Под покровом ночи жар пустыни сменился синей свежестью, опустившейся на долину. Поднявшийся ветер сдувал с дюн ленты песка. Поначалу путники принимали ветер с облегчением, хотя и знали, что позже он станет ледяным и будет хлестать по их лицам с изнуряющей силой.

Коум слабо улыбнулся, видя изможденные от усталости лица своих товарищей, прикрытые капюшонами. «Правильно делаете, что готовитесь бороться с холодом», — подумал он. Паломники в серых одеждах возвышались вокруг него словно камни, настолько медленным казалось их продвижение в темноте. Тем не менее они шли, не останавливаясь, вот уже много ночей, движимые неослабевающей решимостью. Без разговоров. Без жалоб. Такова была сила Завета. Учение фениксийцев поддерживало их в страданиях.

Так было нужно. Они были последними из фениксийской лиги.

Коум вздохнул, и этот вздох тотчас растворился в ветре, словно желание, у которого нет будущего. На плечах юноши лежала роковая ответственность. Ему не было и шестнадцати, но ни один из окружавших его собратьев не был старше. И вот он вел их через пустыню, на юг, слабо надеясь спасти то, что еще можно было спасти.

Движимый каким-то инстинктом, Коум бросил взгляд на путников, шедших позади, в самой середине колонны. Они были самыми важными из них всех: Коум, не задумываясь, отдал бы свою жизнь, чтобы защитить их и дать им возможность скрыться в случае нападения. Он восхищался ими, но не хотел бы оказаться на их месте. К тому же во время кратких остановок он часто замечал, как дрожат их руки. Эта дрожь была вызвана вовсе не ночным холодом, а страхом. Если они наткнутся на засаду, эта маленькая группа погибнет первой.

Группа в форме звезды состояла из шести фениксийцев, выбранных по жребию перед тем, как они покинули Альдаранш. Если Коуму удастся довести их до безопасного места, имена этих мальчиков войдут в историю. Если же нет… не будет больше никакой истории, и помнить уже будет не о ком… Харония поглотит все.

Эти шестеро несли ценнейшие черные урны со священным пеплом Фениксов.

Переселение началось после того, как Януэль покинул Алую Башню. Постоянные атаки Темных Троп на здание делали пребывание в нем небезопасным. Разумеется, власти империи быстро решали эти проблемы. Фениксийцы были их гостями, за их безопасность отвечали патрулировавшие вокруг Грифоны, которые, сражаясь с харонцами, мужественно встречали смерть у подножия Башни. Однако из-за Башни, ставшей приманкой для темных сил, опасности подвергался весь город, а значит, и сама цитадель империи Грифонов. Из-за Башни, подобной отравленному кинжалу, империя опасалась, что падет одной из первых под натиском Харонии.

Фениксийцы возражали, что отпор врагу можно было дать только тем оружием, которое они ковали днем и ночью, к тому же присутствие фениксийской лиги в столице давало империи Грифонов большие преимущества.

Однако вскоре юные ученики, посовещавшись, были вынуждены признать: в первую очередь Харония хотела уничтожить именно лигу, поэтому прекратила бы атаки Альдаранша лишь по ее полном истреблении. Почти каждое утро серый рассвет, поднимавшийся над ржавым профилем Башни материнской лиги, освещал груды устилавших мостовую трупов. Они быстро гнили, и запах смерти витал в атмосфере, обращая в бегство жителей окрестных кварталов. Дома, прилегавшие к убежищу фениксийцев, опустели в считанные дни. Основание Башни было обагрено кровью ее защитников и бурой гнилью харонцев. Монахи старались очистить подходы с помощью факелов, зажженных от огня Фениксов, однако этого было уже недостаточно, чтобы гарантировать безопасность выживших членов лиги: алые стены их убежища прорезали темные трещины. Несмотря на выкованные монахами клинки, перед которыми не могли устоять харонские орды, начался обратный отсчет времени. Башня неминуемо должна была пасть под сокрушительными ударами нападающих, которых изрыгали Темные Тропы.

Нужно было уходить. Следовало где-нибудь затаиться.

Коум поправил длинные светлые пряди, выбившиеся из-под капюшона, и поплотнее закутался в свой широкий плащ. Ветер слишком легко проникал под одежду. Он чувствовал, что промерз до костей. Увы, предстояло идти еще долго. Он не мог позволить себе расслабиться. Юноша ощущал, что малейшее проявление слабости тотчас же передастся остальным членам группы. Чтобы хоть как-то придать себе бодрости, он принялся напевать строфы Завета, и вскоре его поддержали шедшие рядом.

Чтобы не привлекать внимания, они двинулись в путь не все сразу. Три отряда через неравные промежутки времени покинули Алую Башню, унося с собой выкованное там оружие и урны с пеплом Фениксов. Так что, если бы один из отрядов и подвергся нападению, у оставшихся сохранялись шансы дойти до цели.

Поначалу грифийцы провожали их до юго-восточной границы с Ликорнией. Фениксийцы смогли подняться в небо на Грифонах и проделали немалый путь в кратчайшее время. Путь по воздуху все еще оставался самым надежным, и по возвращении Грифонов оставшиеся с облегчением узнали, что их собратья без помех пересекли границу. Однако затем их грифийские помощники сочли, что присутствие имперских солдат верхом на боевых Грифонах было необходимо на других линиях фронта. Действительно, Темных Троп становилось все больше и больше. Теперь они избороздили территорию империи, словно морщины лицо старика. Каждый день харонцы покоряли новые города, день за днем имперские писцы заносили в свою мрачную хронику историю падения своей цивилизации.

К моменту, когда должен был уйти последний отряд, которым руководил Коум, солдат, чтобы его сопровождать, уже попросту не было.

В памяти юноши навсегда останется тот день, когда он закрыл за собой тяжелую дверь Алой Башни, оставив там лишь пустоту и уныние. Но в сердце Коума горел горделивый огонь, такой же свет он заметил и во взгляде Мэла, самого юного из фениксийцев, когда тот потянул его за рукав, побуждая немедля покинуть эти места.

Сейчас Мэл шел в нескольких локтях от Коума. Он проявлял удивительную выносливость для своих двенадцати лет, подчиняя свои шаги ритму возобновляющейся молитвы. Слова едва слышно слетали с его губ, но Коум без труда угадывал их, так как непрестанное усилие возвращало все ту же формулу:

«Я — оружие Сына Волн, я — оружие Сына Волн…»

На рассвете изнуренные путники один за другим опустились на колени. Можно было подумать, что их подкосил красный свет, изливавшийся с линии горизонта. Шестеро несших урны собрались вокруг Коума и стали держать совет, как делали это каждый день. Коум оглядел их похудевшие, осунувшиеся, запорошенные пылью лица и произнес привычные слова ободрения и поддержки. Затем он достал из складок своего плаща маленькую шкатулку светлого дерева и открыл ее. Внутри, под лучами нарождающегося солнца, мерцала какая-то голубоватая жидкость. Коум вытянул перед собой руки, чтобы его товарищи могли склониться над шкатулкой. Они внимательно рассмотрели ее содержимое и заметили пульсирующие в жидкости небольшие пузырьки. Они были наполнены бледно-оранжевым дымом. Дыханием Феникса.

Ученики обнаружили в архивах наставников материнской лиги описание хитроумного изобретения, уже давно вышедшего из употребления. Следуя инструкциям, выведенным черными чернилами в огромной книге в порыжевшем кожаном переплете, они наполнили продолговатую вазу воздухом, выдыхаемым одним из Фениксов, и тотчас опустили ее в кристально чистую воду, в которой мелькали легкие голубоватые отблески, создаваемые Волной. В жидкости воздух превратился в светящиеся пузырьки.

Таким образом фениксийцы смастерили нечто вроде компаса: пузырьки, сообщавшиеся с Фениксом, чье дыхание дало им рождение, указывали направление, в котором следовало двигаться, чтобы отыскать их владельца. Ступив на ликорнийские земли, Коум и его товарищи пользовались этим, чтобы ориентироваться в пустыне.

Маленькие оранжевые сферы в шкатулке сначала беспорядочно задвигались, а затем постепенно выстроились в линию, указывавшую на восток.

— Они там, — заключил Коум, махнув рукой в сторону одной из дюн.

Фениксийцы почувствовали, будто горячий влажный поцелуй коснулся их душ. Где-то вдали за этими песчаными холмами их ожидали собратья, заботящиеся о Фениксах, чей пепел они перенесли из Башни.

— Думаешь, они в надежном месте? — спросил Коума один из тех, кто нес урны.

— Я надеюсь на это, так же как и ты, — ответил он, ободряюще положив ему руку на плечо.

— Должно быть, они нашли тайную мастерскую, о которой говорил мэтр Гори, — предположил другой.

— Без сомнения, — сказал Коум, пряча шкатулку в карман. — На худой конец, они устроились в какой-нибудь пещере. Говорят, что в этих местах их множество. В них-то и обитают ликорнийцы с их Хранителями в период посвящения.

Фениксийцы, поднявшись с колен, окружили Коума.

— Не бойтесь, — говорил светловолосый юноша, переходя от одного к другому с доброжелательной теплой улыбкой. — Мы много прошли этой ночью. Это приблизило нас к цели. Если Волнам угодно, скоро мы прибудем к пункту назначения. Калло, Адаз, Жарн, ставьте палатки. Мы отдохнем несколько часов.

Солнце уже палило вовсю. Вот почему, как только они пересекли границу, Коум решил передвигаться по ночам, не пытаясь бросить вызов невыносимому дневному зною. Поскольку у них еще оставалась провизия на несколько дней пути, отряд мог позволить себе немного отдохнуть. «Только бы мастерская оказалась не дальше чем в нескольких днях пути отсюда», — подумал Коум. Если его расчеты окажутся неверны, фениксийцам никто не сможет помочь.

К нему подошел Мэл. Его глаза выдавали, что силы его на исходе. Его щеки, некогда по-детски пухлые, впали, болезненное лицо было изможденным, волосы спадали на лоб, как сухие листья, а худые ноги, выглядывавшие из-под его монашеского одеяния, жалко дрожали.

Однако на его поясе висели внушительные ножны, от которых исходило мощное излучение, и Коум был уверен, что именно эта магическая сила придавала мальчику такую нечеловеческую выносливость. Мэл настоял на том, что сам понесет первый меч, выкованный в Алой Башне после того, как ее покинул Януэль. Он никогда с ним не расставался.

Светловолосый фениксиец соединил ладони, Мэл ответил ему тем же знаком Завета.

— Ты тоже должен отдохнуть, — твердо сказал ему Коум.

Он чувствовал себя старшим братом Мэла, и поэтому позволял себе говорить с ним таким тоном, хотя иерархия и не давала ему никакой особой власти. С тех пор как наставники материнской лиги принесли себя в жертву ради спасения Януэля и его Феникса, все ученики были равны между собой.

— Да пребудет со мной огонь Феникса, — почти не разжимая губ, произнес Мэл.

— Я бы не хотел, чтобы ты пострадал, — проговорил Коум. — Клинок дает тебе немного своей силы, но берегись. Это может превысить твои способности. Если слишком на него полагаться, ты пренебрежешь собственным телом, и последствия…

— Что же еще остается делать? — вяло возразил Мэл. — Нужно ведь продвигаться вперед!

Коум не смутился. То, что их отряду пока удавалось выжить, само по себе уже было чудом. «Нас было одиннадцать, когда мы покидали Башню, нас и сейчас одиннадцать, — подумал он. — Годятся любые средства, которые могут помочь продержаться как можно дольше».

Тогда он подумал о Януэле и о Фениксе, которого тот хранил в глубине своего сердца. Возможно, Мэл, в пылкой невинности юности, подражал Сыну Волн, черпая силы в своем клинке, как Януэль — в Хранителе, завладевшем его сердцем.

Жизнь Мэла, с тех пор как он предстал перед Януэлем в Алой Башне Альдаранша, изменилась. Тогда ему было двенадцать, сейчас ненамного больше — однако казалось, что он вдруг стал мужчиной. Он наконец нашел способ отомстить за свою семью. Избранник Волн поговорил с ним и поддержал его замысел. Теперь он неразлучен с клинком, способным противостоять харонцам.

Слеза скользнула по щеке Мэла. Коум порывисто прижал его к себе.

— Двадцать клинков, — прошептал Мэл. — У нас всего двадцать клинков, а харонцев тысячи…

— Тсс… — сказал Коум. — Тебе известно о могуществе этого оружия. Никто не может сравниться с ним. Когда мы выкуем еще, когда у нас будет пятьдесят клинков, сто и еще больше, мы сможем начать самую большую битву против Харонии за все существование Миропотока!

Адаз сообщил им, что палатки уже поставлены. Смуглая кожа и крупные черты лица свидетельствовали о его ликорнийском происхождении. Он лучше всех среди фениксийцев переносил тяготы путешествия. В каком-то смысле он возвращался к себе домой, улыбнувшись, подумал Мэл.

— Я приготовлю нам чай, — выдохнул Адаз.

Коум снял одну из накидок. Небесный жар начинал обжигать его скулы и лоб. Вечером тень ночи вновь опустится на них, словно черные крылья огромной пепельно-серой птицы.

«Мы — оружие Сына Волн», — повторил Коум, следуя за товарищами.

Следующая ночь прошла не так, как предполагалось.

Отряд двинулся в путь перед самым наступлением сумерек, шаги отпечатывались на песке, будто рельеф на стенах храма Коум переместился в конец колонны, в то время как Мэл приблизился к фениксийцам, несшим урны. Он все время держал руку на приятно теплом эфесе своего меча, придававшего ему стойкость.

Фениксийцы уже приступили к подъему на увиденные утром восточные дюны, когда Адаз поднял руку, останавливая отряд, и с кошачьей подвижностью обнажил меч.

В колонне пронеслись приглушенные возгласы, все застыли, не сводя глаз с темнолицего путника. Последний оглядывал окрестности, тщательно изучая огромное серо-голубое пространство.

Коум, пробравшись мимо неподвижных фениксийцев, дернул Адаза за накидку.

— Что там? — прошептал он.

Ликорниец, напрягая все свои чувства, медленно повернулся, не обращая на него внимания. Его меч слабо мерцал в вечерней мгле, от металла исходило легкое желтое сияние.

— Что там? — повторил Коум, потянув друга к себе.

Зрачки Адаза сильно блестели. Страх или радость выражали его глаза? Коум не мог понять.

Вдруг темнокожий юноша обернулся и, сделав несколько шагов по сыпучему песку, приник к земле.

Инстинктивно остальные фениксийцы тоже легли на песок, а шестеро несших урны закутали их в свои плащи и бросились ничком, накрыв бесценную ношу своими телами.

Коум сдвинул капюшон, пытаясь что-нибудь расслышать. Ничего. Только бесконечная тишина. Даже ветер стих.

Адаз указал ему на движущуюся на юго-востоке точку.

Точка увеличивалась с огромной скоростью.

Всадник.

Он летел сквозь ночной пейзаж, его лошадь, казалось, лишь слегка касалась земли. На развевающихся с медным отливом одеждах метались изжелта-белые блики лунного света.

Оба фениксийца, затаив дыхание, следили за всадником.

— Он по меньшей мере в двухстах локтях отсюда, — проговорил Коум. — Если мы не будем двигаться, он нас не заметит.

— Нам следует самим пойти ему навстречу, — сказал Адаз.

— Об этом не может быть и речи, — возразил светловолосый фениксиец. — Это слишком опасно. Ничто не указывает на то, что это не враг. Священный Пепел не должен попасть в чужие руки. Лучше умереть.

— Это не враг, — заверил его Адаз, улыбнувшись, сверкнули зубы невероятной белизны. — Это ликорниец.

— Как ты можешь узнать на таком расстоянии…

И тут Коум понял.

Разумеется, только Адаз и мог расслышать. На песке галоп Хранителя был неразличим для обычного уха, и тот, кто не жил в пустыне, никак не мог ощутить этот неповторимый ритм, тонкие вибрации, уходящие в песок…

Всадник ехал верхом на Единороге.

Несколько мгновений спустя одинокий всадник остановился возле фениксийцев. У некоторых из них мечи были обнажены. Они держали оружие наготове, чтобы не дать застать себя врасплох. Угроза могла появиться откуда угодно.

Всадника осветила луна. Его лицо, скрытое под капюшоном белого шерстяного бурнуса, было почти угольно-черного цвета, а запавшие черты выражали бесконечное отчаяние. Его голову покрывало нечто вроде плоского тюрбана, а глаза были закрыты.

Коум и стоявшие рядом Адаз и Мэл были озадачены этой странной фигурой. Затем, поскольку всадник оставался неподвижен, Коум кивнул Адазу, и тот вложил меч в ножны, чтобы приблизиться к Единорогу.

Горделивый рог Хранителя был обращен к луне, а его грива, казалось, была сделана из горячей меди. Восхищенный Адаз с трудом удержался от желания погладить Хранителя. Но затем он предпочел подойти к всаднику.

Темнокожий мужчина положил руку на голову Адаза, вызвав у того крик изумления.

Фениксийцы в едином порыве устремились ему на помощь, обнажив мечи. Всадник открыл глаза: два белых шара, сверкавших в темноте, словно маленькие луны. Он оглядел товарищей и погладил Адаза по голове, а затем улыбнулся им с такой нежностью, что юные монахи внезапно остановились.

— Наконец-то я вас нашел, — хрипло прошептал всадник. — Вы так молоды… Это знак.

— Кто вы? — резко спросил Коум.

— Это муэдзин, — сказал Адаз. Слезы наворачивались ему на глаза.

— Мое имя Эзра, — ответил мужчина и добавил, будто речь шла о жизненно важной информации: — Мой сын умер вчера.