было сомнений в том, что он продолжит копать под меня. Если он такой правильный, как о нем отзывалось его начальство и отец, то моя фигура ну никак не могла быть пешкой в шахматной партии, которую разыгрывал его величество Случай, и майор просто не имел морального права оставить меня за кадром…

Звонок от входной двери меня совершенно не удивил. Я точно знал, кто стоит на лестничной площадке — майор Завенягин. Это знание не было наитием. Есть одно хорошее правило: не вспоминай то, чего опасаешься, что не хочешь знать и видеть, иначе оно тут же явится к тебе на рандеву.

Я распахнул дверь и сказал:

— Рад без памяти. Давно не виделись… — И пошел на кухню, словно под конвоем.

Завенягин по-хозяйски уселся (без приглашения! мент, что с него возьмешь…) и бросил вороватый взгляд на бутылку виски, к которой я приложился, едва переступив порог. А вот хренушки тебе! У меня тут не столовка для благотворительных обедов, тем более что там спиртного тоже не дают.

Я не предложил ему даже чаю. Расположившись напротив майора, я принял несколько туповатый вид и уставился на него с видом библейского мученика. Что он принес мне очередную бяку, я в этом был уверен. А иначе зачем ему тратить на меня свое драгоценное время? Но мне уже было все равно. Я устал от ситуации, которая все больше напоминала камнепад: пока вниз катились лишь мелкие камешки, но вскоре загрохочет лавина, и тогда спасайся кто может. Будь что будет!

— Что-то у вас вид не очень… — Майор просветил меня своим ментовским взглядом, как рентгеном.

— Не выспался… — буркнул я неприветливо.

— Отчего так?

— С нетерпением ждал вашего прихода.

Завенягин скупо улыбнулся и парировал мой выпад:

— Наверное, обмывали наследство, полученное от Брюсова…

Уже все знает, ментяра! Ну теперь держись, Алексей Богданов. Версия сама нарисовалась — преступление из корыстных побуждений.

— Поминал, — ответил я. — Покойника. Сегодня были похороны…

— А… Понятно… — Майор снова бросил взгляд на бутылку. — Что ж, земля ему пухом…

Тяжело вздохнув, — достал-таки! не мытьем, так катаньем, — я наполнил две рюмки, и мы выпили не чокаясь. Закусить у меня было нечем — колбасу я уже слопал, — но Завенягина этот вопрос мало волновал.

— Грузите, — сказал я обреченно.

— А что, надо?

— Но вы ведь не чаи пришли ко мне гонять.

— Не чаи, — легко согласился майор. — Хочу показать вам один рисунок. Выполнен он неважно, но не в этом суть. Взгляните…

С этими словами он положил передо мной бумажный лист, на котором с помощью принтера изобразили лицо человека. Удивительно знакомое лицо! Я видел его каждый день, заглядывая в зеркало. Конечно, это был фоторобот, и многие детали моей физиономии казались чужими и прилепленными не там, где нужно, но все же портретное сходство было несомненным.

— Узнаете? — спросил майор.

— А кто это? — изобразил я полную невинность.

— Вы.

— Да неужели? — Я сделал вид, что присматриваюсь. — Вроде похож… — сказал я неуверенно. — Но не так чтобы очень…

— Похож, похож, — сказал Завенягин.

— Ну и что с того?

— А то, что этот фоторобот составила соседка некоего Мошкина. Несколько дней назад… — майор назвал дату, — он был убит в своей квартире. И примерно в то время, когда человек, лицо которого изображено на этом листе, заходил к нему в гости.

— О как! У вас уже нарисовался маньяк, серийный убийца. Мочит всех подряд, не разбирая ни возраста, ни звания. Значит, вы подозреваете, что это я кокнул этого… Мошкина?

— Факты, Алексей Михайлович, упрямая вещь.

— Еще бы. А как насчет алиби?

— Собственно говоря, за этим я пришел к вам.

— Спасибо за доверие. Алиби вам нужно? Чего проще… В котором часу был убит Мошкин?

Завенягин сказал.

— Неправда ваша, гражданин начальник, — ответил я ехидно. — В этот самый момент я сидел в баре у Чабера… пардон, Чебрикова. Надеюсь, вам он хорошо известен.

— В том-то и дело, что слишком хорошо… — буркнул майор.

— Ага, значит, вы подразумеваете сговор… Но кроме него, там была еще куча свидетелей. В том числе и вороны.

— Какие вороны?!

— Обычные. Черные и наглые. Они влетели в бар и сделали там большой шухер. Так что этот день и час врезались в память не только мне.

— Хорошо, допустим, это так. Но вы ведь не будете утверждать, что просидели в баре весь день?

— Конечно не буду. До этого я заезжал к своему другу… — Я назвал фамилию и адрес Бемца. — Если надо, могу дать его телефон.

— Записываю…

Я продиктовал.

— Допустим, все, что вы говорите, — правда, — сказал Завенягин. — Но тогда скажите, как могло так получиться, что компьютер со слов старухи изобразил именно вас, а не кого-то другого?

— Я бы, конечно, мог сказать, что все компьютеры — мои друзья, они меня любят, а потому дарят изображение моей физиономии кому ни попадя. Но это будет хамство, и я так не сделаю. Просто у меня есть некоторые соображения на сей счет. Во-первых, этого Мошкина я не знал и никогда прежде с ним не сталкивался. Это легко проверить. Так что мотив убийства отсутствует, если только я не маньяк. Во-вторых, его соседка-старуха — вы так ее назвали — могла ошибиться. Ведь старики подслеповаты, и вряд ли у этой бабули сильно развита зрительная память. Правда, не исключено, что она бывший сотрудник «конторы», разведчица или контрразведчица, но и в этом случае за достоверность фоторобота я бы не поручился. И в-третьих, вы не можете отбросить версию, что существует человек, похожий на меня.

— Все это верно. Вас не упрекнешь в отсутствии логического мышления. Но я не шью вам убийство Мошкина. Действительно — с какой стати? Но мне кажется — да что там, я просто уверен! — что вы все-таки к нему приходили. Зачем? — это другой вопрос.

— Не могу разделить вашу уверенность. Не вижу логической связи между моей персоной и этим Мошкиным.

— Она налицо… — Майор коварно ухмыльнулся. — Мошкина убили выстрелом в голову. И пуля была… серебряной! Да-да, точно такой, как та, которую наши эксперты нашли в теле Брюсова, и та, что послужила причиной гибели вороны. В том же исполнении и с таким же химическим составом.

Сказать, что я был ошеломлен, значило ничего не сказать. В глубине души я поначалу предполагал нечто подобное, но это было столь маловероятно, что я просто отбросил эти мысли в сторону, как ненужный мусор. Таркан был обычным мошенником, которого даже такие авантюристы, как «черные археологи», не приняли в свое сообщество, отнюдь не блещущее кротостью и благородством нравов. Но чтобы его завалили серебряной пулей…

— Офигеть! — только и сказал я в ответ.

— Угу, — согласился майор. — Нам и впрямь стало не по себе, когда мы зашли в его потайную комнату. Сплошной сатанизм. Черепа, кости, черные свечи, какие-то дикарские амулеты, старинная книга с заклинаниями, ритуальный кинжал, чаша со свернувшейся кровью… Эксперты определили, что кровь человеческая. Так что Мошкин был еще тем фруктом.

— Но это не оправдывает того, кто его грохнул…

— Именно.

— Да-а, дела…

— К сожалению, пока никакой конкретики, кроме трупов. И вашей милости, которая везде высовывается, как чертик из табакерки. Как это объяснить?

— А что насчет отпечатков пальцев в квартире Мошкина?

— Я знал, что вы этот вопрос непременно зададите…

— И тем самым выдам себя с головой, — подхватил я ехидно.

— Ну, это несколько не так, но все же… Убийца позаботился, чтобы не оставить своих следов.

— Похоже, он профессионал своего дела.

— Да уж… — Майор буквально полоснул меня по лицу своим взглядом, словно опасной бритвой.

— Должен вам сказать, что в квартире Африкана… пардон… Брюсова вы нашли много отпечатков моих пальцев. Но уж его-то я точно не убивал. Так же, как и ворону. Чего ради? И в этом вы почти не сомневаетесь. Не так ли?

— Вот именно — почти. Но из всех соседей лишь у вас была возможность посетить квартиру Брюсова, ведь только с вами он поддерживал доверительные отношения. И только вам… — Тут Завенягин сделал многозначительную паузу. — И только вам он отписал квартиру и свое имущество.

Вот змей подколодный! Узнал, кто ходит в наследниках Африкана, и теперь раскручивает главный вопрос юриспруденции: «Кому выгодно?» Мне в смерти старика выгода прямая, притом совершенно не завуалированная. Влез в душу дедушке без роду-племени, замочил его (не исключено, что по пьянке, дабы совесть не сильно мучила, вспомнил я свои посиделки с Пехой) — и получил кучу деньжищ, не говоря уже про дорогую недвижимость. У нас за сотню замочат, а тут целое состояние. И вообще, этот Богданов вызывает подозрения: воевал, безработный, а значит, на мели, да и мордуленция подозрительная, почти бандитская, вся в мелких шрамах…

— Положение безвыходное, надо колоться, — сказал я с трагическим видом; майор даже вздрогнул от этой фразы. — Есть предложение подняться на чердак.

— Зачем? — В рысьих глазах Завенягина затлело подозрение.

Я понимал майора. Затащу его на чердак, а там грохну. Силенок у меня вполне хватило бы разобраться с ним даже голыми руками. Это Завенягин понимал. Кроме того, на чердаке я мог держать и оружие. Улыбнувшись, я ответил:

— Покажу вам то, что недосмотрели ваши спецы.

— Не может быть!

— Еще как может. Или они у вас безгрешные? Так поднимаемся или как?

— Поднимаемся… — немного поколебавшись, буркнул майор.

— Вот и ладушки…

На чердаке было тихо и сумрачно. Старые шкафы и комоды казались в полумраке домами давно покинутого города, а валявшийся внизу хлам наводил на мысль, что люди ушли из него вследствие какого-то катаклизма. По крайней мере, так мне это виделось много лет назад. Атмосфера была мрачной и таинственной — именно то, что так нравилось мне и моим друзьям в детские годы, когда мы затевали здесь свои игры или просто прятались от родителей.

— Помогите, — сказал я Завенягину, и мы общими усилиями отодвинули от дымохода деревянного монстра, который был детищем первых советских пятилеток. — Смотрите… — Я аккуратно разобрал кладку. — Убийца проник в квартиру старика через камин. Вот даже видны следы веревки, по которой он спускался вниз. — Я посветил фонариком.

— Дайте! — нетерпеливо воскликнул майор и буквально вырвал фонарик у меня из рук.

Какое-то время он заглядывал в образовавшееся отверстие, словно кот в крынку со сметаной, а затем неожиданно грубо выругался, совершенно не стесняясь моего присутствия:

— Мать их!.. Гнать таких нужно в шею!

— Это вы о ком? — поинтересовался я с невинным видом.

— Есть у нас… работнички. Из молодых, да ранних. Ничего нельзя поручить! Все время приходится проверять. А я не двужильный… — Завенягин потянулся в карман за сигаретами, да вовремя вспомнил, что он на чердаке, и резко выдернул руку из кармана, словно обжегся. — Ладно, это мои заботы. Кто вас надоумил осмотреть дымоход?

Ага, так я тебе и скажу, что искал местечко, где можно спрятать фотоаппарат…

— Инстинкт самосохранения, — ответил я с вызовом. — Надеюсь, теперь вам понятно, что я не при делах. Дымоход для меня узковат, я в нем застрял бы. Да и зачем в него лезть, если у меня была возможность зайти в квартиру Африкана без лишних хлопот.

— Мы нашли комья сажи в камине, — задумчиво сказал майор. — Но не придали этому значения. Вот лопухи!

Мы слезли с чердака и вернулись в квартиру. Я сварил кофе, и мы еще приняли на грудь по стопарику вискаря. У меня на душе немного отлегло — хотя бы потому, что Завенягин оттаял и смотрел на меня, так сказать, простым человеческим взглядом.

— А ведь они вас испугались… — вдруг заявил он, когда я совсем заблагодушествовал.

— Кто? — спросил я, внутренне напрягаясь.

Я сразу понял, о ком он говорит. Но постарался не выдать себя ни единым лишним движением, хотя на душе у меня кошки заскребли.

— Те, кому я предъявлял вас для опознания, — нимало не смутившись, прямо ответил майор.

— Это не удивительно, — осклабился я в ответ.

— Не понял…

— Вы вот тоже поначалу побаивались лезть со мной на чердак. Такая моя планида. Больно взгляд у меня серьезный. Это все говорят. И физиономия бандитская.

— Да будет вам… Здесь что-то не то. Нет-нет, я больше не собираюсь затрагивать эту тему! Не сердитесь. А что касается вашей физиономии… Дело в том, что Кованого на слабо не возьмешь, в отличие от Коти.

— Пардон, кто такой Кованый?

— Тот, у которого рука сломана.

— А… Это у него фамилия или кличка?

— Кличка. Когда-то он был «ковщиком» в шулерской группе. Это тот, кто тасует карты в определенном порядке.

— Ну и что его потянуло на беспредел? Неужто кризис жанра?

— В какой-то мере да, именно так. Но это будет не вся правда. Лет пять назад Кованый примкнул к одной секте и стал вроде телохранителя главного проповедника… или как они там его кличут.

— Кованый перековался… — Я хохотнул. — Забавно. А в промежутках между молитвенными часами угоняет машины и грабит добропорядочных граждан. Похоже, в этой секте финансовый кризис. На одних пожертвованиях прожить трудно.

— Возможно. Однако, как выяснилось, Кованый завязал со своим «ремеслом» и сосредоточился на оболванивании будущих сектантов.

— Что-то я не врубаюсь… Он ведь пытался угнать машину!

— Пытался. Что очень странно. Оказалось, что для этой цели он нанял Котю и Мозеля — это кличка третьего угонщика. Они спецы по угонам. Кованый хорошо знает Мозеля, так как они сидели на одной зоне. Мозель уверяет, что Кованый не при делах. Во время угона он просто стоял на стрёме.

— И вы ему верите?

— Приходится верить. Мозель не лжет. Если его взяли на горячем, он обычно не идет в несознанку.

— А что это за секта такая? Уж не сатанисты ли?

— У меня тоже мелькнула такая мысль… после убийства Мошкина. Надо бы разобраться, но вся беда в том, что проповедник этой секты весьма известная в городе личность. У него в друзьях ходят такие люди… — Тут майор изобразил гримасу и показал пальцем на потолок. — Тронешь его — хлопот не оберешься.

— Как зовут эту «неприкасаемую» личность? Может, я знаю его.

— Не исключено. Это бывший заместитель председателя горисполкома Воловик. Мутная волна девяностых вынесла его едва не на вершину власти, но он на чем-то прокололся, и его по-тихому списали в резерв. Наверное, взятки брал не по чину. Сначала Воловик занялся бизнесом, накопил серьезные деньги, а затем его почему-то потянуло на другую стезю.

Нет, Воловик не был мне известен. Я обычно сторонился тех, кто занимается бизнесом. Да и они смотрели на меня как на неодушевленный предмет, даже тогда, когда предлагали работу. После армии отец мог устроить меня практически куда угодно, но я предпочел свободный поиск. Я долго искал место, пока меня не взяла в свою фирму типа приснопамятной артели «Рога и копыта» одна дамочка. Она была женой высокопоставленного чиновника, и ее, с позволения сказать, предприятие занималось в основном отмыванием денег.

Лишь гораздо позже я узнал, что и здесь без отца не обошлось. Оказалось, что в фирму брали только по большому блату, своих. Уж не знаю, кто обо мне позаботился (батя клялся, что точно не он), но, наверное, сработало имя — сначала дед, а затем и отец входили в «высшие» круги городского общества.

Работа в фирме оказалась не бей лежачего, что для такого лентяя, как я, было манной небесной. Несколько лет я влачил полусонное и безбедное существование, пока не грянул кризис. Нужно сказать, что моя начальница благоволила ко мне, и если бы не разница в возрасте и не мои принципы… Короче говоря, я не рискнул. Зачем мне лишние приключения?

Когда фирма приказала долго себя помнить, мадам даже прослезилась, прощаясь со мной. Надо отдать ей должное: при всем том она была дамой симпатичной, добросердечной и не позволяла себе хамства с подчиненными.

— У нас сейчас столько разных сект — как грязи, — сказал я. — Сотни, если не тысячи. Мусор со всего мира приплыл к нашим берегам. Куда смотрит власть?

— Туда и смотрит… — буркнул майор. — Демократия…

— Зато скоро вы будете не менты, а полисмены. Президент уже указ подготовил. И наступят для нашего народа великое счастье и благодать. При аресте нам станут зачитывать наши права, СИЗО отремонтируют, и будут в нем ковровые дорожки, телевизоры и кофа с какавой по утрам.

— Не ерничайте! — огрызнулся Завенягин. — Мне сейчас не до шуток. Кто знает, как оно обернется…

— Думаете, попрут?

— Все может быть.

— Вам-то чего бояться? У вас высшее юридическое образование, пойдете в адвокатуру.

— Я мент по жизни. Привык уже. Сжился с мыслью, что другого мне не дано и не нужно.

— Что ж, каждому свое…

Завенягин тяжело вздохнул и сказал:

— А, будь что будет… Но вернемся к нашим проблемам. Я уверен, что вы темните. Уж не знаю почему. На маньяка вы, конечно, не тянете, однако, как я говорил ранее, везде просматриваются ваши следы. Точнее — намеки на следы. Странно все это…

Еще как странно, подумал я. Может, открыться ему и рассказать все, как было? В том числе и о случае с похищением. Нет, ни в коем разе! Дурачина, разве ты не знаешь, что менты мягко стелют, да жестко спать приходится? Завенягин тебе не брат и не сват, а значит, снисхождения не жди. Тем более что в свете очередной реформы милиции ему нужен положительный результат.

— Да, я немного притемнил… — Тут я умолк, изобразив раскаяние.

Пауза вышла у меня гениальной. Ну точно по Станиславскому. Майор даже заерзал на стуле от волнения и нетерпения. Он ждал от меня откровений. И я выдал:

— Во время предыдущей встречи я уже знал, что Брюсов сделал меня наследником… но не сказал. Побоялся. Ведь теперь я стал подозреваемым под первым номером. Не так ли?

Завенягин мучительно скривился, словно только что сжевал целый лимон и тот застрял у него в горле. Майор явно надеялся на сенсационное признание. Я не стал ожидать ответа на свой вопрос и покаянно продолжил:

— Так что прошу пардону. Виноват. Но вы должны меня понять…

— Понимаю… — выдавил из себя майор.

Бедный мент! Наверное, ему стало больно от такого облома, потому что на его каменном лице появилась и тут же исчезла гримаса, которую можно было толковать как угодно.

— И это все? — наконец совладав со своими эмоциями, спросил Завенягин, одарив меня волчьим взглядом.

— Все, — ответил я с таким честным видом, что даже сам себе поверил.

— Ценю вашу откровенность… — Он хотел еще что-то сказать, но тут подал голос его мобильник. — Слушаю! — Майор прижал трубку к уху. — Что?! Это точно? Что сказал медэксперт? Отравили? Как это могло случиться?! И где — в СИЗО! Куда смотрели эти идиоты?! Да… Да! Хорошо, я сейчас приеду.

Наверное, Завенягин забыл, что он не в своем кабинете. Глянув на меня, он сокрушенно покачал головой, поспешно спрятал телефон в карман и резко поднялся.

— Серьезная проблема?.. — спросил я с сочувствием.

— Куда уж серьезней… — буркнул майор, направляясь к выходу. — Спасибо за угощение. Кстати, а где ваш друг?

— Вы о ком?

— Ну этот… как его?.. — Завенягин наморщил лоб и пощелкал пальцами. — С которым вы весьма обстоятельно «вспоминали» армейские годы.

— Пеха? Петр Симаков?

— Да.

— Наверное, дома.

— Дома его нет. Я интересовался. Где он может быть?

— Видимо, в отъезде. Пеха, как и я, безработный. Скорее всего, ищет какую-нибудь подработку. А зачем он вам?

— Нужно кое-что уточнить, — туманно ответил майор, вышел на лестничную площадку и уже оттуда попрощался: — До свидания.

— Бывайте здоровы…

Входная дверь закрылась, а я как стоял, так и привалился к стене. Я уже понял, кого отравили в СИЗО. Это знание пришло ко мне в виде наития, но я был уверен, что моя догадка верна. Скорее всего, жертвой отравления стал Кованый. А иначе почему майор так бурно отреагировал на это известие? Кованый — важный свидетель. Завенягин хитрая бестия, у него из головы конечно же не выходит случай на парковке возле супермаркета и странная видеозапись. А тут еще два фоторобота… Поневоле призадумаешься.

Я не сомневался, что Завенягин будет прессовать Котю и Кованого по полной программе — пока они не расколются. Но если «гений» от электроники — мелкая шишка и ему мало что ведомо, то второй представлял для следствия несомненную ценность. Похоже, майору известно больше, чем он говорит. Это понятно — в угрозыске свои тайны. Что касается Кованого, то он слишком много знал, поэтому его и убрали. Но кто? Это вопрос.

И наконец, зачем майору понадобился Пеха? Он в моих делах сбоку припека. Или мент хочет его хорошо прокачать, чтобы добыть ценную информацию о моей персоне? Тогда хрен он угадал. На Пехе где ляжешь, там и встанешь. Проще добиться взаимности от каменной стены. Для него армейская дружба была святой.

Спустя полчаса, которые прошли в размышлениях, я кивнул, соглашаясь со своими доводами, и решительно набрал телефонный номер из своей старой записной книжки.

 

Глава 11

Бедуин

Мы звали его Бедуином. Мы — это ученики сто двенадцатой школы, где этот удивительный кадр, смахивающий на чудака-профессора Паганеля из романа Жюля Верна «Дети капитана Гранта», преподавал историю и географию. Он был длинным, как жердь, и черным, словно галка. В его жилах текла испанская кровь. Отец Бедуина, летчик, воевал в Испании и после поражения республиканцев его вместе с будущей женой-испанкой вывезли в Союз.

Бедуин был фанатом. Фанатом всего, за что брался. Свое прозвище он получил, когда наконец исполнил мечту детства — проехался на верблюде по пустыне Сахара. Зачем это было ему нужно, он и сам не мог толком объяснить. Попутешествовал почти месяц по раскаленным пескам — и все дела. Из Египта Мартин Викторович (так звали нашего Паганеля) привез много фотографий, а одну, большую, в красивой рамке, где он в национальной одежде кочевников гордо восседает на дромадере, наш учитель повесил в кабинете географии. После этого его и прозвали Бедуином.

У него было много разных увлечений, о которых он рассказывал нам на уроках. А мы разинув рот благоговейно внимали его речам — оратором Бедуин был потрясающим. Наверное, поэтому я и полюбил историю — это была одна из немногих дисциплин, по которой у меня в табеле красовалась уверенная пятерка.

Мартином, как он рассказывал, его назвала мать. Наверное, мамаше Бедуина очень нравилось кликать его в детстве Мартинито. Это ласкательное имя служило ей постоянным напоминанием о далекой и недосягаемой родине. Мать нашего учителя знала много языков и передала эти знания своему сыну. Казалось бы, ему самое место в институте иностранных языков, но Мартинито закусил удила и ударился в историю с географией.

Когда СССР распался и открылись шлюзы, Бедуин ринулся в заграничные путешествия, которыми раньше буквально бредил. До этого, пока кордоны были закрыты, он объездил весь Советский Союз и почти все соцстраны. Но постепенно его исследовательский пыл угас, и ближе к пенсии он ударился в другую крайность — стал ревностным христианином.

Но и это еще не все: Бедуин начал бороться с засильем сект. Он даже вел передачу на местном телевидении по этой теме, но спустя два или три года ее благополучно прикрыли. Это, знаете ли, недемократично — наезжать на свободу вероисповедания. Но Бедуин на этом не успокоился, а еще больше ожесточился и продолжал вести борьбу с новыми мракобесами всеми доступными ему методами.

Сектанты даже пытались несколько раз закопать его на два метра ниже уровня пола, но Бедуин, несмотря на возраст, был мужчиной сильным и крепким, как сталь, и у них вышел облом. А потом к нему подтянулись еще люди, исповедующие его принципы, весьма серьезные, как мне говорили, ребятки, и от Бедуина отстали.

Я вызвал такси. Мне не хотелось платить мзду гайцам, если попадусь со спиртным запахом. Раньше я, несмотря на то что был слегка подшофе, точно сел бы за руль, но сейчас не рискнул. Денег стало жалко. Верно говорят, что чем человек богаче, тем он прижимистее и жаднее. А я ведь теперь миллионер…

Дверь квартиры Бедуина распахнулась очень быстро, словно меня ждали. Тем не менее он сильно удивился, увидев мою физиономию.

— Богданов, ты?!

— Так точно, Мартин Викторович! Здравия желаю!

— Вырос, вырос… — Бедуин критическим взглядом осмотрел меня с головы до ног. — Знаю, знаю, что служил в армии, воевал. Защита родины — благородное дело. По-прежнему покуриваешь?

— Да. Никак не брошу.

— Скверная привычка. Гробишь свое здоровье. Ладно, это все не суть важно… Ты по делу?

Узнаю Бедуина. Все четко и конкретно. Никаких ути-пути. Лишь по взгляду, который сильно потеплел, можно было определить, что он рад встрече со своим лучшим учеником. Увы, я так и не оправдал его надежд…

— По делу, Мартин Викторович.

— Тогда прошу в мой кабинет… — Он широким жестом указал на дверь гостиной.

Квартира у Бедуина была трехкомнатной. Но жил он один, и не потому, что был бобылем. Семью он имел — жену, троих детей и кучу внуков. Но все они перебрались на родину матери — в Испанию. Туда же уехала и жена — чтобы нянчить малышей. Лишь Бедуин наотрез отказался покинуть Россию. Конечно, жена и дети навещали его, но большей частью он жил в гордом одиночестве.

И только борьба против сект скрашивала его жизнь, придавала ей смысл. В этом вопросе он был настоящим Торквемадой, создателем инквизиции. И нужно сказать, благодаря его настойчивости и кропотливой работе по сбору фактического материала нескольким проповедникам пришлось убраться из города, а одного даже посадили.

Гостиная в квартире Бедуина была очень просторной. Наверное, поэтому он и отвел ей роль кабинета — все стены помещения были заставлены стеллажами, на которых теснились религиозные книги на разных языках и многочисленные папки с бумагами. Рабочее место Бедуина — кресло-вертушка и просторный стол с компьютером, двумя принтерами (лазерным и цветным, струйным) и стационарным телефоном — находилось возле двери на балкон. Там же стоял небольшой кожаный диванчик. На него я и уселся, повинуясь приглашению хозяина квартиры.

— Вижу по твоему озабоченному лицу, что проблема у тебя серьезная, — сказал Бедуин, глядя на меня проницательным взглядом.

Он и впрямь был большим умником. При его способностях и знании иностранных языков быть бы ему по меньшей мере доктором исторических наук. Но Бедуин посвятил жизнь своим сногсшибательным теориям, самой простенькой из которых был расчет даты конца света. Ради этого он и путешествовал, собирая материалы.

Благодаря ему все мы, его ученики, вздохнули свободно: если не грянет ядерная война (что грозило бы упадком цивилизации), то полный армагеддец наступит лишь через триста лет. Бедуин доказал, что календарь майя не имеет к этой дате никакого отношения.

— Именно так, Мартин Викторович. И она связана с сектой некоего господина Воловика.

Едва я назвал фамилию, Бедуин вздрогнул и принял стойку — ну точно как легавый пес, почуявший в камышах утицу и селезня.

— Ну-ну! — нетерпеливо потребовал он, когда я умолк.

— Всего рассказать вам не могу, но вкратце дело обстоит так…

И я рассказал ему о событиях, которые начались со снайперского выстрела по вороне. Рассказал многое — Бедуину можно было верить, чужие тайны он хранил гораздо лучше, чем свои, — но не все. Некоторые моменты я бы не озвучил и под пыткой.

— Вон какая цепочка вяжется… — задумчиво пробормотал Бедуин. — А я и не туда…

Было заметно, что мой рассказ произвел на него большое впечатление.

— О чем вы, Мартин Викторович?

— Долго рассказывать… но это необходимо. Чтобы ты понял, в какую попал историю. Начнем аb оvо — от яйца, сначала, как говорили древние римляне. В эпосе и фольклоре любой страны отражены попытки людей обрести бессмертие. Почти все по этой теме, дошедшее до нас из глубины веков, не похоже на сказки и имеет приметы исторических хроник. Так, зафиксированы факты, когда в разные эпохи и в разных местах Земли, самопроизвольно или благодаря особым тайным методикам, китайцы, даосские монахи или индийские отшельники жили от ста с лишним лет до четырехсот и более. Один наш престарелый соотечественник, обратившийся в начале двадцатого века в томскую больницу, представил вполне достоверные документы, из которых, как и из его рассказов, следовало, что ему больше двухсот лет. Максимум, который не решилась превзойти даже самая волшебная сказка, — это возраст в 5000 лет! Его засвидетельствовал долгожитель индийского происхождения Тапасвиджи (если, конечно, он не сильно приврал — все-таки на этот счет есть сомнения), сам проживший более 180 лет. У подножия Гималаев он однажды встретил отшельника, говорящего только на древнеиндийском санскрите. Достичь старцу столь долгого и здорового пребывания в нашем мире помогла суровая диета и знание состава снадобья, секрет которого он хранил.

Бедуин от волнения вскочил на ноги и стал расхаживать по кабинету с менторским видом — точно так, как это было, когда он преподавал нам историю.

— Обратимся к Библии, сюжеты которой, на наш взгляд, являются естественной историей человечества «с самого начала». Не случайно первая из книг Ветхого Завета (Первая книга Моисеева) называется «Бытие». Из нее мы узнаем, что Адам назвал свою жену Ева, что означает если не вечная, то все-таки «жизнь». В славянском варианте это имя собственное трансформировалось в слово «дева». Там же сказано, что Адам жил 930 лет, его сын Сиф — 912, сын Сифа и внук Адама Енос жил 905 лет и так далее. Причем сын Сиф родился у Адама, когда тому было 130 лет. У Сифа сын Енос родился в 105 лет, а Енос стал отцом в 90 лет и так далее. У стариков дети не рождаются. Значит, в столетнем возрасте в ветхозаветные времена люди были молоды. Мы ищем иносказания там, где их нет. Очевидно, раньше люди действительно жили почти тысячу лет, в отличие от наших неполных ста. Наша жизненная сила явно иссякает. Может быть, и впрямь скоро наступит Конец Времен и мои расчеты верны? Кстати, есть мнение, что средний возраст человеческой жизни зависит от количества землян. Сейчас нас почти семь миллиардов. Будь нас меньше, мы жили бы дольше (и лучше). А так должны прожить сколько сможем и поскорее уступить место под солнцем «очередным стучащимся».

Тут Бедуин умолк и начал раскочегаривать кальян. После своих путешествий на Ближний Восток этот курительный прибор стал для него фетишем. Наверное, посасывая трубку кальяна, он мыслил себя восточным мудрецом. Бедуин и сейчас был одет в зеленый атласный халат с замысловатой вышивкой ручной работы. Не хватало лишь чалмы и вышитых жемчугом туфель с загнутыми носками. Затянувшись несколько раз, он продолжил свой «урок»:

— Легендарный граф Калиостро был вполне конкретным человеком. И во второй половине восемнадцатого века вместе с супругой даже посетил Петербург. Вслед за газетами и устной молвой, которая всегда бежала впереди артистичного авантюриста или великого адепта, светская публика получила косвенное подтверждение того, что могущественный граф владеет если не тайной вечной жизни, то очень долгой молодости. Жена графа, красавица Лоренца, мать взрослого сына-капитана, была так юна для своих сорока с лишним лет, что даже не отрицала заслуги в этом своего мужа. Известна не только дата рождения — 1743 год, но и дата смерти загадочного графа Калиостро — 1795 год. Увы и ах, обладавший мистическим могуществом и завораживающей всех тайной, любимец короля Людовика Шестнадцатого, по приказу которого непочтительность к графу Калиостро приравнивалась к оскорблению августейшей особы, мученически закончил жизнь в застенках инквизиции. Sic transit gloria mundi — так проходит мирская слава. По правилам того времени бумаги странного графа были сожжены как нечистые. Но кое-что Ватикан все же сохранил. Например, запись (копию) о «регенерации по Калиостро». Правда, в ней описан только процесс (судороги, сон, выпадение волос и зубов, рост новых и так далее), длящийся сорок дней, но не рецепт пилюль, дающих такой эффект. Сохранился также и записанный судом инквизиции рассказ Александра Калиостро о том, что он посещал графа Сен-Жермена (того самого, чья слава была сродни славе самого Калиостро) и видел сосуд, в котором хозяин хранил свой таинственный эликсир бессмертия.

Бедуин настолько увлекся, что снова принялся ходить туда-сюда по кабинету и едва не оторвал длинную гибкую трубку от мундштука кальяна. Вовремя спохватившись, он вернулся на свое место и снова начал витийствовать:

— Суть интриги лучше всего иллюстрирует случай в Дрездене. Кто-то спросил графского кучера, правда ли, что Сен-Жермену четыре сотни лет. Тот ответил, что не знает, но за те 130 лет, что он у него служит, хозяин совсем не изменился. Конечно, все это могло быть и мистификацией. Но современников поражало такое подробное знание Сен-Жерменом прошлого, которое могло быть только у участника, очевидца событий. Пожилые люди узнавали этого человека, так как видели раньше, в дни своей молодости. Только он, в отличие от них, не старел. Его знали в разных городах и странах под разными псевдонимами. Одно время он даже был «в образе» русского генерала, только фамилия была несколько искажена — Солтыков (через «о»). У таинственного графа словно не было прошлого. Никто его не знал, не помнил ребенком и так далее. Даже смерть Сен-Жермена в Голштинии в 1784 году один из его знакомых назвал «мнимой». И немудрено: нигде в округе не появилось надгробия с соответствующей фамилией. К тому же сам «покойный» много раз после своей «смерти» появлялся на людях (в последний раз в Париже зимой 1939 года) и вообще жил полной жизнью. Может, он до сих пор живет рядом с нами, отягощенный таким количеством воспоминаний, какого нет у большинства из нас. И может быть, не он один…

Я на минутку представил, что могу прожить четыреста лет, и мне стало нехорошо. На хрен нужна такая длинная жизнь?! Какая в ней ценность, чтобы цепляться за нее руками и ногами? По-моему, за четыре столетия все надоест до чертиков. Взять хотя бы долгожителя Африкана. Что было хорошего, светлого в жизни старика последние двадцать лет — то время, которое я хорошо помню? Ползал, как жук-скарабей, из дому в магазин и обратно, шоркая лаптями. Ни родных, ни близких, жил как монах. Никаких памятных событий и радостей. Вот лафа-то человеку выпала…

— Но все ли хотят бесконечно долго задержаться в этом мире? — Бедуин словно подслушал мои мысли. — Нет. Предание гласит, что сам царь Соломон отверг эликсир, дарующий бессмертие, потому что не видел счастья в жизни без тех, кого любил. Калиостро, владеющий тайной регенерации, не воспользовался имеющейся возможностью. Это наводит некоторых на мысль о том, что он блефовал, ведь граф был сказочно богат и наверняка мог подкупить стражников, чтобы те передали ему заветные пилюли. Но зачем ему была нужна еще одна «порция» жизни и молодости? Чтобы продолжать гнить в мрачном и зловонном каменном мешке на цепи? Вполне вероятно, он, владеющий тайной продления жизни, сознательно предпочел смерть в пятьдесят с небольшим. Как избавление от земных мучений. А предание о Вечном жиде? Человек по имени Агасфер оказался среди прочих на пути Христа к Голгофе. Изнемогший под тяжестью креста осужденный хотел немного отдохнуть у дома Агасфера, но тот грубо прогнал Христа. И Христос сказал Агасферу, что он будет идти всю жизнь, скитаться, не зная смерти. Так и случилось. Тысячу с лишним лет спустя его видели люди, чьи свидетельства заслуживают доверия. Так, в тринадцатом веке Агасфер был в Армении и беседовал с армянским архиепископом. Позже его видели, с ним говорили на всех языках Земли другие епископы, папские легаты, историки, бургомистры. В конце шестнадцатого века Вечный жид собирается в Москву и вскоре посещает ее. Век спустя профессура престижных английских университетов Кембриджа и Оксфорда даже протестировала, проэкзаменовала Агасфера, но не смогла уличить в незнании истории, обычаев, культуры и географии древней Земли, которую за годы скитаний он обошел всю. В первой трети девятнадцатого века некоторые англичане имели случай убедиться, что Агасфер все еще скитается в ставшем чуждым ему мире. Наконец, возьмем характерников-запорожцев…

Тут я вспомнил рассказ Георгия Кузьмича о характерниках-джанийцах и еще больше навострил уши.

— …О воинском искусстве характерников ходили самые невероятные легенды. Их не брала пуля и не рубила сабля. Так, Мартин Бельский, описывая в своей «Хронике» битву казаков под Яссами в 1577 году, упоминает, что среди запорожцев был воин, заговаривающий ружейные пули. Легенды о неуязвимости запорожцев были настолько распространены, что даже спустя столетия все еще ходили среди жителей края за Днепровскими порогами и были записаны многими исследователями. Наткнувшись в степи на превосходящего в количестве врага, отряд казаков благодаря характернику «прятался». Как это можно сделать посреди голой степи? Ставших в круг запорожцев характерник окружал стеной из копий. Каким-то непонятным образом «нехристи» принимали импровизированную изгородь за не стоящую внимания рощицу. А прицельную стрельбу запорожцев отмечали даже иностранцы — современники казаков. Так, один из них уверял, что лично видел, как казаки гасят выстрелами свечки, снимая с них нагар, будто щипцами. Породила легенды и искусность запорожцев в морских походах. Многие свидетели отмечали оригинальность подводных маневров казаков. С длинной трубкой-камышинкой сечевики могли пребывать под водой огромное количество времени. Используемые для маскировки бочки и даже челны породили слухи о том, что именно казаки изобрели подводную лодку. Огромную магическую силу народная молва приписывала и казацким предводителям. Поговаривают, что тем достаточно было заглянуть в особое зеркало — «верцадло», чтобы узнать о всем происходящем в стане врага. Характерниками считались многие казацкие гетманы, кошевые атаманы и знаменитые полковники. Что из того правда, а что вымысел, сложно сказать. Казаки всегда стремились окружить себя тайной. Но то, что характерники обладали завидным здоровьем и долголетием, это факт. Я имею в виду «простых» характерников. Люди известные, в особенности обладающие властью, в те времена долго не жили, даже будучи колдунами-характерниками. У них чересчур много было сильных и грозных врагов, от которых не могла уберечь никакая защита. Да, — спохватился Бедуин, — что же это я кормлю баснями голодного соловья? Пойдем на кухню. Выпьем кофе и чего-нибудь пожуем.

Кухня в квартире Бедуина не впечатляла размерами. Обычный советский стандарт. Правда, кухонная мебель и прочие навороты были новыми. Наверное, дети подсуетились. Самому Бедуину прелести цивилизации были до лампочки. Он мог спокойно жить в шатре на центральной площади города, лишь бы ему не мешали работать.

Кофе, как и следовало ждать, был растворимым. Эту гадость я не пью уже лет пять. Все эти суррогатные напитки — настоящая отрава: что кофе, что так называемые соки, в которых больше наполнителей, красителей и ароматизаторов, нежели продукта, указанного на этикетке.

Впрочем, Бедуин подсластил пилюлю — добавил в кофе ложечку меда и немного ликера, что спасло мои вкусовые рецепторы от революции. Я прихлебывал кофе и грыз сладкие сухарики, а учитель продолжал рассказывать:

— Так вот, Воловик — сатанист. Но с чисто русской изюминкой. Если остальные тоталитарные секты делают упор на материализм и гедонизм — то есть направление в этике, утверждающее удовольствие в качестве основного мотива и цели человеческого поведения, — то Воловик создал секту, в которой, кроме земных удовольствий (в том числе и разврата), много места уделяется совершенствованию человека, только не духовному, а физическому. Но самое главное — он утверждает, что благодаря поклонению темным силам и мантрам, выдуманным им самим, его адепты обретут доселе невиданное долголетие. Поэтому Воловик имеет много друзей и приятелей (в том числе и среди высших чиновников), у которых водятся большие денежки и которые хотят жить вечно, до конца света, чтобы успеть потратить все наворованное у народа.

— И что, они ему верят?

— А как не верить, если под всю эту пакость подведена теоретическая база, точнее — псевдотеоретическая. Не исключено, что Воловик использует во время своих «проповедей» и наркотики. Между прочим, он очень неглупый человек. Даже защитил кандидатскую диссертацию по химии, еще в советские времена. Так что она точно не купленная, как сейчас нередко практикуется. За деньги можно все. А за большие деньги — больше, чем все.

— Но ведь слово к делу не пришьешь, как гласит поговорка. Я так понимаю, люди к Воловику хаживают непростые, их на мякине, как простых обывателей, не проведешь. И одними словесами не убедишь.

— Ты подметил верно. Именно так — проповедями сыт не будешь. Воловик на деньги спонсоров организовал лабораторию, которая занимается поиском «элексира жизни». Между прочим, привлек очень известных ученых. Да-да, не удивляйся. Не только в Москве произрастает цвет науки. И в наших палестинах немало талантов.

— Ну, продолжительностью жизни многие ученые занимаются, притом во всем мире. Это не новость. И никакой тайны в этом нет.

— Точно так. Однако у нас опять-таки существует некая специфика. Воловик ищет по бывшему Союзу долгожителей, привозит их в наш город и проводит с ними какие-то эксперименты. Живут эти старики с полным удовольствием, в бывшем санатории машиностроительного завода, который находится в сосновом бору, у них все есть, даже с излишком, они ни в чем не нуждаются. Это факт — органы проверяли. Говорили, что по заявлению граждан. Но я в это не очень верю. Скорее всего, Воловик подстраховался и сам накатал на себя телегу.

— Зачем?

— А затем, чтобы больше его не тревожили. Пришли, проверили, убедились, что подопытным кроликам в человеческом обличье жить гораздо лучше, чем в доме престарелых, и на том успокоились. А дальше хоть трава не расти. То, что почти каждый день у стариков берут пункцию и проводят разные эксперименты, весьма странные с медицинской точки зрения, никого больше не волнует и не интересует. Как и то, что некоторые старики — так сказать, «отработанный материал» — бесследно исчезают.

— Как это?

— Очень просто. Им покупают билет на поезд и отправляют домой, но в родные пенаты они не добираются. Все чин чином — есть свидетели их прибытия на вокзал (в основном таксисты) и посадки в вагон (проводники), которые потом разводят руками: престарелые пассажиры обычно исчезают ночью, ближе к утру, когда все крепко спят.

— И что, милиция этим фактом до сих пор не заинтересовалась?

— У Воловика там все схвачено, я же тебе говорил. Тем более что все происходит далеко не только от нашего города, но и области. А поезда в основном проходящие.

— А откуда вам известно про опыты и прочая?

Бедуин немного помялся, а затем тихо, словно нас могли подслушать, сказал:

— Знаком я… с одним человечком. Он, как и ты, мой бывший ученик. Работает на Воловика.

— Я знаю его?

— Нет. Он старше тебя.

— Он в охране? — высказал я предположение.

— Ну… вроде того.

Бедуин явно не горел желанием продолжать разговор на эту тему. И я оставил его в покое, перевел беседу в иное русло. То, что он собирал компрометирующий материал на секты, не было для меня тайной. Видимо, одним из его «секретных агентов», внедренных в секту Воловика, и стал его бывший ученик. Что, в общем, понятно — Бедуина многие из нас любили и уважали. И это уважение сохранилось на всю жизнь.

Однако он не был донкихотом, и у него хватало благоразумия не сражаться с ветряными мельницами. В наше время, если у тебя нет больших денег или в кармане не лежит депутатский мандат, ты никто, ничто и звать никак. Даже если ты академик или заслуженный фронтовик. А уж простой учитель — это вообще щепка, которую притопчут походя и даже не оглянутся.

— Так вы считаете, что Воловик мог заинтересоваться Брюсовым? — спросил я, ополаскивая чашки под краном.

— Не то слово… Если все рассказанное тобой правда — что покойнику было за сто лет, — то я очень удивляюсь, почему Воловик не занялся стариком раньше. Уникальный долгожитель находился у него буквально под боком, а он ни сном ни духом… Странно.

— Да как сказать… — Я замялся, но все-таки продолжил: — Дело в том, что покойник, судя по всему, был потомком джанийцев. Естественно, он старался как можно дольше сохранять это в тайне.

— А это что за птички? — удивился Бедуин.

О как! А я думал, что он все знает. Что ж, век живи — век учись. И я рассказал ему то, что поведал мне Георгий Кузьмич.

— Так что Брюсов был не просто долгожителем, а скорее всего, характерником, — закончил я свой рассказ.

— Ах ты, мать честная! — Сильно взволнованный Бедуин вскочил с намерением побегать (так ему лучше думалось), но зацепился за ножку стола, и, если бы не моя реакция, он точно рухнул бы на пол.

Я подхватил его, поддержал, помог сесть на стул и сказал:

— Осторожней, Мартин Викторович. А не то поломаете свою дорогую импортную мебель.

— К дьяволу мебель! Какой интересный материал! Потрясающе! Выходит, Воловик и к этому уважаемому человеку пытался подбить клинья. А тот уклонился, за что и получил пулю. Как это похоже на Воловика… Сукин сын!

— Вам еще не все известно. Пуля, которой убили старика, была серебряной.

— Серебряной? Это же надо… — Бедуин был потрясен. — Похоже, мы наблюдаем исторический момент, когда мифы становятся реальностью! Конечно же колдуна-характерника можно убить только серебряным оружием. Так говорится в старинных книгах по этому вопросу. Но все-таки странно…

— Что именно?

— Зачем был убит старик? Я ведь не думаю, что Воловик (если зло и впрямь сотворили по его указке) сделал это ради забавы. Он весьма прагматичный негодяй. То, что старик отказался быть подопытным животным, еще не повод для расправы. Судя по твоему рассказу, он не нуждался ни в чем, поэтому и не повелся на посулы вербовщиков. Ну разве что у него был дефицит общения. Но для многих стариков это не главное. Значит, у Воловика был веский повод расправиться со старым характерником.

— Вы думаете, что… — осенила меня догадка.

— Именно! Пока Брюсов был жив, Воловик не мог воспользоваться каким-то артефактом, находившимся в распоряжении старика. Ведь не секрет, что характерники носили специальные талисманы-обереги. А голыми руками их нельзя было взять, даже в столь почтенном возрасте. Не исключено, что к старику уже подсылали убийц… или просто отморозков, дабы они что-то отобрали у него силой.

Чирик! А ведь так оно и было! Этот хмырь, конечно, говорил потом, что он с братвой хотел разжиться сотней рубликов на опохмел, да, похоже, врал. Как обычно. Интересно было бы посмотреть, как столетний дед Африкан метелил трех молодых и здоровых негодяев…

— Конечно, — продолжал по-прежнему сильно возбужденный Бедуин, — все это мои домыслы, но ведь в них, как в мякине, вполне может находиться золотое зернышко истины. Как ты считаешь?

— Я с вами вполне согласен. Однако есть одно но.

— И как оно выглядит?

— Убийца тщательно обыскал квартиру Африкана, и если там что-то было — например, упомянутый вами артефакт, — то, похоже, он уже нашел, что искал.

— Не обязательно! — возразил Бедуин. — У характерников была очень развита интуиция. Уверен, что твой Африкан, как ты называешь Брюсова, предчувствовал свою смерть.

Тут я вспомнил, как выглядел Африкан, когда принес мне гробик с вороной, и мысленно согласился с Бедуином. Похоже, старик уже знал, что его ожидает. Но почему он не обратился за помощью? Хотя бы ко мне, если не хотел тревожить своими страхами и подозрениями нашу доблестную милицию. Которая, естественно, послала бы его по самому короткому адресу, состоящему из трех букв.

— Может быть, — сказал я мрачно и засобирался. — Пойду я, Мартин Викторович. Я и так отнял у вас слишком много времени.

— А куда мне его девать, это время? Напротив — я очень рад возможности пообщаться с тобой. Тем более что тема, которую ты принес в клювике, мне отнюдь не безразлична…

Попрощавшись со своим бывшим учителем, я оказался на улице с ворохом проблем и дурных мыслей. Если за всеми этими делами стоит Воловик, то мне точно не поздоровится. Судя по тому, что я услышал, этот господин страшнее вурдалака. Да, теперь мне следует ходить по городу и оглядываться, это и ежу понятно. Но что ему от меня нужно? Я ведь не характерник. Видимо, Воловик хочет оттяпать квартирку Африкана, вспомнил я Милку с ее подходцем на предмет продажи наследства.

Возможно, возможно… Видимо, убийца не нашел то, что искал, — времени было маловато, — и Воловик (или кто там) решил купить квартиру старика, чтобы потом в спокойной обстановке все осмотреть как следует. Вплоть до разрушения стен и перемычек под видом капитального ремонта…

Я вызвал такси по телефону и ждал его, не выходя из подъезда. Все мои чувства были обострены до предела, и я оборачивался на малейший шорох. Меня мучили дурные предчувствия.

 

Глава 12

Приключения продолжаются

В моей квартире все было перевернуто вверх дном. Я как встал на пороге, так и застыл обалдело, глупо хлопая ресницами. Мать твою етить!.. Казалось, по комнате прошлось торнадо, как это бывает в Америке. Ящики письменного стола валялись на полу, извергнув все свое содержимое, дверка платяного шкафа держалась на честном слове, а вся одежда и чистые постельные принадлежности были свалены в кучу посреди спальни. Какая-то сволочь не обошла своим вниманием даже кухню, рассыпав сахар, муку и крупу.

Короче говоря, в квартире царил форменный разгром. Но как в нее проникли? К входной двери, кажись, никто не прикасался, по крайней мере по-варварски — фомкой. Неужто в этом замешаны какие-то сверхъестественные силы?

Бред! Богданов, опомнись! Какие на хрен сверхъестественные?! Похоже, вор ради форса просто замкнул дверь. Мол, знай наших. Но что он пытался найти? Деньги я держу на счете в банке, кредитная карточка в кармане, драгоценностей у меня нет, шмотки самые что ни есть обычные, купленные на рынке, — в основном турецкое и польское барахло…

Наверное, до местного ворья дошли слухи, что я стал богатеньким Буратино, и деловые решили навестить новоявленного миллионера. Что ж, в этом бардаке, который они оставили после себя, существовала некая прелесть, решил я по здравом размышлении. Теперь они точно будут знать, что с меня взятки гладки. А значит, очередного «набега» нужно ждать не скоро.

Немного успокоившись, я принялся наводить порядок, чего мне очень не хотелось делать прямо сейчас. Но я боялся, что ко мне в гости может заглянуть маман, и тогда жди сердечного приступа — она у меня весьма впечатлительная натура.

Расставив по местам мебель и рассовав ящики туда, куда нужно, я направился к кладовке, где у меня хранился пылесос. Это был для меня самый ненавистный предмет домашнего обихода. Я брался за него лишь в случае крайней необходимости — когда мать затевала генеральную уборку. Тут уж мне было не отвертеться. Со страдальческим выражением лица я шоркал щеткой по коврам и под гул электродвигателя мечтал, что когда-нибудь ушлые японцы сварганят недорогого робота-уборщика и моих сбережений хватит, чтобы быть в первых рядах покупателей новинки — спасительницы мужиков от этого каторжного труда.

Включив свет в кладовке, я рывком отворил дверь… и остолбенел. Мне вдруг показалось, что я брежу. Или сплю и вижу ужастик типа фильма «Кошмар на улице Вязов». Из глубины кладовки на меня смотрела та страшная рожа, что привиделась мне в окне бара Чабера. Глаза урода при неярком свете маломощной лампочки светились, как у мартовского кота, а вместо улыбки, которую он совсем недавно явил мне через оконное стекло, щерился звериный оскал.

Он прыгнул на меня, как тигр. От сильного удара в челюсть я улетел сначала к противоположной стенке, а затем, проюзив по ней тыльной частью тела, грохнулся аккурат возле небольшого столика с большой бронзовой статуэткой Будды, державшего в руках мешок с китайскими деньгами. Божка подарила мне маманя на день рождения. Ей очень хотелось, чтобы я разбогател, ведь известно, что «денежный Будда» приносит в дом большой достаток.

Конечно же я лишь посмеивался над этим глупым суеверием. Тем более что оно никоим боком к русскому народу не относилось. Это все восточные заморочки. И потом, о каком достатке может идти речь, если в мешке Будды лежат китайские монетки с квадратной дыркой посредине? Мой скепсис лишь подтвердили последние события, когда меня вежливо попросили уйти из фирмы не по сокращению штатов, предполагавшему денежное вознаграждение за «тяжелый» труд, а по собственному желанию — без гроша в кармане. Что я и сделал — не могу отказывать женщинам, когда они просят. В любом варианте. А уж своей шефине — тем более.

Все-таки я был к ней неравнодушен. Самую малость…

Однако завещание Африкана сильно поколебало мою уверенность в том, что суеверия, связанные с «денежным Буддой», — враки. Я вдруг начал относиться к нему как к живому существу — говорил «здрасте» и «до свидания» и даже смахивал с него пыль, чего за мной никогда не водилось. А вдруг все правда?

Каким чудом я вскочил на ноги, мне и самому было непонятно. Я подхватился как ванька-встанька — одним рывком. И следующий удар «Фредди Крюгера» (так я мысленно окрестил страшилу — по имени главного персонажа фильма «Кошмар на улице Вязов») пришелся на пустое место — он хотел своей лапищей, обутой в какие-то диковинные опорки, размазать меня по полу, словно клопа.

А затем в голове у меня будто что-то щелкнуло. Снова, как и возле супермаркета, когда я сражался с угонщиками своей машины, все процессы вокруг меня замедлились. «Фредди» атаковал меня со знанием дела, бил весьма профессионально, чего никак нельзя было ожидать от бомжа. (По крайней мере, он выглядел как бомж.) Я в основном защищался, потому что его удары были молниеносными и, похоже, страшными по своей мощи. Но все они летели мимо. Я легко уклонялся, даже не ставя блоки, потому что мне очень не нравились пудовые кулачищи урода — такие могут пробить любой блок и даже сломать кость.

В какой-то момент «Фредди» вдруг ослабил натиск. Он был сильно озадачен моим сопротивлением. Похоже, такого поворота событий он не ожидал. Это была минутная передышка. Увы, мои надежды не сбылись — урод снова атаковал меня, на этот раз с использованием борцовских приемов. Я оказался словно в тисках и даже начал задыхаться. От вони, которую извергала его щербатая волосатая пасть, у меня едва не случилось помутнение рассудка. Он что-то нечленораздельно рычал и мял меня, как насильник девку, пытаясь заломать по-медвежьи.

Я уже не чаял вырваться из его захвата, но тут меня с ног до головы пронзила внезапная боль, разогревшая кровь едва не до кипения. Мои мышцы вдруг налились немереной силой, и я резким рывком сначала выскользнул из «объятий» страшилы, а затем сильным толчком отправил его к противоположной стене гостиной, да так, что он не удержался на ногах и упал на диван.

На этот раз, похоже, он не просто удивился моим физическим кондициям, а был ошарашен. Его глаза-бельмы полезли на лоб, а изо рта вывалился нечистый язык. Однако он быстро опомнился и, издав дикий вопль, снова ринулся на меня, как торпеда. В это время я стоял возле буфета. В совершенном отчаянии, схватив первое, что попалось мне под руку, я вмазал «Фредди» изо всей силы по его лохматой башке. У меня совершенно не было сомнений, что этот ублюдок гораздо сильнее меня и, скорее всего, больше смыслит в приемах рукопашного боя, чем я, а значит, в конечном итоге победа будет на его стороне. Что означало для меня кирдык, звездец и красивые похороны, благо было на что.

Удар оказался знатным — аж загудело в гостиной. Но самое странное началось после. Шаромыжник вдруг упал на колени, обхватил голову своими заскорузлыми темными лапищами… и заплакал! Он ревел как младенец, время от времени подвизгивая, словно побитый пес, при этом двигаясь на карачках к выходу. Я ничего не мог понять. Мне даже добивать его расхотелось, хотя свирепость, охватившая меня, все еще пьянила и вызывала в душе повышенную кровожадность.

Так он добрался до двери гостиной, затем, цепляясь за дверной оклад, поднялся и поковылял к выходу. Я не стал его останавливать. Хлопнула входная дверь, и в квартире стало так тихо, что я даже услышал негромкие звуки падающих капель в ванной (все никак не соберусь позвать сантехника, чтобы поставить в кран-смеситель новую прокладку).

Я перевел дух и посмотрел на свое грозное «оружие», едва не проломившее башку грабителя. Посмотрел — и заледенел. Это была покрытая серебром бронзовая статуэтка крылатого коня Пегаса, любимца древнегреческих муз! Ее мне тоже кто-то подарил — уж не помню, по какому случаю. Опять серебро! Что за чудеса… Серебряные пули, серебряная статуэтка… Мистика! Впору с криком «Нечистыя!» сигать из окна.

А ведь подействовало, как ни крути. Страшилу будто током ударило. Неужели этот «Фредди» — оборотень? Чушь, чушь, чушь! Нет никаких оборотней! Сказки все это. Просто я приложился к его башке так смачно, что даже рука занемела.

Успокоив себя таким нехитрым образом, я вытащил из кладовки пылесос и погрузился в «нирвану» уборщика, начав с гостиной. Удивительно, но, пока пылесос гудел, в моих мыслях царили тишь и благодать. Я работал как робот — размеренно и бездумно. То есть в полной отключке. И когда у меня над ухом раздался мужской голос, я от неожиданности шарахнулся в сторону.

— Невинные забавы холостяка?

Я резко обернулся и увидел насмешливую физиономию майора Завенягина.

— Да уж… забавы… — буркнул я неприветливо в ответ и перевел дух.

В этот момент я злился на себя. Надо же, едва штаны не намочил от испуга! Как бы из-за всех этих мистических приключений не загреметь в психушку.

— А кто это у вас тут похозяйничал? — не обращая внимания на мой тон, спросил майор, заглядывая в разгромленную кухню, до которой я еще не добрался.

— Как вы вошли? — ответил я вопросом на вопрос.

— Очень просто. У вас дверь была открыта. Я даже забеспокоился…

Все верно, в запарке я совсем выпустил из виду, что после бегства «Фредди» дверь так и осталась незамкнутой.

— Было отчего беспокоиться… — сказал я мрачно и плюхнулся на диван.

За несколько минут уборки я устал больше, чем после марш-броска на десять километров с полной выкладкой.

— Что случилось? — Завенягин напрягся, как перед броском.

— Мою квартиру хотели обчистить.

— Воры? — В этом вопросе явственно прозвучали нотки недоверия.

Да, этого стреляного воробья на мякине не проведешь. Следы погрома, учиненного страшилой, я так и не успел ликвидировать до конца.

— Грабитель. Один.

— Я так понял, вы застали его на горячем…

— Правильно поняли.

— И что?

— А ничего. Здоровый, как бык. Едва меня не грохнул.

— Значит, ваша взяла верх… Тогда где он?

— Сбежал. У меня ведь нет вашей милицейской сноровки — вязать руки. И потом, я сомневаюсь, что мне это удалось бы. Чистый зверь…

— Вы можете описать его внешность?

— В деталях, — ответил я честно.

Действительно, рожа уродливого хмыря до сих пор стояла у меня перед глазами. Я рассказывал, а майор убористым почерком заносил сведения в свою записную книжку.

— Я так понял, — сказал он извиняющимся тоном, — вы не будете писать заявление по этому поводу…

Ежу понятно, что майору такая перспектива нужна была как козе баян. Кому понравится еще одно дохлое дело? Ведь процент раскрываемости никто не отменял.

— Не буду. У меня ничего не пропало. За исключением доверия к дорогим замкам, которые открываются на раз, хотя в инструкции написано нечто совсем противоположное.

Завенягин кисло ухмыльнулся.

— На моей памяти был всего лишь один случай, когда, пожалуй, лучший из современных воров-домушников не смог справиться с замком, — сказал он в ответ. — Но тот замок был работы старинных мастеров, кажись, конца девятнадцатого века. Вора не смогла задержать даже швейцарская охранная система, а с виду простой замочек дореволюционного русского мастера поставил его в тупик. Такие дела.

— Ну да. Скорее не дела, а делишки.

— Однако, если судить по вашему описанию, этот клиент в нашей картотеке не значится, — задумчиво сказал майор. — А ведь у вас замки и впрямь достаточно серьезные. Неспециалисту их не взять. Но воры-домушники с виду никак не похожи на бомжей. А этот тип, судя по вашему описанию, словно из помойки выскочил.

— Ну да, совершенно верно. От него действительно разило луком и прокисшей капустой. Это только теперь до меня дошло.

— И на залетного он не похож, — продолжал Завенягин размышлять с задумчивым видом. — Такое чучело не впустили бы даже в электричку, не говоря уже про поезд дальнего следования.

— По мне, так он выскочил из преисподней, — буркнул я раздраженно.

— Поскольку я материалист, эта версия не имеет права на существование, — сухо ответил майор.

Ну да, не имеет… Я вспомнил серебряные пули, воронье над Круглой горой и слухи, с нею связанные. Еще немного — и я поверю во что угодно.

— Вы ко мне по какому-то вопросу или как? — спросил я неприязненно.

Впереди меня ждала финальная часть уборки, поэтому трали-вали разводить было недосуг.

— Нам нужно поговорить, — сказал майор.

— Мы уже говорим.

— Будем считать ваш рассказ о грабителе преамбулой к нашему разговору.

Во менты пошли! Какие умные слова знают. Я покопался в своем словарном запасе и вынужден был сознаться самому себе, что мое образование похоже на решето — сплошь в дырках. Мне стало стыдно, и я кивнул, соглашаясь с опером. А куда денешься?

— Прошу, — сказал я галантно, указывая на гостиную, которая уже приобрела почти нормальный вид.

Бросив взгляд, в котором сквозило сожаление, на кухонную дверь, майор взял курс на диван, где и расположился с постной миной на лице. Я понимал его: он надеялся на очередной фуршет, а тут такой облом. Конечно, у меня был небольшой запас спиртного, но я из вредности решил прикинуться валенком. Нефиг разевать роток на дармовщину. Эта неизбывная черта ментовского характера уже достала всех. Интересно, новые «полисмены» тоже будут падки на халяву?

— Ну и?.. — спросил я нетерпеливо, потому что пауза несколько затянулась.

Завенягин сидел и пялился на интерьер гостиной, будто впервые его увидел. Он был словно в трансе. Что это с ним? Тут майор повернулся ко мне, и я наконец заметил, что он очень плохо выглядит. Его красные, как у вурдалака, глаза выражали крайнюю степень усталости, а на лице лежала тень вечного недосыпа. Похоже, дела старшего опера шли не шибко.

— То, о чем я сейчас вам скажу, знает лишь ограниченный круг лиц, — начал Завенягин. — Надеюсь, вы понимаете, что это тайна следствия и вам нужно держать язык за зубами…

— А вы не говорите. И вам будет спокойней, и мне.

— Увы, ситуация запредельная. Я оказался в тупике. Но уверен — вам известно что-то такое, о чем я пока понятия не имею. Нет-нет, я ни в чем вас не подозреваю! Просто вокруг дела Брюсова творится настоящая чертовщина. Все, кто имеет к ней хоть какое-то отношение, исчезают. Точнее, уходят из жизни.

— Но я-то пока жив.

— Вот именно — пока.

— Спасибо, вы меня утешили.

— Но самое интересное… — Тут Завенягин буквально вонзил свои вурдалачьи глаза прямо мне в душу. — Самое интересное, что в данный момент вся эта адская карусель вертится вокруг вас.

— Да ну? — Я скептически ухмыльнулся, хотя на душе вдруг стало муторно.

— Судите сами: убиты Брюсов, затем Мошкин (оба серебряными пулями), в СИЗО отравлен Кованый…

— Не может быть! Это как же так?

Наверное, мой вопрос прозвучал чересчур наигранно и фальшиво, но майор не обратил на это внимания.

— Не как, а чем, — сказал он в ответ. — Наши эксперты так и не смогли определить яд, которым он был отравлен. Отправили на экспертизу в Москву. Когда придет ответ, неизвестно. А это очередная задержка в следствии. Но и это еще не все. В тюремной больнице повесился Мозель. И у меня есть подозрения, что стульчик из-под его ног выбил кто-то другой.

— Чему вы удивляетесь? В наше время за деньги (а тем более — за большие) сделают что хочешь. У народа крыша поехала на почве обогащения. Значит, кому-то сильно не хотелось, чтобы Кованый и Мозель начали «петь» на допросах.

— Именно. Притом так не хотелось, что Котя неожиданно сошел с ума.

— Вы серьезно?!

— Вполне. В один прекрасный день стал полностью невменяемым.

— Наверное, психика не выдержала тюремных стен. Все-таки он еще совсем пацан…

— Намекаете на садистов в милицейской форме? Парня сильно прессовали, и от этого он подвинулся рассудком. Это совсем не так. Котей занимался лично я. И смею вас заверить, что у нас не было к нему чересчур серьезных претензий. Он не бандит, не убийца и даже из вполне приличной семьи. Бывают иногда такие индивидуумы. Котя сошел с ума среди ночи, в камере. Ему начала видеться разная чертовщина. Забьется в угол и вопит как резаный.

— Может, симулирует?

— Нет. На этот счет уже есть медицинское заключение.

— Ладно, понятно, что ничего не понятно. Но тогда следующий вопрос: а при чем тут я?

Майор хмуро зыркнул на меня и достал из папки, которую держал на коленях как прилежный ученик, несколько фотографий.

— Взгляните, — сказал он с нехорошей улыбочкой.

Я взглянул. И только неимоверным усилием сдержал возглас изумления. На фотографиях был отображен весь процесс моего похищения: и моя персона с ошарашенным видом, и «быки», державшие меня под микитки, и «линкольн», и даже его номерной знак. Это кто же так постарался?

Мой немой вопрос не остался без ответа.

— Есть тут у нас один… любитель острых ощущений, — сказал Завенягин то ли с восхищением, то ли с осуждением, я так и не понял. — Из молодых, да ранних. Его наши гайцы сторонятся, как чумы. Благодаря его снимкам было уволено четверо сотрудников ГИБДД… понятно, за что. Мало того, он сумел заснять киллера, который застрелил бизнесмена. И мы наконец раскрыли заказное убийство, что совсем уж невероятно. У него потрясающий нюх на экстремальные ситуации. Так что вы на это скажете? — обличительным жестом указал он на фотографии.

— Хорошая аппаратура у этого малого, — ответил я как можно беззаботнее. — Скорее всего, объектив длиннофокусный. Дорогая вещь…

— Я не об этом, — жестко сказал майор. — Посмотрите на время и дату съемки в уголке фотографий.

— Посмотрел. Ну и что?

— А то, что вечером того же дня «линкольн» был найден за городом на дне оврага. А в нем три свежеиспеченные тушки. Мне повезло, что я как раз находился в дежурном отделении управления, когда туда были доставлены эти фотографии. Ну а сложить два и два оказалось несложно.

— Похоже, по арифметике у вас тоже была двойка, — сказал я насмешливо. — Пассажиры «линкольна» были убиты?

— В том-то и дело, что на их телах не обнаружено никаких следов насилия. Машина свалилась в овраг, так сказать, по доброй воле. Но в задаче спрашивается: как получилось, что один из пассажиров остался живым и даже не покалеченным? Ведь глубина оврага там вполне приличная, сам видел.

— А вариант, что меня высадили до того, как случилась авария, вы не рассматриваете?

— Рассматриваем. Но он маловероятен.

— Почему?

— Вы принимаете меня за идиота?! — рассердился майор.

— И в мыслях такого не держу, Валерий Петрович! Тем более что отец просветил меня на ваш счет. Он сказал, что вы талантливый сыщик, и я ему верю.

Я все-таки не удержался и подпустил менту леща. О, это неизбывное русское чинопочитание! Оно въелось в мозг, сожрало сердце и душу. Даже какое-нибудь серое ничтожество в чиновном мундире в глазах простого обывателя вырастает до размеров Медного всадника. Перед власть предержащими лебезят, заискивают, иногда совершенно без надобности. Менталитет-с…

— Вас везли на дачу к Воловику, — успокоившись, сказал Завенягин. — Погибшие — его люди. Из охраны. Вопрос заключается только в одном — зачем? Почему вас похитили? И как вам удалось выкрутиться?

— У меня только один ответ: меня высадили раньше, — отчеканил я с вызовом. — Этих парней я не знаю, меня схватили по ошибке. Все.

— Это ваша версия происшествия?

— Именно так. И я на ней настаиваю.

— Я не могу вас понять… — Майор тяжело вздохнул. — Мне кажется — и небезосновательно! — что вы ходите по краю пропасти, а вам хоть бы хны.

— Неужто приставите ко мне вооруженную охрану? — спросил я язвительно.

— Нет, но…

— Которая меня и завалит, — продолжил я напористо. — Знаем мы вас… защитничков. Только не нужно делать страшные глаза! Есть среди вас и порядочные люди, не спорю, но ведь судят не по ним, а по тем, кого называют «оборотнями в погонах». Не так ли?

— Разговор идет о вас!

— Так я отвечаю — мне ваша помощь на фиг не нужна. Потому как я сам не понимаю, что творится. Это если совершенно честно.

— Так давайте разберемся вместе.

Мой взгляд был выразительнее любого ответа. Майор не выдержал его и опустил глаза.

— Да, согласен, — сказал он после небольшой паузы. — Ваша история попахивает серой. И не такой уж я зашоренный дурак, чтобы этого не понять. Я не верю в разную нечисть, но сейчас мне приходится сталкиваться совсем уж с невероятными вещами. И я тут бессилен. А помочь, подсказать мне хоть что-нибудь вы не желаете. Это с вашей стороны нечестно. — Он вздохнул. — Будь моя воля и возможность, я бы и впрямь посадил вас под замок… скажем, под домашний арест. Мне не нужно очередное мокрое дело, которое сразу можно заносить в раздел нераскрытых.

— За свою репутацию переживаете?

— А хоть бы и так! — с вызовом сказал майор. — Я профессионал, и до сих пор, смею вас уверить, с работой худо-бедно справлялся.

— Спасибо за откровенность. И все равно ничем помочь вам не могу.

— Жаль… — сказал Завенягин и встал. — Я уверен, что и сегодняшний грабитель из той же серии. И не замочил он вас лишь по одной причине — кому-то вы нужны живым. Так что поберегитесь, любезнейший Алексей Михайлович… — Майор направился к выходу.

— Поберегусь… — буркнул я вслед оперу.

Замок мягко щелкнул, и я наконец остался в полном одиночестве. Фух! Ну и уморил меня этот майор-проныра. Надо же, как он быстро связал аварию «линкольна» с моей персоной.

«Но вот насчет… хе-хе… фотографа, любителя «жареного», позвольте усомниться, любезнейший Валерий Петрович, — поддел я майора. — Чай, прицепили ко мне «хвост». Я не очень много смыслю в фотографии, но снимки были сделаны вполне профессионально и отразили именно то, что нужно. Следствию. Не исключено, что в городе и впрямь существует такой чудак-правдоискатель. Но это не тот случай. Нюх у него, видите ли, потрясающий… Да уж…»

Повздыхав немного над своей горькой судьбиной и выкурив сигарету, я снова взялся за пылесос, который теперь уже не казался мне орудием пытки. Все познается в сравнении.

 

Глава 13

Ворье

Есть такое выражение — плясать от печки. Когда я наконец прибрался и налил себе стопарик, чтобы немного прийти в себя после треволнений и несвойственного мне труда, эта мысль пронзила меня словно молния. Ну и тупица ты, Алекс Богданов! Пытаешься распутать клубок не с того конца.

Чирик! Вот где гвоздь программы. Чирик и его подельники — Юха и Шнырь. Удивительная была компашка — воровали длительное время, все подряд, но ни разу не попались и не присели на нары. Возможно, потому, что брали всегда понемногу — на выпивку и опохмел. И особо не стервятничали.

Жители нашего микрорайона знали о «хобби» этой троицы и даже могли предъявить следствию улики их незаконных деяний, но помалкивали. И не потому, что боялись. Просто старались не обращать внимания, благо большого урона Чирик со товарищи не наносили. Некоторые бабы даже жалели беспутных пьяниц и иногда приносили им что-нибудь на закуску. Эта троица была вроде булыжника на тропе, о который кто-нибудь да разобьет палец на ноге, — и мешает движению, и оттащить его в сторону трудно, потому как тяжел чрезмерно, да и неохота.

Шоблой заправлял Чирик — высокоинтеллектуальный балбес, хитрый, как змей. Вообще-то его фамилия была Чирков, и он даже закончил три курса юридического факультета. Но потом за пьянку и дебош его оттуда выперли, и пошло-поехало. Поначалу Чирика, который не мог удержаться ни на одной работе больше двух недель, кормили престарелые родители (он был единственным, поздним ребенком, чрезвычайно капризным и избалованным), а когда они ушли на тот свет, он и вовсе покатился под откос, превратившись в «нетрудовой элемент».

И тем не менее Чирик был неглупым малым, хорошо юридически подкованным (все-таки институт дал ему кое-какие знания) и расторопным, особенно в воровских делах. Я небезосновательно предполагал, что именно он является разработчиком тактики своей воровской шайки. Чирик и гоп-компания воровали в основном в отдаленных частях города (опять-таки по мелочам, которые ментам по барабану), но иногда трепали и своих, из родного микрорайона, — больше для понта или из-за элементарной лени, — брали, что лежало без особого присмотра и поближе.

У меня не было сомнений, что нападение на Африкана было совершено Чириком совсем не по той причине, которую он потом везде афишировал. (И то только потому, что это «эпическое» сражение наблюдали местные пацаны, игравшие неподалеку, они и раструбили везде о происшествии.) Какие у старика деньги? Их и на бутылку не хватило бы. В булочную не ходят с полным кошельком. Тем более пенсионеры.

Ан нет, Чирик явно метил во что-то другое. Ведь ни до того, ни после его шайка-лейка не занималась гоп-стопом. За грабеж полагалась статья, поэтому эти три хорька обделывали свои делишки по-тихому, стараясь не привлекать к себе более пристального внимания соответствующих органов. Они не хотели обогатиться и зажить на широкую ногу — им нужно было лишь хорошо выпить и закусить. (Но каждый день.) А на это не требовалось много денег.

Выходит, Чирику кто-то дал наколку на Африкана. И пообещал хорошо заплатить, если тот изымет у старика некий предмет. Но что именно? Или мои домыслы — пустышка? Так думал я, вышагивая в направлении котельной, обслуживающей наш микрорайон. Там находилась «штаб-квартира» этой гопоты — как это ни удивительно, но Юха и Шнырь числились слесарями-сантехниками. Однако на вызовы — по домам — ходили другие, вполне приличные ребята. А этим двум доверяли лишь самые грязные работы, которые они выполняли спустя рукава.

— Где я могу найти Юшенкова? — спросил я мужика, который у входа в котельную что-то варил с помощью газовой горелки; под фамилией Юшенков значился Юха.

Бегать по городу и искать Чирика мне было недосуг, и я решил первым делом навестить его «штаб-квартиру», вполне обоснованно предполагая, что в данный момент этот бездельник находится именно там. Обычно трио шаромыжников квасило с утра до вечера, так что где ж еще им быть?

Сварщик снял маску, посмотрел на меня неодобрительно и коротко ответил, кивком указав на пристройку к зданию котельной:

— Тама они…

На этом наш разговор закончился, и я рывком отворил перекосившуюся дверь. Верно подмечено, что сапожник обычно без сапог — дверь висела только на одной петле, а вторая была оборвана. Приварить ее — дело пяти минут, но это же нужно поработать. И потом, за эту работу никто не заплатит, что для перековавшегося на капиталистический образ жизни пролетария — тем более сантехника — совершенно неприемлемо.

Пристройка исполняла роль слесарной мастерской и была уставлена стеллажами с обрезками труб и металлических прутьев, верстаками, шкафчиками и завалена кранами, задвижками и прочей сантехнической дребеденью. В дальнем ее конце стоял единственный верстак, на котором не валялись металлические обрезки и ключи. Он был чинно-благородно застелен газетой, исполняющей роль скатерти-самобранки.

Дружки-приятели уже были подшофе. Судя по пустой таре, валявшейся на полу, компашка успела оприходовать две бутылки весьма неплохой водки и уже намеревалась откупорить третью. Закуска тоже была не из дешевых: сырокопченая колбаса, рыбий балык, консервированные крабы, буженина, свежие помидоры, маринованные грибы и два хлебных батона. Похоже, шаромыжники отмечали очередную воровскую удачу.

— Привет честнóй компании! — В моем голосе явственно прозвучала ирония.

Однако ее не оценили. И вообще, мое появление сильно не понравилось горе-сантехникам.

— Кто таков? Те чё нада?! — грозно сдвинув жидкие рыжие брови, спросил Шнырь — с виду глист в обмороке.

— Шоколада, — ответил я в рифму.

— Не понял… — Юха с угрозой встал.

Он был рослый, но худой и сильно испитой. Его темное лицо пропойцы было испещрено многочисленными рытвинами — несмотря на прививки, его угораздило переболеть оспой.

— Чирик, я к тебе, — не обращая внимания на грозную позу Юхи, обратился я к третьему, который был, как мне показалось, трезвее своих дружков.

Чирик смотрел на меня исподлобья с тревогой и даже страхом. Видимо, он принял меня за мента. Конечно, нам доводилось сталкиваться — когда живешь в одном микрорайоне, это неизбежно, тем более что Чирик присутствовал на поминках Африкана. Но тогда он уж точно не обращал на меня никакого внимания — не до того было — и вряд ли запомнил.

— Сядь, Юха, не маячь, — тихо обронил Чирик, и верзила послушно опустился на тумбочку, служившую ему табуретом. — Что вы хотите? — спросил он вежливо.

С виду Чирик казался дурак дураком, и только маленькие умные глазки, если хорошо присмотреться, напрочь разрушали эту иллюзию. Если бы не праздный образ жизни и не пьянство, он вполне мог занять какое-нибудь достойное место в человеческом сообществе.

— Говорить. Наедине, — сказал я жестко.

— Ты не мент, — вдруг сделал вывод Чирик.

— А я и не утверждал, что это так.

— Тогда гуляй. Видишь, мы отдыхаем. — Чирик нагло ухмыльнулся. — Я принимаю только по пятницам. Тринадцатого числа.

— Придется нарушить твой график. Разговор будет серьезным.

— Чирик, что он буровит?! — подхватился Шнырь.

— Хочет, чтобы ему рога пообломали, — с угрозой изрек Юха. — Тебе сказали — вали, значит, дуй отсюда… пока трамваи ходят.

— Мужики, я ж к вам по-доброму… — сказал я с ледяной ухмылкой.

Во мне неожиданно проснулся гнев. Он буквально распирал меня изнутри, наливая мышцы необыкновенной силой. Казалось, что я принял тонизирующий препарат типа фенотропила, с которым мне пришлось столкнуться в армии, только гораздо более сильный по своему действию.

— Юха и Шнырь, пошли вон! — Я уже не сдерживался.

— Чего-о?! — Юха сгреб меня за отворот куртки, дохнув в лицо свежим перегаром. — По полу размажу… ик!

Я ударил его коротко, без замаха — под дых. И отшвырнул на руки Шнырю, который и завалился вместе со своим дружком на пол, при этом треснувшись башкой о какую-то железяку. А затем повернулся к закаменевшему Чирику:

— Скажи им, чтобы линяли отсюда. От греха подальше.

— Уходите… — выдавил из себя Чирик, наконец осознавший, что его дела могут пойти совсем худо.

Испуганный Шнырь и еще не окончательно пришедший в себя Юха, которого он поддерживал под руку, поковыляли из мастерской. Я тем временем буравил взглядом съежившегося Чирика. Давил, так сказать, ментально.

— Ну и о чем будет базар? — наконец набравшись храбрости, спросил Чирик.

— О жизни, Чирик, о жизни. Скажи мне, мил-дружочек, кто тебя навел на Африкана? Когда вы втроем якобы собирались добыть у него денежку на опохмел. И что именно было заказано.

Мне показалось, что Чирик мгновенно обледенел. Как в кино, когда человека обливают сжиженным азотом. Даже губы его превратились в две тонкие синеватые полоски. Было понятно, что Чирик сильно испугался. Чего? Или кого?

— Н-не знаю, о чем речь… — выдавил он из себя блеющим голоском.

— Да ладно тебе… — Я снисходительно похлопал его по плечу. — Колись, сучара, иначе пожалеешь.

С этими словами я решительно закрыл дверь мастерской на засов и подошел к большим стационарным тискам.

— Отличный механизм, — сказал я многозначительно и повернул рукоятку. — И винт смазан недавно. Так что все пойдет как по маслу. Чирик, ты женат?

— Н-нет… А что?

— Жаль. Значит, отцовство тебе точно не будет грозить. Если не расколешься. Вот сейчас я зажму твои яйца в тиски и несколько раз поверну рукоятку по часовой стрелке. Яичницу всмятку не обещаю, а вот то, что ты исповедаешься мне, как батюшке в церкви, это я тебе гарантирую. Как тебе такой вариант?

— Вы не посмеете!

— О-хо-хо… — Я схватил его за шиворот и потащил к тискам. — Ты же неглупый человек, Чирик. И знаешь, что серьезные люди в таких случаях зря воздух словесами не сотрясают. А я очень серьезный человек, и мое время мне дорого. Короче говоря, у тебя есть всего лишь одна минута.

Чирик затравленно зыркнул на меня исподлобья и сказал:

— Меня убьют…

— Так это ж только раз, Чирик. Поверь мне, тот организм, о котором идет сейчас речь, для настоящего мужика дороже жизни. И потом, с какой стати тебя должны убивать?

— Меня предупредили, чтобы я держал язык за зубами!

— Так ведь я не побегу кричать на всех перекрестках, что ты поведал мне некую тайну. Все останется между нами. Даю слово. Кто эти люди и что они хотели? Говори, мать твою!..

Чирик опасливо втянул голову в плечи и нехотя ответил:

— У деда нужно было забрать какой-то медальон.

— Ну и?.. Что он собой представляет?

— Мы даже не видели его! Он был под одеждой. Африкан чуть нас не прибил. Никто не думал, что этот дряхлый перец такой здоровый и шустрый.

— Кто выдал заказ?

— Я не знаю этого человека. Клянусь — не знаю! Он дал хорошие бабки, аванс, и объяснил, что нужно сделать. Но у нас вышел облом. Он обещал рассчитаться полностью, когда мы сделаем дело.

— И что дальше?

— Когда я доложил ему, что номер не удался, он сильно огорчился. Однако аванс оставил. Только приказал, чтобы я ни гу-гу. Пообещал, что, если вякну кому-нибудь про это дело, мне крышка. И я поверил ему. Страшный человек…

— И все же ты брешешь, Чирик, как сивый мерин. М-да… Придется освежить твою память…

С этими словами я одной рукой поднял его и усадил на тиски. Мне он показался легким, словно пушинка. Я даже сам немного прибалдел от этого открытия, не говоря уже про Чирика. Он был просто потрясен моей неимоверной силищей. Сам же я был поражен другим — в каждой клеточке моего тела словно заработал крохотный атомный котел. Казалось, еще немного — и я взорвусь, как ядерный заряд.

— Все, все, сдаюсь! — испуганно вскричал Чирик. — Скажу, мамой клянусь, всю правду скажу!

— Говори. Но это твой последний шанс спасти свое мужское достоинство. Попробуй только соврать!

— Я правда не знаю ни его имени, ни фамилии! Но мне известно, где он живет.

— Да ну? Он что, предъявил тебе паспорт?

— Я проследил за ним…

— Понятно. — Я кивнул. — У щедрого клиента и дом полная чаша. Из которой не грех и испить маленько. Не так ли?

— Ну… так, — нехотя согласился Чирик.

— И как это тебе удалось? Я почему-то не думаю, что на свиданку к тебе он припылил на своих двоих.

— У него мерин, навороченный. Но я прыгнул в такси — и за ним. Он живет… — Чирик назвал адрес, и я слегка присвистнул — в этом районе проживало сплошь чиновное ворье и бывшие бандиты, ныне изображающие из себя законопослушных бизнесменов.

— Может, он в гости ездил? — высказал я предположение.

— Я проверял. Все точно, там его хата.

— Значит, хату его ты разведал, а имени не знаешь? Ой, врешь, Чирик…

— Да чтоб мне с этого места не встать! У кого я ни спрашивал, никто не знает, за кем числится этот дом. А в БТИ идти, сами понимаете, мне как-то не с руки. Да и зачем?

— И то верно… Ну что ж, живи, клиент. Само собой, продолжай держать язык за зубами. В том числе и про нашу беседу. Ты не знаешь меня, и мы с тобой никогда не встречались. И своим «козырям» накажи забыть этот день и час. Иначе они и тебя, и себя подведут под монастырь.

Я вышел из мастерской. Юха и Шнырь, отирающиеся возле газосварщика, продолжавшего делать свою работу, проводили меня злобно-тоскливыми взглядами. Обычно так смотрит пес, у которого отняли сахарную кость и дали пинка под зад.

Удар последовал неожиданно — с той стороны, откуда я совсем его не ждал. Еще совсем недавно я чувствовал в себе огромную силищу и почему-то даже перестал удивляться по этому поводу. Мне казалось, что это состояние само собой разумеющееся. Но едва я оказался в сквере, как во мне словно что-то надломилось. Из меня будто вытащили стальной стержень, а затем оглоушили по башке дубиной.

Я схватился за деревце, чтобы не упасть, но оно не выдержало тяжести моего тела, согнулось, и в свои объятия с сердечной мягкостью меня принял газон. Какое-то время я лежал и созерцал над собой голубое небо, хаотически расчерченное древесными ветками, и пушистые тучки, а затем дневной свет начал сереть, будто наступили сумерки, и в конце концов чернильная ночная темень влилась через глаза в мозг, и я улетел в грохочущий мрак.

 

Глава 14

Просто Мария

«А постоим, казачки, за землю Русскую?!» — «Постоим, атаман-батюшка!» — «Сарынь на кичку! Руби антихристов!!! Руби под корень бляжью поросль!»

Лязг железа, разбойничий свист, чьи-то дикие раскосые глаза и кровавая полоса от удара саблей, появившаяся на панцире противника. А затем — сплошное мелькание клинков, тел, светлых и темных пятен вместо лиц, которые вскоре закрыла красная пелена дикой, нечеловеческой ярости…

Вторая картина явила Дикое поле. Высокий, почти в рост человека ковыль тихо шептал и клонился под дуновениями легкого ветерка, скрывая за своими серебристыми метелками притаившихся в засаде казаков-запорожцев. Тесно прильнув к лежавшим лошадям, они даже орлу, парившему в вышине, казались каменной россыпью, настолько неподвижными были казаки.

По степи, по направлению к переправе через Днепр, шел большой татарский чамбул, отряд, во главе с мурзой. За отрядом тащился обоз с награбленным добром и длинная темная змея, составленная из множества человеческих тел. Это была добыча людоловов — полон. Мурза тревожно поглядывал по сторонам и время от времени отдавал приказы, после чего очередной дозор в составе трех всадников срывался с места в галоп и отправлялся на разведку. Мурзу томили дурные предчувствия, и только когда он оглядывался назад, его темные раскосые глаза становились маслеными, а в голове раздавался мелодичный звон золотых монет, которые он получит за свой товар в Кафе, на невольничьем рынке.

Казалось, запорожцев родила сама земля-мать. Их количество было гораздо меньше численности людоловов, и мурза, который потерял самообладание лишь на самую малость, приободрился. Последовал приказ, и татары со свирепостью дикарей и боевым кличем «Алга! Алга!..» ринулись навстречу казакам. Крымчаки были опытными воинами — а других в набег на русские земли и не брали, — поэтому предстоящая сеча, по мнению людоловов, должна была закончиться их победой.

Неожиданно со стороны запорожцев, которые до этого мчались без единого крика и даже возгласа, раздался многоголосый волчий вой. Он был настолько натуральным, что, казалось, на охоту вышла целая волчья стая. Татары мгновенно пришли в замешательство. Некоторые даже начали поворачивать коней, не слушаясь истошных призывов мурзы продолжить атаку. «Урус-шайтан![1] Урус-шайтан!» — кричали испуганные крымчаки. И только наиболее смелые и безрассудные продолжили свой путь, пока не столкнулись с казаками.

«Хех! Хех!..» Сабли в обеих руках разили без промаха. Ни один вражеский клинок не мог проникнуть сквозь жалящее насмерть колесо, образованное двумя саблями-карабелами. Из груди время от времени вырывался волчий вой, и татары практически без сопротивления, с криками «Урус-шайтан!» разлетались перед конем, как чайки, присевшие отдохнуть на пашне. Он был без рубахи, с одним нательным крестом, но ни сабля, ни стрела не могли пробить его защиту…

— Держите его, держите, черт вас побери! — Чей-то зычный голос вырвал меня из кровавого месива человеческих тел, заглушив крики и звон оружия.

На меня кто-то навалился, и когда я открыл глаза, то увидел перед собой чертовски соблазнительную девичью грудь с розовым соском, которая нахально выглядывала из-под белого халата. Я невольно ахнул, но не сделал ни малейшей попытки освободиться. «Неужто девки хотят меня изнасиловать?» — мелькнула в абсолютно пустой голове одинокая и совершенно глупая мыслишка. Но тут в поле моего зрения вплыл солидный мужик, тоже в белом халате; он посмотрел мне в глаза и скомандовал не без иронии:

— Люся! Слазь с парня. Ишь, прильнула… Он уже пришел в себя и успокоился.

Девушка — это была медсестра, это я уже понял, — как мне показалось, исполнила этот приказ с явной неохотой. Поправив растрепанные волосы, она кокетливо глянула на меня и скромно отошла в сторонку. У нее была и напарница, тоже сестричка, но, в отличие от Люси, худосочная и миниатюрная. В общем, из породы современных тинейджеров. Она держала мои ноги.

— Ну вы, батенька, даете… — благодушно сказал мужик — конечно же врач. — Вас привезли сюда совсем никаким, почти бездыханным, мы уже хотели отправить в реанимацию, и тут вы устроили такой концерт… Чисто тебе половецкие пляски. Ну-ка, сейчас проверим пульс, послушаем…

Я покорно исполнял все его указания: «Дышите глубже, не дышите, повернитесь на бок…» — пока врач не оставил меня в покое.

— Что со мной, доктор? — спросил я, когда он закончил свои манипуляции.

Врач выглядел озадаченным.

— Более здорового человека последние десять лет я еще не встречал, — сказал он таким голосом, словно сожалел, что я не полная развалина. — И тем не менее полчаса назад вы выглядели доходягой — пульс слабый, ниточный, дыхание поверхностное, неглубокое, тело синюшное…

— И все-таки?..

— Не знаю, — откровенно признался врач. — Это первый случай в моей практике. А когда вам сделали укол, чтобы поддержать сердечко, вот тут вы и начали выкидывать антраша. Кстати, вы, случаем, не проживали за рубежом?

— Почему спрашиваете?

— Ваш «концерт» сопровождался не только «танцами» на постели (в горизонтальном положении), но еще и звуковым сопровождением. Вы что-то кричали, но на каком языке, я так и не понял, хотя знаю и латынь, и английский, и немного маракую по-французски.

— Да свой я, доктор, свой… — Я устало откинулся на подушку. — Что со мной случилось, понятия не имею. Словно молнией сразило. Как я сюда попал?

— Вам сильно повезло, что нашлась сердобольная душа, народ-то наш стал черствым и неотзывчивым на чужую беду и боль. Многих можно было бы спасти, окажи им помощь вовремя. Человеку стало плохо, он упал на глазах прохожих, но его словно не замечают, торопятся побыстрее пройти мимо…

Похоже, доктор обладал философическим складом ума, потому что он развлекал меня лекцией на отвлеченные темы минут пять. Но затем глянул на свои наручные часы, спохватился и закончил речь следующими словами:

— Извините, мне пора. В тумбочке ваши документы… и деньги. Проверьте, вроде ничего не пропало. Кстати, мы поместили вас в отдельную палату… мм… — пожевал он губами. — Ну, вы понимаете…

— Естественно. Не сомневайтесь, я все оплачу.

— Вот и ладушки! — обрадованно воскликнул доктор. — Полежите у нас день-другой, за вами нужно понаблюдать. Сдадите анализы… ну и все такое прочее. Я распишу. А пока пообщайтесь со своим ангелом-хранителем… — Он приятно улыбнулся и вышел.

Что ж, понятно, почему я оказался не в коридоре какой-нибудь затрапезной больнички на скрипучей койке времен развитого социализма, а в светлой современной палате с телевизором и картиной на стене. Все дело в моем портмоне, где лежало около двух тысяч долларов и немного рублей. Это был остаток денег, которые мне пришлось потратить на юридические процедуры по вступлению в наследство. Как оказалось, сия процедура была отнюдь не дешевой.

Дверь тихо отворилась, и в палату вошла девушка. Это явно была не медсестра, потому что белый халат она лишь накинула на плечи. Осторожно ступая, словно боясь поскользнуться, девушка подошла к кровати и, встретив мой взгляд, спросила:

— Как вы?

— Были времена, когда чувствовал себя гораздо лучше. Так это вы… спасли меня?

— Ну уж, спасла… Просто вызвала скорую. Я шла за вами, когда это все приключилось.

«А почему тогда решила сопровождать меня в больницу?» Этот вопрос уже вертелся на кончике моего языка, но девушка словно подслушала мою мысль и сказала:

— Они хотели отвезти вас во вторую городскую, но я настояла на центральной. Здесь и врачи опытней, и условия лучше.

— Понятно. Огромное вам спасибо. Я ваш должник. Что же вы стоите? Присаживайтесь. Вы никуда не торопитесь?

— В общем… нет. — Она присела на краешек стула. — Вы уж извините, но мне пришлось назваться вашей родственницей. Иначе врач скорой не разрешил бы сопровождать вас до места.

— Что ж, в какой-то мере все мы, люди, родственники, если считать предание про Адама и Еву не мифом, а истиной в первой инстанции. И как вас зовут, мой ангел-хранитель? Не смущайтесь, так назвал вас мой лечащий врач.

— Мария.

Еще одна Мария, вспомнил я разбитную Маруську. Везет мне на это имя… Только если вторая — пламень, то эта похожа на Снежную королеву.

— Понял. Просто Мария… — Я улыбнулся. — Алексей. Можно Алекс.

— Очень приятно, — вежливо сказала девушка, но особых эмоций на ее светлом — точнее, просветленном — лице я не заметил.

Она была какая-то странная — несовременная, что ли. Серые с голубизной глаза, удивительно доброжелательные и в то же время серьезные, длинные густые ресницы, не отяжеленные хлопьями черной краски, как у нынешних модниц, овальное чистое лицо почти без макияжа (ну разве что самую малость), темно-русые волосы, сплетенные в короткую, но толстую косу, слегка тронутые кармином губы…

Короче говоря, возле моей постели сидела почти тургеневская девушка. Только взгляд ее нельзя было назвать нежным. Она смотрела на меня спокойно и несколько отрешенно, но с достоинством и внутренней силой, которую я подметил сразу же, заглянув в ее серые бездонные глаза-озера.

— Вы живете в нашем микрорайоне? — спросил я для завязки разговора. — Странно, но я никогда прежде вас не встречал.

— Мы переехали недавно… из другого города.

«Мы»… Неужто она замужем?! Эта мысль мне почему-то сильно не понравилась. Наверное, мои эмоции отразились у меня на лице, потому что она поспешила добавить:

— Родители купили квартиру…

— А… Понятно. Работаете?

— Нет. Ищу работу.

— Значит, вы мой товарищ по несчастью. Я тоже безработный.

— По вам не скажешь.

— Это я маскируюсь… для работодателей. Они все прилично упакованы, поэтому не очень хорошо относятся к тем, кто плохо одет и бедно выглядит. Короче говоря, встречают по одежке.

Девушка улыбнулась, пожалуй впервые. Ее улыбка была светлой и бесхитростной.

— Я заметила, — сказала она.

— Удивляюсь, как это вас до сих пор не взяли…

— Почему удивляетесь?

— С вашими данными, по-моему, найти работу несложно.

— Вы мне льстите. Спасибо. Но я уже вышла из того возраста, который должен быть у секретарши. И потом, работа «принеси-подай» не для меня. Служить и прислуживать — разные вещи.

Да, действительно, по моим прикидкам, ей стукнуло никак не меньше двадцати пяти лет.

— Кто бы спорил… — ответил я и вернул ей улыбку как можно сердечнее.

Вдруг я почувствовал, что где-то внутри меня заработал насос. До этого я был вялым и сам себе казался старой развалиной, а кровь в жилах словно превратилась в желе. Но теперь она буквально забурлила и понеслась по артериям, как горная река в половодье. Решение, которое до сих пор едва брезжило — как солнце среди туч, — вызрело и сформировалось моментально, и я сказал:

— Мария, пожалуйста, дайте мне мою одежду. Думаю, она находится вон в том шкафу. — Я показал. — Не так ли?

— Так. Но зачем?

— Мне нужно домой.

— Вы в своем уме?! Вам нужно лежать. Вас должны обследовать.

— Я в порядке. Это у меня после ранения, — соврал я не моргнув глазом. — Лечению не поддается.

Недоверчиво поглядывая на меня, Мария достала одежду и обувь из шкафа, и я быстро оделся. Девушка из деликатности смотрела в окно. В какой-то момент я пошатнулся, и она быстро подхватила меня под руку.

— Вот видите, вы еще слишком слабы, — сказала она с осуждением.

— Терпеть не могу больниц, — ответил я вполне искренне. — Дома я быстрее восстановлюсь. Только у меня есть к вам просьба.

— Я слушаю.

— Дайте слово, что не откажете.

— Ну, не знаю… Возможно…

— Вы не могли бы проводить меня до дому? А за это я угощу вас отменным кофе. Я, знаете ли, большой спец по части приготовления этого божественного напитка. Ну как, договорились?

Девушка заколебалась.

— Пожалуйста… — Я смотрел на нее умоляюще. — Это чтобы я снова не кувыркнулся где-нибудь посреди улицы.

Коротко вздохнув — мол, куда денешься, — девушка согласно кивнула. Я вышел из палаты и направился к медсестре, которая увлеченно разглядывала какой-то женский журнал. Это была та самая Люся, что вообразила меня матрасом. Ее тугая грудь так и рвалась наружу, и я вздохнул с вожделением, позавидовав тому, кому привалит такое большое и упругое счастье.

— Вы куда?! — всполошилась она.

— Тихо, тихо, рыбка золотая… — Я достал из кармана портмоне. — Сколько я должен за сутки и за лекарства?

Она сказала. «Круто…» — подумал я, услышав сумму, но возражать не стал. Я отсчитал энное количество зелени и положил перед ней на стол.

— А это лично тебе, детка, — сказал я, сунув ей в карман тысячную купюру; этими щедротами я по привычке «застолбил участок» — вдруг у меня образуется свободный вечерок, а пойти в кабак будет не с кем. — Купишь пряников… к чаю. Где тут у вас выход?

Обалдевшая от моих щедрот медсестра молча указала на дверь, и мы с Марией благополучно покинули ЦКБ — так именовалась центральная городская больница. У ворот больницы я вызвал по мобильному телефону такси, и вскоре мы уже стояли у подъезда моего дома. Все это время я изображал слабого и немощного и опирался на плечо Марии. Мне не хотелось ее отпускать, не познакомившись поближе. Ее присутствие рядом и возбуждало, и успокаивало меня.

Она не стала ломаться и изображать из себя недотрогу — «Ой, что вы, что вы! Как можно зайти в квартиру к незнакомому мужчине?! Мало ли что у него на уме. Нет-нет, я не такая, я жду трамвая…» — и мы вошли в подъезд без лишних словопрений.

— Вот в этом гнездышке я и живу, — сказал я, когда мы прошли в гостиную, и поторопился добавить: — Один как перст.

К моей вящей радости, благодаря уродливому грабителю я навел в квартире потрясающий порядок, который был вовсе мне не свойствен. Моя квартира выглядела как музей — идеальная чистота, нигде не видно ни одной лишней вещи (даже носков, которые валялись по всем комнатам), а кухня так вообще была похожа на ту, что показывают по телевизору в рекламных роликах.

— Что-то вы не очень похожи на безработного… — молвила Мария, когда мы прошли на кухню и я быстро приготовил бутерброды с красной икрой, поставил на стол вазу с ананасами, киви и апельсинами и бутылку шампанского.

Шампанское осталось у меня после визита некой дамы, предпочитавшей более крепкие напитки. Я совсем про него забыл, и сейчас оно очень пригодилось. Мария смотрела на мои приготовления с нескрываемым скепсисом, и я понимал ее — мужик готовится к охмурёжу, но ему все равно светит облом. Однако я был уже далеко не мальчик и хорошо знал, что дорогу осилит идущий. В общем, лиха беда начало. Поживем — увидим.

— А я подпольный миллионер. — Я беззаботно улыбнулся. — Все, что вы здесь видите, накоплено непосильным трудом. Но пока «мои финансы поют романсы», как говорится в одном шлягере, и вместо дорогой черной икры приходится употреблять красную. Кризис, мадемуазель. Да-с.

— Между прочим, вы приглашали меня на кофе…

— А я разве сказал, что кофе отменяется? Отнюдь. Но сначала шампанское. Вы моя спасительница, и я буду неблагодарным негодяем, если не воздам должное вашей доброте и человечности. Тем более что мне нужно немного взбодриться после всех моих перипетий. А еще мне хочется, если честно, познакомиться с вами поближе.

— Ну что ж, вы убедили меня… — Она загадочно улыбнулась.

Я разлил шампанское по фужерам (между прочим, девятнадцатого века, в чеканной серебряной окантовке — наследство от прадеда), и мы выпили. Вернее, я выпил; Мария лишь отхлебнула несколько глотков. А мне и впрямь требовалось простимулировать свою нервную систему, она почему-то была в большом напряге.

— Я так поняла, вам пришлось повоевать? — вдруг спросила девушка, глядя на меня с сочувствием.

— Угадали. Впрочем, угадать несложно. Мое поколение было расстреляно сначала перестройкой, а затем войной. Скольких друзей я потерял…

— У меня в горах погиб брат… — Серые глаза Марии вдруг потемнели, и в них появился стальной блеск.

— Когда?

Она сказала. Я неожиданно заволновался: ее брат находился там в одно время со мной.

— В какой части он служил? — спросил я, невольно затаив дыхание.

— Саша был десантником.

— Рота, батальон?..

Мария ответила. У меня по спине неожиданно побежали струйки холодного пота. Моя рота! Кто?!

— К-как… как его фамилия? — спросил я, едва поворачивая деревянный язык.

Наверное, я сильно изменился в лице, потому что Мария посмотрела на меня с удивлением:

— Чернавин… Саша Чернавин.

Кровь хлынула мне в голову и застучала в висках. Чернавин! Сашок… Мы прозвали его Зарубой. Он числился снайпером, и приклад его винтовки был сплошь в зарубках. Так он отмечал тех, кто попадал в визир оптического прицела его СВД.

Я молча встал и прошел в гостиную. Там я долго рылся в секретере, пока не нашел свой дембельский альбом. Раскрыв его на нужной странице, я положил альбом перед Марией, отошел к окну и закурил. Позади раздался то ли удивленный возглас, то ли всхлип. Я не решался обернуться. Я чувствовал себя виноватым.

В тот памятный поиск мои парни ушли без меня. Я получил совершенно пустяковое ранение и вполне мог остаться в строю, но уж больно приглянулась мне сестричка из медсанбата, из новеньких, и я решил немного поволынить, поваляться на белых простынях под присмотром этой юной гурии.

Как потом выяснилось, задание провалил возглавивший разведгруппу молодой и необстрелянный старлей, которого прислали из штаба округа, сын какой-то важной шишки, приехавший за званиями и орденами.

Ему нужен был всего лишь один разведпоиск, чтобы потом вернуться на Большую землю и расписывать свои «подвиги» перед штабными и штафирками. Не получилось. Из-за его неопытности и повышенного самомнения разведгруппа попала в засаду, и он был убит одним из первых. А Сашок — Заруба — последним. Он прикрывал отход. Потом Чернавина наградили орденом (посмертно), потому что он буквально завалил трупами бандитов русло пересохшего ручья, по которому уходили десантники.

— Это… вы? — Голос Марии был хриплым и очень тихим.

— Да. Он служил в моем отделении.

Мы сфотографировались на перроне вокзала, где нас ждал эшелон, — все живые, здоровые и веселые. Война казалась нам легкой прогулкой. Может, потому, что мы всю дорогу, не просыхая, квасили ханку, несмотря на грозные предупреждения командиров. Впрочем, и наши командиры не сильно от нас отставали. Уж они-то точно знали, что их ждет впереди, — почти все старшие офицеры прошли первую чеченскую кампанию, а некоторым «посчастливилось» повоевать и в Афгане.

— Как он погиб? — спросила Мария.

Ее лицо было бледным, а взгляд, казалось, прожигал меня до самого нутра.

— Разве вам не сообщили?

— В общих чертах. Я хочу знать все.

Все… Легко сказать… Я давно выбросил эту проклятую войну из головы, но она упрямо пыталась найти мельчайшую щелку, чтобы залезть в мозги и снова и снова бередить их страшными видениями. Как я могу рассказать этой девочке то, о чем боялся даже думать? И разве можно описать зверства ваххабитов и то, какими становились пай-мальчики, попав в эту кровавую мясорубку? В любом человеке спит первобытный зверь, и если его разбудить, то мало никому не покажется…

Я врал, правда не без вдохновения. Конечно же Сашок в моем рассказе выглядел героем, рыцарем без страха и упрека. Чтобы не поведать о том, как и что было на самом деле, я больше рассказывал про наш быт, о друзьях-товарищах, о последнем бое Сашки и о том, почему я не лег рядом с ее братом. Эта часть моего повествования выглядела как покаяние, но, похоже, Мария поняла, чем я терзаюсь, и сказала:

— Алексей, вы ни в чем не виноваты. Так получилось. От судьбы не уйдешь…

Да уж, судьба-судьбинушка… Умеешь ты подбрасывать загадки. Например, в лице Марии. Как могло так случиться, что именно сестра Зарубы оказалась в нужный момент в нужном месте и выступила в качестве моего ангела-хранителя?

Наверное, мое волнение передалось и амулету, который презентовал мне Пеха. Я почувствовал уже знакомое жжение в районе груди — там, где висел медальон. Опять?! Я невольно поморщился и слегка наклонился вперед — так, чтобы медальон не касался тела. Доставать его, чтобы он оказался поверх рубахи, было неудобно перед гостьей.

Однако она заметила мое телодвижение и нахмурилась. В одно мгновение в ней что-то изменилось. Мне вдруг показалось, будто Мария и впрямь сказочная Снежная королева, потому что от нее словно пахнуло морозом. Внезапно посуровевшие глаза девушки сначала проинспектировали — точнее, просканировали — мою голову, а затем ее взгляд опустился ниже, и я почувствовал, что медальон внезапно остыл. (Впрочем, он и не был горячим; это было, как я уже знал, всего лишь наваждение.)

— Почему вы так смотрите на меня? — спросил я удивленно.

— Нельзя совмещать несовместимое, — загадочно ответила девушка. — Это очень опасно.

— Пардон — не въехал… О чем речь?

— Аура вашей квартиры не приемлет тот оберег, который вы носите на груди.

Оба-на! Приехали. Она что, видит сквозь одежду? И при чем тут аура?

— Вы что, экстрасенс? — спросил я c подковыркой.

— Да, у меня есть некоторые способности… — спокойно ответила девушка. — Поэтому советую избавиться от оберега как можно скорее. Или вам нужно переехать на другую квартиру. Иначе в один прекрасный момент две разнонаправленные силы сойдутся в последней битве. И вы или сойдете с ума, или останетесь калекой на всю оставшуюся жизнь.

— Послушайте! — вскричал я рассерженно. — Что вы несете?! Аура… оберег… силы сойдутся в последней битве… и выйдет мне кирдык. Просто карманный Армагеддон какой-то. Это же чушь! Вы и впрямь во все это верите?

— Алексей, я действительно чувствую, что вас окружает зло, — мягко сказала Мария. — Оно везде, но оберег просто фонтанирует злобными флюидами. Понимаю, в это трудно поверить, но я желаю вам, боевому товарищу моего бедного брата, добра. Послушайте меня, пожалуйста. Это же так просто. Если для вас этот оберег очень дорог, снимите его и положите в какую-нибудь металлическую шкатулку. И сразу почувствуете, что вам стало гораздо легче.

— Ладно, сниму… потом, — буркнул я, чтобы не вдаваться в дальнейшую полемику. — А пока сварю кофе… как и обещал.

«Просто Мария» оказалась экстрасенсом! Час от часу не легче. В последнее время меня окружают сплошь колдуны, знахарки, сатанисты, Фредди Крюгеры, бандиты, а теперь еще и экстрасенсы. За что?!

Издав этот «крик души», я принялся колдовать над кухонной плитой, и вскоре кухню наполнил восхитительный запах кофе.

За окном опускались сумерки. Что ж, еще один день можно вычеркнуть из жизни. Вычеркнуть без сожалений — больно уж хлопотным он выдался. Впрочем, как знать, может, когда-нибудь я буду вспоминать его с благоговением и ностальгией…

 

Глава 15

И снова «Фредди»

Ночь выдалась беспокойной. Я три раза поднимался и выходил на кухню покурить, чего раньше в ночное время никогда не случалось. (За исключением армейских будней. Там, если сидишь и не куришь, а просто отдыхаешь, значит, ты бездельничаешь, и отцы-командиры всегда найдут тебе работенку, чтобы жизнь не казалась медом. Поэтому смоление цигарки в любое время дня и ночи вошло в привычку.)

Мария ушла в десять часов вечера, когда уже совсем стемнело. Наверное, я мог бы ее оставить на ночевку, возможно, и она была бы не против, но между нами стоял образ Сашки Чернавина, ее покойного брата, и мне вовсе не хотелось выглядеть подлецом в его глазах. Я вдруг подумал, что упокоившиеся могут за нами наблюдать; конечно же это был бзик, но в последнее время я стал замечать, что становлюсь чересчур суеверным. Поэтому я решил оставить все как есть и не форсировать события, хотя девушка сильно запала мне в душу. Несмотря на строгий вид, от нее исходило мягкое душистое тепло, словно от сдобной булочки, которую только что достали из печи.

У меня были женщины, не одна и не две, но я относился к своим любовным приключениям чересчур легко, не желая обременять себя какими-либо обязательствами. Впрочем, девушки и сами не очень рвались надеть на себя семейный хомут. Видимо, что-то сломалось в современной жизни, и семья уже не была самой большой ценностью, как прежде, у наших стариков. Молодежь (а я уже считал себя едва не дедом) жила по принципу собачьей стаи — побегали, порезвились, по-быстрому совокупились и разбежались до следующего раза. Никаких принципов и обязательств. Похоже, скоро мы вообще превратимся в животных, смыслом жизни которых будет лишь добрый харч и разные житейские блага.

Но Мария точно была не такой. Понятное дело, я мог ошибаться, однако сердце мне подсказывало, что она является приятным исключением из общего правила. И этот момент вносил сумятицу в мою бедную душу, которая и так была переполнена терзаниями и сомнениями.

Я курил и думал. Нет, не о Марии. С ней все было ясно — она должна быть в стороне от моих проблем. Я размышлял о том, что мне дальше делать. Внезапная слабость и обморок не только внесли коррективы в мои планы, но и заставили взглянуть на ситуацию по-новому. Может, и впрямь нужно прислушаться к совету Георгия Кузьмича и сходить в церковь? Я уже несколько раз намеревался это сделать, но что-то меня сдерживало.

Оберег я все-таки снял, как посоветовала Мария, и положил его в железную шкатулку. Легче от этого мне не стало, хотя, если честно, перышко, подаренное Пехой, уже начало меня пугать. Что-то было с ним не так. И вообще — со мной творилось нечто непонятное.

Я уже определил, когда начались эти непонятки, — после смерти Африкана. По здравом размышлении я начал подозревать, что старик заколдовал меня. Но это было нелепо, невероятно! От всей этой истории попахивало мистикой. Да что там попахивало — несло как из выгребной ямы!

Мистика занимательно смотрится только в кино. Но когда она вторгается в жизнь человека, в ней нет ничего хорошего.

Судя по тому, что сказала Мария, в моей квартире сплелись две враждебные мистические силы. Одна — как я понимал — это перышко Пехи, вторая — аура самой квартиры. (Не исключено, что навеянная Африканом, потому как до этого никакой чертовщины в моем жилище не наблюдалось.) С одной стороны, вроде бы все лежит на виду — не исключено, что амулет моего боевого друга имеет отношение к религии вуду. Что само по себе является дьявольщиной. Читали, знаем. Ну а касаемо Африкана, колдуна-характерника, так здесь вообще все понятно. Его дух (чистый или нечистый, поди знай) пропитал нашу квартиру от потолка до пола. И когда эти два враждебных начала столкнутся…

Я потушил окурок и пошел под холодный душ — чтобы остудить голову, которая разогрелась от мыслей словно утюг. Все равно уже начало светать, а сна не было ни в одном глазу. Физически я уже восстановился полностью, однако голова все еще была тяжелая, но журчание воды постепенно настраивало мой мыслительный процесс в нужном направлении. Я вдруг понял, что меня загоняют в угол и если не проявлю инициативу, а буду исполнять роль жертвы, то мне придет конец.

Это ясное осознание ситуации пришло откуда-то со стороны; оно вплыло в мозги как светлое облачко и спросило: «Мужик ты, Алекс Богданов, или чмо?!» Все это время я плыл по течению, лишь фиксируя события и уворачиваясь от тумаков. Действия врага нужно упреждать. И если раньше я изображал из себя частного детектива, то теперь мне нужно стать терминатором.

То, что моим противником является Воловик, я уже почти не сомневался. Но почему этот сукин сын не пришел ко мне и не сказал: «Так, мол, и так, Алексей Михайлович, у меня есть к вам предложение…»? Конечно, что представляет собой оберег Африкана, за которым идет такая кровавая охота, я понятия не имел. И все равно, по крайней мере, мы потолковали бы с Воловиком и, глядишь, пришли бы к какому-нибудь консенсусу. А теперь между нами гора трупов и состояние официально необъявленной войны.

Открыв холодильник, я тяжело вздохнул — там стояла лишь одна мамкина капуста. При всем уважении к овощам и фруктам, ими не насытишься, тем более что я сильно проголодался. Мой организм буквально вопил, бунтовал каждой клеточкой, требуя существенного подкрепления. Наверное, виной тому был вчерашний упадок сил.

Я едва дождался девяти утра. Все это время я пил чай, чтобы обмануть чувство голода. Но голодный спазм отпускал меня на считаные минуты, а затем снова впивался своими острыми когтями в стенки желудка, да так, что я уже готов был сожрать даже капусту, хотя перед глазами у меня стоял кусок жареного мяса.

Дверь Маруськиного заведения была закрыта. Я сначала звонил, потом начал стучать кулаком, а затем и вовсе, разозлившись, пнул ее несколько раз ногой.

— Какая зараза ломает дверь?! — Маруська вылетела из кафе, словно разъяренная фурия.

— Не зараза, а некий Алексей Михайлович Богданов.

— Ты?!

— А что тебя удивляет? Я ведь тоже холостяк, как и большинство твоих клиентов. Хочу позавтракать.

— Разбежался… У меня сегодня банкет. Так что завтрак отменяется.

— Маруська, ты хочешь, чтобы я умер голодной смертью? Дай хоть кусок буженины. Иначе упаду на ступеньки «Минутки» и не встану.

— А и правда, ты что-то чересчур бледный… Заболел, что ли?

— Вроде того. Вчера скорая забирала.

— Ах ты господи! — закудахтала Маруська. — Что же раньше-то не сказал?

— Вот я и говорю.

— Входи, входи, зайчик! Ужо для тебя я что-нибудь найду…

Спустя полчаса, рассказав Маруське о своих больничных злоключениях (это было непременной прелюдией перед принятием пищи), я уплетал жаркое, да так, что за ушами трещало. У Маруськи глаза полезли на лоб, после того как я два раза попросил добавки. А когда под кофе я стрескал миску пирожков с капустой, она и вовсе офигела.

— Ты точно больной, — сказала Маруська. — Обжорством. Я читала, что у каждого человека внутри сидит ген обжорства. Обычно он спит, но когда просыпается, то человек пухнет как на дрожжах, и никакие диеты ему не помогают.

— Это у меня от стресса. Надеюсь, потом зловредный ген снова уснет. Иначе у меня не хватит никаких денег, чтобы его прокормить.

— Хватит, ты теперь богатенький Буратино.

Я понял, что и до Маруськи дошли слухи о завещании Африкана и о том, что я стал миллионером.

— Богатство человека — это его друзья, — ответил я ханжеским тоном. — Вот ты, например. Приютила меня, обогрела, накормила…

— Не бесплатно! — отрезала Маруська.

— Кто бы сомневался… — Я ухмыльнулся. — Ты своего никогда не упустишь.

— Перестань измываться над бедной беззащитной женщиной! Тебя бы в мою шкуру. Ты даже не представляешь, как все это благополучие достается, какой ценой. Менты задолбали. А там еще пожарники, санэпидемстанция, налоговая… Чтоб им всем пусто было!

— Плачь больше, деньги слезу любят. Но я понимаю тебя, — поспешил я добавить, потому что Маруська начала заводиться; это можно было понять по тому, как ярко вспыхнули ее глазищи. — Одинокой женщине всегда тяжело, а уж тебе — и подавно. Мелкий бизнес в нашей стране — это как чемодан без ручки. И тащить его невыносимо тяжело, и бросить жалко.

— Жалеешь меня?

— Конечно. Ты же мой друг.

— А ты женись на мне. И сразу мне станет легче. Да и тебе тоже. Вдвоем чемодан тащить сподручней.

— Тебе что, швейцар срочно понадобился? Так я могу порекомендовать надежного человека.

— Да иди ты!..

— Маруська, я не думаю, что ты это серьезно сказала — насчет женитьбы. Я пока не готов к таким свершениям, а ты, насколько мне известно, мужиками уже объелась. И вообще, мы с тобой как в той известной песне поется: «…наша нежность и наша дружба сильнее страсти, больше чем любовь».

— Ну да, вам, мужикам, хорошо так говорить… Приходишь домой в двенадцатом часу ночи уставшая как собака, а там и постель согреть некому, не говоря уже о чем-то большем.

Чтобы не усугублять ситуацию, я промолчал, лишь тяжело вздохнул и покивал, тем самым соглашаясь с Маруськой, что ее жизнь мрачна и безрадостна и нет никаких намеков на перемену.

— А в нашем микрорайоне еще одна паршивая новость… — сказала Маруська после небольшой паузы.

— Если ты о повышении оплаты за коммунальные услуги, то это уже далеко не новость. Власть имеет нас как хочет. Во всех позах.

— Нет, я не об этом. Чирик помер.

— Как?! — воскликнул я, сраженный наповал.

Еще вчера он был при полном здравии и, судя по его наглой мордуленции, даже не помышлял о близкой кончине.

— Молча, — ответила Маруська. — Нажрался своей водяры и врезал дуба. Под забором. Утром его обнаружил сторож супермаркета. Жалко парня…

Воловик занялся зачисткой… Все концы обрубил. Теперь к нему даже на хромой козе не подъедешь. Ни одного свидетеля. Вот гад!

— Это его-то жалко? Ну ты даешь… Никчемный человечишко, вор и пьянчуга.

— Какой ты жестокий! — рассердилась Маруська.

— Не жестокий, а справедливый. Два года назад кто-то забрался в твою «Минутку» и вынес всю железную посуду. И если бы я не сообразил, что она находится в пункте приема металлолома, и не взял «жучка», который им заведует, за горло, то это воровство вылилось бы тебе в хорошую копеечку. Не догадываешься, кто были эти воры?

— Догадываюсь… — буркнула Маруська. — И все равно мне жалко его.

— Вольному воля… Может, ты и права. Пусть теперь его судит другой судья. Ладно, мне пора. Вот денежка. Спасибо, что спасла меня от голодной смерти.

— Я не тебя спасла, а дверь кафе. Иначе ты ее просто вынес бы.

— И то верно… Подставляй щечку. Видишь, моя благодарность не знает границ.

— Иди уже… подлиза.

Погода была чудесной, и жизнь показалась мне гораздо светлее и приятнее, чем с раннего утра. Но тут мне на ум пришел Чирик, и я помрачнел. Хорошо бы заглянуть в заключение медэксперта… Я был почти уверен, что смерть Чирика приключилась не только от водки. Может, поинтересоваться у Завенягина?

С какой стати? Не хватало, чтобы он начал подозревать меня в смерти еще и этого ворюги. Пусть его. По крайней мере, смерть Чирика послужила мне очередным напоминанием: бди, Алекс Богданов, бди днем и ночью, чтобы и тебя не понесли вперед ногами. Но самым паршивым было то, что я не мог даже попросить защиту. Мне нечего было предъявить ментам, кроме своих догадок и умозаключений.

А еще из головы у меня не выходила «просто Мария». Если ночью мои мысли были сосредоточены на другом, то сейчас ее образ будто нарисовался передо мной — светлый и прозрачный. Уходя, она не оставила мне номера своего телефона. Сказала лишь: «Я сама позвоню…» Мне не хотелось быть чересчур назойливым, и я сделал вид, что поверил ей. Но мне почему-то подумалось, что наша случайная встреча была первой и последней. К концу вечера Мария вдруг стала холодной и отчужденной. Неужели я сделал промашку, не предложив ей остаться на ночь?

Такое случается. Женщины народ мнительный. Видя мою инертность, она могла подумать, что не нравится мне. Тем более что я вел себя чересчур по-джентльменски. Но иначе я не мог. Ведь она была сестрой моего боевого друга. А после того как это выяснилось, наша встреча и вовсе превратилась в поминки. Тут уж стало не до веселья и тем более — не до кобеляжа.

— Парниша! Ау!

Голос над самым ухом заставил меня вздрогнуть.

Я оглянулся и увидел запыхавшуюся Милочку Кошкину.

— Уф! Еле догнала тебя… — Она достала из сумочки кружевной платочек и помахала им, словно веером. — Ты куда так торопишься? Никак чайник на включенной плите забыл?

— Почему ты так решила?

— Знакомая ситуация.

— Ошибаешься. Просто я позавтракал в «Минутке» и теперь хочу поваляться, чтобы жирок завязался.

— Небось Маруська для тебя накрыла дастархан как для самого дорогого гостя. Она давно на тебя глаз кинула, это все знают. Маруське давно замуж пора, но, увы, ей попадаются только ветреники — такие, как ты.

— Между прочим, я не замечал, что Маруська имеет на меня виды.

— А это потому, что все мужики тупые. Вас нужно брать за рога, как баранов, и вести под венец. Иначе вы никогда не отелитесь и не сподобитесь на решительный шаг. Мужику проще прикинуться дурачком, чем брать на себя ответственность за семью.

— Да ты, Милка, философ. Книжки, случаем, не кропаешь?

— Времени нету. Бегаю за такими, как ты, чтобы копейку заработать. Почему не звонишь? Ведь обещал.

— По поводу?..

— Вот! Я же говорила, что мужиков нужно брать за рога. Повод у нас с тобой один, к сожалению, — продажа квартиры, доставшейся тебе в наследство.

— Не продается! — отрезал я решительно.

— Алекс, ты в своем уме?! Знаешь, сколько за нее дают?

— Не знаю и знать не хочу.

— Хамите, мальчиша. Когда я озвучу сумму, ты выпадешь в осадок. Я раскрутила клиента на всю катушку. Потом оценишь. Ну что, говорить?

Милка выдержала театральную паузу и выпалила:

— Двести пятьдесят тысяч! Чистыми! Евро! Это же… ну просто кайф!

Я был поражен. Деньги и впрямь были огромные. На одни дивиденды от этой суммы можно жить припеваючи до самого «дембеля» — когда в доме сыграют похоронный марш. Я спросил:

— И кто этот богатенький милостивец?

— Какая тебе разница? Такие деньжищи…

— А все-таки?

— Пока не знаю. Мне этого человека не представили. Я работаю с его доверенным лицом. Это адвокат, фамилия Пистемеев. Пока суть да дело, пока ты там телился и не звонил, мне пришлось изворачиваться и врать, что сумма тебя не устраивает. Представь себе, Пистемеев связался со своим клиентом, и тот согласился на мои условия, не торгуясь!

Мне все стало ясно. Квартиру хочет купить Воловик. Решил действовать не мытьем, так катаньем. Видимо, он уверен, что свой медальон-амулет Африкан спрятал где-то в квартире. Может, и впрямь продать? В нашем городе двести пятьдесят тысяч евро за нее точно никто, кроме него, не даст — у нас, чай, не Москва, — а вторая квартира мне и на фиг не нужна. И потом, купив насле