Когда я задумал написать эту книгу и структура ее была еще неясна, мне советовали каждый из очерков называть так: «Капля первая», «Капля вторая» и т. д. Мысль мне показалась тенденциозной, и совету я не внял. А вот пер­вый очерк — даже не очерк, а несколько вводных фраз — решил все же назвать «Первая капля».

Жизнь развивается так, что искусство в несравненно меньшей степени, чем наука, со временем оснащается вну­шающим почтение «новейшим оборудованием» — умными и сложными машинами с разноцветными кнопками и мига­ющими лампочками на пульте. Скрипка и кисть сохрани­лись в руках мастера, устояли против натиска множества электронных музыкальных приборов и цветной фотопленки. Творчество в литературе и искусстве осталось привиле­гией человека, его личной одаренности, одержимости, спо­собности удивляться. А в науке происходит нечто иное: лупа и примитивный электроскоп естествоиспытателя ус­тупили место огромным электронным микроскопам и слож­нейшим электрическим машинам. Сложным оборудованием управляет коллектив научных работников со штатом ла­борантов, механиков и инженеров.

Чисто внешнее и совершенно оправданное изменение облика науки иногда представляется признаками ее пере­рождения — превращением науки в нечто обезличенное и механизированное, оторвавшееся от образного, поэтиче­ского мировосприятия человека. К счастью, в действи­тельности дело обстоит совершенно не так. Как и всегда, своими всплесками наука обязана озарениям тех естест­воиспытателей, которые, подобно поэтам ихудожникам, одарены талантом видеть. Как всегда, наука и ныне остается сродни искусству и никакого разделительного вала между ними нет.

Составляя очерки о капле, я не расставался с мыслью о родственности науки и искусства. И если — пусть не пря­мо, а между строк — читатель эту мысль прочтет и в его глазах она «обретет плоть», я буду считать, что труд мой не пропал даром.