Януэль впервые созерцал кристаллы Священного Пепла. У Феникса Истоков они выглядели куда более простыми, чем обычные, их чернота была насыщеннее, чем у тех Фениксов из башни. Первое, что предстояло сделать юноше, – это рассортировать мельчайшие фрагменты по их форме и размеру. Пока он решил отказаться от того, чтобы установить с ними мысленный контакт, ограничившись работой с материей. Его руки тотчас приступили к акту творения, составляя три круга Завета, знаменующие три этапа Возрождения. Первый, внешний, круг, охватывавший остальные, превращался в бесчисленные языки пламени, которые излучало тело Феникса. Кристаллы второго круга обеспечивали придание Фениксу исходной формы. И наконец, внутренний, самый опасный круг был предназначен для воссоздания души Феникса, которую следовало укротить.

Поскольку у него не было возможности приготовиться к Возрождению, Януэль, решая, какой из кристаллов к какому кругу следует отнести, положился на собственный инстинкт. Он отключился от внешнего мира: гости, император и даже мэтр Фарель перестали существовать для него. Его дух управлял руками, а руки – кристаллами пепла. Когда кристаллы были разобраны и каждый из них занял свое место, Януэль закрыл глаза и насторожил слух. Звуки, издаваемые кристаллами Священного Пепла, удивили его. Они развивались с необычной, по сравнению с прежними, мощью и скоростью. Эти звуки напоминали рокот лесного пожара, приближающегося, как скачущий галопом конь, пожара, пожирающего все на своем пути.

Януэлю стало ясно, что, если немедленно не предпринять что-нибудь, дух его вспыхнет, как веточка, в этом пламени. Следовало переместить ярость Хранителя на иную территорию, отвести ее от себя, прежде чем вихрь захватит его.

Стиснув зубы, Януэль направил указательный палец левой руки на внешний круг и описал окружность, предписывая каждому кристаллу остановиться. Этот жест открывал Фениксу путь инкарнации. Мощная жаркая вспышка буквально взорвалась возле самого лица юноши, и тот невольно отпрянул. От круга потянулись первые языки янтарного пламени, стелившиеся над кристаллами; порой его жгучие щупальца касались Януэля. Юного фениксийца охватила паника. Он раскрыл глаза, намереваясь загасить их, но в последний момент удержался. Стоит только попытаться все остановить, и он приговорен. Нужно доказать Фениксу, что он готов страдать ради него. Несколько искр прожгли его одеяние, оставив на груди ожоги. Стиснув зубы, чтобы не вскрикнуть от боли, он вновь закрыл глаза.

К сожалению, кристаллы разрослись в сплошной огненный вал, из медной чаши, сделанной в форме раковины, вытянулась вверх колонна огня. Януэль погрузил туда руки, и тотчас понял, что Феникс оценил этот знак доверия. В этот миг фениксиец совершенно не чувствовал боли и мог управлять языками пламени. И все же огонь, в опьянении свободой почуяв близость поживы, несколько раз пытался, выбившись из колонны, полыхнуть и захватить подставку чаши. Неопытный фениксиец пожертвовал бы этими вспышками и загасил бы их, чтобы не рисковать, но Януэль не пошел на подобный шаг. «Нельзя гасить ни единой искры», – подумал он, в то время как его руки возвращали эти выбившиеся языки пламени в колонну.

А сама колонна все росла и росла и уже достигала сорока локтей в вышину. Ее свет заставлял жмуриться толпившихся на террасе гостей. Они были потрясены этим зрелищем. Януэль был изумлен. Магия Фениксов покорила его дух, на миг, равный биению сердца, он сам превратился в один из языков бушующего пламени, частицу одушевленного вихря жизни.

Переживаемое волнение лишило юношу остатков сдержанности. Он совершенно забыл, что этому Фениксу некогда довелось видеть зарю Миропотока, когда возникла лига фениксийцев. Он видел в нем не Хранителя, но жизнь, что вот-вот воплотится.

Рождение.

Он направил указательные пальцы в основание второго круга и очертил над ним крутую дугу. Этот жест творил тело Феникса, разошедшиеся пальцы вновь соединились, по огненной колонне пробежала дрожь, и раскат грома потряс террасу.

По рядам приглашенных прокатился гул. Колонна, извиваясь, разделилась на длинные пылающие дорожки, и в воздухе возникла гигантская птица. Януэлю не нужно было открывать глаза, чтобы понять, как прекрасен Феникс. Вначале проявились его крылья, сложившись подобно двум огромным пламенеющим полотнищам. Их размах достигал тридцати локтей. Золотое зарево осветило террасу настолько ярко, как если бы ночная тьма сменилась жгучим полднем. Затем проявилось удлиненное, окруженное рдеющими всплесками тело, лапы, походившие на растопыренные вилы, и хвост. Клюв напоминал сверхпрочный Огненный Клинок. Глаза, сиявшие словно рубины, узрели фениксийца.

Сам император задержал дыхание при виде подобного спектакля. Сам же Януэль, столь ничтожно маленький на фоне громадной огненной птицы, дрожал от нахлынувших чувств. По его щекам текли слезы, а волосы развевались, когда он обвел руками третий круг.

Встряхнувшись, Феникс вытянул шею, и в небесах раздался крик, исполненный неудержимой жестокости. Чужеземные посланцы бессильно рухнули в кресла, из ушей у них текла кровь. Дух Феникса ворвался в сознание Януэля, подобно урагану; именно в этот миг юноша понял, что его дара недостаточно, чтобы противостоять силе, которую не смог бы остановить ни один из его наставников. Черной проклятой силе…

Желчь.

Обычно Фениксы истребляли в себе это извечное пагубное чувство, послужившее причиной войны Хранителей. Ныне Януэль мог созерцать его изнутри, в своем мозгу, видя, как волны Желчи захлестывают со слепой яростью крепость его духа. Боль подсекла его, заставив опуститься на колени. Он сжал виски руками.

На террасе возникла неописуемая давка. Первыми по направлению к башне, где начинался спуск, устремились химерийцы, отрицавшие магию и относившиеся к своим жрецам не лучше, чем к рабам.

Не в силах терпеть страшный гул в ушах, император, пошатываясь, поднялся и бросил взгляд на мэтра Фареля. Застывшее в оцепенении лицо старца яснее слов сказало ему о неожиданном и вместе с тем неотвратимом поражении. И тогда повелитель империи Грифонов одним-единственным движением отдал приказ стоявшему перед ним рыцарю. Воспитанник фениксийцев был приговорен.

Выпустив поводок своего льва, рыцарь обнажил меч. Скорчившийся у его ног Януэль не реагировал. Все препятствия, возведенные в его душе с помощью упражнений Завета, были сметены. Дух Феникса восторжествовал над его мозгом, не встретив ни малейшего сопротивления. Прилив Желчи, заливавшей сознание Януэля, принес странные видения – это были полыхающие зарницы Истоков Времен, печальный, усыпанный пеплом пейзаж, гигантские скелеты Хранителей, исчезающие в пелене черной пыли. Он видел агонию Грифона, которому Феникс, изрыгнувший вспышку пламени, нанес смертельный удар, Пегаса, умиравшего после схватки с Единорогами, чувствовал запах подпаленной шерсти. Будто приподнялась таинственная завеса, за которой разыгрывались сцены войны Хранителей. Это бесконечно печальное зрелище лишило Януэля остатков сил. И он еще боялся, что его прошлое может помешать Возрождению… Несчастный глупец! Пришедший из глубины веков взрыв энергии, который невозможно было предвидеть, в мгновение ока смел стены, возведенные им для защиты. Волна Желчи возобладала над тщательно усвоенными приемами. Осознать это было невозможно.

Когда рыцарь занес над ним меч для удара, юноша даже не пошевелился. Он и представить не мог, что в тот самый миг, когда карающий меч должен был обрушиться на него, Феникс легким движением крыла смел рыцаря. Тот издал какой-то звук и, охваченный пламенем, рухнул на кого-то из гостей.

Давка сменилась паническим бегством. Грифийские придворные рванулись к башне, вход в которую преграждали трое вооруженных химерийцев, пропускавшие лишь своих собратьев. Охрана императора плотно сомкнулась вокруг него. Рыцари, вплотную окружившие трон, обнажили мечи. Двое из них были вооружены Огненными Клинками.

Фарель совершенно остолбенел. Всплеск Желчи, обрушенный Фениксом, был абсолютно непредсказуем. Легенды о чем-то подобном давно затерялись в лабиринтах прошлого. Он был не в силах поверить в то, что это происходит в реальности, что Януэль, к которому он относился как к собственному сыну, вот-вот испустит дух. Старый фениксиец, бледный, с сумасшедшим выражением глаз, понимал, что смерть неизбежна.

– Простите меня, мэтр Игнанс, – прошептал он в тот момент, когда рослый химериец с искаженным лицом сшиб его с ног.

За исключением двоих фениксийцев, Сен-Ден был, несомненно, единственным, кто понимал, что самое худшее еще впереди. Он вдохнул поглубже, перед тем как бросить клич, сзывающий Грифонов. Перед началом пира император повелел удалить их, чтобы не пугать приглашенных, а также не желая мешать ритуалу Возрождения.

Клич «Аскельон» с его заостренными переливами тона, легко воспринимаемыми человеческим ухом, эхом отдавался в окрестных горах, призывая Грифонов слететься к цитадели на защиту императора.

В этот миг Януэль со стоном выпрямился. Непонятно каким образом, дух Феникса там, внутри, внезапно затих, как если бы огненная птица вдруг решила пощадить его. Это позволило Януэлю несколько прийти в себя и оглядеться. По ноздрям хлестнул невыносимый запах сгоревшей плоти. Глаза, обожженные неистовым жаром, исходившим от Феникса, смогли сквозь дым разглядеть картину опустошения. Толпа приглашенных, отхлынув от громадного императорского стола, пыталась протиснуться в двери башни, где завязалась настоящая баталия. Лев, рухнувший возле обугленного тела рыцаря, жалобно стонал, а Сен-Ден парил между грозным, невероятных размеров Фениксом и императором с его охраной. Мэтр Фарель, морщась от боли, корчился на полу.

Внезапно сложив свои гигантские крылья, Феникс вдруг вытянул шею и дохнул огнем на Сен-Дена. Тело жреца вспыхнуло, как факел. Пламя задело его крылья, и он рухнул к подножию трона.

Лицо Януэля представляло собой сплошной ожог, будто он побывал в самом пекле. Дрожа всем телом, он пытался сообразить, что же делать. Ему казалось, что в груди его, под одеждой, пылают раскаленные угли. Каждый вдох заставлял его стонать от боли. Сжав кулаки, он напряг все силы, чтобы не рухнуть на пол.

Януэль понял, что Феникс вот-вот примется за императора с его рыцарями. Сделает ли он это намеренно или же, движимый внезапным импульсом, бросится в атаку на того, кто представлял для него наибольшую опасность? Этого юноша не знал. Он лишь почувствовал, что остается один-единственный шанс разом спасти и Феникса-Хранителя, и монарха. Правда, для него, Януэля, это было смертным приговором, но в этой ситуации его жизнь больше ничего не значила. Ему уже никогда не исправить того, что случилось, но он использует малейшую отсрочку, чтобы совершить эту последнюю попытку, проверить пришедшую на ум догадку. Одна мысль о предстоящем уже была мукой, и все же то, что он намеревался предпринять, могло получиться. Если удастся освободить Феникса от воздействия Желчи, его жертва будет не бессмысленной. Тогда как смерть императора вновь ввергнет империю в хаос, и она сделается легкой добычей для Харонии. Поэтому Януэль должен отдать свое тело во власть Феникса, сделаться футляром для него.

Единственным решением было Великое Объятие.

Мэтр Фарель уверял, что никто из фениксийцев не в состоянии выжить после Великого Объятия с Фениксом, существующим от Истока Времен. И все же смерть в этом случае не означала поражения. Хранитель будет скован, сам Януэль исчезнет, но его сердце, питаемое Фениксом изнутри, останется жить и будет сохранено лигой как реликвия.

Следовало действовать как можно скорее. Огненная птица уже медленно нависала над троном, взмахивая крыльями, глаза ее впились в императора и его охрану. Десять рыцарей ордена Льва готовились бросить вызов Хранителю, спустив на него хищников. Движимые древним страхом, львы издавали жуткое рычание.

Януэлем овладело странное спокойствие. Тяжкая завеса, за которой покоились его воспоминания о прошлом, о пережитом некогда ужасе, вдруг исчезла. Он всегда чувствовал себя виновным в том, что ему удалось остаться в живых, в то время как его мать погибла под клинками коварных убийц. И вот теперь ему представился случай оправдать случившееся своей смертью, достойно воссоединиться где-то там, далеко, со своей матерью. Учение Завета утверждало, что душа праведников сливается с ветром, становится дыханием, волной, что вольно перемещается в Миропотоке. Януэлю раньше часто казалось, что мать превратилась в едва слышный шелест, который порой слышался в его снах и вел его по жизни. Мысль об этом стала для него светлым источником, к которому он приникал всякий раз, когда его одолевали сомнения в будущем. И вот в тот момент, когда Феникс Истоков в сиянии, подобном солнечному, взвился над императором, Януэль безраздельно принял мысль о смерти.

Он помнил ту смешанную со страданием радость, что овладевала им во время Великого Объятия в Алой Башне. Миг, когда Феникс проникал в тело, чтобы слиться с ним, был чрезвычайно болезненным. Кровь буквально превращалась в кипящее масло, так что хотелось просто вырвать из груди сердце, ставшее пылающим углем, и этому желанию было трудно противостоять. Януэль живо помнил обо всем этом, но в сей роковой час он почерпнул новые силы в воспоминании о неповторимой близости, возникавшей между учеником и Фениксом…

Теперь или никогда.

В страстном порыве он погрузил руки в Священный Пепел, зачерпнул пригоршню и поднес ее к лицу. Этот открытый и искренний контакт являлся необходимой прелюдией к Великому Объятию. Это был знак Фениксу, что юноша готов самоотверженно служить ему, не питая никаких надежд.

Януэль тотчас почувствовал, как душа Феникса встрепенулась и вновь стихла, стремясь завладеть сознанием своего восприемника. Он опустился на мраморный пол, прижав ладони к вискам. Никакие метаморфозы не могли сравниться с этим древним жертвенным посланием фениксийцев их Фениксу. Два духа плавились в едином горниле.

Януэль застонал, но стон замер на его губах, так как в этот момент Желчь коснулась его души. Он надеялся, что Великое Объятие истребит Желчь, погасит ее разрушительный напор, но он ошибся. Феникс расправил крылья и торжественным движением сомкнул их над императором и его свитой.

С пламенем Хранителя могла сравниться лишь убийственная мощь вулканической лавы. В мгновение ока десять лучших рыцарей империи приняли смерть. Доспехи превратились в расплавленный металл, мечи увяли, как цветы, а тела превратились в пепел.

Единственное, о чем успел подумать император в тот миг, когда он понял, что все пропало, – это была Харония. С его смертью пробьет последний час борьбы против харонцев. Монарх, возложив обе руки на эфес своего меча, с которым он одержал столько блистательных побед, погиб, не проронив ни единого звука.

В глубине души юный фениксиец ощутил смерть императора как собственную, мысленно он разделил его последние муки. По его, Януэля, вине бесславно исчез один из величайших правителей Миропотока. Почему же не исчезает он сам? Почему Великое Объятие еще не испепелило его?

По его лицу, плечам и спине стекали капли пота, но, что странно, он больше не чувствовал боли. Напротив, казалось, что Феникс наконец признал власть юноши, переполнявшая его Желчь иссякла. Огненная птица начала понемногу сдавать под напором леденящего ветра с гор Гордока. Януэль не осмеливался поверить в это. Шквал унес языки пламени, окружавшие Феникса, унес навстречу слетавшимся издалека Грифонам. В лунном свете оперение Хранителей империи отливало серебром. Всем размахом своих крыльев они ощутили смерть императора и теперь, рассекая небо, мчались к его убийце.

К Януэлю.

Он закрыл глаза и сжался, не в силах двинуться с места. Его тело больше не принадлежало ему. Его била жестокая дрожь, его сердце разверзлось и, вместив в себя Феникса Истоков, вновь сомкнулось.

Внезапно по его спине скользнула чья-то рука, он выпрямился. Попытался что-то сказать, но из пересохшего горла донесся лишь жалобный стон.

– Нужно бежать, – прошептал незнакомый хрупкий голос.

Януэль, сглотнув ком в горле, слабо откликнулся:

– Учитель?

– Фарель приказал мне спасти тебя.

Лихорадочный жар спутал все мысли юноши, парализовав его энергию. Таинственный спаситель поддержал его и резко поставил на ноги.

– Идем, – повторил незнакомец. – Мужайся. Не то Грифоны атакуют нас.

Януэль, не слыша его, что-то пробормотал, покачав головой. Из последних сил он открыл глаза и увидел перед собой дверь, ведущую в башню. И все погасло.