Дворец грез

Гейдж Паулина

На страницах этого захватывающего романа разворачивается завораживающая, полная драматизма история жизни молодой девушки по имени Ту, волею случая оказавшейся в жестоком мире интриг и заговоров при дворе фараона Рамзеса Третьего. Ту, родившаяся в отдаленном селении среди безграмотных людей, проделала нелегкий путь, прежде чем стать любимой наложницей фараона. Но она знала, что достойна большего. И предопределила ее судьбу встреча с Гуи, прорицателем и талантливым врачевателем, который помог ей овладеть различными науками и обучил хорошим манерам. Юная Ту влюбилась в своего благодетеля. Но сулит ли ей эта любовь безграничное счастье? Не придется ли всю жизнь расплачиваться за нее? Ведь известно, что если боги хотят испытать человека, они посылают ему любовь…

 

ГЛАВА 1

Мой отец был наемным солдатом, белокурым, синеглазым великаном из тех, кого занесло в Египет в смутное время правления сирийского самозванца Ирсу, когда но стране рыскали иноземцы, творя повсюду грабежи и насилие. Некоторое время он скитался но Дельте, берясь за любую работу, ибо он не был по натуре разбойником и не стал бы связываться с шайками этих бродячих хищников. Он пас скот, давил виноград, лепил кирпич, обливаясь потом в грязных ямах. А когда Осирис Сетнахт Прославленный, отец нашего великого божественного Рамзеса, вырвал власть у грязного сирийца, мой отец увидел в этом свои шанс и вступил в отряд пеших воинов, которые прочесывали разбросанные вдоль Нила города и селения. Они преследовали и громили разрозненные шайки мародеров, хватали их и казнили. Отец сыграл свою роль в восстановлении Маат, которая ослабела и потускнела, попираемая властолюбивыми тварями, что долгие годы боролись между собой за трон Египта, но никто из них не был достоин называться воплощением бога на земле.

Иногда среди этого пьяного сброда, что доводилось истреблять отряду отца, встречались и либу, из его собственного племени тамаху; такие же светловолосые и ясноглазые, как он, но пришедшие к Обеим Землям не с тем, чтобы способствовать их процветанию и вести честную жизнь, а с тем, чтобы грабить и убивать. Они были подобны диким зверям, и отец без сожаления расправлялся с ними.

Однажды, под жгучим послеполуденным солнцем месяца мезори, отряд разбил лагерь в окрестностях селения Асват, что на севере от священных Фив. Солдаты были грязные, усталые и голодные, не было даже пива, чтоб утолить жажду. Капитан послал отца и еще четверых солдат что-нибудь реквизировать у управителя селения. Проходя мимо одного из грязных домишек, они услышали шум, мужские возгласы, женский визг. Движимые чувством опасности, обостренным долгими неделями скитании и стычек с разбойниками, и опасаясь худшего, они вошли в тесный темный проход и протиснулись внутрь, где увидели толпу полупьяных мужчин и женщин, которые, пошатываясь, весело хлопали в ладоши. Отцу тут же сунули в руку кружку с пивом.

— Благодарение богам! У меня сын! — раздался чей-то голос.

Жадно отхлебывая из кружки, отец проталкивался сквозь толпу, когда лицом к лицу столкнулся с хрупкой женщиной с миниатюрными чертами лица и оливковой кожей, которая качала на окровавленных руках сопящий льняной сверток. Это была повитуха. Это была моя мать. Отец посмотрел на нее поверх кружки долгим взглядом. Спокойным и твердым, как всегда. От переполнявшего их счастья люди были добры и великодушны. Управляющий щедро отсыпал солдатам зерна из скудных сельских запасов. Женщины пришли в лагерь и выстирали солдатскую одежду. Асват был живописный и тихий, со своими устоями, с тенистыми деревьями, с плодородными полями, за которыми простиралась бескрайняя пустыня.

В день, когда отряд выступал маршем на юг, отец разыскал дом, где с родителями и тремя братьями жила моя мать. Он взял с собой единственное, что у него было из ценных вещей, — крошечного золотого скарабея на кожаном шнурке, которого он нашел в иле одного из притоков Дельты и привык носить на своем запястье.

— Я служу божественному делу, — сказал он матери и вложил скарабея в ее маленькую смуглую ладонь, — но, когда отслужу положенный срок, я вернусь. Жди меня.

И она молча кивнула, глядя снизу вверх в спокойные, но властные глаза этого высокого мужчины, чьи волосы были золотыми, как солнце, а рот обещал наслаждения, о которых она могла только мечтать.

Он оказался верен своему слову. В следующем году он дважды был ранен, но наконец его отпустили из армии, заплатили за службу и наделили тремя ароурами земли, что он попросил в номе Асвата. Будучи наемником по первому призыву, он имел право на землю при условии, что в любой момент его могут призвать на военную службу; он обязан был также отдавать десятину в казну фараона. Но он получил, что хотел: египетское подданство, кусок земли и прелестную жену, которая уже что-то значила в этом городе и могла помочь ему завоевать доверие местных жителей.

Все это я узнала, конечно, от матери. О том, как они встретились, как сразу почувствовали влечение друг к другу… Романтическая история любви неразговорчивого, утомленного боями солдата и маленькой гибкой деревенской девушки никогда не могла мне наскучить. Мать была из семьи крестьян, что жили в Асвате из поколения в поколение, занимаясь своим делом, исполняя религиозные обряды в маленьком храме Вепвавета, бога войны с головой шакала, что был божеством нашего нома. За долгие годы судьбы жителей городка тесно и прочно переплелись чередой рождении, свадеб и смертей. О предках отца мать знала мало, потому что он никогда не говорил о них.

— Они либу, откуда-то оттуда, — обычно говорила она, неопределенно махнув рукой в сторону запада, с полным безразличием истинной египтянки ко всем и вся за пределами страны. — Ты взяла от них синие глаза, Ту. Наверное, они были пастухами, кочевниками.

Однако, глядя на то, как свет от масляной лампы скользит по его мощным плечам, поблескивающим капельками пота, по его мускулистым рукам, когда он, бывало, сидел, согнувшись, со скрещенными ногами на песчаном полу нашей общей комнаты и чинил какую-нибудь крестьянскую утварь, я сильно в этом сомневалась. Его предками, вероятнее всего, были свирепые воины из дружины какого-нибудь варварского царевича либу и сражались под его началом в нескончаемом круговороте племенных распрей.

Иногда я мечтала о том, чтобы в жилах моего отца текла благородная кровь, чтобы его отец, мой дед, был бы как раз таким царевичем, который жестоко рассорился с моим отцом и изгнал его, и вот он, неприкаянный и одинокий, нашел наконец приют на благословенной земле Египта. И когда-нибудь могло прийти известие, что отец прощен, и мы бы погрузили наши нехитрые пожитки на осла, продали бы быка и корову и отправились бы к далекому царскому двору, где увешанный золотом старик, весь в слезах, принял бы отца с распростертыми объятиями. Нас бы с матерью омыли, умастили благовониями, облачили бы в сияющие льняные одежды, украсили бы амулетами из серебра и бирюзы. Все бы стали кланяться мне, давно потерянной царевне. Я сидела в тени нашей финиковой пальмы и рассматривала свои смуглые руки, свои длинные, голенастые нош, к которым все время прилипала деревенская пыль, размышляя о том, что, возможно, кровь, которая чуть заметно пульсирует в голубоватых жилках моих запястий, может однажды стать драгоценным пропуском к богатству и высокому положению. Мой брат, Паари, бывший всего на год старше меня, вел себя намного рассудительнее и всегда глумился надо мной.

— Эй, царевна-замарашка! — насмехался он. — Царица тростниковых зарослей! Ты что, правда думаешь, что, если бы отец был царевичем, он стал бы возиться с несколькими жалкими ароурами в этой глуши или женился бы на повитухе? Давай-ка вставай да отведи корову на водопой. Она хочет пить.

И я тащилась туда, где была привязана моя любимая Милуока, наша корова. Я клала руку на ее мягкий, теплый бок, и мы вместе брели по тропинке к реке; пока она пила живительную влагу, я изучала свое отражение, вглядываясь в прозрачную глубину Нила. Течение неспешно завихрялось у моих ног, отчего мое отражение колыхалось и искажалось, превращая волнистые черные волосы в бесформенное облако вокруг лица, а мои необычные, синие глаза казались бесцветными и мерцающими, полными таинственных откровений. Да, возможно, царевна. Никто не знает. Я никогда не осмеливалась спросить об этом отца. Он любил меня, временами сажал на колени и рассказывал истории, он мог рассказать о чем угодно, кроме своего прошлого. Черта, которую не следовало переступать, была негласной, но вполне реальной. Думаю, он боялся говорить об этом из-за матери, которая была все еще отчаянно влюблена в него. И из-за крестьян, конечно. Они доверяли ему. Они полагались на него в некоторых мирских делах. Он помогал местному маджаю обеспечивать порядок в окрестностях. Но с ним никогда не обращались так запросто, по-дружески, как с коренными жителями селения. Длинные золотистые волосы и твердый, пристальный, слегка пугающий взгляд синих глаз всегда выдавали в нем иноземца.

Я преуспела немногим больше. Деревенских девчонок, с их хихиканьем, незатейливыми играми, бесхитростными и скучными деревенскими сплетнями, я не особенно любила, и они отвечали мне тем же. С детской подозрительностью ко всему непохожему они объединились против меня. Возможно, они побаивались дурного глаза. Я, со своей стороны, конечно же, никак не облегчала своего положения. Я была замкнутой и ощущала свое превосходство над ними, сама того не желая; я всегда задавалась не теми вопросами, и мой разум всегда стремился постичь больше, чем умещалось в границах их понимания. К Паари относились намного проще. Хотя он тоже был выше ростом и более ладно сложен, чем деревенские дети, у него не было этих окаянных синих глаз. От матери он унаследовал характерные для египтян карие глаза и черные волосы, а от отца — врожденную властность, что делала его вожаком среди школьных приятелей. Не то чтобы он стремился к лидерству — его тянуло к словам. Земля, пожалованная наемнику, могла бы перейти к его сыну, при условии, что он продолжит дело отца, но Паари хотел быть писцом.

— Мне нравится наше хозяйство и нравится сельская жизнь, — сказал он мне как-то, — но человек, который не умеет читать и писать, вынужден полагаться на мудрость и знания других. Он не может иметь собственного мнения о чем-либо, что не имеет отношения к бытовым мелочам его повседневной жизни. Писец же имеет доступ в библиотеки, его возможности расширяются, он может оценивать прошлое и предвидеть будущее.

Когда мне было три года, а Паари четыре, отец отвел его в школу при храме. Сам отец не умел ни читать, ни писать, и, для того чтобы подсчитывать свой урожай и платить ежегодный налог, ему приходилось полагаться на сельского писца, рассказывая тому, что у него есть. Мы не знали, что было у отца на уме, когда он взял Паари за руку и повел по выжженной солнцем дороге к храму Вепвавета. Возможно, он только хотел приобрести уверенность в том, что его наследника не обманут, когда наступит его черед пахать тот небольшой надел, что давал нам средства к существованию. Помню, я стояла в дверях нашего дома и смотрела, как они оба исчезают в прозрачном свете раннего утра.

— Куда отец повел Паари? — спросила я у матери, которая появилась рядом со мной с полотняным узлом белья в руках.

Она помедлила, поднимая свою ношу на бедро.

— В школу, — ответила она. — Будь хорошей девочкой, Ту, сходи-ка принеси натрона. Нам надо постирать это, а потом поставить тесто в печь.

Но я не двинулась с места.

— Я тоже хочу в школу, — сказала я.

Мать рассмеялась.

— Ты не можешь пойти, — ответила она. — Во-первых, ты еще слишком мала. Во-вторых, девочки не ходят в школу. Они учатся дома. А теперь поторопись-ка за натроном. Я пойду к реке.

К тому времени, как мать закончила выколачивать белье на камне у воды, оттирая грубую льняную ткань и болтая с другими женщинами, что собрались у реки, вернулся отец и отправился в поле. Плетясь за матерью по тропинке обратно к дому, я видела его согнутую фигуру с мотыгой в руках, зеленые стрелы пшеницы царапали его оголенные нога. Я помогла ей развесить белье на веревке, натянутой через общую комнату под открытым небом, такую же, как у всех в селении, потом наблюдала, как она наклонилась и стала вымешивать тесто для вечерней трапезы. Я была тиха, задумчива, я скучала без Паари, который заполнял мои дни играми и маленькими приключениями среди прибрежных зарослей папируса и травы.

Когда мать отправилась к общей печи, я бросилась в противоположном направлении, свернула с протоптанной дорожки, что извивалась рядом с рекой, и побежала вдоль узкого оросительного канала, из которого отец поливал свои несколько акров. Когда я приблизилась к нему, он распрямился и заулыбался, заслонив глаза широкой мозолистой ладонью Запыхавшись, я подбежала к нему.

— Что случилось? — спросил он.

Я стремительно обхватила ручонками его твердое бедро и крепко прижалась. Почему-то это воспоминание до сих пор живет во мне так ярко, будто и не было всех этих лет. Часто так бывает, что в намять накрепко врезаются не самые важные события, не те моменты, когда мы говорим себе: "Я буду помнить об этом всю жизнь", а самые незначительные мелочи, что пролетают незамеченными, но потом всплывают в памяти снова и снова, становясь все более реальными по мере того, как течение времени уносит нас все дальше от них. Так было тогда со мной. Я и сейчас ощущаю на своем лице касание густой, мягкой поросли на его загорелой коже, вижу чуть колышущийся ковер взошедшей пшеницы, такой зеленой на фоне залитых солнцем бежевых песков пустыни, чувствую запах его родного пота, такой успокаивающий, такой надежный. Я шагнула назад и посмотрела на него снизу вверх.

— Я хочу ходить в школу вместе с Паари, — выпалила я.

Он наклонился и, приподняв край своей короткой запыленной юбки обтер им лоб.

— Нет, — ответил он.

— На будущий год, папа, когда мне будет четыре?

Его улыбка стала шире.

— Нет, Ту. Девочки не ходят в школу.

Я изучала его лицо.

— Почему нет?

— Потому что девочки остаются дома и учатся у своих матерей, как стать хорошими женами и ухаживать за детьми. Когда ты подрастешь, мать научит тебя помогать детям приходить в этот мир. Здесь, в селении, это и будет твоей работой.

Я нахмурилась, пытаясь понять. У меня появилась одна мысль.

— Папа, если я попрошу Паари, он сможет остаться дома и учиться помогать детям приходить, а я тогда смогу ходить в школу вместо него?

Отец редко смеялся, но в тот раз он запрокинул голову и его хохот прокатился эхом вдоль ряда засохших пальм, что росли между его землей и дорогой к селению. Затем он опустился на корточки и взял меня за подбородок своими огромными пальцами

— Мне уже жаль того парня, который посватается к тебе! — сказал он. — Ты должна знать свое место, малышка! Терпение, покорность, скромность — вот достоинства хорошей женщины. А теперь будь умницей и беги домой. Можешь пойти с мамой, когда она пойдет за Паари. — Он поцеловал меня в разгоряченную макушку и пошел прочь.

И я сделала, как мне было сказано. — еле волоча нога и взбивая дорожную пыль, поплелась к дому, смутно чувствуя что-то оскорбительное в его смехе, хотя я была слишком мала, чтобы разобраться в этом.

Я нашла мать на тропе, с корзиной в руках. Она встревожено смотрела на тропинку. Увидев меня, она нетерпеливо замахала рукой.

— Не приставай к отцу, когда он работает! — сказала она резко. — О боги. Ту, ты перемазалась, и мне некогда отмывать тебя. Что подумают жрецы? Идем.

Она не взяла меня за руку, но мы вместе пошли мимо своего поля, потом мимо чужих, где вовсю поспевал урожай; слева от нас тянулся ряд пальм, справа обещали прохладу непролазные заросли прибрежной растительности, а за ними широкими плесами серебрилась река.

Через некоторое время поля внезапно оборвались, кусты справа от нас сошли на нет, и перся нами возник храм Вепвавета, колонны из песчаника поднимались в ровную синеву неба, и солнце бессильно било в его стены. С самого рождения я попадала сюда в дни священных праздников, смотрела, как отец приносил наши дары, припадала к земле рядом с Паари, когда дым от воскурений мерцающими колоннами возносился над закрытым внутренним двором. Я наблюдала, как в торжественной процессии шествовали жрецы, их тягучие песнопения долго и благоговейно звучали в неподвижном воздухе. Я видела кружение танцовщиц, систры в их тонких пальцах звенели, чтобы привлечь внимание бога к нашим мольбам.

Пока родители творили свои молитвы в храме, я сидела на ступеньках причала над каналом, повернувшись спиной к мощеному храмовому двору, и мои пятки тихо ласкала вода. Для меня это место было и необычайно загадочным, притягательным, запретным, и средоточием Маат, к божественному образу которой неизменно сходились все нити нашей жизни. Чередование этих праздников было нашим ритмом, тем невидимым пульсом, по которому сверялись все важные события, все приливы и отливы — в каждой семье и во всем селении.

В смутное время в храм пришла банда иноземцев. Грабители разбили лагерь по внешнем дворе храма, а во внутреннем разожгли огромные костры. Они пьянствовали и пировали в храме, замучили и убили одного из жрецов, который попытался протестовать, но не осмелились осквернить святая святых, место, которое никто из нас даже не видел, место, где жил бог, поскольку Вепвавет был богом воины, и они боялись прогневать его. Вскипая праведным гневом, управитель селения и все взрослые мужчины однажды ночью вооружились и обрушились на разбойников, когда те спали под прекрасными колоннами храма Вепвавета. Следующее утро женщины провели, отмывая камни от их крови, и ни один мужчина даже не обмолвился о том, где зарыты тела разбойников. Наши мужи были гордыми и храбрыми, истинными последователями бога войны. Верховный жрец осуществил жертвоприношение, вымаливая прощение у бога, и вновь освятил храм. Это все случилось еще до того, как отряд моего отца остановился поблизости и он пришел в селение в поисках пива.

Я любила храм. Любила гармонию колонн, что уводили взгляд к безбрежным египетским небесам. Любила само действо отправления ритуалов; аромат цветов, пыли и фимиама; роскошное внутреннее убранство; прекрасные, струящиеся одежды жрецов. В то время я еще не понимала, что восхищаюсь не самим богом, а тон пышностью, богатством, что окружали его. Конечно, я была его преданной дочерью, я всегда была ею, но все же больше меня интересовал не он сам, а проблески какой-то другой реальности, они-то и питали мои мечты.

Мы свернули на вымощенную площадку, пересекли ее и прошли между колоннами в храмовый двор, мать и я. Там уже собрались в ожидании другие женщины, они стояли или сидели на корточках, тихо переговариваясь. По внешнему периметру двора, будто соты, располагались маленькие помещения, из полумрака одного из них доносились звуки мальчишеских голосов, сливавшихся в звонкую песнь; когда мы с матерью остановились, голоса разделились снова и превратились в возбужденный гомон. Она приветливо поздоровалась с женщинами, и те закивали в ответ. Некоторое время спустя из комнаты гурьбой выбежали дети. У каждого был затягивающийся веревочкой мешок. Паари подошел к нам, запыхавшись, его глаза сияли. В мешке что-то звякнуло.

— Мама, Ту! — закричал он. — Это было так весело! Мне это нравится!

Он сел на пол, поджав ноги, и мы с матерью уселись рядом с ним. Мать открыла корзину, достала черный хлеб и ячменное пиво. Паари с важным видом принял свою порцию, и мы начали есть. Другие матери со своими сыновьями и более младшими детьми делали то же самое. Двор наполнился оживленной болтовней.

Когда мы почти закончили, к нам подошел жрец, который занимался с мальчиками, его выбритый череп поблескивал под полуденным солнцем, на плече золотом сверкала повязка. Ноги в белых сандалиях казались невозможно чистыми. Ошеломленная, я уставилась на него. Я никогда раньше не была так близко к служителям бога. Только через некоторое время я узнала в нем того самого писца, что пахал землю на восточной стороне селения. У него были тогда кудрявые темные волосы, перемазанные засохшим илом половодья, он был пьян, брел по улице нетвердой походкой и распевал песни. Позже я узнала, что мужи бога тоже возделывали землю, как мой отец, отдавая службе в храме лишь три месяца в году, когда они облачались в тончайший лен, мылись четыре раза в день, регулярно брили всё тело, вершили обряды и выполняли все служебные обязанности, назначенные верховным жрецом. Мать быстро поднялась и поклонилась ему, подав нам знак сделать то же самое. Мне кое-как удалось изобразить неуклюжий поклон. Я не могла отвести глаз от черной краски вокруг его глаз и его туго обтянутого кожей черепа. От него очень приятно пахло. Поприветствовав нас, он опустил руку на плечо Паари.

— У вас умный мальчик, — сказал он матери. — Он будет хорошим учеником. Я буду счастлив учить его.

Мама улыбнулась.

— Благодарю тебя, — ответила она. — Мой муж принесет завтра плату.

Жрец слегка пожал плечами.

— Это не к спеху, — сказал он. — Никто из нас никуда не денется.

Почему-то от его слов на меня повеяло холодом. Я подняла руку и слегка потянула за широкий синий пояс, что обхватывал его грудь.

— Я хочу ходить в школу, — сказала я робко.

Он коротко глянул на меня, но ничего не ответил.

— До завтра, Паари, — сказал он и пошел прочь.

Мама легонько встряхнула меня.

— Ты должна научиться не высовываться, Ту, — раздраженно сказала она. — Давай-ка собери остатки еды и сложи их в корзину. Нам пора домой. Не забудь свой мешок, Паари.

Мы стали пробираться к выходу присоединившись к веренице семей, потянувшихся обратно в селение. Я подобралась поближе к брату.

— Что у тебя в мешке, Паари? — спросила я.

Он поднял его и встряхнул.

— Мои уроки, — сказал он важно. — Мы записываем их красками на черепках. Я должен выучить их сегодня вечером, перед сном, чтобы повторить завтра в классе.

— А можно мне посмотреть их?

Мать, явно закипая и раздражаясь, ответила за него:

— Нет, нельзя! Паари, беги вперед и скажи отцу, пусть приходит за своим обедом. Когда придем домой, вы оба должны вздремнуть.

Так это началось. Каждый день на рассвете Паари уходил в школу, и в полдень мы с матерью встречали его с хлебом и пивом. В святые дни и в праздники он не учился. Тогда мы с ним убегали к реке или в пустыню и играли в свои детские игры. Он был очень забавный, мой брат, он редко разочаровывал меня, когда я заставляла его притворяться фараоном, так чтобы я была его царицей. Я тащилась за ним в изорванном куске льна, с вплетенными в волосы листьями и виноградной лозой на шее, на которую я нанизывала птичьи перья. Он садился на камень, будто это был трон, и выражал свою волю. Я отдавала приказания воображаемым слугам. Иногда мы пытались втянуть в свои игры других детей, но им быстро надоедало, они убегали плавать или просили у взрослых разрешения покататься на терпеливых деревенских ослах. Когда они все же играли с нами, то часто обижались, почему это я всегда была царицей, а до них никогда не доходила очередь мне приказывать. Поэтому мы с Паари развлекались одни, и так проходили месяцы.

Когда мне исполнилось четыре, я снова попросила отца разрешить мне ходить в школу и снова встретила твердый отказ. Он едва смог позволить себе, чтобы Паари посещал школу, сказал он. О том, чтобы платить еще и за меня, не могло быть и речи, и, кроме того, что полезного может девочка узнать вне своего дома? Я некоторое время дулась, сидя угрюмо в углу нашей общей комнаты и глядя, как брат корпит над своими черепками; пламя лампы колебалось, и тень Паари на стене тоже двигалась вместе с ним. Он не хотел больше играть в фараона и царицу. Он подружился с деревенскими мальчишками, с которыми ходил вместе в школу, и теперь часто, встав после полуденного сна, убегал с ними рыбачить или охотиться на крыс в амбарах. Я маялась в одиночестве и очень им завидовала; но только в восемь лет меня вдруг осенило, что если я не могу пойти в школу, значит, школа могла бы прийти ко мне.

К тому времени мать взялась за меня всерьез. Я училась печь хлеб, который был нашей главной едой, варить супы с чечевицей и бобами, жарить на огне рыбу и готовить овощи. Я стирала вместе с ней, бодро выколачивая отцовские юбки и наши грубые льняные платья на блестящих камнях, радуясь брызгам полы, что хлестали по моей разгоряченной коже, ощущая речной ил пальцами босых ног. Я вытапливала масло для ламп. Я научилась управляться с тонкой костяной иглой и старательно и аккуратно чинила отцовские юбки. Я ходила с ней в гости к подругам, где усаживалась со скрещенными ногами на земляной пол их тесных общих комнат, потягивая из чашки пальмовое вино, пока она сплетничала и смеялась, обсуждая, которая из соседок снова беременна, за чьей дочерью ухаживает чей сын и как жена местного сборщика налогов однажды села слишком близко к сыну управителя, бесстыжая! Голоса плыли надо мной и вокруг, медленно погружая в сонное оцепенение, и часто возникало такое чувство, будто я сижу здесь целую вечность; и дрожание темной жидкости в моей чашке, и песок под моими бедрами, и струйка пота, медленно ползущая но шее, — все это вместе части некоего заклятия, удерживающего меня в плену. Некоторые женщины были на последних месяцах беременности, и я украдкой разглядывала их уродливые фигуры. И они тоже были частью заклятия, частью магии, которая удерживала меня здесь и стремилась превратить в одну из них.

Иногда, в темное время суток, мать вызывали принимать младенца. Я не придавала особого значения этим редким нарушениям спокойствия. Я смутно слышала, как она торопливо о чем-то говорила с отцом и уходила из дому прежде, чем я успевала снова провалиться в глубокий сон. Учить же меня своему ремеслу она начала сразу после моих восьмых именин. Однажды ночью я открыла глаза и увидела, что она склонилась надо мной со свечой в руке. Паари безмятежно спал, уютно свернувшись на тюфяке на своей половине. В общей комнате слышались приглушенные голоса.

— Вставай, Ту, — сказала мать мягко. — Меня зовут на роды к Ахмос. Это моя работа, и однажды она станет и твоей работой. Ты уже достаточно большая, чтобы помогать мне, поэтому начинай учиться принимать роды. Не надо бояться, — добавила она, пока я с трудом поднималась, нашаривая одежду. — Роды будут несложными. Ахмос молода и здорова. Пойдем.

Сонная, я поплелась за ней. Муж Ахмос сидел на корточках в углу нашей общей комнаты, вил у него был озабоченный, рядом с ним сидел заспанный отец. Мать остановилась, чтобы взять мешок, который всегда стоял наготове у двери, и вышла. Я двинулась следом. Воздух был прохладный, наверху, в безоблачном небе, плыла луна, на фоне темного неба виднелись высокие островерхие пальмы.

— За эту работу нам положен один живой гусь и рулон полотна, — сказала мать. Я не ответила.

Дом Ахмос, как и все остальные, был не намного больше обшей комнаты под открытым небом, с задней стороны к нему примыкали ступени, что вели в спальни. Когда мы, босые, вошли в дом, нас встревоженно приветствовали мать роженицы и ее сестры, что сидели на корточках вдоль стены, возле них стоял кувшин с вином. Мать что-то шутливо сказала им, когда вела меня по ступеням наверх в спальню супругов. Мы вошли в маленькую уютную комнатку со стенами из саманного кирпича, увешанными циновками; на полу лежал грубый плетеный ковер. Большая каменная лампа горела у тюфяка, на котором, скорчившись, лежала Ахмос, одетая в свободную льняную сорочку. Она мало напоминала ту молодую улыбчивую женщину, которую я знала. Глаза у нее были огромные, лоб блестел от пота. Когда мать поставила свой мешок на пол и приблизилась к ней, женщина протянула руку.

— Все хорошо, успокойся, Ахмос, — сказала мать, коснувшись стиснутых пальцев Ахмос. — Ложись, Ту, иди сюда.

Я повиновалась с большой неохотой. Мать взяла мою руку и положила ее на раздувшийся живот роженицы.

— Это головка ребенка. Чувствуешь? Очень низко. Это хорошо. А здесь его маленькая попка. Так и должно быть. Можешь отличить их по форме?

Я кивнула, одновременно и восхищенная, и напуганная прикосновением к блестящей коже, туго обтягивающей некую непостижимую выпуклость. Когда я отдернула руку, то увидела медленную волну, прокатившуюся по животу, и Ахмос тяжело задышала и застонала, подтягивая вверх колени.

— Дыши глубже, — командовала мать. Когда схватка прошла, она спросила Ахмос, давно ли начались роды.

— На рассвете, — последовал ответ.

Мать развязала свой мешок и достала глиняный горшок. Освежающий запах мяты наполнил комнату, когда она сняла крышку и, проворно, но осторожно повернув Ахмос на бок, стала втирать содержимое в твердые ягодицы женщины.

— Это ускорит роды, — покосившись на меня, сказала мать. — Теперь можешь сесть на корточки, Ахмос. Постарайся успокоиться. Говори со мной. Что нового у твоей сестры, которая живет выше по реке? Все ли у нее в порядке?

Ахмос с трудом села на корточки на своем тюфяке, прислонившись спиной к кирпичной стене. Когда схватка настигала ее, речь становилась сбивчивой, прерывистой. Мать подбадривала женщину, внимательно следя за всеми изменениями, и я тоже все время смотрела на нее: на огромные, испуганные глаза, на выступавшие на шее вены, на напряженное, раздутое

И это тоже часть заклятия, думала я, и волна страха поднималась во мне при виде слабых отсветов лампы, плясавших по фигуре, скорчившейся и углу, дрожащей и вскрикивающей время от времени. Это еще одна комната моей темницы. В восемь лет я была, возможно, слишком мала, чтобы правильно выразить словами те чувства, что переполняли меня, но я отчетливо и ясно помню свои впечатления, помню, как мое сердце зашлось на мгновение. И это должно было стать моей участью — уговаривать испуганных женщин в полутемных деревенских лачугах среди ночи, растирать им ягодицы, мазать снадобьями их влагалища, как это сейчас делала моя мать.

— Это смесь фенхеля, ладана, чеснока, сока серта, свежей соли и растения, которое называется осиный помет, — наставляла она меня через плечо. — Это одно из средств, стимулирующих роды. Есть и другие, но они хуже помогают. Я научу тебя их готовить, Ту. Давай теперь, Ахмос, с тобой все будет хорошо. Подумай, как горд будет твой муж, когда вернется домой и увидит своего новорожденного сына у тебя на руках!

— Я ненавижу его! — злобно сказала Ахмос. — Я больше не хочу его видеть!

Я думала, мать будет потрясена этими словами, но она даже внимания на них не обратила. Ноги у меня дрожали. Я соскользнула на теплый земляной пол. Два или три раза мать Ахмос или одна из ее сестер заглядывали к нам, обменивались несколькими словами с моей матерью и опять уходили. Я потеряла ощущение времени. Мне начало казаться, что я плыву по этой преисподней уже целую вечность с милой и славной Ахмос, теперь превратившейся в безумного духа, и тенью матери, что нависала над ней, как злобный демон. Голос матери оборвал мою иллюзию.

— Иди сюда! — приказала она мне. Превозмогая нежелание, я вскочила и поспешила к ней; мать вручила мне кусок грубой льняной ткани и велела держать ее у чрева Ахмос. — Смотри, — сказала она. — Показалась головка ребенка. Тужься теперь, Ахмос! Пора!

С последним воплем Ахмос сделала, что ей велели, и ребенок выскользнул, волей-неволей пришлось подставить руки. Он был весь какой-то желто-красный, измазанный околоплодной жидкостью. Я оцепенело стояла на коленях и смотрела, как он молотит своими маленькими ручками и ножками. Мать умело шлепнула его, и он зашелся первым криком. Она осторожно передала его Ахмос, которая уже слабо улыбалась и тянулась к нему. Когда она пристроила ребенка к своей груди, он покрутил головкой, слепо тыкаясь носом в поисках

— Ты можешь не беспокоиться, — сказала мать, — Он кричит «ни-ни», а не «на-на». Он будет жить. И это мальчик, Ахмос, чудесно сложен. Ты молодец! — Она взмахнула ножом, и я увидела в ее скользких пальцах пульсирующий кусок веревки.

С меня было достаточно. Что-то промямлив, я вышла из комнаты. Женщины снаружи вскочили, когда я пронеслась

— Мальчик, — только и смогла выдавить я, и они с радостными криками кинулись к лестнице; я же вывалилась наружу, в простор и прохладу занимающегося рассвета.

Я стояла, прислонившись к степе дома, и жадно вдыхала чистый запах зеленых побегов, песчаной пыли и слабый запах

— Никогда! — шептала я в сереющее, со щетками пальм, небо. — Никогда!

Не знаю, что я так неистово хотела выразить этим словом, но это каким-то странным образом имело отношение к тюрьмам, к судьбам и к вековым традициям моего народа. Я провела рукой по своей мальчишеской груди, но впалому маленькому животу, прикрытым платьем, будто хотела убедиться, что моя плоть все еще не изменилась. Я погрузила босые ноги в тонкий слой песка, что постоянно наносит из пустыни. Глотнула воздуха от едва поднявшегося ветерка, что был предвестником неспешного восхода Ра. За спиной были слышны возбужденно галдящие женские голоса, перемежавшиеся тоненькими протестующими криками ребенка. Вскоре вышла моя мать, с мешком в руках, и в первом свете дня я увидела, что она улыбается мне.

— Она беспокоилась, хватит ли у нее молока, — заметила мать, когда мы отправились домой. — Все матери беспокоятся об одном. Я оставила ей бутыль с толчеными костями рыбы-меча; этот порошок разогревают с маслом и прикладывают к спине. Но ей не надо волноваться. Она всегда была очень здоровой. Ну, Ту, — просияла она, — как тебе это показалось? Разве не замечательное умение — помогать новой жизни приходить в этот мир? Когда та поприсутствуешь на родах много раз, я позволю тебе самой помогать мне с женщинами. И скоро я покажу тебе, как составлять снадобья, которыми пользуюсь в работе. Ты станешь гордиться своей работой так же, как и я.

Я уставилась вперед на ровную ленту тропы с рядом деревьев вдоль нее, теперь все быстрее обретающих очертания, но мере того как Ра готовился вот-вот вспыхнуть над горизонтом.

— Мама, а почему она сказала, что ненавидит своего мужа? — нерешительно спросила я. — Я думала, что они счастливы вместе.

Мать рассмеялась.

— Все женщины при родах проклинают своих мужей, — устало сказала она. — Это потому, что мужья являются причиной боли, которая терзает их. Но как только боль проходит, они забывают, как страдали, и радостно принимают своих мужчин обратно на ложе, с тем же пылом, что и прежде.

«Терзает их… — думала я с содроганием, — Другие женщины могут забыть о боли, но я знаю, что никогда не смогу. И я знаю, что никогда не стану хорошей повитухой, хотя и буду стараться».

— Я хочу узнать о снадобьях, — сказала я, и не было нужды продолжать, потому что мать, остановившись, наклонилась, чтобы обнять меня.

— Ты узнаешь, мое синеглазое счастье. Теперь ты узнаешь, — добавила она, ликуя.

Только много позже я поняла, как сильно повлияли события той ночи на мое абсолютное неприятие родов, которое, уверена, было у меня инстинктивным. Тогда я осознавала лишь то, что мне претит, что у людей это происходит так же, как у животных, еще я не завидовала Ахмос, которая теперь должна была постоянно заботиться о родившемся ребенке, и гнала от себя воспоминания о схватках, что были неразрывно связаны с родами. Я чувствовала себя виноватой, потому что мать, казалось, пришла в восторг от моего интереса ко всему этому действу. Но мой интерес не простирался дальше увлечения снадобьями, целебными мазями и эликсирами, которые она смешивала и варила, что было только частью ее работы. Конечно, я была горда, когда она вводила меня в маленькую комнату, где смешивала свои травы и готовила из них зелья, но гордость эта была только частью моего страстного желания учиться, овладевать знаниями, потому что знания, как говорил Паари, это сила. Эта маленькая комнатка, которую отец надстроил над нашим домом, насквозь пропахла душистыми маслами, мелом, ладаном и горьковатым пряным ароматом растертых трав.

Мать не умела ни читать, ни писать. В работе она полагалась только на опыт и чутье: щепотку того, ложку этого, — все премудрости она узнала от своей матери. Я сидела на скамеечке, смотрела, и слушала, и все запоминала. Я продолжала ходить с ней по селению на роды, носила ее мешок и вскоре стала подавать ей нужные снадобья даже раньше, чем она успевала попросить о них, но отвращение к самому действу родов никогда не покидаю меня, и в отличие от нее я оставалась равнодушной к первому детскому крику. Я часто задумывалась, нет ли в моей природе какого-нибудь серьезного изъяна, — может быть, какой-то слабый росток материнства не прижился во мне, пока я сама была еще в утробе матери. Я тяготилась своей виной и поэтому очень старалась, чтобы мать была мною довольна.

Скоро я стала осознавать, что работа моей матери — это нечто большее, чем просто работа повитухи. Женщины часто приходили к нам в дом по другим поводам, и некоторые о чем-то шептались с матерью. Она не обсуждала со мной их личных секретов, но объясняла общие случаи.

— Для прерывания беременности может служить перетертая смесь фиников, лука и медвежьих ушек, настоянная на меду, которую прикладывают к вульве, — говорила она мне, — но я думаю, что средство подействует лучше, если после нанесения мази выпить смесь крепкого пива с солью и касторовым маслом. Будь очень осторожна, если тебя попросят прописать это, Ту. Многие жены приходят ко мне за этим тайно, без согласия своих мужей. Поскольку моя первая обязанность — помогать женщинам, я не отказываю в помощи, но ты должна научиться делать так, чтобы к тебе не обращались с подобными просьбами. Лучше предотвратить зачатие, чем потом лечить последствия неудачного аборта.

При этих словах я навострила уши.

— Как же это можно предотвратить? — спросила я, стараясь не выдать своей заинтересованности.

— Это нелегко, — резко ответила она, не подозревая, насколько важен для меня этот вопрос. — Я обычно рекомендую густой сироп из меда и смолы аюта, в котором замачивались верхушки акации. Сначала натри туда акацию, а через три дня удали ее, затем можно вводить сироп во влагалище, — Она искоса взглянула на меня. — Но это не к спеху. — Она резко сменила тему: — Ты должна научиться помогать началу жизни, прежде чем научишься предотвращать ее зарождение. Дай мне пестик, там, в миске, а потом иди и посмотри, не вернулся ли отец с поля и не хочет ли он помыться.

Я думаю, что отец, должно быть, заставил ее воспользоваться ее же собственным средством. Однажды, в сезон шему, мне не спалось из-за жары, и я слышала, как они с отцом спорили ночью. Сначала они говорили шепотом, а потом перешли на крик, и я все слышала, пока Паари храпел.

— У нас есть и сын, и дочь! — сказал отец резко. — И хватит.

— Но Паари хочет быть писцом, а не пахарем. Кто потом будет возделывать землю, когда ты станешь старым и немощным? А Ту, она выйдет замуж и заберет с собой все, чему я ее учу, в семью своего мужа. — (Я чувствовала, что в ней растет страх; вызванное им раздражение прорвалось наружу, в голосе появились визгливые нотки.) — Не останется никого, кто будет заботиться о нас в старости. Я постыдилась бы полагаться на доброту наших друзей! Я подчиняюсь тебе, муж мой. Я не буду беременеть. И все же я горюю о пустоте моей утробы!

— Тише, женщина! — приказал отец тоном, который обычно заставлял всех нас немедленно ему подчиниться. — Мне не вырастить столько зерна на своих трех ароурах, чтобы прокормить больше ртов, чем у нас уже есть. Мы живем бедно, но достойно. Заполонив наш дом детьми, мы обеднеем еще больше, принеся в жертву даже эту относительную независимость. Кроме того… — Он понизил голос, и мне приходилось напрягаться, чтобы расслышать слова. — Что заставляет тебя думать, будто Асват — такое уж мирное и безопасное место, каким кажется? Ты, как и все женщины, видишь не дальше той тропы, по которой ходишь стирать белье к реке, и слышишь только сплетни, которыми потчуют тебя другие женщины. Мужчины здесь не намного умнее. Они отправляют к женщинам разносчиков и странствующих работников и не слушают их рассказы, потому что они ограниченные, они с подозрением относятся ко всем, кто родился не здесь. Я повидал Египет. И я не питаю презрения к чужеземцам, что приходят и уходят. Я знаю, что племена с востока просачиваются в Дельту в поисках пастбищ для своего скота. И в Дельте неспокойно. Это может закончиться ничем, а может означать и то, что благой бог призовет всех своих солдат покинуть поля и встать на защиту своей страны. Как ты будешь жить тогда, если тебе придется кормить младенцев и работать повитухой? Если меня убьют, земля отойдет обратно фараону, потому что, как ты говоришь, Паари не имеет желания идти по моим стопам. Поразмысли над тем, что я тебе сказал, с закрытым ртом, потому что я устали мне надо поспать.

Я слышала, как мать пробормотала что-то еще и покорно вздохнула, и потом все стихло.

Когда голос отца умолк, я долго лежала на спине, глядя в гнетущую жаркую темноту маленькой комнаты, и представляла иноземцев, о которых он говорил; они медленно сыпались на плодородную почву Дельты — место, которого я никогда не видела и редко слышала о нем, — расползаясь, медленно просачиваясь на юг вдоль Нила к моему селению, подобно черному илу половодья. Живая картинка впечатлила меня. Внезапно Асват перестал быть для меня центром мироздания, он сжался в моем сознании, превратившись в крохотное болотце посреди угрожающей пустоты, и все же я не ощущала потерянности или опасности. Мне стало интересно, как выглядят эти зловещие люди, и как выглядит Дельта, и как священные Фивы, дом Амона, царя богов, и, когда я наконец заснула, мне чудилось, что я нахожусь в лодке, плывущей вниз по течению Нила, к столице легендарного благого бога.

 

ГЛАВА 2

Как я уже говорила, мне было восемь лет, когда я придумала, как школа может сама приходить ко мне, если уж мне туда нельзя. Это произошло в ту пору, когда я уже могла справляться с любой работой в доме и во всем помогала матери, поэтому дни мои были целиком заполнены домашними обязанностями; по потребность учиться отдавалась во мне постоянной ноющей болью, тихим отчаянием, приступы которого мучили меня в редкие моменты праздности. Мой план был прост. Меня мог бы учить Паари. К этому времени он, должно быть, узнал уже почти все, что можно было узнать, не зря же он пять лет ходил в храмовую школу. Однажды после полудня, когда наш дом и наверняка все селение погрузились в дремоту, изнывая от палящего летнего солнца Ра, и предполагалось, что мы с Паари тоже должны отдыхать, я подтащила свой тюфяк поближе к нему и пристально посмотрела ему в лицо. Он не спал. Он лежал на спине, положив обе руки под голову, и в полумраке следил за моими движениями. Когда я склонилась над ним, он улыбнулся.

— Нет, я не буду рассказывать тебе историю, — громко сказал он. — Слишком жарко. Почему бы тебе не поспать. Ту?

— Говори тише, — сказала я, устраиваясь поудобнее. — Сегодня мне не нужно историй. Сделай мне большое-большое одолжение, мой милый Паари.

— О боги, — застонал он, перекатываясь на бок и приподнимаясь на локте. — Когда ты начинаешь говорить таким вкрадчивым голосом, я понимаю, что влип. Чего ты хочешь?

Я рассматривала его, а он снисходительно улыбался мне, этот брат, которого я обожала, этот великодушный юный муж-чина, который уже научился разговаривать повелительным отцовским тоном, не допускающим возражений. У меня не было от него секретов. Он знал, как сильно я не любила помогать матери во всем, что связано с родами, и в какой восторг меня приводили все ее снадобья, как одиноко я себя чувствовала, когда другие деревенские девчонки отворачивались от меня с ухмылками и хихиканьем, когда я несколько раз делала попытку подружиться с ними. Он также знал, что из-за этого самого одиночества я мечтала оказаться дочерью потерянного царевича либу. С ним я никогда не задирала нос, и он в свою очередь относился ко мне с нежностью, странной в отношениях между братом и сестрой. Я дотронулась до его оголенного плеча.

— Я хочу научиться читать и писать, — выпалила я на одном дыхании, в страстном порыве смущения и тревоги. — Покажи мне как, Паари. Это не займет у тебя много времени, обещаю!

Сначала он уставился на меня, пораженный, потом расплылся в улыбке.

— Не глупи, — проворчал он. — Это уж слишком. Такое учение не для девчонок. Мой учитель говорит, что слова священны, что весь мир, и все законы, и вся история творятся оттого, что боги произносят священные слова и часть силы этих слов остается заключенной в иероглифы. Что за польза от этой силы ученице повитухи?

Я почти проникла в смысл того, о чем он говорил, могущество слова взволновало меня.

— Но что, если я не стану повитухой? — настаивала я. — Что, если однажды мимо будет проплывать богатый торговец в своей золоченой ладье, его слуги потеряют весло, и им придется остановиться на ночлег прямо здесь, в Асвате, а я в это время как раз буду на реке — стирать или лаже плавать, — и он увидит меня, и влюбится, и возьмет меня в жены, а потом, позже, его писец заболеет, и некому будет писать его письма? «Дражайшая Ту, — должно быть, скажет он, — возьми писчую дощечку!» И тогда я провалюсь на месте от стыда, потому что я всего лишь жалкая безграмотная деревенская девчонка, и я увижу на его лице презрение!

Я была всецело поглощена своей историей. Я чувствовала стыд, видела сожаление на лице своего воображаемого мужа, и тут вдруг в горле у меня пересохло. Отчасти картина была верна. Я действительно была жалкой безграмотной деревенской девчонкой, и осознание этого все более тяжко давило на меня.

— Пожалуйста, Паари, — прошептала я, — научи меня, умоляю, я больше всего на свете хочу научиться тому же, что и ты. Даже если я останусь всего-навсего деревенской повитухой, твой труд будет не напрасным. Пожалуйста.

Между нами повисло молчание. Я смотрела вниз, на свои лежащие на коленях руки, и чувствовала, что он неотрывно смотрит на меня.

— Я еще только девятилетний мальчик, — не двигаясь, произнес он через некоторое время, — Я всего лишь сын пахаря из бывших солдат. Еще я лучший ученик в классе, и если захочу, то смогу работать для жрецов Вепвавета, когда мне исполнится шестнадцать. Умение писать обеспечит мне место писца, если я однажды захочу этого. Но что это умение даст тебе? — Он потянулся в полумраке и взял меня за руку. — Ты уже сейчас недовольна своей жизнью, Ту. От таких знании тебе станет только еще хуже.

Я схватила его пальцы и сжала их:

— Я хочу читать! Я хочу узнавать! Я хочу быть такой, как ты, Паари, я не хочу быть беспомощной, лишенной надежды, обреченной оставаться в Асвате до конца своих дней! Дай мне эту силу слов!

«Беспомощной… обреченной…» — это были взрослые слова, которые всплыли из какой-то неведомой ещё части меня, которой было невдомек, что мне только восемь лет; я была долговязой и нескладной, еще испытывала благоговейный трепет перед взрослыми великанами, которые правили миром. Слезы разочарования навернулись мне на глаза. Мой голос зазвучал громче, но тут уже Паари быстро приложил палец к губам, делая мне знак замолчать.

Выдернув руку, он поднял ее, изображая смирение и покорность.

— Сдаюсь! — прошипел он. — Хорошо. Да простят мне боги это безрассудное деяние. Я буду учить тебя.

Я завертелась ужом от радости, все недавние страдания были тут же забыты.

— О, спасибо, мой дорогой! — пылко воскликнула я. — Начнем прямо сейчас?

— Здесь? В темноте? — Он вздохнул. — Честно, Ту, какая же ты назойливая. Мы начнем завтра, и втайне. Пока мать и отец будут спать, мы спустимся к реке и сядем в тени, я буду рисовать на песке иероглифы. Потом я покажу тебе свои черепки, но, Ту, — предупредил он, — если ты будешь невнимательна, я не стану с тобой возиться слишком долго. А теперь давай спи.

Счастливая, я послушно потащила свой тюфяк на место и свалилась на него. Теперь меня одолела такая усталость, будто я прошла долгий путь, величайшим наслаждением было закрыть глаза и забыться сном. Паари уже глубоко дышал. Никогда я не любила его больше, чем в эту минуту.

Все следующее утро я непрерывно бессвязно молилась: о том, чтобы ни один ребенок в селении не вздумал появиться на свет сегодня после полудня, о том, чтобы мне не пришлось ждать очереди у общей печи, когда я буду печь хлеб для нашей вечерней трапезы, иначе из-за этого не поспею с другими делами, о том, чтобы у Паари выдалось хорошее утро в школе и он не был слишком раздражительным и усталым, отведав ячменной лепешки с пивом, и сдержал бы свое обещание. Но все шло хорошо в этот знаменательный для меня день в середине месяца эпифи. Мы с Паари демонстративно послушно прошли в свою комнату и стали напряженно ждать, когда родители поддадутся оцепенению этого часа. Казалось, минуло очень много времени, пока они прекратили переговариваться, и Паари сделал мне знак, что можно вставать, а сам осторожно поднял свой мешок с драгоценными глиняными черепками, чтоб те не звякнули. Мы выскользнули из дому и окунулись в ослепительное белесое пекло пустынной деревенской улицы.

Все замерло вокруг. Даже три собаки, такие же бежевые, как песок в пустыне, откуда они прибежали, не рыскали в поисках пищи, а растянулись неподвижно в негустой тени редких кустов акации. На улице, во двориках домов из необожженного кирпича было темно и пусто. Ни одна птица не вспорхнула и не запела в поникших прибрежных зарослях, когда мы, босые, бесшумно неслись к воде. Можно было подумать, что, кроме нас двоих, в окрестностях нет ни одной живой души, что селение обезлюдело, не выдержав ослепительно яркого взгляда Ра.

Река еще не начала подниматься. Она величаво текла рядом, бурая и мутная, обнажая перед нами свои берега, пока мы осторожно пробирались к тому месту, откуда бы нас не было видно ни из селения, ни с дороги, что проходила между рекой и домами. Там, куда свернул Паари, травы под ногами не было, только участок мягкого песка под сикомором. Он опустился на песок, и я последовала за ним, сердце у меня выпрыгивало от возбуждения. Наши взгляды встретились.

— Ты уверена? — спросил он.

Я не могла выговорить ни слова, только молча кивнула и сглотнула слюну; он наклонил голову, развязал мешок и высыпал перед собой его содержимое.

— Сначала ты должна выучить знаки богов, — торжественно сказал он. — Это предмет поклонения, поэтому будь внимательной. Это тотем богини Маат, той, что вершит правосудие, и ее перо — это символ справедливости, она следит за соблюдением законов и мудрого миропорядка. Ее перо нельзя путать с двойным пером Амона, который пребывает в блеске и могуществе в святых Фивах. — Он вручил мне веточку. — Теперь нарисуй сама.

И я нарисовала, очарованная и покоренная. Внутренний голос шептал мне: «Теперь и у тебя есть это, Ту. Теперь это в твоей власти. Мир для тебя больше не сводится к Асвату».

Я училась быстро, впитывая знания так жадно, будто душой моей была сама высохшая, потрескавшаяся земля Египта, а знаки Паари были животворящими водами половодья. В тот день я усвоила двадцать имен богов и потом все время рисовала их мысленно, когда вечером делала свою обычную работу по дому, повторяла их про себя над чечевицей и сушеным инжиром, когда помогала матери готовить трапезу, пока она не произнесла ядовитым тоном:

— Если ты обращаешься ко мне, Ту, то я тебя не слышу, а если ты произносишь свои молитвы, хотелось бы, чтобы ты подождала, пока отец не зажжет свечу перед жертвенником. Ты выглядишь усталой, дочка. Ты здорова?

Да, я была здорова. Я торопливо проглотила обед, чем заслужила еще одно замечание, теперь от отца, потому что все, чего я хотела, это поскорее забраться на свой тюфяк, чтобы уснуть, чтобы поскорее наступил следующий полдень. В ту ночь мне снились знаки, золоченые и сверкающие, они проносились перед моим взором, а я подзывала и отсылала их по желанию, будто бы они были моими слугами.

Я не утратила своего рвения. Дни проходили за днями, эпифи сменился мезори, за ним наступил новый год, принеся с собой благословенный паводок; и я поняла, что не заболею, что боги не собираются наказывать меня за мою самоуверенность, что Паари не оставит меня, и тогда я перестала так неистово поглощать знания. Паари был терпеливым учителем. Путаница прекрасных, тщательно выписанных знаков на его черепках постепенно начинала обретать смысл, и вскоре я уже могла нараспев читать древние изречения и мудрые афоризмы, из которых они состояли. «Язык мой — враг мой». «Учись у невежды, так же как и у мудреца, потому что искусство безгранично. Нет предела совершенству». «Не проводи своих дней в праздности, ибо осудят тебя».

Писать их было трудной задачей. У меня не было ни черепков, ни краски. Учитель Паари раздавал эти принадлежности в храмовой школе и после занятия собирал то, что не было использовано, а Паари отказался украсть эти нужные для меня принадлежности.

— Если меня поймают, то могут лишить милости и выгнать, — возражал он, когда я предложила ему затолкать в мешок несколько лишних черепков. — Я не стану этого делать даже для тебя. Почему бы тебе не писать палочкой на мокром песке?

Я, конечно, могла, и я писала, но не так красиво. И при этом я не могла рисовать иероглифы правой рукой. Я все делала левой и палочку тоже держала в левой, а когда я честно попыталась взять палочку в правую руку, Паари, увидев результаты, перестал заставлять меня это делать. Я была неловкой, но усердной ученицей и упорно продолжала трудиться, покрывая берега Нила иероглифами, рисовала пальцем на стенах и полах, рисовала даже в воздухе, лежа но вечерам на своем тюфяке. Ничего больше не имело для меня значения. Мать не могла нарадоваться на мое послушание. Отец поддразнивал меня, потому что я слишком часто впадала в мечтательность. Я действительно стала послушной и спокойной. Я не была больше неугомонной и всем недовольной, потому что внешняя сторона моего существования была полностью подчинена внутреннему миру.

Меня больше не заботило, что деревенские девчонки сторонятся меня. Я чувствовала свое превосходство над ними, втайне лелея свое драгоценное умение читать и писать, как некий магический талисман, что мог защитить меня от любой опасности. Мелкие ритуалы, из которых состояла наша обыденная жизнь, — свадьбы и похороны, празднования богов и дни поста, рождения, болезни и скандалы — все это больше не ограничивало моей свободы. Когда я сопровождала мать к ее подружкам, выпить пальмового вина и послушать женскую болтовню и смех, то уже не чувствовала себя в западне. Достаточно было погрузиться в свои мысли, и, продолжая улыбаться и кивать им, я про себя повторяла названия трав, которые перетирала и настаивала в то утро для целебных мазей матери; смотрела на ее оживленное смуглое лицо, то и дело озарявшееся улыбкой, когда она рассказывала какую-нибудь историю; видела лучики морщинок у ее глаз и думала: я знаю больше, чем ты. Меня не нужно посылать к травнику, чтобы сказать ему название растения, которым ты хочешь с ним обменяться. Если я захочу, могу сама написать название, и количество листьев, и цену, что собираюсь заплатить, а потом могу пойти к Нилу и бродить по воде, дожидаясь ответа. Да, я была самоуверенна, но это была не холодная самоуверенность от злости или напускной важности. Я вовсе не воображала, что я лучше своей семьи, которую любила, или лучше ходивших к нам в дом женщин, с их шутками и неприятностями, с их храбростью и безропотным стоицизмом. Я была не такая, как они, вот и все. Как Паари знал о себе, что он другой, так и я тоже всегда это знала, и это знание побуждало меня горячо наслаждаться своим тайным превосходством.

Итак, время шло. Когда ему было тринадцать, а мне двенадцать, Паари закончил писать краской на черепках и перешел на папирус и чернила; в тот день отец вручил ему юбку из белоснежного льна шестого сорта, который был привезен с ткацкого рынка из самих священных Фив. Лен был таким тонким, что прилипал к моим пальцам, когда я с восторгом рассматривала и трогала его.

— Ты можешь носить это в школу, — сказал ему отец, кажется, с оттенком грусти. — Прекрасные вещи нужно носить, а не хранить в сундуке, дожидаясь особого случая. Но научись ее правильно чистить, Паари, тогда она будет служить тебе долго.

Паари обнял отца, потом неловко отступил назад.

— Мне жаль, что я люблю слова больше, чем землю, — сказал он, и я увидела, как он сжал за спиной кулаки.

Отец пожал плечами.

— А и не надо, — ответил он мягко. — Кровь берет свое, сынок, вроде так говорят. Твоя бабушка была грамотная женщина, она умела писать и рассказывать истории. Если благой бог снова призовет меня на войну, я приведу себе раба, чтобы обрабатывать землю.

— А кому она рассказывала истории? — вмешалась я в разговор, привлеченная этим неожиданным откровением, но мне лучше было бы промолчать.

Отец улыбнулся своей загадочной медленной улыбкой и взъерошил мне волосы.

Только не воображай, что мы так уж хотим слушать чьи бы то ни было истории, моя милая Ту. Умение оказать помощь при родах и исцелять больных более полезные умения для женщины, чем умение развлекать.

Я не согласилась, но возражать не посмела. Я взяла юбку Паари и приложила к лицу, изумляясь плотности тканевой основы и плетения.

— Это достойно тела царевича, — прошептала я, но отец

— Да, действительно, — согласился он, довольный, — но знай, Ту, что есть еще пять сортов лучше этого, и лен, что носят в царском доме, такой легкий, что сквозь него можно видеть очертания ног.

Мать громко фыркнула, отец рассмеялся и поцеловал ее, а Паари схватил свой подарок и удалился переодеваться.

Позднее, когда мы поплавали, потом пообедали, потом побродили за селением, любуясь, как Ра опускается за пустыню, Паари вытащил из плотного льняного чехла свое первое задание на папирусе и растянул его передо мной на песке.

— Это молитва Вепвавету, — гордо сказал он. — Мне кажется, я написал ее очень аккуратно. Пером писать намного легче, чем толстой кистью. Мой учитель обещал, что скоро мне, может быть, позволят после занятий в классе сидеть у его ног, а он будет мне диктовать. Он будет платить мне! Ты только подумай!

— О Паари! — воскликнула я, скользя пальцами по мягкой, сухой поверхности бумаги. — Как замечательно!

Иероглифы, изящные и симметричные, были черными, как ночь, но свет заходящего солнца, что наполнял окружающую пустыню, окрашивал папирус в цвет крови. Я осторожно свернула работу и вручила ему.

— Ты будешь великим писцом, — сказала я ему. — честным и умным. Вепвавет обретет истинное сокровище, заполучив такого слугу, как ты.

Он улыбнулся мне и подставил лицо горячему вечернему ветерку.

— Возможно, я смогу отдать тебе некоторые папирусы насовсем, — сказал он. — Когда начну работать для учителя, меня будут обеспечивать всем необходимым, и, если я буду писать очень мелко, будут оставаться чистые листы. А если нет, тогда я, может быть, смогу купить для тебя несколько. Или ты сможешь купить их сама. — Он зачерпнул горсть песка и стал тонкой струйкой сыпать себе на голени. — Разве теперь, когда ты так много умеешь, мать хоть иногда не делится с тобой тем, что ей платят за работу?

Вопрос был совершенно невинным, однако знакомое чувство отчаяния вдруг захлестнуло меня вновь с такой силой, что я задрожала, и с ним пришло внезапное чувственное осознание всего вокруг. Я всем своим существом впитывала величие сияющего Ра, красно-оранжевого на фоне бесконечности пенных песчаных барханов; чистый и сухой ветер, что раздувал волосы и сметал с праздно покоящихся пальцев Паари крошечные песчинки, которые прилипали к моему измятому платью; мерное и спокойное дыхание брата — и все это смешивалось во мне с такой паникой, что хотелось вскочить и бежать, бежать прочь, через пустыню, бежать прямо в жадные, пламенеющие руки Ра и так исчезнуть.

— Боги!.. — выдохнула я, и Паари остро глянул на меня:

— Что с тобой, Ту?

Я не могла ответить. Сердце отчаянно колотилось, отдаваясь болью, руки в песке судорожно вздрагивали. Я изо всех сил пыталась совладать с собой и, когда возбуждение начало отступать, уткнулась лбом в колени.

— Мне двенадцать лет, — глухо сказала я, не поднимая головы. — Почти тринадцать, Паари. В каких глупых мечтах я питала? Несколько месяцев назад я стала девушкой, мы с мамой ходили в храм и приносили дары, и я была так горда. И она тоже. Скоро у тебя будут собственные дети, сказала она мне; только, понимаешь, я совсем об этом не думаю. — Я подняла голову и встретилась с ним глазами. — Для чего оно мне, все это учение? Я была так поглощена желанием узнавать новое, так радовалась оттого, что у меня получается. Двери темницы отворятся, говорила я себе, но я ни разу не остановилась, чтобы спросить себя, а что же дальше. — Я резко рассмеялась. — Мы оба знаем, что дальше, правда, Паари? Другая темница. Да, плата за работу. Мать часто дает мне вознаграждение. Я смешиваю снадобья, ее мешок всегда набит нужными лекарствами, утешаю женщин, омываю младенцев, перевязываю пуповины, и все время я занимаюсь с тобой, я так много учусь… — Я сжала его руку. — Однажды какой-нибудь парень из селения придет к нашей двери с подарками в руках, и отец скажет мне, что такой-то просит моей руки, у него много ароур или же много овец, вы будете хорошей парой. И что я скажу?

Паари высвободил свою руку.

— Я не понимаю, что происходит, — возразил он. — Ты меня пугаешь. Когда это случится, ты скажешь «нет», если он тебе не понравится.

— Правда? — выдохнула я. — Я скажу «нет». Но пройдет время, и появится другой человек, возможно, не такой уже молодой, как первый, и я опять скажу «нет». Сколько раз я смогу сказать «нет», прежде чем мужчины перестанут приходить к нашей двери и я стану той, над кем женщины так любят насмехаться и кого так презирают? Высохшей старой каргой, из тех, что обременяют собственные семьи и позорят себя?

— Ну, тогда скажи когда-нибудь «да» и покорись, — сказал Паари. — Ты всегда знала, что твое предназначение быть повитухой в селении и, если повезет, выйти замуж и наслаждаться плодами своего труда с хорошим мужем.

— Да, — сказала я медленно. — Я всегда это знала и все же не знала. Ты понимаешь меня, дорогой? Я не знала до сих пор, до этого самого момента, сидя здесь, на песке, рядом с тобой, не знала, что я не вынесу этого!

Он продолжал рассматривать меня.

— Тогда чего же ты хочешь, Ту? — спросил он мягко. — Для чего ты еще можешь пригодиться? Слишком поздно обращаться с прошением в храм, чтобы стать одной из певчих или танцовщиц Вепвавета. Тебе нужно было начинать танцевать в шесть лет, и, кроме того, девочки, которые танцуют, делают это, потому что их матери были танцовщицами. Эта жалость к себе не украшает тебя. Жизнь в селении хороша.

Я задумчиво провела рукой по волосам и вздохнула. Ужасный груз отчаяния медленно таял.

— Да, — согласилась я, — но я не хочу провести здесь всю жизнь. Я хочу увидеть Фивы, хочу носить тонкий лен, хочу иметь мужа, который был бы способен на большее, чем приходить домой в конце дня, весь в поту и земле, есть чечевицу и рыбу. И дело не в богатстве! — горячо выкрикнула я, видя выражение его лица. — Я не уверена ни в чем, кроме того, что должна уехать отсюда, иначе я умру!

По его лицу скользнула легкая усмешка, и мне стало ясно, что на этот раз он не понял, не смог разделить со мной этот ураган мрачных предчувствий, который только что бушевал во мне. Его честолюбие не простиралось далеко, и цели его были удобны и вполне осуществимы. Они соответствовали его спокойному темпераменту. Паари было не дано стать праздным мечтателем.

— Уверен, ты преувеличиваешь, — мягко упрекнул он меня. — Разочарование в деревенской жизни еще не повод думать о смерти, Ту. Ты упрямая молодая девушка. — Он быстро вскочил и протянул руку, чтобы помочь мне подняться. — Ра уже опустился в рот Нут, — пояснил он, — нужно идти домой, пока полная темнота не накрыла нас. Есть ли у тебя какой-нибудь план, как выбраться из удушливого, мрачного лона Асвата?

Теперь он поддразнивал меня, поэтому я не захотела больше обсуждать с ним эту тему.

— Нет, — ответила я коротко и зашагала впереди него, обратно к полям, но смутно различимой тропе, что вела в вечернюю тишину селения.

Но мой внезапный взрыв чувств там, в пустыне, горячий и искренний, не остался незамеченным невидимыми силами, что управляют нашими судьбами. Иногда такой вот всплеск истинного страдания, возникший вдруг из бесконечного хаоса земного бытия, может вознестись в небо и с огромной силой ворваться в царство богов, и тогда боги, в своем неспешном величии, останавливаются на какой-то миг и поворачиваются к источнику беспокойства. «Так это ты, Ту? — говорят они. — Что тревожит тебя, дитя? Это не простая жалоба. Она несчастлива уготованной для нее участью? Так давайте сплетем для нее другую судьбу. Мы развернем перед ней карту иного будущего, и она сможет выбрать его себе, если пожелает». И тогда незаметно колесо судьбы медленно поворачивается и начинает катиться в другом направлении, и мы только по прошествии лет осознаем, что судьба давно уже ведет нас по иному пути.

Конечно, в то время я так не рассуждала. Это случилось позднее, когда поняла, почувствовала, что взрыв отчаяния в тот день и вызвал непостижимый сдвиг, поворот в моей судьбе. Я возобновила свои занятия с Паари. А что еще мне было делать? Бесцельные или нет, эти занятия были моим лекарством, бальзамом, в котором я пыталась растворить свое негодование. И все же я верю, что именно с этого момента мое прежнее предназначение начало увядать, как хилый сеянец, подавляемый более сильным и жизнеспособным сорняком, и мое новое начало стало обретать форму.

Прошло три месяца, и вот в раскаленный полдень я услышала захватывающую новость. Моя мать со своей ближайшей подругой расположились около дома в тени, между ними стояли кувшин пива и чаша с водой, куда они окунали льняные платочки, чтобы охладиться. Я растянулась на льняной циновке неподалеку от матери и, приподнявшись на локте, лениво наблюдала, как они, завернув наверх узкие платья, выжимали леи над своими смуглыми бедрами; вода поблескивала на их руках. Позади нас, за прокаленной солнцем деревенской площадью, клонилась к воле запыленная прибрежная растительность, ни один кустик не шевелился; саму реку мне не было видно. Я дремала в приятной истоме, наслаждаясь редкими драгоценными минутами абсолютного безделья. Мне исполнилось тринадцать, и тело мое едва начало приобретать первые очертания настоящей женственности. Я созерцала свое тело, стараясь осознать эти изменения: влажную от пота маленькую ложбинку между грудей, скромный холмик бедра, на котором покоилась моя свободная рука. Женские голоса то становились громче, то затихали — приятная литания бессмысленной болтовни, которая меня мало интересовала. Время от времени мать передавала мне намокшую льняную тряпицу, и я проводила ею по лицу, но никто не беспокоил меня разговорами, и я была этому рада. Я отхлебнула пива, от созерцания своих прелестей мысли перекинулись на Паари, который задержался в школе, чтобы писать под диктовку учителя, и потом к отцу, который ушел на собрание деревенских старейшин. Урожай был собран, и земля лежала голая в летнем зное. Он часто скучал в эти месяцы. Его еще ни разу не привлекали к работам на строительстве, которое велось по повелению фараона, потому что его урожаи хлеба и лука были очень хорошими, но тогда ходили слухи, что Египет все ещё слишком ослаблен, чтобы возводить какие-нибудь крупные памятники. Мать с подружкой обсуждали ужасный голод, свирепствовавший в стране во времена сирийского узурпатора Ирсу, пока благой бог Сетнахт и его сын Рамзес, наше нынешнее воплощение бога, и третий, кто носил это прославленное имя, не начали возвращать страну на путь истинной Маат. Летом нередко заходила речь о голоде, о нем всегда говорили с беспокойством, переходя потом на более легкие темы для обсуждения.

— Знаете, было предсказание, — говорила мамина подружка. — Прорицатель в Фивах предупреждал Осириса Первого и его злого чужеземного визиря о том, что наступит голод, но я думаю, что тогда в стране были такие беспорядки, что никто ничего не заметил. Кто станет думать о голоде в то время, когда его могут убить в своей постели.

Моя мать что-то невнятно проворчала, потом откинулась, прислонившись спиной к стене, и стала вытирать шею и глубокую ложбинку между двумя своими пышными холмами. Я видела, что ее глаза закрыты. Она не любила разговоров на серьёзные темы, предпочитая анализировать мелкие недостатки и безобидные секреты соседей.

— Я слышала, что в Асват должен прибыть прорицатель, — продолжала женщина, — очень известный прорицатель, с которым советуется сам фараон. Он хочет посовещаться с нашим оракулом, я имею в виду, конечно, нашего храмового оракула, служителя бога Вепвавета.

— О чем? — вздохнула моя мать. Ее глаза оставались закрытыми.

— Ну, похоже, что Великий Гор строит флот и собирается торговать с Пунтом и на Красном море, и даже в Индийском океане, а поскольку Вепвавет — бог войны, царь хочет знать, не опасно ли посылать туда корабли. — Она повернулась к моей матери и продолжала, заговорщически понизив голос: — В конце концов, за последние двенадцать лет Рамзесу пришлось воевать трижды. Он ведь не хочет, чтобы на его корабли напали, когда те пойдут обратно, груженные сокровищами, в которых так нуждается фараон.

Мать открыла глаза.

— Ну откуда ты знаешь, в чем нуждается владыка? — сказала она резко. — Это не наше дело. Допивай свое пиво, болтунья, да расскажи мне лучше, как дела у твоих сыновей в школе.

Ее подружка ничуть не смутилась. Она была лучшей приятельницей матери, потому что никогда не унывала. Она выпрямилась и перевела дух, собираясь разразиться новой тирадой, когда я прервала ее.

— А этот прорицатель, — спросила я, — когда он прибудет? И как долго он останется здесь? Будет ли он вещать что-нибудь для селян или только советоваться с оракулом Вепвавета? — Я была необычно возбуждена, всю мою сонливость как ветром сдуло.

Она улыбнулась мне, сверкнув неожиданно белозубой улыбкой на бронзовом лице.

— Я не знаю, — призналась она, — но муж говорит, что он приедет на этой неделе. Жрецы делали уборку в храме и так яростно молились, будто к ним собирается явиться сам фараон. Спроси Паари. Он сможет рассказать тебе больше.

— Выброси из головы эти дурацкие мысли, Ту, — безапелляционно заявила мать. — Даже если человек согласится вещать для людей здесь, в селении, плата за это будет слишком высока, и с тобой, моя маленькая овечка, на эту тему никто советоваться не будет. — Чтобы смягчить свои слова, она снова наполнила мою чашку пивом и протянула ее мне. — Вряд ли ты сможешь предложить ему свои услуги как начинающая повитуха!

Я скорчила ей гримасу, пожала плечами, молча соглашаясь, потом выпила пиво. Голова моя внезапно начала работать. Что я могу предложить такому человеку, чтобы он согласился вглядеться в мое будущее и сказать мне раз и навсегда: покину ли я когда-нибудь это место? Женщины добродушно посмеялись надо мной, потом снова взглянули друг на друга. Подруга матери с напускной скромностью поинтересовалась:

— Я слышала, что к тебе как-то поздно ночью приходил некий известный нам обеим человек, чтобы ты дала ему горстку колокаса. Я понимаю, дорогая, ты ничего не скажешь, но выводы напрашиваются довольно забавные.

Меня совсем не интересовало желание этого мужчины излечиться от бесплодия. Я больше не прислушивалась к разговору, который то и дело повисал. Перевернувшись на спину, я закинула руки за голову и уставилась в яркую синеву неба. Мне было необходимо получить подтверждение у Паари и удостовериться, что это не просто сплетня, искаженная пересказами. И если это было правдой, какую плату я могла бы предложить всемогущему прорицателю? Что он мог бы принять от меня? У меня не было ничего ценного — три платья, простой костяной гребень для волос, ожерелье из глиняных бусин, выкрашенных в желтый цвет, хорошенькая кедровая шкатулка, которую мне отец однажды привез из Фив; в ней я хранила несколько дорогих для меня вещиц: перья, камни причудливой формы, что захватили мое воображение, высушенные цветы, сморщенную, но все еще очень красивую кожу змеи, что я нашла возле скалы в пустыне. Ясно, что ничего из этого не подойдет. Я даже прикинула, что бы можно было украсть, но эта мысль была мимолетной и несерьезной. Даже управитель селения, богач по нашим меркам, у которого был свой раб, десять ароур земли и три надменные дочери, щеголявшие в платьях цветного льна и с миленькими лентами в волосах, был бедняком но сравнению со знатью и аристократами, которые могли навалить груды золота и серебра к ногам такого человека. Я вздохнула Что я могла сделать?

Тени становились короче. Ра продвинулся по своим небесным путям, и его горячие пальцы начали ласкать мои пятки, его прикосновение было одновременно и приятным и обжигающим. Я села и подтянула колени. И тут мне в голову пришла безрассудная идея, настолько скандальная, что у меня даже дух захватило. Я, должно быть, закашлялась, потому что мать покосилась на меня. Я встала и, стараясь не встречаться с ней взглядом, сказала:

— Я пройдусь по тропинке вдоль реки и встречу Паари.

Она не возражала, и я живо отправилась сквозь слепящее облако уличной пыли.

Едва войдя в редкую тень деревьев, я замедлила шаг. Я никого не встретила по дороге в этот удушливый, бесконечно долгий полдень, а если и встретила, то не заметила бы никого. Что я могла предложить? Себя, конечно. Свою девственность. В любом случае она для меня ничего не значила. Я не собиралась хранить ее для какого-нибудь деревенского простака, какого-нибудь нерадивого мужа, как это делали другие девушки. Я слышала, как они шептались, видела, как они искоса поглядывали на проходивших мимо мальчишек, любуясь легким блеском их смуглой кожи и тугими, натренированными в поле мускулами. Но я видела дальше, чем они. Я видела этих стройных мальчиков через двадцать или тридцать лет, в возрасте их отцов; эти гладкие мускулы станут узловатыми, спины ссутулится, руки станут грубыми и шишковатыми, а лица избороздят морщины от беспощадного солнца и тяжелой работы. Только мой отец, единственный из всех мужчин селения, казалось, заботился о своем теле, стрелял из лука и подолгу плавал в реке, поэтому его позвоночник оставался прямым и мускулы эластичными. И все же даже на его внешности стала сказываться суровость нашей жизни.

Нет. Это было не для меня. Я могла бы продать свое тело за одно-единственное верное предсказание своего будущего и сочла бы сделку достойной. Мужчины любили молоденьких девочек, я знала это. Я слышала, что они говорили, слышала их похотливый смех, когда кувшины пива опустошались в дни деревенских празднеств. Я была довольно привлекательной, с начинавшей наливаться грудью, длинными ногами и узкими бедрами, и, конечно, мои необычно синие глаза могли очаровать мужчину, который, возможно, привык видеть девушек с экзотической внешностью где-нибудь в Фивах и в Дельте, но никак не ожидает встретить нечто подобное здесь. Моя мать умерла бы от стыда, если бы узнала. Отец побил бы меня. Меня бы презирали в селении. От этих мыслей сердце у меня тяжело заколотилось.

Я добралась до территории храма. Священный дом Вепвавета стоял, стройный и белый, в ослепительном солнечном свете; я отыскала клочок тени прямо у тропы и опустилась на землю, рассматривая здание со смешанным чувством восхищения и благоговейного трепета, который всегда испытывала при виде храма. Мне бы хотелось сидеть на краю каменного канала и болтать ногами в воде, но солнце было слишком горячо, и, кроме того, летом вода в канале всегда стояла слишком низко. Ни из-за стен, ни из-за печально поникших зарослей вокруг не доносилось ни звука. Я ждала.

Много времени спустя я увидела, как Паари появился под пилоном, за которым начинался внешний двор, обогнул канал и направился ко мне. На нем, как всегда, была только белая короткая юбка. Он шел босиком. В мешке у него теперь не звякали черепки, потому что он уже пользовался писчей дощечкой, чернильницами с красными и черными чернилами и кистями различной толщины; все это принадлежало храму и должно было оставаться там. Он был высоким и красивым, мой брат, его тело было ровного коричневого цвета, цвета земли, цвета пустыни в сумерках. Он шагал гордо и прямо, с высоко поднятой головой, его густые темные волосы блестели от жары, и я подумала, потрясенная, что мой Паари, он тоже один из них, один из тех деревенских мальчишек, при виде которых начинали хихикать девчонки. Он один из них, но я молюсь, чтобы он не скрючивался, не увядал, чтобы оставался таким же прямым и полным сил, невзирая ни на что. Я поднялась и шагнула на тропу, на мгновение странно смутившись. Он увидел меня, и его только что такое важное лицо расплылось в улыбке.

— Должно быть, тебе очень скучно, Ту, если ты не нашла лучшего занятия, чем устроиться под деревом. — сказал он, когда я пошла рядом с ним, стараясь попадать в шаг. — Что-нибудь случилось дома?

Я покачала головой и сжала его руку:

— Нет, но сегодня я слышала, что в Асват прибывает великий прорицатель. Это правда?

— Хм, ну да, правда, — ответил он, удивленный. — Первый пророк сам об этом узнал только вчера, когда пришло сообщение из Фив. В маленьком селении новости расходятся быстро. — В его голосе звучала ирония. Он посмотрел на меня, потом вдаль, туда, где над нашими головами возвышались хилые пальмы, отделяя трону от пустоши. — Дай угадаю, — продолжал он. — Милая госпожа Ту жаждет встречи с этим человеком. Она, как ребенок в свой первый день в школе, желает, чтобы ей разъяснили ее будущее.

Я тащилась, поднимая пыль и глядя, как она клубится вокруг моих босых ног, польщенная и раздосадованная одновременно, оттого что он видел меня насквозь.

— Что-то в этом роде, — призналась я. — Что говорят жрецы?

— Они говорят, что этот человек прибудет дня через три, что он постоянно будет находиться на борту своей ладьи, кроме тех случаев, когда необходимо советоваться с Первым пророком, его будут охранять отряды царской стражи и он не примет никого из селения, кроме управителя, который передаст почтительные приветствия жителей Асвата владыке Обеих Земель. — Он устремил взгляд на дорогу перед собой. — Посему, Ту, я советую тебе забыть о нем. Пока он здесь, я не буду ни учиться, ни работать в храме. Мы сможем ловить угрей и много заниматься. — Внезапно он остановился и стал развязывать свой мешок. — У меня есть кое-что для тебя, — пояснил он. — Вот. — Он вытащил два листа папируса, гладких и хрустящих, и сунул их мне в руки. За ними последовала крошечная, запечатанная глиняная чернильница. — Порошок для чернил и кисть мой учитель выбросил. Эти папирусы сильно исписаны, но ты еще сможешь выжать из них кое-что. Мне дали папирус и чернила как награду за хорошую работу, — закончил он гордо. — Я хочу, чтобы они были твоими.

— О Паари! — только и смогла сказать я, потрясенная, прижимая драгоценные куски папируса к груди, — О, спасибо тебе! Можно мне написать несколько иероглифов прямо сейчас?

Он держал мешок открытым, и я неохотно засунула сокровища обратно.

— Нет, нельзя, — сказал он твердо. — Я устал, голоден и очень хочу пить. Завтра утром, если ты не нужна будешь маме, мы незаметно улизнем на наше место под сикомором.

В тот день я больше не думала о визите прорицателя.

 

ГЛАВА 3

Три дня спустя мы с Паари стояли в толпе возбужденных селян, когда ладья прорицателя повернула в канал и стала медленно продвигаться от реки к причалу. Я и раньше видела царские суда, обычно это были быстроходные лодки, с развевающимися флагами цветов царского дома — синего и белого, доставлявшие вестников с сообщениями для визиря Нубии далеко на юг. Они проходили Асват быстро, взрезали носом волу и исчезали вдали, оставляя за собой только набегающие на берег волны. Мимо проходили и огромные баржи, тяжело нагруженные горным гранитом из карьеров Асуана, только это случалось редко, потому как строительство было уже закончено.

Говорили, что когда-то давно река трудилась и днем и ночью, она была забита торговыми судами, прогулочными ладьями знати, вестниками, что курсировали вверх и вниз по течению, развозя деловые бумаги сотням управителей и сановников, которые правили Египтом. При виде уткнувшейся в причал ладьи меня неожиданно охватила ностальгия но тем временам, которых я никогда не знала, по былому величию страны, медленно угасающему теперь, и я очень явственно ощутила тревогу за будущее Египта, что до того момента осознавала довольно смутно. Селение могло дремать и дремать в изоляции от внешнего мира, но, когда люди начинали обсуждать события, происходившие в нем, речь заходила о славном прошлом, нынешних угрозах и грядущих бедствиях. Прижатая к Паари в толпе возбужденных селян, я решила попросить его почитать мне исторические свитки. Мне хотелось взглянуть на Египет с другой, более выигрышной позиции, чем деревенская площадь.

Судно было безупречно белым. Мачта и весла из гладкого кедра, на мачте, повинуясь порывам сухого бриза, развевался флаг царского дома. Борта ладьи плавно изгибались от носа к корме, а сами корма и нос были выполнены в форме раскрытых цветов лотоса, каждый лепесток был выкрашен синим и инкрустирован золотом, что возбуждающе сверкало на солнце. В самом центре ладьи располагалась каюта с тяжелым и плотно задернутым занавесом, собранным в складки; в ткань занавеса тоже была вплетена сверкающая золотая нить. Сверху но бокам свисали роскошные красные кисти, готовые стянуть занавес в пышную драпировку. Высоко на корме сидел рулевой, прильнув к огромному рулевому веслу, он не обращал никакого внимания на восклицания и крики на берегу.

Солдаты тоже не глядели на нас. Высокие, надменные, чернобородые иноземцы, они стояли по шестеро с каждой стороны каюты, бдительно вглядываясь из-под рогатых шлемов в небо поверх наших голов. На них были только длинные белые юбки, облегающие массивные бедра; торсы под обитыми металлическими бляшками нагрудниками из конской кожи были голыми, на ногах — сандалии. Они были вооружены мечами и большими круглыми щитами. И наш отец когда-то выглядел так же, в приливе гордости подумала я. Он защищал фараона. Он воевал за Египет. Тогда мне стало любопытно, от кого же собираются эти воины защищать здесь прорицателя? От нас, безобидных деревенских жителей? От нападения с берегов Нила по пути в Асват и обратно, к Пи-Рамзесу? Тут я увидела, что один из солдат неловко переступил с одной ноги на другую. Совершенно неожиданно это движение показалось мне человечески понятным, и я тут же решила, что эскорт выставлен здесь просто для пышности и блеска. А что, если оракул столь же высокомерен, сколь и знаменит, что тогда? Мне важно было это знать.

Ропот ожидания пронесся над толпой зрителей, когда полотна занавеса, дрогнув, раздвинулись. Появился жрец, он закрепил полотна и поклонился фигуре, выступившей из нее. Я затаила дыхание.

Волнение толпы быстро утихло, сменившись изумленным безмолвием: то, что появилось на свет из полумрака и остановилось на палубе, было забинтованным трупом, который двигался, как живой человек. Оно или он был с головы до пят запеленут в белое полотно. Даже лицо его скрывалось в тени огромного капюшона, а руки прятались в складках объемистого плаща. Капюшон подошел ближе, повернулся в одну сторону, потом в другую, и мне показалось, что тот невидимый, внутри, уже оценил нас всех.

Человек ступил на сходни, перекинутые от ладьи к выложенной камнем набережной канала. Я мельком увидела носок забинтованной ноги, и у меня вдруг закружилась голова. Прорицатель был болен. Болен какой-то ужасной болезнью, что обезобразила его и сделала отвратительным для людских глаз. Мой безумный план утратил смысл. Возникло слишком много «но»: яркий дневной свет, пышное убранство ладьи, потные солдаты — все это вдребезги разбило мои глупые надежды. Я заметила, как из-под пилона вышел верховный жрец Вепвавета со своими служителями и застыл, окруженный тонкими струйками фимиама, в ожидании странного гостя нашего бога. Я отвернулась.

— Ты куда? — прошептал Паари.

— Домой, — коротко ответила я. — Мне что-то нехорошо.

Ты все еще хочешь, чтобы я выяснил, как долго прорицатель пробудет здесь? — уточнил он. — Я иду в школу со служителями. У них можно узнать.

Я заколебалась, размышляя, потом кивнула.

— Да, — сказала я безропотно. Это было бесполезно. Даже если у этого существа три головы и хвост, я все равно хотела положить конец своему бесцельному неведению. Я подбадривала себя как могла.

— Помни, Ту, — прошептал мне в ухо Паари, — тебе нечего ему предложить.

Я резко повернулась и встретила его пристальный взгляд, в котором не было ничего особенного, но у меня возникло явственное впечатление, будто он уже заподозрил, что я решила предложить прорицателю. Оставив его, я протиснулась сквозь толпу и побежала к селению. Воздух стал густым и тягучим, мне было трудно дышать.

Мать и Паари вернулись намного позднее меня, и мать сурово выругала меня за то, что я была дома и не приготовила еду для вечерней трапезы. Но даже она поддалась всеобщему возбуждению, вызванному визитом знатного человека, и не стала меня наказывать. Я отвела нашу корову к воде, потом подоила ее. Усевшись все вместе в красном свете прощальных лучей заходящего солнца, мы поели хлеба и холодного супа, а потом отец вдруг попросил чистой воды, чем сильно удивил меня. Я принесла ему воды, потом села на пол, наблюдая, как он тщательно мылся. Мать скручивала фитильки для ламп, а Паари сидел в дверях, скрестил ноги, задумчиво глядя в сгущающуюся темноту площади. Потом отец попросил свои сандалии и кувшин нашего лучшего пальмового вина. Я кинулась исполнять ею просьбу, а мать удивленно взглянула на него поверх работы.

— Куда ты собрался? — спросила она.

Он пригладил руками влажные белокурые волосы и улыбнулся ей.

— Да так, пройдусь, говорят, одна из дочек управителя уже вполне созрела, хочу с ней поразвлечься, — отшутился он. — Моя дорогая, твоя ревность очаровательна. На самом деле я иду выпить и поболтать по-солдатски с шаарданцами. Очень долго я не встречался с людьми, которые были бы похожи на меня. Не ждите моего возвращения, ложитесь спать.

Мать лишь хмыкнула в ответ, но я видела, что она довольна. Отец взял у меня из рук сандалии, обулся и взвесил на руке кувшин с вином.

— Паари! — позвал он сына, застывшего в дверном проеме. — Не хочешь пойти со мной?

Приглашение было неожиданной честью, потому что Паари еще не считался мужчиной и не мог участвовать в мужских посиделках, пока ему не исполнилось шестнадцать. Он тут же вскочил.

— Спасибо, отец! — возликовал он. — Я бы очень хотел!

И они ушли. Возбужденный голос Паари затих вдали, и опустилась ночь.

Мать уснула задолго до того, как они вернулись, но я не спала. Я сидела в нашей с Паари комнате на своем тюфяке, прислонившись спиной к стене, и боролась с дремотой, пока не услышала нетвердые шага: наши мужчины возвращались. Было слышно, как отец, запинаясь, тяжело протопал в свою спальню. Паари вошел в нашу комнату, нащупывая в темноте свой матрас.

— Не бойся, — прошептала я. — Я не сплю. Я хочу, чтоб ты скорее мне все рассказал. Тебе понравилось?

— Очень. — Слова давались ему с трудом, похоже, он был слегка пьян. Глубоко вздохнув, он повалился на тюфяк, на мгновение наполнив комнату винными парами. — Шаарданцы — грозные мужчины, Ту. Я бы не хотел встретиться с ними в битве лицом к лицу. Я побаивался их, а отец сидел с ними у палатки, смеялся, пил и разговаривал о таких непонятных вещах, что мне оставалось только помалкивать. Он по-своему великий человек, наш отец. Какие истории он рассказывал сегодня о своих подвигах в смутное время! Я едва мог поверить!

— А что солдаты? — резко прервала я его. Я ревновала к неподдельному восхищению в голосе Паари. Я хотела, чтобы он не любил и не восхищался никем, кроме меня. — Где их шатры? Сколько человек охраняет прорицателя ночью? Он ночует на своей ладье или в другом месте? И как долго он здесь пробудет?

Повисла тишина Я даже сначала испугалась, что Паари уснул, но потом до меня донеслось шуршание — он устраивался поудобнее.

— Я как-то назвал тебя упрямой. — Слова слетали с его губ спокойно, но тон выдавал грусть и разочарование. — Я также думаю, что ты жестокая и далеко не всегда бываешь очень милой. Тебе ведь есть что подарить, не правда ли? Ты затеяла что-то постыдное и грязное. Не лги мне. Я знаю.

Я ничего не ответила. Я молча ждала. Все во мне похолодело, я чувствовала, что наши отношения повисли на волоске. Поможет ли он мне или отвернется? Сейчас было достаточно малости, чтобы разрушить близость, что всегда существовала между нами, и тогда наша любовь друг к другу перестанет быть столь беззаветной и всепрощающей. Когда он наконец ответил на мои вопросы, в его голосе слышались раздражение и сожаление:

— С наружной стороны у стены храма стоят два шатра. Двое солдат стоят в карауле около прорицателя, который спит в своей каюте на ладье. Остальные ночуют на берегу. Он пробудет здесь две ночи и отправится в Пи-Рамзес на рассвете третьего дня. Если ты дойдешь до реки и проплывешь вверх по каналу, то сможешь осуществить свое желание. Охрана действительно стоит там только для вида.

Я не поблагодарила его. Я чувствовала, что он обидится, если я попытаюсь это сделать. Но холод в моем ка пропал, и я почему-то ощутила себя грязной. После долгого молчания я попыталась заговорить с ним:

— Я люблю тебя, Паари.

Но он не ответил: спал или предпочел не отвечать мне.

Весь следующий день я думала о том, что собираюсь сделать. Селение оставалось большей частью пустынным — все, у кого выдавалась свободная минута, спешили к храму, чтобы еще хоть разок взглянуть на мрачную фигуру, которая завладела их воображением и исчезла под пилоном. Отец проспал допоздна, а потом встал и ушел в пустыню один, а Паари исчез со своими друзьями. Мы с матерью уединились в относительной прохладе ее каморки, где хранились травы, и занялись перетиранием и раскладыванием по мешкам листьев, что сушились в тени, подвешенные к потолку. Разговаривали мы мало, и я была вольна строить планы, один невозможнее и фантастичнее другого, пока мне громко не приказали прекратить мечтать и отправляться замачивать чечевицу для вечерней трапезы. Вздохнув украдкой, то ли от отчаяния, то ли от безрассудства, я поплелась делать, что мне велели. Я наконец отбросила все эфемерные фантазии и решила действовать прямо. Я просто, не прячась, пойду навстречу своей судьбе. В конце концов, самое плохое, что может случиться со мной, — меня схватят и с позором отволокут к дому отца.

На закате отец вернулся, кровь запеклась на его груди и засохла тонкой струйкой на руке. Через плечо у него висел убитый шакал, из пасти и носа которого все еще капала кровь, оставляя красную дорожку на мускулистой спине отца. Он бросил свою добычу у двери перед домом, там же оставив лук и две запятнанные стрелы.

— Я голоден! — выкрикнул он в испуганное лицо матери. Он смеялся, — Не завидуй, женщина, это мужские забавы! Ту, неси пива к реке, скорее. Пойду отмоюсь от этой падали, а потом буду пить и есть, а потом мы с тобой — он запечатлел поцелуй на губах молчаливо противившейся матери, — займемся любовью!

Размашистым шагом он отправился к реке, и позже, глядя, как он плещется и ныряет, я поняла, что время, которое он провел с солдатами, ненадолго высвободило в нем того чело-пека, которого он добровольно подавил в себе, когда выбрал в жены мою мать; может быть, он потом и жалел об этом. Он был чудесный, мой отец, открытый, и честный, и сильный; тогда, с высоты своей самоуверенности, я пожалела его за то, что он сознательно избрал для себя такую жизнь.

Пока солнце опускалось за пустыню, мы поели все вместе, сидя на циновках и разложив еду на скатерти. Потом мать зажгла лампу. По нашему обычаю, отец прочел вечернюю молитву Вепвавету, и Анхуру, и Амону, и могучему Осирису, его голос был благоговейным, но все еще очень счастливым. Потом они с матерью вышли под звезды, и мы с Паари пошли в нашу комнату. Он повернулся ко мне спиной, устраивая свою постель.

— Прорицатель здесь последнюю ночь, — наконец обронил он безучастно, не оборачиваясь. — Ты пришла в себя. Ту?

— Если ты имеешь в виду, собираюсь ли я встретиться сегодня со своей судьбой, то да, собираюсь, — ответила я надменно. Слова повисли между нами, хотя я не хотела выразиться так пышно, И я сбивчиво добавила: — Пожалуйста, не сердись на меня, Паари.

Он лег и замер неподвижно, будто темная колонна.

— Я не сержусь, — сказал он, — но я надеюсь, что они поймают тебя, высекут и с позором притащат домой. Ты знаешь, что никто из нас ни разу не видел, что там, под всеми этими страшными белыми тряпками? Знаешь? Что, если он не человек? Разве тебе не страшно? Спокойной ночи, Ту.

Казалось, прошла уже половина ночи, прежде чем я услышала, что родители возвращаются, но вряд ли прошло так много времени. Паари быстро уснул. Я прислушивалась к его сонному дыханию, ровному и спокойному в настороженной тишине жаркой и неподвижной летней ночи. Да, я боялась. Но я знала, что страх ослабляет дух. Он может превратить человека в мятущееся существо, которое будет пожирать само себя изнутри, как болезнь, до тех пор, пока человек уже не сможет двигаться и у него не останется ни капли гордости. А без гордости, думала я мрачно, кем я буду? Где-то далеко завыл шакал, пронзительно и отчаянно; я подумала, что, может быть, это тоскует самка того зверя, которого убил отец. Послышались его шаги и грудной, кокетливый смех матери. Мне стало интересно, где они провели эти часы — в полях, на теплой пыльной земле или у Нила, лежа рядом в густой тени. Когда в доме все успокоилось, я поднялась и крадучись вышла.

Воздух окружил меня со всех сторон, прикасаясь к моим голым ногам и взметая волосы с шеи. Полная луна плыла высоко, и, прежде чем войти в тень тропы, ведущей к храму, я остановилась, благоговейно подняв руки к дочери богини неба Нут и к звездам, ее малым детям. Пальмовые ветки над моей головой шевелились, нетерпеливо перешептываясь, и мое упоение свободой немного улеглось: я вспомнила, что духи забытых умерших могут собираться толпами в густой лунной тени и завистливо подглядывать за мной. Сама тропа утратила свой приветливый дневной облик и теперь выглядела совершенно иначе, будто бледная, фантастическая, заколдованная дорога, что вела неведомо куда. «Но за этим я и иду, — сказала я себе решительно, глядя под ноги, пока пальмы нашептывали мне свои предостережения и их кружевные тени подкрадывались ко мне все ближе. — Я должна предвидеть. Должна узнать».

Я скорее почувствовала, чем различила сероватые неясные очертания двух огромных шатров, разбитых у стены храма, и остановилась, готовясь к прыжку; мое сердце вдруг заколотилось. Но все вокруг было тихо и неподвижно. Впереди справа от меня смутно виднелся грациозный нос ладьи. Вола в реке стояла очень низко, и канал наполовину обмелел. Пот струился у меня по спине. Я пригнулась и бросилась через тропу, в тень прибрежных зарослей. Вглядевшись сквозь ветки, я убедилась, что Паари был нрав: один солдат стоял у занавешенной двери каюты, глядя в мою сторону, и я не сомневалась, что его товарищ расположился с другой стороны. Очень хороню. Можно плыть к ладье. Как только я повернула к реке, меня захлестнула огромная волна возбуждения, мне захотелось петь от радости. Соскользнув в черную, с лунными блестками воду, я улыбалась, задыхаясь от счастья.

Плавала я очень хорошо и могла легко двигаться в воде, почти не нарушая ее спокойствия. Нежась в шелковистой прохладе, ощущая ласковую упругость Нила, в этой странной эйфории я добралась до канала и стала приближаться к ладье; корма вырастала, пока наконец не нависла прямо надо мной.

Ощутив под пальцами деревянную обшивку, я немного помедлила, прижавшись мокрой щекой к сладко пахнущему кедру. Меня больше ничто не волновало, кроме моего захватывающе рискованного приключения. Внутри меня наконец завершалась какая-то работа, что-то во мне росло и расцветало, и, замерев там, под ладьей, ощущая губами ласковые прикосновения речной воды, глядя на изломанную лунную дорожку, я осознавала, что больше никогда не стану прежней.

— Хвала тебе, о Хапи, животворящий источник силы Египта, — прошептала я темному простору реки, потом вцепилась пальцами в борт и выскользнула из объятий бога.

Доски обшивки ладьи были положены внахлест, поэтому вскарабкаться на палубу для меня было детской игрой. Затруднения возникли на самом верху, где край борта загибался внутрь, но, как только я закрепилась там, мне осталось только скатиться на палубу, чтобы очутиться в благословенной тени.

Я долго лежала, пытаясь оценить длину ладьи, сжавшись возле мотка веревки, и мое смуглое тело сливалось с ним. Но в обманчивом лунном свете она казалась бесконечно длинной, будто, пока я пыталась оцепить расстояние, каюта постоянно удалялась от меня. Все было мрачным — черным или серым. Я увидела обоих стражников, один пристально вглядывался в прибрежные кусты, другой, с задней стороны каюты, осматривал храм и тропу, что вела в соседнее селение. Интересно, как они себя чувствуют, стоя столбом в таком прескучном и спокойном месте? Глупо? Может, злятся? Или они настолько преданы своей работе, что для них нет разницы, где нести службу?

Моя кожа начинала обсыхать. Прильнув к палубе, я медленно и осторожно поползла в направлении каюты. Только отблеск лупы в глазах мог выдать меня, потому что все остальное у меня было цвета гладкого дерева, но которому я ползла, и, случись одному из солдат взглянуть в мою сторону, я могла просто затаиться, пока он не отвернется. Колени и локти начали болеть, но я не обращала внимания на такие мелочи. Я не издавала ни звука и почти не дышала. Кровь от возбуждения гулко пульсировала во мне. Ощутив под пальцами мягкую кисть занавеса, я немного успокоилась. Я привстала, подняла тяжелый занавес и шагнула внутрь.

Внутри каюты было очень темно, и я остановилась, сдерживая дыхание и пытаясь определить, куда же теперь. Мне были видны только размытые очертания дивана у противоположной стены-занавеса и груда скомканных простыней на нем. Вокруг бесформенных выпуклостей были разбросаны подушки, рядом с ложем на столе стояла лампа. Тело под простынями было совершенно неподвижным и спокойным. На миг я задумалась, есть ли вообще здесь кто-нибудь, кроме меня. Я не знала, что делать дальше. Вся моя воля была сосредоточена на том, чтобы добраться сюда, и теперь, достигнув цели, я растерялась. Может, подойти к дивану и прикоснуться к спящему, если он там? Но что ощутят мои пальцы? Твердость мужского плеча или что-то ужасное, неопределимое? А что, если я испугаю его, и он с криком проснется, и стражники ворвутся и расправятся со мной, прежде чем сообразят, что я всего-навсего деревенская девчонка? «Хватит! — решительно сказала я себе. — Ты не просто деревенская девчонка, ты госпожа Ту, дочь изгнанного царевича либу, разве не так?» Давняя фантазия заставила меня улыбнуться, но подбодрила ненадолго. Я начинала ощущать в тесном пространстве чье-то присутствие, будто закутанное тело на диване знало обо мне и могло читать мои мысли. Меня сотрясала дрожь, я понимала, что время уходит. Нужно было что-то сделать. Я неуверенно шагнула вперед.

— Можешь оставаться там, где стоишь. — Голос был низкий, но странно невыразительный. Зашуршала простыня. Он или оно приподнималось, но я не видела ничего, кроме очертаний головы. Я отступила. — Или ты околдовала моих охранников, или, как все крестьяне, ты обладаешь способностью проползать и проскальзывать туда, куда не просят, — продолжал он бесстрастно.

По крайней мере, голос был человеческий. И к тому же мрачные предчувствия развеялись. Его слова разозлили меня, но я напомнила себе о том, зачем пришла.

— Я не проползала и не проскальзывала, — ответила я, раздосадованная тем, что мои голос дрожал. — Я доплыла до ладьи и взобралась на борт.

Прорицатель сел ровнее.

— И в самом деле, — сказал он. — Тогда можешь плыть обратно и взбираться к своей лачуге. Судя по голосу, ты юная женщина. Я не занимаюсь любовной магией. Не готовлю приворотное зелье для ветреных любовников. Я не даю магических формул, чтобы отвратить гнев родителей, доведенных до отчаяния ленивыми или непослушными детьми. Посему иди. И если ты уйдешь немедленно, тебя не выпорют и не отправят домой с позором.

Но не для того я добиралась сюда, чтобы опозориться в собственных глазах. Мне было нечего терять, и, преодолевая волну смущения, но твердо стоя на своем, я решила говорить о том, что меня волнует.

— Мне не нужно ничего из этого, — резко возразила я, — и, даже если бы и было нужно, я, вероятно, справилась бы с этим собственными силами. Моя мать очень хорошо разбирается в травах, и я тоже. У меня есть просьба к тебе, о великий.

На этот раз в голосе звучало удивление.

— Велик только фараон, — ответил он, — и не надо мне льстить. Я знаю свою собственную значимость, а вот у тебя, похоже, слишком большое самомнение. Какими еще знаниями о травах может обладать неграмотная девчонка в этом захолустье? И что за необыкновенную просьбу она может высказать? Можно услышать? Или мне снова заснуть?

Я ждала, нервно сжимая руки за спиной, будто меня собирались отчитывать. Воздух в каюте был тяжелый, со слабым запахом жасмина. От этого у меня слегка закружилась голова. Колени и локти саднило, вода еще капала с волос и бежала между грудей и но спине. Наверное, под ногами уже натекла лужа. Я всматривалась в густую темноту, стремясь увидеть эту голову более отчетливо, и в то же время почему-то боялась этого. Простыня снова зашуршала. Человек встал. Он был очень высоким.

— Хорошо, — сказал он устало. — Говори свою просьбу.

В горле у меня пересохло, и мне вдруг очень захотелось

— Ты прорицатель, — выдавила я сипло. — Я хочу, чтобы ты посмотрел для меня. Предскажи мне мое будущее, о мой господин! Суждено ли мне жить в Асвате до конца своих дней? Я должна это знать!

— Что? — откликнулся он с неподдельной иронией. — Ты не спрашиваешь у меня имени своего будущего мужа? Ты не хочешь знать, сколько у тебя будет детей или сколько лет ты проживешь? Что за дурно воспитанная деревенская девчонка! Гадкая, ограниченная, возможно, недовольная. Снедаемая жадностью и высокомерием. — Он сделал несколько бесшумных шагов. Потом сказал: — Но возможно, и нет. Возможно, это просто отчаяние. А где твои дары? Что может асватская замарашка, перемазанная навозом, предложить в обмен на величайшее откровение, которого она так легкомысленно требует? Горсть горькой травки?

Он попал в точку. Я сглотнула. В горле застрял ком.

— У меня есть только один достаточно ценный, на мой взгляд, дар, который я могла бы предложить тебе, — выдавила я, но не смогла продолжить, потому что тут он рассмеялся, опустившись на диван.

Мне было видно, как трясутся его плечи. Смех у него был резкий, неприятный на слух, и я подумала, что он не привык веселиться.

— Я знаю, что ты собираешься сказать, маленькая крестьяночка, — задыхался он от смеха, — Не нужно воды и масла, чтобы предсказать, какой это дар. Боги! Ты жалкая, твои ладони и пятки огрубели от работы. Сейчас от тебя разит речным илом, и ты, несомненно, совершенно голая. И ты надеялась предложить себя мне. Грандиозная самоуверенность! Оскорбительное невежество! Полагаю, пришло время узнать твое будущее.

Он наклонился, открыл крошечную жаровню, где едва тлел уголек, освещая только его сложенные чашей руки. Я напряглась. С его руками было что-то не так, что-то ужасное. Он наклонился над столом, на котором стояла лампа, и внезапно помещение осветилось. Неприбранный диван был из полированного дерева, инкрустированного золотом, с ножками в форме звериных лап. Смятое льняное покрывало на нем было тоньше любой ткани, что мне приходилось видеть, прозрачное и невозможно белое. Лампа, заливавшая своим сиянием каюту, должно быть, была из белого алебастра. Прежде я никогда не видела этот камень, но знала о нем — знала, что он хрупкий, что его можно отшлифовать так тонко, что сквозь него можно будет увидеть контур своей ладони или картинку, нарисованную на внутренней стороне чаши или лампы. Пол у меня под ногами был покрыт красным…

И такими же были его глаза, с красными, как капли крови, зрачками и отсвечивающими розовым радужными оболочками. Его тело было цвета покрывала, обернутого вокруг талии, белое, совершенно белое, и длинные волосы, что свободно спадали вдоль лица на плечи, тоже были белыми. На его теле ничего не сверкало и не поблескивало золотом в свете лампы. Белизна была такой абсолютной, что ничего не отражала. Передо мной была сама смерть, демон, в котором жили только эти вселяющие ужас красные глаза, они сузились, при-

Благодарение всем богам, руки были у меня за спиной, потому что, не успев подумать, я инстинктивно стала искать амулет на запястье, который мать иногда давала мне поносить. Это был амулет богини Нефтиды, знак шеи, что защищал носителя от любого зла, и я пожалела, что не стащила его, выходя из дому этой ночью. Амулета на запястье не было. Я оказалась беззащитной перед этим монстром, этим творением преисподней, моментально сообразив, что, если выкажу ужас или малейший страх, он тут же прикажет убить меня. Это я прочитала в его налитых кровью глазах. Я мучительно сжала пальцы, силясь сдержать крик, стараясь, сохраняя спокойствие, выдержать этот омерзительный взгляд. Он замер, разглядывая меня, потом улыбнулся.

— Очень хорошо, — сказал он тихо. — Да, действительно очень хорошо. Под покровом отъявленной дерзости такое бесстрашие. Подойди ближе, я плохо вижу.

На дрожащих от усталости ногах я двинулась к нему, и чем ближе я подходила, тем серьезнее он становился. Он внимательно рассматривал моё лицо, как мне казалось, постепенно утрачивая самообладание.

— Синие глаза, — пробормотал он. — У тебя синие глаза. И тонкие черты, и превосходно сложенное гибкое тело. Расскажи мне о своем происхождении. Стража!

Вот теперь я пронзительно вскрикнула, но время, когда мне грозила опасность, миновало. За занавесом замаячила тень солдата.

— Все в порядке, Мастер?

— Да. Принеси кувшин пива и пошли в храм за медовыми лепешками. — Тень растворилась, скрипнули сходни. — Садись сюда, рядом со мной, — пригласил прорицатель, и я опустилась на диван. Мой ужас постепенно проходил, и, хотя чувствовала сильное отвращение, все же я не могла оторвать взгляда от его лица. Я обессилела. — Твой дар не принят, — продолжал он с полуулыбкой, — Меня не влечет к девушкам, как, впрочем, и к женщинам. Очень давно я понял, что похоть вредит моему дару предвидения. Но я не горюю. Сила приносит больше удовлетворения и длится дольше, чем любовь.

— Значит, ты не станешь смотреть для меня! — прервала я его с отчаянием.

Вместо ответа он взял мою ладонь и провел по ее линиям чужим, бескровным указательным пальцем. Его прикосновение было холодным.

— Ты еще не заработала право на разочарование, — резко произнес прорицатель, — ибо кто ты такая? Я не сказал, что не буду предсказывать тебе, я сказал только, что отказываюсь от твоего дара, вот и все. У тебя преувеличенное мнение о собственной значимости, маленькая крестьяночка. Синие глаза, — снова забормотал он себе под нос.

Он вернул мою руку туда, где она была, — между голых бедер, потом потянул с дивана другое покрывало и предложил мне накрыться.

— Очень немногие люди видели меня, — продолжал он. — Мои слуги, фараон, верховные жрецы, когда я стоял перед богами, воздавая им почести. Тебе оказана высокая честь, крестьянка, хоть ты и не знаешь об этом. Некоторых я убил лишь за то, что они застали меня врасплох. Ты поняла это, не так ли? — (Я кивнула.) — Никогда не забывай об этом, — резко сказал он. — Больше всего на свете я ценю преданность.

— А какой ты, мой господин? — осмелилась я спросить.

Прежде чем ответить, он снова с непроницаемым видом стал изучать мое лицо. Лампа шипела, и маленькие темно-красные огоньки пламени плясали в его глазах.

— Я не демон. Я не чудовище. Я человек. — Он вздохнул.

И в этот момент мое отвращение стало исчезать. На его месте зарождалась истинная жалость, не та снисходительная жалость, что я испытала к своему отцу там, у Нила, а нежное и взрослое чувство. В этот момент я утратила какую-то небольшую, очень небольшую часть своего непреодолимого эгоизма. Его вздох скоро затих.

— Расскажи мне о своих предках, — жестко приказал он,

— Моя мать урожденная египтянка, повитуха из Асвата, повитухой была и ее мать, — объяснила я, — Но отец, который теперь возделывает землю, был наемным солдатом, он из либу. Он воевал за фараона Осириса Сетнахта Прославленного против захватчиков, и, если наш нынешний Гор Золотой призовет его, он пойдет воевать снова. Он очень красивый, наш отец.

Он наклонился вперед:

— Так, значит, у тебя есть сестра?

Я покачала головой:

— Нет, у меня брат, Паари. Отец хотел, чтобы он унаследовал его ароуры после смерти, но Паари собирается стать писцом. Он очень умный.

— И ты единственная дочь? И полагаю, ты тоже будешь повитухой?

Я резко отвернулась от него. Он будто надавил острием ножа в открытую рану.

— Нет, я не хочу этого! Я всегда хотела чего-то другого, чего-то лучшего, но у меня нет выбора! Я ученица своей матери, я хорошая дочь и буду хорошей женой какому-нибудь хорошему деревенскому парню. Хорошая, хорошей, хорошему, но ничего этого я не хочу!

Он потянулся и, взяв меня за подбородок своими холодными пальцами, повернул мне голову. Мои синие глаза, казалось, пленили его, потому что он снова рассматривал их.

— Успокойся, — сказал он. — Тогда скажи, чего же ты хочешь?

— Не этого! Я хотела ходить в школу, но отец отказал мне, поэтому Паари научил меня читать…

Он сложил руки на груди. Я заметила массивное золотое кольцо в форме змеи, обвивающейся вокруг пальца.

— В самом деле? Ты полна сюрпризов, моя прекрасная крестьянка. А? Ты не знала, что ты прекрасна? Ну, может быть, если бы я был твоим отцом, я бы тоже тебе этого не сказал. Но ты говоришь, что умеешь читать. Посмотрим. — Он поднялся, быстро подошел к сундуку у стены, открыл его, вынул оттуда свиток папируса и вручил мне. — Скажи мне, о чем здесь говорится.

Я стала разворачивать свиток, в этот момент вернулся стражник. Прорицатель отвлекся, отдавая приказание оставить еду у самого входа в каюту, но я успела взглянуть на слова. Они стояли очень близко друг к другу и были написаны так изящно, что у меня возникло большое желание просто сидеть и любоваться каллиграфией, но я не хотела провалить это испытание. Пока он забирал поднос и подходил к дивану, я бегло просмотрела содержание свитка. Потом нерешительно подняла на него глаза. Он сделал знак рукой:

— Ну, начинай!

— «Великолепному господину Гуи, прорицателю и пророку богов, приветствие. Путешествуя под твоим началом к твоим владениям в Дельте и держа совет с твоими управляющими, я оцениваю твое имущество, а именно: земли, крупный рогатый скот, рабов и запасы зерна в этот урожай, таким образом: земли — пятьдесят ароур. Крупный рогатый скот — шесть сотен голов. Рабы — одна сотня. Зерно — твои амбары полны. Вина — три сотни и пятьдесят кувшинов божественного вина с западного берега реки. Что касается оспариваемой границы льняного поля с твоим соседом, я подал обращение в суд наместника Лишта, который заслушает его в течение месяца. Касательно…»

Он выдернул свиток у меня из рук и дал ему свернуться обратно.

— Очень похвально, — прокомментировал он с кислой миной. — Значит, ты не соврала. Твой брат сотворил чудо. Ты знаешь, что очень немногие женщины в гареме великого бога умеют сосчитать свои пальцы, не говоря уж о том, чтобы читать? Ты и писать тоже умеешь?

Краем глаза я заметила пиво и лепешки.

— Не очень хорошо, — выпалила я, — Мне не на чем было упражняться.

Он, должно быть, почувствовал, куда я нацелилась, поскольку жестом указал на поднос, предлагая мне еду и питье. Точно так, как строго наказывала мать, я сначала налила ему, предложив чашу и блюдо с лепешками. Он отказался и от того и от другого и сидел, наблюдая, как я быстро глотала пиво и с удовольствием поглощала лепешки. Они были легче и слаще, чем все, что я когда-либо пробовала дома. Я старалась растянуть удовольствие. Он продолжал разглядывать меня, подогнув одну ногу под себя, уперевшись локтем в колено, а кулаком подпирая щеку, потом встал, снова повернулся к ящику и вытащил другой свиток. Этот он развернул сам.

— Что ты пропишешь, если у меня, например, уже больше трех дней очень сильно болит голова? — спросил он.

Я перестала есть и закрыла глаза, вдруг осознав, что меня опять проверяют. С того момента, как он зажег лампу и увидел мои синие глаза, он непрерывно исследовал меня. Я ответила без особого беспокойства:

— Ягоды кориандра, можжевельник, мак, все это нужно истолочь с горькой полынью и смешать с медом.

— А как принимать?

— Ну, вообще-то из этого делают припарки, надо толстым слоем этой смеси намазывать голову, но моя мать добивается лучших результатов, когда больной глотает это ложками.

Тут сухой смех снова наполнил каюту.

— Твоя мать, может быть, и крестьянка, но она определенно кое-что знает! А что ты пропишешь для улучшения подвижности суставов?

Я уставилась на него. Подвижность предполагала общее состояние всех нервных и кровеносных сосудов.

— Там тридцать шесть составляющих припарки, — ответила я. — Все перечислить?

— Ты дерзкая! — проворчал он. — Ты умеешь обращаться с маком?

— В любом виде.

— Ты знаешь, что делать с сурьмой?

Я не знала.

— Как использовать свинец? Свинцовый купорос? Серу? Мышьяк? Нет? А хочешь научиться?

Я опустила свою чашу с пивом.

— Пожалуйста, не смейся надо мной, — взмолилась я, сдерживая внезапно подступившие слезы. — Я бы очень хотела научиться.

Он хлопнул свитком по своей призрачно-белой руке.

— Ту, — тихо сказал он. — Три месяца назад я видел твое лицо в масляной чаше. Я предсказывал фараону, я думал о нем, когда наклонился над чашей; но там возникло твое лицо: синие глаза, восхитительно очерченный рот, непокорные темные волосы. Твое имя тихо прозвучало у меня в голове — «Ту, Ту», и потом ты исчезла. Мне нет необходимости смотреть твое будущее. Судьба столкнула нас друг с другом по причинам, которые пока еще неясны. Меня зовут Гуи, но ты будешь называть меня Мастером. Ты хотела бы учиться?

Три месяца назад! Я заволновалась. Три месяца назад мы с Паари сидели на красном от закатного солнца песке пустыни, и я выплеснула тогда свое отчаяние. Боги услышали меня. По моему телу прокатилась легкая дрожь, как будто по коже скользнул цветочный лепесток; я почувствовала благоговение.

— Я буду твоей служанкой? — выдохнула я. — Ты заберешь меня отсюда?

— Да. На рассвете я отправлюсь в путь. Команде уже отданы приказания. Ты должна дать согласие повиноваться мне во всем. Ты согласна, Ту?

Я лихорадочно кивнула. Теперь все понеслось со скоростью надвигающегося хамсина. Бури еще не было, но ее неотвратимость потрясла меня. Действительно ли это то, чего я хотела? Безумные мысли проносились у меня в голове. Вот он, момент выбора. После такого долгого ожидания момент настал. Приму ли я его с распростертыми объятиями или побегу домой, где младенцы и травы, пальмовое вино и сплетни, деревенская пыль на босых ногах и отец, творящий вечерние молитвы в нашем маленьком доме, когда его светловолосая голова склоняется при свете свечи, где Паари и наши восхитительные украденные часы, бок о бок… Паари…

И тут я заплакала. Усталость и волнение, страх и напряжение взяли свое. Гуи терпеливо дождался, пока рыдания стихнут, затем он поднялся.

— Иди домой и скажи отцу, чтоб стоял у сходней за час до рассвета, — сказал он. — Приходи с ним и принеси все, что хочешь взять с собой на память об Асвате. Даже если он откажется прийти, ты все равно должна быть здесь, ибо в любом случае я отплываю с восходом Ра. А теперь иди, у тебя два часа.

Он отпустил меня. Путаясь в складках, я распахнула занавес и ступила на сходни. Воздух, казалось, благоухал после спертого и душного пространства каюты, свежий, наполненный ароматами, которые оказались для меня много более дорогими, чем я могла предположить, — запахами Нила и сухой травы, резким духом навоза и пыли, чистым ароматом пустыни. Я не бросилась бежать обратно в селение. Я брела и рыдала всю дорогу.

 

ГЛАВА 4

Предрассветная мгла еще только начинала редеть, когда мы с отцом остановились у сходней перед ладьей Гуи и отозвались на оклик охраны. Мы не разговаривали, когда шли по тропе, уводившей меня от всего, что было мне так знакомо. Вернувшись домой после своего ночного приключения, я с трудом растолкала мать, она наконец проснулась и зажгла свечу. Пока она сидела в постели, со спутанными волосами и припухшими глазами, я сбивчиво рассказывала о своем приключении все, что могла себе позволить рассказать. Отец, как бывалый солдат, пробудился, едва я коснулась его. Он слушал, не перебивая, смятение и легкая досада на его лице сменились настороженностью, когда я безуспешно попыталась объяснить, почему была так настойчива. Закончив говорить, я припала к земле у их ног, сжимая кулаки и стиснув зубы, в страхе не успеть до восхода солнца. Ра был готов возродиться из чрева Пут, и, как только его лучи коснутся восточного края горизонта за рекой, моя надежда растает. Отец поднял с земляного пола грубую юбку, что скинул накануне вечером, и спокойно и медленно обтер ее краем вспотевший лоб и шею. — Ты плакала, — заметил он. И тут же мать разразилась потоком обвинений вперемешку с беспокойными причитаниями.

— Ты испорченная девчонка, — бесилась она, — бегать туда-сюда под луной, накликая беду, как блудница! А что, если бы ты наткнулась на солдат? Тебя могли изнасиловать или того хуже! Ты одержимая! Дорогая моя, ты уверена, что это не просто твои очередные фантазии? Фантазии, ведь так? Иногда у юных девушек бывают странные фантазии. Ты осмелилась говорить с прорицателем, ты, дерзкая девчонка? Как ты могла нас так опозорить?

В порыве гнева она даже не заметила, как льняная простыня сползла с нее, обнажив сморщенную талию. Большая, тяжелая грудь колыхалась от негодования. Отец подал ей простыню, и она бессознательно натянула ее до подбородка.

— Женщина, замолчи! — приказал он, и она закрыла рот, свирепо глядя на нас обоих. Он внимательно вгляделся в мое лицо, потом кивнул. — Я пойду с тобой, — сказал он спокойно, — но, Ту, если ты просто играешь с нами в одну из своих игр или если ты хочешь испытать наши ка, я выпорю тебя до крови. Подожди меня снаружи.

Я вскочила и, направляясь в свою комнату, услышала слова матери:

— Ты не прав, что потакаешь ей, муж мой! Она своенравна и капризна! Мы должны выдать ее замуж как можно скорее и положить конец этим опасным глупостям!

Ее сердитые крики, очевидно, разбудили Паари. Я схватила его руку, крепко сжала ее и опустилась на пол рядом с его постелью.

— О Ту, — прошептал он, — что ты натворила? Я пытался не заснуть. Я хотел дождаться тебя, но как-то… Что случилось.

Я быстро рассказала ему все, кроме того, что прорицатель находился под особым покровительством богов, но не потому, что он был жалким юродивым и, следовательно, святым, а из-за своего нелепого тела. Паари обнял меня, и мы прижались друг к другу, я прикасалась губами к его шее, вдыхала мускусный аромат его кожи, который был связан для меня с доверием, дружбой и верностью.

— Ну вот ты и получила свой шанс, — сказал он, и я почувствовала, что он улыбнулся, когда говорил это. — Моя смешная маленькая Ту. Пришли мне весточку, как ты там,

Я не хотела отпускать его. Я хотела идти по тропе, всходить на ладью, плыть в Дельту, чтобы он не выпускал меня из своих надежных объятий. Но я высвободилась, подошла к своей постели, ощупью нашла кедровую шкатулку, в которой хранились мои сокровища, и подняла корзину, где были уложены мои лучшие платья и некоторые другие тряпицы.

— Мне не нужно будет нанимать писца, — ответила я. — Я смогу написать тебе сама, и ты должен ответить, Паари, потому что я буду скучать по тебе больше всего на свете. Прощай. — Схватив свои пожитки, я пошла к двери.

— Пусть будет твердой земля у тебя под ногами, — напутствовал он меня по старинному обычаю.

И я выскользнула из дома, унося в своем сердце эти слова и звук его голоса. Отец уже ждал меня, вдыхая тот удивительно безжизненный, без запаха, воздух, что всегда предшествовал рассвету. Он не окликнул меня, и мы в молчании отправились через деревенскую площадь. Я не оглядывалась. Я уже поклялась, что ноги моей не будет больше в Асвате.

Стражник выглядел усталым и говорил раздраженно, пока не узнал голос отца.

— Что, закончилось вино и нечем опохмелиться наутро? — пошутил он, подходя к занавешенной каюте.

Мне было слышно, как он спросил о чем-то сквозь занавес, но ответ не долетел до нас. Он поднял драпировку и кивнул. Мы поднялись на ладью и вошли в каюту.

Она была погружена во мрак. Слабый свет исходил только от маленькой жаровни, от нее ночью прорицатель разжег лампу, которая теперь не горела. На меня повеяло ароматом жасмина, но на этот раз я, глубоко вдохнув, обрадовалась ему как предвестнику изменений. Постепенно я стала различать в темноте уже знакомые очертания стола, сундука, подушек и дивана.

Забинтованное, закутанное существо, что сидело на диване, поднялось серой колонной. Я вздрогнула, когда отец поклонился ему. Я и не подумала это сделать в прошлый свой приход. Голос, раздавшийся из глубины спеленутого кокона, звучал глухо.

— Приветствую тебя, — сказал голос. — Я — прорицатель Гуи. Твое имя я не особенно хочу знать. Это не важно.

— Это может быть не важно для тебя, мой господин, но это значимо для меня и, я надеюсь, для богов. Если ты не желаешь слышать, я не буду произносить его. Ту, пойди и сядь у дальней стены.

Я послушалась, гордость за отца наполняла меня. Он не испугался, увидев это грозное зрелище. Его речь была полна достоинства.

— Дочь сказала мне, что ты предложил ей место в своем доме, — продолжал он, взвешивая каждое слово. — Я люблю ее и хочу, чтоб она была счастлива, поэтому я стою здесь перед тобой, чтобы спросить, в каком качестве она будет у тебя служить.

— А мне казалось, что это я велел тебе прийти, — сухо ответил Гуи. — Однако я понимаю твой невысказанный страх. У меня нет наложниц, и я не покупаю услуги блудниц. Со мной девственность твоей дочери будет в безопасности, напротив, я намерен охранять ее с особой тщательностью, более ревностно, чем тебе может показаться. Ту умна и честолюбива. Я буду развивать ее способности и учить правильно использовать свои амбиции. Она в свою очередь будет помогать мне в приготовлении лекарств и в работе по изучению природы и свойств минералов. Раз в месяц она будет писать письмо своей семье. Если пройдет месяц без вести от нее, можешь подать прошение своему наместнику призвать меня к ответственности в суде. В обмен на ее услуги я заплачу тебе дебен серебра и сделаю так, чтобы следующие ароуры земли хато вокруг Асвата были переданы тебе.

Я громко вздохнула. На дебен серебра можно целый год кормить по меньшей мере девять человек. Отец с суровым видом повернулся ко мне.

— Это некрасиво, — упрекнул он и отвернулся, и я вдруг уловила резкий и неприятный запах его пота, он нервничал. — Ту не продается, — сказал он холодно, — и то, что ты предлагаешь, это не выкуп. Кроме того, никто из пахарей в Асвате не собирается пока умирать, поэтому нет и земли, которая могла бы вернуться обратно фараону и стать хато. Ту не продается!

Мне показалось, что из-под бинтов донесся смех.

— Я не покупаю ее, дурачок. Я компенсирую тебе за работу, которую она не будет больше выполнять — не сможет помогать твоей жене. И кто дал тебе право подвергать сомнению мои толкования богов! В течение года пять ароур земли станут хато. Они твои, и я пришлю раба, который поможет обрабатывать ее.

Отец долго молчал. Потом он подошел ближе к прорицателю. — Да, ты действительно страстно желаешь увезти с собой мою дочь, не так ли, мой господин? — сказал он спокойно. — Но зачем она тебе? Большие города Египта полны знатных, взращенных в холе и неге девушек, не менее умных и честолюбивых, чем Ту, обучить которых легче и быстрее. Каковы твои истинные мотивы?

Гуи не сдавал позиций, он тоже подался вперед. В его плавных движениях ощущалась скрытая угроза.

— Это не твое дело ставить под сомнение желания богов, — сказал он, — но я могу сказать тебе, что три месяца назад я видел лицо твоей дочери в чаше со священным маслом. До этой ночи я ничего не знал о ней, кроме ее имени, пока она не появилась передо мной, абсолютно голая и мокрая.

«О, ты не должен был говорить ему об этом! — возмутилась я про себя. — Ты пытаешься поддразнить, меня и досадить ему».

Отец, однако, не ответил, и Гуи продолжал:

— Я не пытаюсь влиять на судьбы людей. Я только воспринимаю волю богов, истолковываю ее, как мне представляется верным, и жду ее исполнения. Все это время я ждал, пытаясь понять, что бы могло означать лицо, увиденное в масле. Боги определили эту ночь, для того чтобы явить свою волю через волю Ту. — Закутанные покрывалом плечи его поднялись в знак смирения. — Я сказал тебе правду.

Отец вздохнул, было видно, что он расслабился. Через некоторое время на его лице промелькнула легкая усмешка.

— Я отказываюсь от серебра, — сказал он, — но я возьму землю — если она станет хато. И раба.

— Хорошо. — Гуи подошел к столу, взял свиток и протянул отцу. — Ты проверяешь мои способности к предвидению, крестьянин. И делаешь это с большей ловкостью, чем я ожидал, ты довольно сообразителен, поэтому я не стану тут же превращать тебя в жабу. — Неожиданно он хрипло рассмеялся. — Здесь мое обещание тебе. Предложение серебра остается в документе на случай, если оно тебе когда-нибудь понадобится. Ту! Встань и попрощайся с отцом!

Он опустился на диван и бесстрастно смотрел, как я засуетилась. Соглашение было заключено. Отец держал свиток в руках. Теперь прорицатель был моим хозяином.

Я посмотрела снизу вверх на лицо отца, такое родное, такое надежное. Он обхватил мой подбородок своей большой, жесткой ладонью и с минуту всматривался в мое лицо.

— Ты уверена, что это действительно то, чего ты хочешь, моя милая Ту? — тихо спросил он. — Ты еще можешь изменить свое решение и вернуться со мной домой.

Я припала к нему и крепко обняла.

— Нет, — ответила я, уткнувшись ему в грудь. — Если я вернусь домой, то никогда не узнаю, от какой судьбы отказалась. Передай маме мой прощальный привет. Я не смогла сделать это сама, потому что она была сильно расстроена. Скажи всем, кто будет водить Милуоку на водопой, что она не любит стоять в иле напротив селения. Ей нравится песчаная отмель чуть дальше на север. Скажи Паари…

Отец слегка высвободился из моих рук и приложил палец к моим губам. — Я понял. — сказал он. — Я люблю тебя, Ту. — Он поцеловал меня в макушку, поклонился Гуи и шагнул к занавесу. Занавес зашуршал ему вслед Мне было слышно, как отец попрощался со стражником, как шел тяжелой поступью по сходням, потом его шаги стихли.

Я так сильно была поглощена происходящим в каюте, что не обращала внимания на звуки, доносившиеся извне, но теперь я услышала громкий топот, глухой стук веревок о палубу, четко отдаваемые приказы. Громкий скрип возвестил о поднятии сходней, и ладья содрогнулась. Мы с Гуи посмотрели друг на друга. Я все еще прижимала к груди свой скарб — корзину и шкатулку.

— И это все, что ты хочешь взять с собой? — недоверчиво спросил он.

— Это все, что у меня есть.

— О боги! — воскликнул он. — Оно хотя бы чистое? Мне не нужны здесь вши или блохи. Во имя Сета, только не начинай снова плакать. Если ты хочешь посмотреть, как Асват исчезает в лучах рассвета, тебе лучше выйти на палубу. Сейчас мы идем по каналу вниз, но, как только выйдем в реку, повернем на север. Я иду спать.

Я не хотела смотреть, как исчезает Асват. Я не хотела испытывать боли или волнения. Прорицатель сбросил плащ и капюшон и освободил свои белые волосы. На одну страшную секунду я представила, что он может приказать мне ложиться на диван рядом с ним, но он стянул через голову рубашку, потом быстро стащил свою длинную, до лодыжек, юбку и разбинтовал себе ноги. От усталости у меня кружилась голова.

— Ну так что? — с нетерпением спросил он, ложась и натягивая простыню. — Ты идешь смотреть?

— Нет, — прошептала я. Мне было трудно говорить. — Я хочу спать, Мастер.

— Ладно! Тут много подушек на полу, рядом с креслом найдешь сложенные простыни. Спи спокойно.

Не думаю, что его заботил мой сон. Он надеялся, что я не храплю. Неуклюже я собрала подушки, чтобы устроить, себе ложе на противоположном конце каюты. Потом принесла простыню и, обмотавшись ею, чуть живая от усталости и нервного истощения, рухнула на подушки. Сквозь щели занавеса начал прибиваться слабый свет, предметы становились различимы. Я осторожно взглянула на прорицателя. Глаза его были открыты. Он наблюдал за мной. Мне не хотелось смотреть на красные отсветы в его пристальном взгляде, я перевернулась на другой бок и почти тотчас заснула.

Проснулась я в той же позе, в какой уснула; мне снился странный бессвязный сон, который я забыла сразу, как только осознала свое пробуждение, Потянувшись, я ощутила вместо тюфяка непривычную мягкость и изумилась. Душную жаркую комнату наполнял рассеянный солнечный свет. Я проспала, теперь мать отругает меня за то, что не сделала положенную утреннюю работу. Потом в дальнем конце комнаты я увидела аккуратно застланный диван и фигуру человека, что сидел за столом и писал, касаясь бесцветными пальцами писчей дощечки. На нем была гофрированная юбка до колена, мягко спадавшая многочисленными складками, на шее ожерелье тонкой работы, замысловато украшенное синими и зелеными скарабеями, покрытыми эмалью, а также черный амулет — Око Гора, оправленное в золото. Когда он шевелил пальцами, кольцо со змеей ярко вспыхивало, Я рассматривала его сквозь полуопущенные ресницы. Прошлой ночью он был загадочным, пугающим, неопределенного возраста существом не вполне человеческого вида, Сегодня, когда за пределами его каюты вовсю свирепствовал Ра, он был все еще загадочным, но уже не таким пугающим, и, определенно, он был человеком. Пот стекал тонкой струйкой по его беловолосым подмышкам. На плече я заметила небольшой ушиб, иссиня черный и страшноватый на его бледной коже; он сбросил одну кожаную сандалию, перекинув ногу за ногу. Мне была видна только половина его лица, но я смогла рассмотреть очертания волевого подбородка.

— С тех пор как ты уснула, я семь раз перевернул песочные часы, — сказал он, не оборачиваясь. Он продолжал царапать по папирусу. — Мы поели, гребцы отдохнули, мы миновали проклятый город, видели на берегу двух крокодилов. Это хороший знак. Рядом с тобой еда и питье.

Я села. На подносе стояла чашка с водой, которую я тут же осушила до дна, и пиво, и тарелка с хлебом, наваленным вперемешку с кусочками цыпленка и ломтиками утки, политыми чесночным маслом. Хотя в каюте было невыносимо жарко, я с охотой набросилась на еду.

— Что за проклятый город? — поинтересовалась я.

— Не говори с набитым ртом, — ответил он рассеянно. — Проклятый город — это место великого одиночества, жары и каменных развалин. Никто не хочет жить там, хотя крестьянам разрешают вывозить оттуда глыбы, чтобы делать из них жернова для зерна и укреплять оросительные каналы. Его построил обреченный фараон, который поселился здесь, поправ волю богов, но они отплатили ему, и теперь только ястребы и шакалы обитают в Ахетатоне. У тебя жирные руки. Здесь у стены в чаше есть вода для мытья.

Неловко завернувшись в простыню, я поднялась и полила себе на пальцы. Потом потянулась за пивом.

— Что ты делаешь, Мастер? — спросила я.

Он откинулся, аккуратно положил перо на дощечку, повернулся и пристально посмотрел на меня. От налитых кровью глаз разбегались крошечные морщинки, глубокие носо-губные складки придавали циничное выражение его лицу, которое могло бы выглядеть привлекательным.

— Никогда не задавай мне вопросов, — холодно сказал он, — В самом деле, Ту, сначала ты должна спросить разрешения говорить, если у тебя есть вопрос. Пока ты спала, я осмотрел твое имущество. Надень платье. Истрепанную тряпицу, которая была на тебе, когда ты вернулась на ладью с отцом, выбросили за борт. Когда мы остановимся на ночь, ты сможешь как следует помыться в реке. Пока придется ходить грязной. Пойди на палубу, развейся, но не болтай и не сплетничай ни с кем из слуг. Я приказал соорудить навес сразу за каютой, где ты можешь сидеть в тени.

Я быстро огляделась вокруг. Нигде в поле зрения я не обнаружила своей драгоценной шкатулки — единственной вещицы, что связывала меня с семьей и детством. Но моя корзина по-прежнему находилась там, где я ее оставила.

— Мастер! — выпалила я. — Могу я задать вопрос? — (Он кивнул.) — Моя шкатулка…

— Твоя шкатулка, — сказал он спокойно и насмешливо, — в корзине. Я подумал, что там она лучше сохранится. Теперь оденься и иди.

Я вытянула свое лучшее и теперь уже единственное платье из корзины, потом заколебалась, смутившись при мысли о том, что он увидит меня голой при свете дня. Он раздраженно повернулся ко мне:

— Если бы я хотел изнасиловать тебя, глупая девчонка, я бы уже сделал это дюжину раз, хотя что заставляет тебя думать, будто ты так соблазнительна, — выше моего понимания. Я совершенно внятно объяснил прошлой ночью, когда ты гарцевала тут без одежды, что не имею интереса к чему бы то ни было в твоем тощем теле. Иди!

Я гневно сбросила простыню и натянула платье через голову.

— Я не гарцевала, — обиженно ответила я и, отпихнув занавес, вышла на слепящее солнце.

Борт ладьи был в четырех шагах, я остановилась, привыкая к яркому свету. Мы двигались неуклюже, но довольно быстро по самой середине реки. Мимо проплывали песчаные берега, поросшие растрепанными пальмами, за ними, по краю иссушенных, потрескавшихся полей, жались друг к другу убогие домишки. Бурый бык, стоя по колено в густом илистом мелководье, пил воду, опустив голову. Голый крестьянский мальчик, такой же серо-коричневый, как и его скотина, застыл с палкой в руке, внимательно глядя на нас. Вдали, в жарком мареве, мерцали золотом холмы пустыни. Небо было раскалено добела. Пока я довольно робко смотрела на гребцов, работавших под песню капитана, что задавала ритм, селение осталось позади, и за бортом уже проплывала голая земля, вдоль реки виднелась дорожка. Я была разочарована. Будто я сидела в рыбацкой лодке отца и видела на берегу Асват и его окрестности.

От разогретой палубы ногам было горячо. Гребцы не обратили на меня внимания, но капитан приветливо кивнул со своего мостика под балдахином. Я подошла к грациозно изогнутому кверху и внутрь носу ладьи и высунулась. От ее носа разбегались небольшие прозрачные волны, а наверху на северном летнем ветру полоскалось сине-белое полотнище флага царского дома. Ветерок, хотя он был и горячий, приятно обдувал мою кожу после тесной и душной каюты. Впереди река медленно изгибалась и исчезала за поворотом, поэтому я пошла обратно туда, где, как и говорил Гуи, был натянут для меня белый льняной полог. Под ним по палубе были рассыпаны подушки. Со вздохом удовлетворения я опустилась в его тень. Теперь было не время думать об Асвате, нельзя поддаваться тоске по дому. Лучше думать о том, как отчаянно мне хотелось уехать и как боги ответили на мои мольбы. Я поразмыслила над невесть откуда нахлынувшим чувством вины; когда я успокоилась, то поняла, что всему причиной непривычное безделье. Мать не одобрила бы, увидев, что я сижу здесь, развалившись на пухлых атласных подушках, подобно избалованной знатной даме, в то время как рядом напряженно трудятся гребцы. Теперь надо сходить на корму и посмотреть, как рулевой управляется со своим веслом, сказала я себе, но сладкая истома взяла меня в свой нежный плен, и я охотно уступила ей.

Наверное, я задремала, потому что, когда Мастер громко окликнул меня из-за занавеса, оказалось, что солнце сильно продвинулось к западу. Я поспешила к нему, заметив мельком, как меняются сказочно безмятежные отмели и берега. Мы как раз проплывали мимо дома, подобного которому я никогда не видела прежде. Там был собственный причал, будто в доме обитал сам бог, и засаженная деревьями земля вокруг была изумительно зеленой. Значит, там много слуг, чтобы таскать воду для полива из мелеющего Нила. Я успела увидеть белые, как отмытые кости, колонны и часть каменной стены. Впереди, чуть дальше по курсу, виднелась еще одна усадьба. Я вдруг ощутила себя чужестранкой в своих родных краях, неуклюжая крестьянская девочка с грязью под ногтями, не имеющая ни малейшего представления о том, как живут люди в тех изысканных дворцах. На этот раз, войдя к Гуи, я поклонилась.

Он лежал на диване, накрывшись льняной простыней, влажной от пота. В каюте было трудно дышать, спертый воздух, наполненный тяжелым запахом его пота, перебивал слабый аромат жасмина. Я вдруг припомнила, как мы с матерью ходили принимать роды к деревенским женщинам. Во многих комнатах пахло так же, как здесь.

— Мастер, почему бы тебе не выйти на воздух? — выпалила я, не подумав, — Ра опускается в рот Нут, и ветер скоро посвежеет.

— Ту, ты не умеешь себя вести, — проворчал он. — Я говорил тебе, что не следует задавать вопросов. И, кроме того, ты не можешь давать мне советов, если только, с позволения богов, я сам не решу спросить тебя о чем-то. Я не могу выходить, пока Ра еще катится но небу. Малейшее прикосновение его лучей к телу приносит мне несказанные мучения, будто при этом он склоняется к земле и прикасается губами к моей коже. — Он увидел, что я устыдилась своей наглости, и улыбнулся. — Если бы я родился феллахом, как и ты, отец просто убил бы меня или сам Ра взял бы мою жизнь. Иногда я жалею, что это не так, особенно когда я вынужден путешествовать в таких примитивных условиях, как сейчас. Луна мне больше но сердцу, чем могущественный Ра, и я преданно служу лунному богу Тоту. Сегодня ночью мы пришвартуемся в окрестностях его города, Хмуна; ты сможешь увидеть священное место захоронения всех ибисов, что обрели вечный покой под его защитой. Ну а пока, — он указал на стол, — садись на пол рядом со мной и почитай мне те свитки. Это не очень важные отчеты моего казначея и письма от моего друга из Нубии, я знаю их содержание. Попытайся распознать слова, которых ты не знаешь.

Я взяла кипу свитков и вопросительно посмотрела на него:

— Мастер, можно мне сказать?

— Думаю, да.

— Позволь мне омыть тебя. Здесь есть и вода в чаше, и полотно, к тому же у меня большой опыт в омовении рожениц. Увидишь, тебе сразу станет легче.

Он расплылся в улыбке, потом громко рассмеялся.

— Впервые в жизни меня сравнили с грязной женщиной, — давился он смехом. — Садись, Ту, и делай, что тебе велено.

Итак, я села и стала разбирать тексты, иногда с легкостью, но все больше с постыдными затруднениями. Уроки с Паари дали мне далеко не так много, как я тщеславно полагала. Гуи живо поправлял меня, но без раздражения; пока мы занимались, свет, наполнявший каюту, приобрел мягкий розовый оттенок и ладья перестала качаться. Наконец наслышался звук сбрасываемых сходней, и мы прервали свои занятия.

— Позволение войти, Мастер. Это я, Кенна.

Вошел человек, одетый в простую белую юбку с вышитой желтой каймой. Желтая лента перетягивала его лоб, свободные концы спускались по обнаженной спине. На ногах у него были бледно-желтые сандалии, на плече — серебряный обруч, и от него исходил изумительный аромат шафранного масла. Я решила, что лодка, на которой плыли слуги, причалила тоже, а это гордое создание с аристократическим носом и надменным взглядом не кто иной, как главный управляющий.

— Говори, — приказал Гуи.

— Солнце почти опустилось за горизонт, уже разожгли огонь для приготовления еды. Не соблаговолит ли мой господин одеться и сойти к реке, чтобы я мог омыть его? Служитель из храма Нуна ожидает его милости на берегу. Верховный жрец надеется, что мой господин отужинает с ним сегодня вечером, если пожелает.

Так, Кенна был всего лишь личным слугой Мастера! Тогда в каком же облаке роскоши появился бы сам верховный жрец? Я сразу ощутила свою никчемность. Гуи резко повернул голову в мою сторону. Это был знак уйти.

— Найди укромное место и помойся, — сказал он мне, — потом ступай на лодку, слуги накормят тебя. Кенна, когда закончишь со мной, проследи, чтобы она ни в чем не нуждалась. Сегодня можешь гулять по Хмуну сколько хочешь, Ту, оставшуюся часть пути ты будешь находиться на ладье слуг. А Кенна вернется на свое привычное место здесь, в моей ка юте. Личный слуга наградил меня откровенно злобным взглядом. Я поднялась, вернула свитки на стол, поклонилась Гуи и протиснулась мимо Кенны. Значит, я отослана к слугам. «Ну а чего ты ожидала, — спрашивала я себя, в ярости бросаясь к сходням, — немедленного признания, моя госпожа Ту из либу? Уважения, почтения и привилегий? Очнись! Если ты хочешь получить все это, придется потрудиться. Очень хорошо. — Я глубоко вдохнула вечерний воздух и огляделась. — Я буду трудиться и получу все это».

От того, что предстало моим глазам, весь мой гнев сразу улетучился. Ладья покоилась на воде, уткнувшись носом в песок широкой бухты, обрамленной акациями и сикоморами. Чуть поодаль, на берегу, горели костры, вокруг которых суетились и галдели слуги, их лодка была пришвартована рядом. Видимо, гребцы тоже присоединились к ним, потому что весла ладьи Гуи были подняты и висели высоко над водой. По обе стороны, купаясь в малиновом зареве вечерней зари, вдоль бухты раскинулся самый большой город, такого я никогда прежде не видела. К причалу спускались тенистые сады, ветви деревьев свешивались через ограду. Неописуемо прекрасные легкие суда качались на якорях. Неподалеку виднелась дорога, она ныряла в пальмовую рощу, потом пробегала мимо скопления лачуг и исчезала снова. За домами, лачугами и деревьями можно было различить бежевые пилоны и величественные колонны храмов. Я знала, где-то здесь, надежно хранимый в святая святых, был священный холм, который поднялся из воды после первого разлива Нуна, первобытного Хаоса, — место, где Тот, бог мудрости и знаний и покровитель писцов, породил сам себя и появился из воды на цветке лотоса. В этот момент я вспомнила своего любимого писца, своего дорогого Паари, и горячо пожалела, что он не видит сейчас дом своего бога.

Я пошла вдоль берега, прочь от города и кораблей. В сухих зарослях петляли ослиные тропки, я выбрала одну, что вывела меня к укромному болотцу. Будто хрупкие копья невидимого войска, щетинился тростник, но сразу за ним песчаное дно под ногами было твердое. Солнце уже село, сгущались сумерки. Вода стала непрозрачной, отражая темнеющее небо. Стянув через голову платье, я бросилась в ее спокойные объятия. Натрона для мытья у меня, конечно, не было, но я старалась как могла, набирая горстями песок и яростно натирая им тело и волосы. Когда я закончила, дальнего берега уже не было видно. Вокруг стояла абсолютная тишина. Стоя по пояс в воде, омываемая едва ощутимым течением, я закрыла глаза. «О Вепвавет, — взмолилась я, — могущественный бог войны! Помоги мне совладать с собой и с неизвестным Египтом, куда я плыву. Дай мне победу и помоги исполниться чаяниям моего сердца». Я еще не успела открыть глаза, как на другой стороне реки завыл шакал, так неимоверно близко, что я даже вздрогнула. Вепвавет услышал меня.

К тому времени, как я вернулась к месту стоянки, было уже совсем темно. Я проголодалась. Обойдя судно Мастера, где высоко в каюте горела лампа, я с трудом протиснулась к потрескивающему костру, вокруг которого толпились слуги. Сначала меня не заметили, но, когда я шагнула в круг света, Кенна поднялся со своей скамейки и подошел ко мне.

— Я понял, что тебя взяли в дом Мастера ученицей и личной служанкой, — сказал он холодно без предисловия. — Не думай, что звание ученицы дает тебе какие-нибудь особенные права. Долго ты здесь не задержишься, так что не зарывайся. Не так больно будет падать, когда тебя отправят обратно в родное захолустье. — Неторопливо и презрительно он оглядел меня с ног до головы. — У Мастера иногда бывают мимолетные слабости, но ему быстро наскучивает играть в благородного господина, так что берегись. — Он указал на другую сторону песчаной поляны. — Здесь чечевичный суп, хлеб и лук, пиво там. Ты будешь спать на палубе, как и все. Я приготовил для тебя тюфяк и одеяло.

Он отошел обратно к своей скамейке и вскоре завел оживленную беседу с человеком, в котором я узнала капитана ладьи Гуи.

Будь я постарше, я бы знала, что, во-первых, Кенна метил свою территорию, как пустынный пес, задирающий заднюю лапу на камень, и, во-вторых, что он отчаянно любил своего Мастера и ревновал ко всем, кто мог претендовать на его место. Но я была наивная деревенская девчонка, и меня больно задели его жестокие слова. Наливая в глиняную чашку суп, укладывая порезанный лук на кусок грубого ячменного хлеба, я неистово напоминала себе о видении Гуи в гадальной чаше о том, как моей жизни коснулась рука судьбы, и о том, какую цену я собиралась за это заплатить, что бы там ни сказали люди. Я поклялась себе, что поквитаюсь с Кенной. Можно подмешать мак ему в вино, чтобы он выглядел как пьяный, когда будет прислуживать Гуи. А можно подсыпать в еду такую соль, что желудок расстроится. Разговаривая с капитаном, он не сводил с меня глаз, следя за каждым моим движением.

Набрав себе еды, я подошла к одному из костров, вокруг которого сидели слуги. Они охотно потеснились, проявляя ко мне дружелюбное любопытство. Там были повара, рабочие, что убирали ладьи и кабину Мастера. Еще там сидели гребцы и стражники, которые не стояли в дозоре. Их шатры были разбиты немного дальше, но они тоже пришли поучаствовать в общем веселье. Стражник, который впустил нас с отцом в каюту, узнал меня, к тому же они с отцом до этого выпивали, поэтому меня приняли очень радушно. Поздно ночью, когда костры стали затухать, я поднялась со всеми вместе на ладью и уснула на тюфяке, который Кенна приготовил для меня. Я не побывала там, где погребены ибисы. Мне не хотелось идти одной по такому огромному поселению, но я пообещала себе, что однажды торжественно приеду сюда с сотней собственных слуг и с Паари и мы вместе осмотрим все чудеса священного дома Тота.

Второй и третий день путешествия я тоже провела в обществе слуг. Гуи не призывал меня, и я не знала, радоваться этому или печалиться. Мои товарищи не обсуждали его уродство. Мне трудно было подобрать другое слово, чтобы описать его физический изъян. Может, кто-нибудь проклял его или его мать, когда он был еще в утробе? Или эти физические недостатки были внешним проявлением дара видения, которым его наградили боги? Мне было не дано знать.

Кенна оставался с Гуи, поэтому на нашей ладье часто устраивались веселые сборища под огромным навесом, пока мы постепенно продвигались на север. Мимо нас со сказочной величавостью проплывали селения и маленькие города, мертвые поля и поникшие пальмы, взвихренная ветром пустыня, что иногда прерывалась участками возделанной земли, и огромные отвесные скалы, стоявшие на защите Египта; я бездельничала и наблюдала, говорила и слушала, спала и ела, все больше входя во вкус, и только немного скучала по дому. Большинство селений, что мы миновали, напоминали Асват, поэтому иногда мне казалось, что заколдованная ладья стоит на месте, а Асват все плывет и плывет мимо, как очень близкий, но недосягаемый мираж. Но бывали моменты, когда в конце яростно-жаркого дня мы с попутчиками сидели на прохладном песке, болтали, пили пиво и ели свою простую еду, — Асват таял, исчезал ненадолго. Тогда я успокаивалась.

В полдень четвертого дня мы пришли на равнину Гизы; я, онемев, свесилась через борт ладьи и неотрывно смотрела на огромные пирамиды, высившиеся в пустыне. Я слышала о них. Отец рассказывал мне пару раз, но никакие его рассказы не сумели меня подготовить к столь грандиозному и величественному зрелищу. Мои товарищи, которые видели это уже много раз, не обратили на них никакого внимания, а я стала представлять себе тех богов, которым они служили гробницами, и задумалась над тем, каким был Египет в те давние времена. Весь остаток дня я была сама не своя от восхищения; когда мы пришли в город Он, пирамиды все еще виднелись вдали.

По сравнению с великолепием города Ра Хмун был просто полевым лагерем. Мы приближались к Дельте, и реку заполонили торговые суда. Набережные Она были застроены складами и мастерскими. Вдоль реки, насколько хватало глаз, тянулись особняки знати, а за ними виднелся огромный храм Ра, изливавший непрерывный ноток фимиама и песнопений в густеющую синеву вечернего неба.

Мастер приказал лечь на другой галс и на ночь пришвартоваться у западного берега реки. Город тянулся вдоль восточного берега, а западный был отдан во власть мертвых.

Я подумала, что он сделал это из-за своей неприязни к Ра, который подстерегал случай, чтобы сжечь его, но, какой бы ни была причина, мы подчинились; разжигая костры и деля пищу, мы думали о гробницах, что стояли там, под звездами, в необъятном просторе пустыни. Мне совсем не хотелось осматривать город. Я не желала сходить на берег и покидать ладью, где чувствовала себя в безопасности. Как испуганный зверек, что жмется к своей норе, я цеплялась за то, что было мне знакомо, пытаясь собраться с силами в преддверии опасных перемен. Моя прежняя неудержимость, смелые мечты убежать из Асвата казались мне теперь ничтожными выдумками ребенка, который все время играл в куклы и внезапно получил настоящего младенца, о котором нужно заботиться. Как мне хотелось тогда дотянуться до надежной руки Паари и сжать ее.

В эту ночь, когда погасли костры и стихли отрывочные разговоры соседей, я не могла уснуть. Я лежала на спине, пристально глядя на Красный Гор, злобно мерцавший в сети белых созвездий. Наутро мы должны были войти в Дельту, и еще через два дня мне предстояло увидеть дом Мастера. Я не хотела размышлять о будущем. Как не хотела и вспоминать прошлое. Мне было достаточно настоящего. Через некоторое время я закрыла глаза, но это не помогло. Тогда я натянула платье и направилась к сходням.

Стражник окликнул меня, но потом позволил пройти, грозно предупредив. Он рассказал мне, что в окрестностях Дельты может быть опасно, что фараон трижды разбивал в сражениях восточные племена, которые продолжали просачиваться в Египет мимо пограничных фортов Джахи в Северной Палестине и Силсилехе, чтобы пасти свои стада на египетских землях. Либу из западной пустыни, объединившиеся с восточными племенами в попытке завоевать Дельту силой, продолжали совершать набеги на селения по краю богатых виноградников и фруктовых садов Дельты. Там случались убийства, грабежи, насилие, а армия не могла поспеть повсюду одновременно. Маджаи делали все, что могли, но они были обучены для борьбы с внутренними беспорядками. Схватки с хищниками пустыни были для них слишком трудным делом. Все это волновало меня. Я верила, что Осирис Сетнахт Прославленный, отец нашего фараона, укрепил безопасность внутри Египта, и наш нынешний Гор Золотой навсегда прогнал чужеземцев от наших границ. Чем дальше мы продвигались на север, тем все сильнее ощущалась бдительность солдат, но мои товарищи воспринимали это как должное, без удивления.

Тем не менее это была еще не Дельта. Мы стояли в самом сердце города Он, далеко от окружавших его полей на западе или на востоке. Я не собиралась уходить далеко, просто хотела немного размяться, чтобы лучше уснуть. Я держалась ближе к реке, легко ступая сквозь черные тени и мертвенно-бледный свет луны.

Я вышла на открытый участок песчаного берега и уже собиралась возвращаться, когда увидела его. Он стоял но пояс в серебристой воде, с запрокинутой головой и поднятыми руками, блестящие белые волосы лились каскадом по его плечам, будто радужная пена. Здесь, омытый бледной аурой своего бога, растворившись в благоговении, или погруженный в транс видения, он был прекрасен; я затаила дыхание и остановилась. Потом начала тихо пятиться, но, должно быть, веточка хрустнула у меня под ногами, потому что он вдруг обернулся и окликнул меня:

— Ты шпионишь, молишься или ищешь приключений, моя крестьяночка? Как ты поживаешь, брошенная с моими прислужниками? Может быть, ты тайно пробираешься на юг, чтобы вернуться в свой Асват, как плохо дрессированная лошадь, что ищет свою конюшню?

Я слишком мало знала его, чтобы понять, действительно ли он злится. Я не могла разглядеть его лица в темноте, хотя все его тело было омыто призрачным лунным светом.

— Я натолкнулась на тебя случайно, Мастер, — сказала я громко. — Я не собиралась шпионить.

— Нет? — Он опустил руки, спрятав их в медленной темной воде. — А Кенна говорит мне, что ты все время задаешь вопросы своим новообретенным друзьям. Может быть, я напрасно тебе доверяю?

Это была такая чудовищная ложь, что я не нашлась сразу что ответить. Я сохраняла молчание, и тут у меня снова возникло чувство, что он испытывает меня. Я обиделась. — Но Кенна — человек страстных предубеждений, если дело касается меня, — продолжал он вкрадчиво. — Ты ему совсем не нравишься.

— Да он мне тоже! — крикнула я в ответ. — Не стоило судить обо мне на основании всего лишь одной встречи!

Он пошел ко мне, раздвигая воду.

— Это не важно, — заметил он. — Кенна всего лишь слуга. Его мнение меня не интересует. Разве не так, Кенна?

Я круто развернулась. Кенна стоял позади меня, одежда Мастера была у него в руках. Когда он встретил мой взгляд, его лицо было непроницаемой маской.

— Это так, — согласился он без выражения.

— Хорошо.

Гуи вышел из воды и стал приближаться к нам, голый, и я подумала с содроганием: а почему нет? Ибо и я, и Кенна — ничто, немногом лучше, чем рабы, безликие и незначительные. Мне следовало опустить взгляд, но я не смогла. Я была загипнотизирована мертвенно-бледной, какой-то порочной красотой его мускулистого белого живота, идеально круглых ягодиц и той штуки, что висела у него между толстых бедер. Смущенная, заинтригованная, разгоряченная, сердитая, я не могла в свои тринадцать лет распознать зарождение своей чувственности, и только теперь, с грустью оглядываясь назад, я понимаю, что тогда родилась моя запутанная страсть, которой предстояло окрасить всю мою дальнейшую жизнь. Я ощутила, как напрягся вдруг Кенна, прежде чем, обойдя меня, начал вытирать полотенцем влагу, стекавшую, как молоко, по телу Гуи. Его движения были умелыми, легкими и бесстрастными; и все же, глядя на него, я стиснула зубы. Гуи наблюдал за мной. Он не отрывал от меня взгляда все время, пока слуга облачал его в полотняные одежды, оставляя открытой только голову. Когда Кенна закончил, Гуи сразу же отпустил его. Тот поклонился и быстро растворился в темноте.

— Ты довольна. Ту? — спросил Мастер. — Не сожалеешь ли о своем решении связать свою судьбу со мной? — Теперь он смотрел на меня с беспокойством. Я покачала головой. — Хорошо, — сказал он задумчиво, — теперь, моя упрямая маленькая зверушка, мы сядем с тобой здесь на сухой траве, под сухими деревьями, и я расскажу тебе сказку на ночь. — К моему изумлению, он устроился на земле, подтянул колени под объемистый плащ и сделал мне знак приблизиться к нему. Я повиновалась. — Я расскажу тебе историю о сотворении мира, — начал он. — И потом ты уснешь, правда? Ну вот. При-склони ко мне голову. Сначала, Ту, или еще даже раньше, чем все началось, был только Нун. Были Хаос и безмолвие. И с Нуном были Хух — бесконечность, и Кук — тьма, и Амон, воздух… — В его голосе была гипнотическая сила, успокаивающая и усыпляющая, но интерес к его истории не давал мне заснуть, по крайней мере какое-то время.

Он говорил о том, как Атум, сын Хаоса, которым был Нун, сотворил сам себя усилием воли и как он возгорелся, чтобы рассеять Кук, тьму. Поэтому иногда Атум был Ра-Атум, вечно возрождающийся феникс. Он рассказал мне, как Атум, будучи единственным в мире, спарился со своей тенью, и так появились боги. Все больше и больше его голос вплетался в ткань сна, навеянного его рассказом. Я смутно сознавала, что сползаю на него, и его рука обвилась вокруг меня. Потом голос превратился в монотонное пение. Я почувствовала, что меня подняли, понесли, положили на тюфяк, натянули до подбородка одеяло, и потом наступило блаженное забвение.

 

ГЛАВА 5

Когда я вспоминаю те дни на реке, у меня до сих пор ком стоит в горле, потому что я еще не рассталась с детством, и была полна надежд, и верила еще и в богов, и в людей. Сразу за Оном Нил разделился на три крупных притока и несколько мелких, что впадали в Великую Зелень. Наши ладьи пошли по северо-восточному рукаву реки, по водам Ра, и, сидя со скрещенными ногами на палубе, я наблюдала, как на моих глазах происходило чудо. Постепенно засушливость и бесплодие лета уступали место весенней свежести. Воздух наполнялся ароматами молодой листвы. Заросли папируса теснились по зеленеющим берегам, их темно-зеленые стебли и нежные листья раскачивались и шептались на прохладном ветерке. Повсюду буйствовала природа. Птицы собирались стаями и кружили, свистели и порхали. Белые цапли и ибисы стояли неподвижно на мелководье, видимо, как и я, удивленные буйной пышностью жизни. И повсюду была вода; она поблескивала сквозь густые кроны деревьев, стояла, синяя и спокойная, в полноводных каналах, шумно плескалась на маленьких загорелых телах, что резвились в прудах. Неудивительно, думала я, вдыхая пронзительный и сладкий аромат того, что, как я потом узнала, называлось фруктовыми садами, еще голыми в это время года, неудивительно, что иноземные племена так рвались попасть в этот рай. Коровы поднимали головы и без всякого любопытства смотрели, как мы плавно скользили мимо; они были сонные и тучные. Воды Ра сменились водами Авариса. В красном сиянии удивительного вечера мы миновали храм богини-кошки Баст и разожгли костры среди тихого, но непрерывного шелеста насекомых.

После полудня следующего дня показались окрестности самого прекрасного города на земле. Могущественный Осирис Первый, Рамзес Второй построили Пи-Рамзес к востоку от древнего Авариса, где ветхие лачуги бедноты пьяно кренились друг к другу, вокруг храма Сета, тотема Рамзеса, и приветствовали путешественников из Она клубами пыли, шумом и грязью. Я никогда еще не видела такой нищеты. Я хотела отвернуться, но, прежде чем я смогла оторвать взгляд, в поле моего зрения попала груда каменных развалин. Позже я узнала, что это были остатки древнего города, название которого затерялось в веках. Караван торговых барж заслонил мне вид, их команды обменялись с нашими несколькими грубыми выпадами, и те были вынуждены лавировать к берегу, чтобы уступить нам дорогу. В самом деле, реку заполонили суда всех видов, каждое стремилось занять поскорее любой участок открытого водного пространства, и воздух наполняла брань. Когда движение стало слабее, развалины уже остались позади, а их место занял широкий канал, который построил Рамзес, окружив им свой город-дворец. Чтобы войти в канал, нам пришлось ждать, потому что место входа перегородило судно; после долгах криков и препирательств нам наконец освободили фарватер. Нас начало сносить вправо.

Ну а мое недовольство сменилось благоговением. Слева от нас беспорядочно громоздилось огромное количество складов, мастерских, зернохранилищ и амбаров, там кипела бойкая и оживленная жизнь. Канал расширялся в громадный бассейн, по краю которого тянулись причалы. Там грузили и разгружали всевозможные товары. Повсюду бегали дети, маленькие и голые полудикие создания, которые носились, как крысы, по тюкам с товаром и перекрикивались пронзительными голосами.

За всем этим город являл свой иной образ. Парки и фруктовые сады окружали белые дома мелкой знати и чиновников, купцов и иноземных торговцев. Их окутывала утонченная атмосфера скромного достатка.

Через некоторое время бассейн снова сужался. И на этот раз его охраняли вооруженные солдаты в легких лодочках-скифах. Посмотрев вперед, я увидела, как капитан ладьи Мастера дает отзыв на пароль, чтобы пройти в следующий канал. Скифы посторонились, и мы проскользнули сквозь узкий канал в озеро Резиденции, собственное владение фараона. Увидеть можно было не много. Южная стена дворца была слишком высокой, за ней ничего не было видно, казалось, что она тянется бесконечно; наконец, далеко впереди, она изгибалась, и за ней начинались безупречно ухоженные сады. Здесь был ослепляющий великолепием мраморный причал, у которого покачивалось несколько больших судов. Золото и серебро сверкали на их бортах, мачтах, на изящно инкрустированных каютах, и на каждой мачте развевался бело-синий флаг — знак царского дома. Это были личные суда фараона. Увидев флаг над судном Гуи, наводнившая причал стража приветствовала нас, мы прошли мимо, и снова перед нами потянулась стена.

Когда она закончилась, опять показались поместья, но эти были совсем другие. Дворцов не было видно за высокими стенами. Ветви деревьев из-за стен склонялись к воде, и верхушки горделивых пальм пронзали небо. Причал был весь из мрамора, он переходил в широкие вымощенные дворы, за ними просматривались украшенные пилонами ворота, которые, без сомнения, хорошо охранялись. Здесь жила элита, весь цвет египетского общества — визири, казначеи, сановники и государственные чиновники, верховные жрецы и потомственная знать. «Эти люди знакомы с фараоном, — помнится, думала я, когда ладья Гуи ткнулась носом в берег. — Я увижу людей, которые говорят с самим Гором Золотым».

Слуги бросились через мощеный двор к причалу, чтобы закрепить ладью Гуи и принять сходни. Вслед за ними из тени пилона выступил огромный человек и остановился на верхней ступеньке лестницы. Мне следовало сказать не выступил, а выплыл, потому что двигался он с большим достоинством, медленно, но очень грациозно. Все в нем было округлым, от тугих плеч, схваченных серебряными обручами, до крепкой талии и ахилловых сухожилий. Его голый череп сиял. Одна висячая серьга болталась у крепкой шеи. Толстые губы были окрашены оранжевой хной, холодные глаза, подведенные черной краской, сверкали, когда он быстро оглядывал суету на причале. Он что-то отрывисто сказал, и мои товарищи, которые давились и расталкивали друг друга, чтобы первыми шагнуть на сходни, подались назад.

Гуи вышел из каюты своей ладьи. Как всегда на публике, его тело полностью скрывал белый покров. Прошагав по сходням и сойдя на причал, великан ему коротко поклонился; потом они вместе прошли через двор к невысокому пилону и исчезли из виду. Следом на берег сошел Кенна, за ним еще несколько слуг, а потом устремился поток со второй ладьи. Толпа вынесла меня на горячие камни мостовой и протащила через вход. Мои друзья по путешествию быстро разбежались, очевидно радуясь возвращению домой, и я осталась одна.

За моей спиной, на причале, все еще кипела работа. Разгружали ладьи. Я стояла в своем грязном, теперь превратившемся в лохмотья платье и чувствовала себя потерянной и никому не нужной. От того места, где я остановилась, бежали две дорожки. Одна уводила вправо, ныряя под деревом у стены, что виднелась сквозь листву. Я предположила, что она ведет в помещения для слуг, потому что люди уходили по ней. Другая шла прямо. Все вокруг было густо засажено кустарниками и пальмами, за которыми ничего не было видно. Рядом с дорожкой аккуратно разбиты цветочные клумбы. Сначала мне казалось, что безопаснее пойти за теми, кого я уже знала, но потом я передумала и решила, что раз мне никто не сказал, куда я должна идти, значит, пойду, куда мне вздумается.

Я отправилась по дорожке, которая вела прямо, и вскоре пришла к открытой площадке; там стояли скамейки и бил фонтан, струи волы с плеском падали в большой круглый бассейн. Теперь дорожка расходилась влево и вправо, и с обеих сторон была колючая живая изгородь. Я несмело заглянула за нее и увидела пруд. На его спокойной глади покачивались лотосы, а у самого берега лежала тень от старого сикомора. Другая изгородь окружала еще один водоем, который, вероятно, служил плавательным бассейном, потому что рядом с ним виднелась маленькая кабинка для переодевания и на каменном бортике кто-то оставил льняную тунику и пустую чашку. Обойдя фонтан, я продолжила путь. Дорожка привела меня к скромному месту поклонения с каменной плитой для жертвоприношений, вогнутой с одного конца, и изящной статуей Тота с головой ибиса, который смотрел на меня маленьким нарисованным черным глазом. Проходя мимо, я поклонилась ему.

Потом деревья расступились, и я оказалась у ворот, которые вели в широкий, мощеный внутренний двор. Прямо перед собой я увидела дом, колонны у входа были белые, великолепно украшенные изображениями диковинных птиц и до самой крыши увитые побегами винограда. За множеством деревьев, обступивших дом, виднелся кусок высокой и неприступной окружающей поместье стены. В стене справа была двустворчатая дверь, что, должно быть, тоже вела на территорию слуг — кухни и зернохранилища, вероятно, и, возможно, конюшни, хотя не думаю, что Гуи нравилось ездить в колеснице. Я вновь заколебалась. Следовало ли мне пойти в холл и напомнить о своем присутствии? Мне было видно стражника или, возможно, привратника, сидевшего на скамеечке под одной из колонн. Какое-то мгновение я забавлялась мыслью отправиться обратно домой и покончить со всем этим позором. Как мог Гуи забыть обо мне, после наших важных разговоров? Ну по крайней мере они были важными для меня.

Я вернулась тем же путем, наслаждаясь зеленой тишиной и прохладной пятнистой тенью густых деревьев. Дойдя до фонтана, я прошла через колючую изгородь к бассейну и устроилась рядом с его чистыми глубинами. Мне было страшно и хотелось пить, но я заставила себя вспомнить, как я молилась Вепвавету и как он ответил мне. Размышления утешили меня. В конце концов, я всегда могла пойти на рынок Пи-Рамзеса и наняться в прислуги. Мать научила меня заботиться о чистоте. Я бы попала к одному из тех богатых купцов, чьи дома меня так восхитили, а у него был бы сын. Я стала бы скрести камни мостовой перед его дверью, а сын тут бы и вышел, такой загадочно красивый, одинокий. Я бы взглянула на него снизу вверх, и он бы впервые увидел мои синие глаза. Сначала бы он увлекся, потом бы сгорал от страсти. Отец был бы в ярости, мать бы рыдала, но помолвка бы все равно состоялась… Так волны фантазии уносили меня все дальше; на воде вспыхивали солнечные блики; из кустов осторожно вылезла любопытная кошка, она уселась в тени и смотрела на меня немигающим, близоруким взглядом.

Долгое время спустя, когда моя фантазия истощилась и я поняла, что надо что-то делать, из кустов навстречу мне торопливо вышел человек. Я поднялась, когда он приблизился ко мне, краснолицый и запыхавшийся.

— Это ты Ту? — спросил он, тяжело дыша. Я осторожно кивнула. — О, благодарение богам! — воскликнул он. — Где ты была? Я уже целый час тебя ищу. Я думал, ты пошла со слугами, и уже перевернул у них там все вверх дном. — Он быстро оглядел бассейн. — Тебе не положено быть здесь без дозволения Мастера, — мягко упрекнул он меня. — Эти сады только для его семьи. Иди за мной.

— Для семьи? — эхом повторила я, рыся следом за ним, еле поспевая. — У Гуи есть семья?

— Ну конечно есть, — ответил человек раздраженно, — Его мать и отца отослали в их поместье за пределами Она. Если хочешь знать больше, ты должна спросить его самого и сама отвечать за последствия. Слугам не позволено задавать вопросы своим хозяевам, если это не имеет отношения к их обязанностям. Он не поощряет сплетен. Ты действительно из провинции, да?

Я замолчала, хотя меня распирало от любопытства. Я думала о Мастере как о высшем существе, бесконечно одиноком, самодостаточном, почти самого себя родившем. Но семья? Они тоже уродливы? Слуга свернул на дорожку, что бежала между внешней стеной поместья и деревьями. Чтобы добраться до входа в дом, следовало пересечь ослепительный простор внутреннего двора. Привратник со своей скамеечки не окликнул нас.

За колоннами открывался проход в огромный зал. После жары раскаленного двора там было сумрачно и прохладно. Из нескольких узких окон, расположенных высоко над потолком сияющими стрелами лился свет. Но всему залу, выложенному блестящими плитами, через определенные промежутки располагались колонны. Мебели оказалось мало, но она была очень изысканной: несколько кедровых кресел, инкрустированных золотом и слоновой костью, низкие столики с синими и зелеными фаянсовыми столешницами, роспись стен изобиловала сценами пиршеств. Тогда у меня не было возможности разглядеть их. Я шла вслед за своим проводником, который деловито шлепал сандалиями впереди. Рядом с одной из колонн стояла группа мужчин. Среди них был Гуи. Я не уверена, что он видел меня, но если и заметил, то виду не подал. Он только повернул голову, скрытую капюшоном, и снова отвернулся.

В дальнем от них конце зала, непосредственно слева от меня, за распахнутыми двустворчатыми дверями, круто взлетал вверх лестничный пролет. Справа находились еще одни двери, они были плотно закрыты, и между ними сидел стражник. Впереди виднелась галерея, расходящаяся в обе стороны, а прямо напротив, шагах в двадцати, был квадратный выход на террасу, а за террасой до самой стены неясно маячили деревья сада.

Я тотчас обратила внимание на человека, который как раз поднимался из-за стола рядом с лестницей. Это выглядело так, будто начала двигаться небольшая гора; я узнала человека, что стоял наверху у причала. Тогда он произвел на меня впечатление. Теперь же показался мне просто ужасным. Он посмотрел на меня без улыбки, сверху вниз, внимательно изучив с головы до запыленных пальцев ног невозмутимыми черными глазами, потом скрестил руки на своей бочкообразной груди и вздохнул. У огромной отвисшей щеки тихо закачалась серьга.

— Ступай, — приказал он слуге, который привел меня. Тот поклонился и исчез в галерее. — Итак, — сказал он покорно, — ты — Ту. И от тебя пока одни неприятности. В этом доме свои порядки, и ты больше не вольна бродить, где тебе вздумается и когда вздумается. Я получил распоряжение от Мастера касательно твоего положения и обращения с тобой, посему не жалуйся ни на какие приказания, которые ты будешь получать. Если у тебя будут вопросы, ты можешь задавать их мне или Дисенк. Ты не должна обращаться к Мастеру ни при каких обстоятельствах, если только он сам не пошлет за тобой. Ты поняла?

Я энергично кивнула. Его голос угрожающе грохотал.

— Хорошо, — продолжал он. — Иди за мной.

С неожиданной быстротой он двинулся к лестнице и начал подниматься, его юбка мягко покачивалась вокруг непропорционально тонких лодыжек. Я смиренно повиновалась. Он не назвал себя. Полагаю, я слишком мало значила для него, чтобы беспокоиться об этом. Наверху лестницы была темная галерея со множеством дверей по обе стороны. Он провел меня почти до конца, прежде чем открыл одну из них и жестом пригласил войти. Я зажмурилась. Комната была залита солнечным светом, бившим сквозь большое окно напротив двери. Из мебели в комнате была деревянная кушетка, застланная тонким покрывалом и убранная подушками. Рядом с ней располагался столик, на котором стояла алебастровая лампа. По обе стороны окна стояли два кресла. На одной стене висел огромный веер из перьев. Вплотную к стене располагались два больших, отделанных бронзой сундука. Посреди всего этого великолепия стояла женщина. Хрупкая и миниатюрная, одетая в безупречно чистое, но простое платье, с волосами, высоко стянутыми красной лентой, она улыбнулась мне и поклонилась моему спутнику.

— Дисенк, это Ту, — сказал он отрывисто. — Ты можешь начать с того, что искупаешь ее. Соскреби с нее хоть немного асватского навоза и выщипай ей брови. — Ответа он ждать не стал. Дверь плотно закрылась за ним.

Через пространство залитой солнцем комнаты мы с Дисенк смотрели друг на друга. Она все еще улыбалась, держа руки за спиной, на ее маленьком лице застыло ожидание. Я еще не поняла, что разговор обычно начинался лицом более высокого положения, поэтому долго ждала и смущалась, потом, чтобы скрыть свое замешательство, подошла к окну и выглянула. Окно было прямо над входом, и там, внизу, один из мужчин, которого я видела в зале, как раз усаживался в паланкин. Он задернул занавески, четверо рабов подняли паланкин и направились к воротам. Я решила заговорить.

— Кто этот большой человек, который привел меня сюда? — спросила я. — Он сказал, что, если у меня возникнут какие-нибудь вопросы, я могу задавать их ему или тебе.

— Это Харшира, управляющий Мастера, — ответила она с готовностью. — Он отвечает за порядок в доме и ведет все счета Мастера. Его слово — закон.

— О… — Слегка смутившись, я повернулась. — А где мои вещи, Дисенк? Моя корзина и шкатулка?

Она подошла к одному из сундуков и подняла крышку:

— Они здесь, в целости. Мастер ничего не забывает. Хочешь помыться?

Она вела себя воспитанно. Управляющий приказал ей искупать меня. Будто моего ежевечернего плавания в Ниле было недостаточно!

— Не очень, — сказала я, — но помоюсь, если надо. Чего я хочу, так это чтоб мне сказали, где я буду спать. И пить хочу.

Она слегка нахмурилась. Потом жестом обвела комнату.

— Но это твоя комната, — сказала она мне. — Ты будешь спать здесь.

— Это наша с тобой комната? — Я огляделась в поисках тюфяка, на котором, я полагала, я буду лежать.

Она рассмеялась.

— Нет, Ту. Это все только для тебя. Я сплю тут недалеко. Ты хочешь воды, пива или вина? Есть еще гранатовый и виноградный сок.

— Это все мое? — прошептала я. Мне и не снились такая роскошь, такой простор. Я предполагала, что меня поселят с остальными слугами, вне основных владений. Я вспоминала комнату, которую мы делили с Паари. Она казалась мне достаточно просторной, но здесь таких уместилось бы четыре или пять, — Я бы хотела пива, — с трудом проговорила я, и она, открыв дверь, позвала слугу.

Довольно скоро явился маленький мальчик с подносом в руках. Дисенк взяла у него поднос и поставила рядом с кушеткой.

— Если ты голодна, есть изюм и миндаль. — сказала она, наливая пиво и подавая мне бокал. — Потом мы должны пойти в ванную комнату. Харшира тоже ничего не забывает!

Я взяла бокал и залпом осушила его. В темной жидкости не было ни помутнения, ни малейшего осадка. Дисенк тут же предложила мне блюдо с орехами и сушеными фруктами.

— А ты будешь моей компаньонкой, опекуншей или кем? — спросила я, запихивая в рот полную горсть аппетитной смеси. — Я бы хотела знать, в каком качестве я здесь, Дисенк.

И снова она, глядя на меня, огорченно нахмурилась.

— Прошу прошения, Ту, — сказала она с болью в голосе, и я уже подумала, что я как-то обидела ее. — Госпожа не должна говорить с полным ртом. Как не должна и набирать в рот так много еды, чтобы щеки оттопыривались. Это безобразно и неподобающе.

Я уставилась на неё, ощущая, как накатывает едкая злая ирония, что всегда вскипала во мне, когда мне делали замечания или давали советы.

— Я не госпожа! — резко парировала я. — С тех пор как я покинула Асват, каждый считал своим долгом напомнить мне об этом. Я крестьянская девочка. Зачем мне пытаться быть кем-нибудь другим? — Я по-прежнему торопливо проглатывала еду, борясь с искушением загрести еще больше изюмин

— Ты очень красивая, — мягко сказала Дисенк. — Прости, если я огорчила тебя, но мне велено облагородить эту красоту и сделать ее более изысканной. Я надеюсь, ты не сочтешь мои уроки слишком оскорбительными. Я желаю тебе только добра.

Когда она упомянула о моей красоте, я смягчилась. Никто, кроме Мастера, еще не называл меня красивой, да и он сказал об этом как-то между прочим, походя. У нас в селении тщеславие в девочках не поощрялось. Считалось, что это ведет к безделью и эгоизму, а в том мире превыше всего ценились тяжкий труд и покорность. Даже Паари не нашел ничего лучше, чем поддразнивать меня за мои синие глаза.

— А я думала, что я здесь для того, чтобы помогать Мастеру в его работе, — начала я осторожно, взвешивая каждое слово. — Зачем мне заботиться о таких глупостях?

Она опустила глаза. Черные ресницы задрожали, отбрасывая тени на абсолютно гладкую кожу щек.

— Я всего лишь твоя личная служанка, — пробормотала Дисенк. — Харшира не посчитал нужным рассказать мне, зачем ты нужна Мастеру. Теперь, если та подкрепилась, мы пойдем в ванную комнату.

— Моя личная служанка? — Я изумленно и недоверчиво уставилась на нее, едва не рассмеявшись. — Мне — личную служанку?

В ответ она снова вежливо улыбнулась и, подойдя к двери, приоткрыла ее для меня.

— Пора купаться, — сказала она твердо.

На галерее имелась еще одна лестница, расположенная прямо напротив той, но которой я поднялась сюда, почти рядом с дверью в мою комнату. Эта лестница была узкой, она спускалась в окруженный стенами дома маленький внутренний дворик, утопавший в густой тени финиковых пальм. Ступив на его каменные плиты, слева я увидела дверь, которая вела в затемненное помещение. Мы вошли. В комнате был наклонный каменный пол, а посредине возвышалась плита. Было сыро и прохладно. У стен стояли в ряд до краев наполненные водой громадные чаны, откуда исходил сладковатый нежный аромат, в стенных нишах стояли горшки и кувшины.

— Пожалуйста, сними платье, — попросила Дисенк тоном, в котором я скоро стала различать доброжелательный приказ.

Женщина исчезла. С тревогой я сделала, как мне было сказано, хотя, сбросив свое изношенное одеяние, тотчас же почувствовала себя уязвимой. Меня охватила волна тоски по дому, но быстро отступила. Мне захотелось выйти в послеполуденный жар солнечного света, льющегося из двери ванной комнаты, но было страшно, что чьи-нибудь невидимые глаза увидят меня голой.

Я все еще колебалась, когда Дисенк появилась снова, за ней следовали две женщины-рабыни с ковшами и льняными полотенцами в руках и юноша в набедренной повязке. Когда он подошел ко мне, я отпрянула в испуге, инстинктивно потянувшись руками прикрыть свой срам. Однако осмотр проходил абсолютно бесстрастно. Он провел рукой по моей икре.

— Очень сухая, — пробормотал он. Подняв мою ступню, он быстро потер ее, и теперь уже в его словах я услышала презрение. — Ступни очень мозолистые и грубые, — пожаловался он. — Не жди от меня чудес, Дисенк.

— Начни с касторового масла с морской солью, — приказала Дисенк. — Ступни нужно отшлифовать. Что касается ее кожи — оливкового масла и меда должно быть достаточно.

— Но на теле так много волос, — ворчал он, приподнимая со спины мои кудри и ловко ощупывая позвоночник. Я видела, как перекатывались сильные мышцы его рук и плеч. — Хотя спина прекрасной формы.

— Буду благодарна, если ты оставишь свое мнение при себе! — резко сказала я, хотя готова была разрыдаться от стыда. — Я не в восторге оттого, что меня заставляют мыться, будто я грязная, несмотря на то что каждый божий день я плаваю в реке, и я не собираюсь стоять здесь, чтобы меня обсуждали, как корову, которую ведут на рынок!

Он удивленно улыбнулся и впервые посмотрел прямо

— Прошу прошения, — сказал он официально. — Я всего лишь делаю свою работу.

— Как и Дисенк, — ответила я, пряча за маской гнева свое унижение, и он поклонился.

— Как и Дисенк, — кивнул он.

Подойдя к нише, он отобрал несколько горшков, затем вышел из комнаты. Дисенк подала знак. Все еще негодуя, я взобралась на плиту, и тут за меня взялись рабыни. Сначала на меня из ковшей каскадами полилась вода, потом руки стали с силой натирать меня каким-то порошком, я решила, что это был патрон. После этого меня еще облили водой, теперь чтобы смыть соль. Мои волосы вымыли, намазали оливковым маслом и завернули в полотенце. Рабыни поклонились и исчезли так же бесшумно, как и появились.

Потом я покорно легла на раскладной стол под пальмой, кожу покалывало. Дисенк встала передо мной на колени, с пинцетом в руках.

— Это будет больно, — сказала она мне, — но с сегодняшнего дня я дважды в неделю буду удалять тебе волосы с лобка, и ты постепенно привыкнешь. Потом я побрею тебе ноги и подмышки. Это быстро.

Я кивнула, потом подняла взгляд и стала смотреть вверх на разлапистые, похожие на ветки листья дерева, что колыхались на фоне медленно краснеющего неба, пока она выполняла свою работу. Боль действительно была сильной, и я с трудом подавила желание вырваться.

— Прошу прощения, Ту, — продолжала она, склонившись надо моим животом, — пинцет казался раскаленной иглой, — но тебе не следует больше плавать в реке. Во-первых, простая вода не может очистить и смягчить кожу, а во-вторых, госпожа не должна подвергать свое тело действию прямых солнечных лучей, от этого кожа потемнеет, и госпожа станет выглядеть как крестьянка. У тебя пока слишком темная кожа. Ты должна все время оставаться в доме или ходить под зонтиком, тогда она станет светлой и привлекательной. Я буду наносить состав с алебастровой мукой, чтобы ускорить осветление.

Мне хотелось взбрыкнуть, чтобы прекратилось непрерывное ощипывание моего интимного места. Мне хотелось схватить свое привычное, поношенное платье, показать нос Дисенк, с ее высокомерием, и умчаться прочь из этого дома, от всей этой бессмыслицы, но жребий был брошен, и мое превращение началось. С каждым беспощадным движением пинцета я все больше отрывалась от своих корней, и в конце концов я примирилась со своей болью, сжимая зубы и сохраняя молчание.

Она закончила выщипывать мой лобок и принялась за брови, почти вплотную приблизив свое миниатюрное, с безукоризненно правильными чертами лицо к моему и сосредоточенно высунув розовый язычок; потом она брила меня острой медной бритвой, а рабыня держала перед ней чашу горячей воды, над которой поднимался пар. Наконец она поднялась, и я тоже сделала попытку встать, но она покачала головой, повелительно щелкнув пальцами кому-то вне моего поля зрения. Вернулся юноша, поставил свои горшки на пол и наклонился надо мной.

— Уже лучше, — отметил он сухо. Я вздохнула. — Перевернись, Ту.

Я повиновалась. Прохладное масло разлилось у меня но спине, и, когда его руки легли мне на плечи, я почувствовала, как все мои мышцы расслабляются. В конце концов, быть госпожой не так уж плохо. Я закрыла глаза.

Много позже, усталая и проголодавшаяся, я позволила еще раз вымыть себе волосы, потом сидела, пока Дисенк натягивала папирусовые сандалии на мои нежные ступни, с которых только что оттерли огрубевшую кожу; потом стояла, пока она заворачивала меня в широкие полотняные одежды, и наконец последовала за ней обратно в тишину и покой своей комнаты. Солнце давно ушло из моего окна, и небо над ним было еще красным, но быстро темнело. Прикроватный столик был передвинут к окну и заставлен блюдами, от ароматов которых рот у меня тут же наполнился слюной. Дисенк сняла крышки. Тут была рыба, жаренная на огне, и горячий свежий хлеб, виноградный сок, и липкие фиги, и лук-порей в белом соусе. Я не стала ждать, пока меня пригласят к столу, и сразу принялась за еду под бдительным оком Дисенк. Рыба таяла во рту, а необычный соус, которого я никогда раньше не пробовала, придавал луку очень приятный вкус. На этот раз я брала небольшие порции и старалась есть изящно.

У меня под рукой стояла чаша с водой, и, прежде чем потянуться за фигами, я собралась было отпить из нее, но Дисенк покачала головой.

— Это чаша для полоскания, — объяснила она, пододвигая ко мне сок. — Ополосни пальцы, и я вытру тебе руки. — Она взяла маленькую салфетку.

Это оказалось последней каплей в чаше моего терпения, я сглотнула быстро навернувшиеся слезы.

— Я так устала, Дисенк, — сказала я. — Я знаю, это неправильно — оставлять еду на тарелке, но я не могу больше есть.

Она рассмеялась.

— Дорогая Ту, — ответила она, — все, что ты не доешь, отнесут обратно в кухню или раздадут нищим у стен городских храмов. Не волнуйся. Пойдем. — Она отодвинула от меня столик и подошла к кушетке, отогнула покрывало и остановилась в ожидании. — Теперь спи. Мой тюфяк сразу за твоей дверью, в галерее, на случаи, если ты проснешься ночью и тебе что-нибудь понадобится.

Я подошла к постели и забралась на нее, Дисенк укрыла меня. Было совершенно ясно, что никто не собирался произносить вечернюю молитву, и я задумалась о том, кому же поклоняются в этом доме. Наверняка Тоту, потому что это его жертвенник я видела в саду, но кому же мне помолиться, чтобы он благословил мой отдых? Какие еще боги охраняли обитателей дома Гуи в течение ночи? Дисенк опустила на окно тростниковую занавеску, и в комнате воцарился сонный полумрак.

— Здесь рядом с тобой свежая вода, — сказала она, собирая остатки еды со стола, — еще я оставлю фиги, на случай, если ты проголодаешься ночью. Желаешь, чтобы тебе почитали перед сном?

Вздрогнув, я отказалась. Она улыбнулась, подошла к двери, поклонилась и вышла, мягко, но плотно закрыв за собой дверь.

Я сонно повернулась на бок и лежала, глядя в темноту перед собой. Я знала, что мне следовало бы встать и повернуться лицом на юг, где во многих милях пути отсюда, в другой жизни, у реки стоит храм Вепвавета, тихий и милосердный, в конце тропинки, на которой я так часто поднимала пыль босыми ногами. Я должна была выполнить ритуал поклонения, сказать слова почтения и благодарности богу, который ответил на мой призыв, но я не могла пошевелиться. После умелого массажа мышцы приятно ныли, от полноты впечатлений разум, все сильнее запутывавшийся в странных голосах, наставлениях и предупреждениях, был утомлен до изнеможения, а желудок полон. Мои глаза закрылись. Мать всегда учила нас, что мы никогда не должны просить кого-нибудь другого выполнить то, что можем сделать для себя сами, подумала я, свернувшись клубочком и наслаждаясь абсолютной мягкостью подушек. Но, кажется, здесь все добродетели поставлены с ног на голову. Чем меньше госпожа делает сама для себя, тем она важнее.

«Не становись ленивой и самодовольной. Ту, — где-то глубоко шептал внутренний голос. — Впереди могут подстерегать опасности, которые только выносливая крестьянская девочка сумеет встретить лицом к лицу. Умерь свою гордыню и учись у Дисенк. Подчиняйся тем, кто властен над тобой. Но никогда не забывай, что твой отец пахарь, а не знатный землевладелец, и бог, который возвысил тебя, может так же легко сбросить тебя вниз. Но он не сделает этого, — решительно подумала я. — У нас с Вепваветом особенная связь, потому что я — воительница, а он — бог войны».

 

ГЛАВА 6

На следующее утро меня разбудил звук поднимаемой плетеной занавеси, и, когда я села в постели, яркий, сильный солнечный свет залил кушетку. Дисенк подошла ко мне, приветливо улыбаясь, и поставила мне на колени поднос. На нем снова были виноградный сок, свежий хлеб и сушеные фрукты. Я жадно выпила, взволнованно глядя на окно. Казалось, что Ра уже прошел половину своего пути по небу, и я не должна была дольше оставаться в постели. Дисенк стояла в ожидании, сложив свои маленькие ручки.

— Как ты думаешь, Дисенк, можно ли мне сегодня приступить к работе? — спросила я.

Она ответила тут же, и тогда я начала понимать, что всегда должна заговаривать с ней первая.

— Когда ты помоешься и оденешься, нужно будет сообщить об этом Харшире, — сказала она. — Больше я ничего не знаю. Прости.

Мое сердце упало, и аппетит поубавился. Мне не особенно хотелось встречаться лицом к лицу с этой устрашающей громадиной, управляющим Гуи. Я очень скоро ощутила, что комната стала моим убежищем, где я чувствовала себя в безопасности, как дитя в утробе матери, а эта женщина — моей охранительницей, но, обругав себя за трусость, я прополоскала пальцы в чаше с водой и изысканно опустила их на салфетку Дисенк, заметив ее довольное выражение. Я была способной ученицей.

— Теперь снова вниз, в ванную комнату? — спросила я с притворным испугом, и она расплылась в улыбке чистейшего удовольствия. На какое-то мгновение я увидела настоящую Дисенк, не скованную запретами, налагаемыми ее положением.

— Снова, — кивнула она, убирая поднос — и так каждое утро. — Она протянула свежее полотно; соскользнув с кушетки, я завернулась в него. — Как только я смогу одобрить состояние твоего тела, Ту, ежедневные процедуры не будут такими суровыми. — Она взяла папирусовые сандалии и встала на колени, чтобы обуть меня. — Не сердись на меня. — умоляла она полусерьезно. — Я только исполняю волю Мастера, выраженную Харширой.

Вздохнув, я последовала за ней в галерею.

К ванной комнате я оказалась в руках тех же ласковых рабынь, и тот же юноша гладил и колотил мое тело. Вновь была пущена в ход бритва, но, к моему глубокому облегчению, обошлось без выщипывания. Все действо заняло меньше времени, чем накануне, и я почувствовала вину за то, что получаю от всего этого некоторое удовольствие. Потом я вернулась в свою комнату, где у окна теперь стоял маленький, но очень красивый столик. От него исходил слабый, но устойчивый аромат кедра, в полированную поверхность было искусно инкрустировано золотое изображение Хатхор, богини молодости и красоты. Ее безмятежное лицо смотрело на меня, и солнце играло в ее грациозно изогнутых коровьих рогах, когда я, любуясь отделкой, проводила по ним пальцами. Дисенк жестом указала, что следует сесть. Она потянулась рукой к запирающему приспособлению на краю стола, и половинка его столешницы поднялась, повернувшись на искусно скрытых петлях, под ней открылось углубление, полное баночек, кисточек и лопаточек. Дисенк ловко разложила все это на оставшейся половинке стола и положила мне на колени медное зеркало.

— Что ты собираешься делать? — спросила я.

— Ты очень молода, и тебе не нужно много краски, — ответила она, но никому не следует выходить без краски для век, которая защищает и подчеркивает красоту глаз, и губы также следует защищать. Каждую ночь я буду смазывать твое лицо маслом и медом, но днем будет достаточно чистого лица и нескольких штрихов краски.

Ее руки были заняты открыванием маленьких баночек и выбором кисточек. Она вглядывалась в содержимое двух горшочков, хмурясь, подносила их к моим щекам и прикидывала, что может получиться.

— Покажи мне тоже, — попросила я.

Она показала. В обоих горшочках был цветной порошок для век — в одном темно-серый, а в другом зеленый.

— У тебя синие глаза, — сказала она, — поэтому зеленая краска не для тебя. — Сказав это, она капнула воды в маленький тигель, добавила серого порошка и стала тщательно смешивать костяной палочкой, вырезанной в форме тростника. Ее движения были грациозными и ловкими, и я в первый раз задумалась над тем, кто научил ее и где и откуда она родом, — Закрой глаза, пожалуйста, — скомандовала она.

Я закрыла, веки у меня дрожали от непривычных прикосновений, когда Дисенк проводила по ним кисточкой. Она касалась своими гладкими пальцами моих висков, и на мгновение я слабо ощутила ее дыхание, в котором слышался аромат тмина, очень приятный.

— Можно открыть, — сказала она — Для твоих губ у меня есть красная охра, которую тоже наносят кисточкой. Приоткрой немного рот, Ту. — Возникла пауза, и на этот раз кисточка приятно щекотала. — Теперь посмотри на себя.

Я посмотрела, с некоторым трепетом приподняв медное зеркало, потом открыла рот, поразившись увиденному. Из зеркала на меня смотрело удивительное создание, темная краска подчеркивала изумительную прозрачность синих глаз, они были будто в пол-лица над скулами, которые неожиданно стали изысканно аристократическими. Моя смуглая кожа придавала лицу здоровое сияние. Красный рот был приоткрыт от удивления, губы были полные и сочные.

— Это волшебство! — прошептала я, и изображение повторило за мной беззвучно. Глаза обольстительно сузились, потом расширились. Я не могла оторваться от зеркала.

Дисенк тихо засмеялась, очевидно довольная своей работой.

— Никакого волшебства, Ту, — сказала она. — Любая умелая служанка может сделать прекрасным даже совершенно безобразную внешность, а твое лицо и вовсе не требует умений. Тебя легко накрасить.

Ее простодушные объяснения почему-то огорчили меня. Я медленно опустила зеркало. Я хотела спросить у нее, для чего было все это баловство. В конце концов, Гуи привез меня в Пи-Рамзес только для того, чтобы я была его служанкой, или была еще другая причина? Лгал ли он, когда говорил моему отцу, что будет оберегать мою девственность тщательнее, чем это делал бы родной отец? Меня готовили для его постели? Внезапно я почувствовала удушье. Размашистыми, уверенными движениями Дисенк причесывала мне волосы, но ее прикосновения больше не доставляли удовольствия.

— Мне льстит, что Мастер счел целесообразным проявить такой личный интерес ко мне, — нескладно начала я. — Уверена, не все его слуги пожалованы таким вниманием.

Ее движения не прерывались. Гребень продолжал скользить сквозь мои тяжелые длинные локоны.

— Все слуги дома должны быть физически приятны и выглядеть прилично, — ответила она. — Прости меня, Ту, но вчера при первой нашей встрече тебя можно было принять за рабыню с кухни. Сюда приходит много важных людей. Слуги должны отражать вкус и изящество дома.

Я несколько успокоилась, но не вполне поверила. Ведь не каждая служанка имела роскошнуб собственную комнату, в этом я была уверена. Разве сама Дисенк не спала в галерее и разве не была она, по ее собственному признанию, моей личной служанкой, а также учительницей? Я решила спросить Харширу, хотя перспектива была ужасающей. Дисенк закрепила синюю ленту вокруг моей головы, выпустив свободные концы на плечи. Потом она протянула руку, взяла очередную баночку, сломала восковую печать на ней и, обмакнув в нее другую костяную палочку, помазала мне за ушами, в ключичной ямке на шее и на сгибах локтей с внутренней стороны. Она нанесла это и на волосы, и постепенно комнату наполнил легкий, но проникающий всюду аромат шафранного масла.

— Вот так! — сказала она с очевидным удовлетворением. — Теперь осталось надеть платье и сандалии, и ты будешь готова.

Я стояла как столб, пока она ловко натягивала мне платье через голову, так чтобы оно не коснулось лица, оправляла его на фигуре. Лен был белый и тонкий, мягче всего, что мне доводилось когда-либо трогать, не говоря уже о том, чтобы это носить, даже мягче той юбки, что отец тогда принес домой и так торжественно вручил Паари. Платье само драпировалось в красивые складки вокруг моих скромных изгибов, будто было сшито специально для меня. С одной стороны на платье был разрез, чтобы можно было ходить, и я украдкой посмотрела вниз, любуясь своей соблазнительной ножкой в разрезе платья, пока Дисенк обувала меня в сандалии.

— Помни, Ту, — предупредила она меня, вставая и критически оглядывая свою работу, — ты не должна ходить широким шагом, Платье позволяет делать маленькие, изящные шажки, очень грациозные, очень женственные, и ты скоро привыкнешь. Госпожа не должна скакать галопом. — Она пошла к двери и громко позвала. Тут же вошел мальчик и поклонился. — Он проводит тебя к Харшире, — сказала она, и я вышла из комнаты, чувствуя, будто меня отрывают от материнских рук.

Маленький раб уверенно шел впереди меня по галерее, а я ковыляла за ним. Я привыкла ходить широким шагом, мне показалось, что я вот-вот загремлю кувырком. Наконец я остановилась на верхней ступеньке лестницы, ведущей в главный зал. С меня было достаточно.

— Подожди! — попросила я своего молчаливого проводника и, склонившись, осмотрела шов на боку узкого платья, где заканчивался разрез.

Стежки были крепкими. Моя мать одобрила бы мастерство, с которым они были выполнены. Тем не менее я трудилась над ними, пока они не ослабли, потом некоторые из них надорвала. Разрез теперь начинался выше колен, но меня это не волновало. Мальчик ошеломленно смотрел на меня, будто я собиралась вообще снять дурацкое одеяние.

— Ну и что ты так смотришь?! — дерзко прикрикнула я на него, раздраженная и сама напуганная своим безрассудным поступком.

В ответ он только воздел руки к небу, раскрыв ладони в древнем жесте покорности и извинения, и отвернулся.

Когда мы спустились, я распрямила плечи, готовая защищаться, но за столом, за которым вчера сидел главный управляющий, никого не было. Мальчик вышел из центрального зала, повернул налево, и мы оказались перед большой дверью, что вела в сад у дальней стены поместья, потом опять повернул налево по внутреннему коридору. Вскоре мы оказались перед закрытой дверью. Он постучал, ему разрешили войти, он громко и кратко объявил обо мне, потом проскользнул мимо меня и исчез. Я вошла в комнату.

Она была залита светом, и я сразу поняла, что нахожусь прямо под своим жилищем, потому что из окна тоже был виден передний двор, обнесенный невысокой стеной, ворота и за ними островки деревьев. Я увидела садовника, что удалялся в тень, с рабочими инструментами на плече, и юношу в юбке, что проходил мимо окна. Было слышно, как его сандалии шлепают по каменным плитам двора. Хорошее место для кабинета главного управляющего, подумала я, совершая поклон. Отсюда видно всех, кто входит и выходит. Ничто не ускользнет от его взгляда в течение дня. Интересно, где он спит.

Человек, как и накануне, сидел за столом, но этот стол был массивный, и на нем лежали свитки папируса всех размеров, Справа из-под свитков виднелось серебряное блюдо со сморщенными фиолетовыми фанатами, а слева стоял кувшин с вином. Вдоль стен, от пола до потолка, стояли ящики и шкафы. Одна дверь, как я предположила, вела в главный зал, а другая, конечно, к покоям Мастера и его основных служащих. Мне пришлось прервать наблюдения, потому что человек подал мне знак подойти ближе. Рядом со мной было свободное кресло, но он не предложил мне сесть. Я поборола желание нервно сжать руки. Он безразлично оглядел меня с головы до ног своими подведенными черным глазами. Его руки, унизанные тяжелыми кольцами, удивительно тонкие для человека такого сложения, покоились на столе.

— Все в порядке? — спросил он после минутного молчания. Я кивнула. — Хорошо, — продолжал он тем же безразличным голосом. — Сегодня, когда будешь диктовать письмо для своей семьи, так им и сообщи. Затем начнется занятие с одним из младших писцов, он начнет учить тебя писать и оценит, как ты читаешь. После вечерней трапезы в своей комнате с Дисенк ты будешь заниматься физическими упражнениями. Потом у тебя будет урок истории. Это все. У тебя есть вопросы?

У меня были вопросы. У меня была дюжина вопросов, но под его темным, бесстрастным взглядом я чувствовала себя беспомощной. Соберись, Ту, строго сказала я себе. Представь, что ты царевна, а этот человек не более чем твой подданный, чью судьбу ты можешь решить кивком своей прекрасной головки. Я облизала губы, успев подумать, не прилипла ли к языку красная охра и не выгляжу ли я от этого еще глупее.

— Собственно говоря, — заявила я с удивившим меня апломбом, — есть несколько. Если, конечно, это позволено. — Мой тон был более язвительным, чем мне бы хотелось, и одна из его тщательно выщипанных бровей удивленно поползла вверх.

Он поднял палец над столом в знак того, что можно продолжать. Я сделала глубокий вдох:

— Зачем мне нужны уроки истории?

— Потому что ты невежественная маленькая девчонка.

— Я плаваю в реке каждый день. Зачем мне еще упражнения? — Замечание Дисенк относительно чистоты не давало мне покоя.

Он не пошевелился.

— Потому что, если ты не делаешь упражнения, тело со временем станет непривлекательным и дряблым.

Я непроизвольно шагнула ближе к столу.

— Прошу прощения, Харшира, — сказала я твердо, — но какая разница, буду я привлекательной или нет? Я здесь для того, чтобы помогать Мастеру в его работе, разве не так? А я до сих пор наряжаюсь и нежусь, как… как наложница! — Мне трудно далось это слово, и я с яростью и стыдом поняла, что краснею.

Несмотря на мой безрассудный характер, суровость моего крестьянского воспитания наложила на меня глубокий отпечаток, и я легко представляла неодобрительное лицо матери; она всегда упрекала меня за досужие сплетни. Слово «наложница» у моих асватских соседей связывалась с пороком и ленью. Мужчина мог взять одинокую деревенскую женщину в лоно своей семьи, спать с ней, иметь от нее детей, но только в том случае, если для этого были веские основания. Сама по себе похоть таковым не являлась. Его законная жена могла быть бесплодна или слаба здоровьем, из-за чего оказывалась не в состоянии выполнять обязанности по дому. Женщина, которую взяли в дом, могла по каким-то причинам не иметь другого пристанища. Когда деревенские жители говорили о гареме фараона, они объясняли это необходимостью для нашего правителя гарантировать прочность Престола Гора многочисленными наследниками, хоть подобное оправдание выглядело несколько смешным.

Харшира улыбнулся. Его огромные щеки приподнялись. Темные глаза сузились и на мгновение потеряли свою невозмутимость.

— Тебе это Мастер обещал? — спросил он язвительно.

Обещал? Обещал! Не думает ли этот человек, что перспектива стать наложницей для меня так заманчива?

— Конечно нет! — взорвалась я.

— Тогда о чем ты волнуешься? Или ты, в своем тщеславии, возможно, разочарована? Я уверяю тебя, что в этом доме твоя девственность будет в полной безопасности. Просто делай, что тебе говорят, как послушная маленькая крестьянка. Благодари свою счастливую судьбу, учись, пока можешь, и оставь большие дела тем, кто лучше знает, как с ними справляться. Что-нибудь еще? Нет? — Он протянул руку за спину и ударил один раз в маленький медный гонг. Тотчас же дверь справа отворилась, вошел слуга и остановился в ожидании. — Если Ани не занят, попроси его удостоить меня своим вниманием, — приказал управляющий.

Человек поклонился и вышел. Совершенно уничтоженная, я спрятала руки за спину и смотрела в окно, пытаясь изображать беспечность; краем глаза я видела, что Харшира поставил локти на стол, сложив пальцы башенкой под своим широким подбородком, и внимательно наблюдает за мной. Внезапно он рассмеялся, громыхающий хохот заставил меня подпрыгнуть.

— Посмотрим, — весело сказал он. — Да, действительно. — Потом налил вина из кувшина, поднял бокал, медленно вдохнул и с явным наслаждением сделал маленький глоток. Поставив бокал, он развернул один из свитков, разбросанных по столу, и начал читать, не обращая на меня внимания.

Стоя неподвижно, я стараясь совладать со своим гневом. Его обращение настолько сильно отличалось от того, которым баловала меня маленькая армия слуг Дисенк, что я была совершенно обезоружена. Он будто хотел намеренно помешать мне вообразить себя госпожой, в то время как Дисенк пыталась госпожу во мне сотворить. Может быть, и так, думала я угрюмо, снова разглядывая длинную серьгу, что заколыхалась у его бычьей шеи, когда он ниже наклонил голову над свитком. Одна предлагает засахаренные фрукты, другой держит кнут. А что затем? В какой странной школе я оказалась? Но прежде чем я смогла обдумать этот вопрос, дверь позади меня отворилась. Харшира немедленно бросил свиток — тот начал с шуршанием сворачиваться — и встал. Я обернулась.

Человека, который, улыбаясь, вошел в комнату, можно было описать только одним словом: никакой. Этим словом я назвала его много позже. В тот раз я просто поняла, что мне требуется внимательно посмотреть на него несколько раз, прежде чем я смогу сформировать его образ в своей голове, чтобы запомнить его. Он был среднего роста, невысокий и немаленький. Телосложения обыкновенного, лицо с совершенно правильными чертами, даже складки у рта будто прорисованы равнодушным художником, которого попросили изобразить человека средних лет из толпы. Парик — просто черные волосы до плеч. Одет он был в простую белую тунику и белую юбку до бедер. Я могла бы пройти мимо него на улице и не взглянуть или, хуже того, не заметить, что кто-то есть неподалеку. По его глазам, как и по глазам Харширы, абсолютно ничего нельзя было сказать о его мыслях и чувствах, но, в отличие от главного управляющего, в этих глазах не было ни намека на понимание. Просто человек, которого можно забыть, игнорировать, человек, в чьем присутствии ни у кого не возникло бы чувство неполноценности или высокомерия. В комнате, наедине с ним, каждый мог ощутить, что предоставлен сам себе. Они с Харширой обменялись поклонами.

— Это Ту, — просто сказал Харшира, бесцеремонно указав в мою сторону.

К моему удивлению, писец поклонился мне тоже.

— Приветствую, Ту, — сказал он, и его голос меня поразил.

Я изумилась. Говорил он низким и мелодичным голосом, отчетливо произнося слова; я вспомнила старшего певчего в Асвате; когда он восхвалял Вепвавета, святилище полнилось сильными и звучными песнопениями, которые возносились над стенами храма, отдаваясь эхом во внутреннем дворе. При звуке этого голоса я всегда испытывала странное волнение, от которого перехватывало горло.

— Я — Ани, главный писец Мастера. Как я понял, сегодня ты будешь диктовать мне. — Он повернулся к Харшире: — Могу я забрать ее сейчас?

— Да, можешь. Иди, Ту, и попытайся надиктовать короткое и толковое письмо. Время Ани более ценно, чем твои слова.

Я постаралась одарить его неприязненным взглядом, но он улыбнулся мне, отчего его лицо приобрело новое, незнакомое выражение. Я сухо поклонилась и последовала за писцом.

Мы ушли недалеко. Быстро миновав короткий коридор, но которому меня вел маленький раб, мы вошли в дверь на противоположном его конце, и я оказалась и комнате, которая мне понравилась больше, чем кабинет Харширы. Окно выходило в сад, разбитый за домом. Узкая мощеная дорожка едва виднелась между зарослями густого кустарника и высокими деревьями, что росли у огромной внешней стены; проходящий сквозь листву и наполнявший комнату свет был прохладным и зеленоватым. В ней были письменный стол, несколько кресел и полки, забитые сотнями свитков. Все полки были аккуратно подписаны. Атмосфера здесь была спокойной и мирной, и я почувствовала, что начала расслабляться. Анн закрыл за нами дверь и знаком предложил мне устроиться в кресле.

— Изволь присесть, Ту, — сказал он любезно. — Я приготовлю свою дощечку. — В его манере не было ничего от надменности Харширы, он двигался и говорил с теплой, спокойной уверенностью.

Я опустилась в кресло и стала наблюдать, как он подтягивает к себе дощечку, откупоривает чернила, выбирает подходящую кисть. Связка папирусов лежала наготове, и он поднял лист, открыл выдвижной ящик, достал шлифовальный прибор и начал энергично полировать бежевый папирус. Его рабочие принадлежности были сделаны из простого дерева, дощечка в зазубринах и пятнах краски, кисти без украшений, но шлифовальный прибор был из кремовой слоновой кости, инкрустированной золотом, его рукоять мягко блестела, отполированная за годы работы. Он любовно положил его на стол, взял дощечку, отошел от стола и опустился на пол у моих ног. Он закрыл глаза и стал шевелить губами, беззвучно вознося молитву Тоту, покровителю всех писцов, богу, который дал иероглифы его народу. Я живо вспомнила Паари и почувствовала прилив чувств к этому человеку, который теперь обмакивал кисть в чернила. Он поднял голову, посмотрел на меня и улыбнулся, и вдруг я поняла, что не знаю, с чего начать. Я робко откашлялась, блуждая взглядом по комнате и подыскивая слова. Он, должно быть, понял мои трудности.

— Не бойся, — сказал он мне, — Я инструмент, ничего больше. Думай обо мне так. Говори сердцем с теми, кого ты любишь. Прости меня, Ту, но твой брат сумеет прочитать твои слова родителям?

Я восхитилась его мягким тактом.

— Я полагаю, что Мастер рассказал тебе все обо мне и моей семье, — ответила я уныло. — Да, Паари уже опытный писец, он еще учится в школе, но уже выполняет обязанности писца для жрецов в нашем храме. Он прочтет для моих родителей. Но я не знаю, с чего начать. Или с какого момента, — закончила я беспомощно. — Так много нужно рассказать!

— Возможно, подойдет формальное приветствие, — посоветовал Ани. — «Моим любимым родителям приветствия от вашей покорной дочери Ту. Да благословит могущественный Вепвавет вас и моего брата Паари». Этого достаточно?

— Благодарю тебя, — сказала я.

Он опустил голову и начал быстро и аккуратно выписывать слова. Я обдумывала, с чего же начать. С путешествия? Или с описания дома? Или гордо заявить о том, что мне назначили личную служанку? Нет. Я должна быть осмотрительной. Не следует говорить с ними так, будто они в чем-то ниже меня. Мои пальцы сжались. Глядя вниз, на безупречно мягкий, как паутинка, лен, собравшийся в складки у меня на коленях, я чувствовала, как концы синей ленты касаются моих голых плеч. Во рту был чуть горьковатый привкус красной охры.

И вдруг в сознании ярко расцвело полное понимание странной и замечательной судьбы, которая настигла меня. До этого момента я жила будто во сне. Деревья за окном заволновались от налетевшего ветерка. Я ощущала аромат шафранного масла от своего тела, легкий сладковатый запах кедра от кресла, в котором сидела.

Ани закончил писать приветствие и поднял взгляд, кисть застыла в ожидании, и я впервые заметила серебряное Око Гора в складках его туники. Теперь это был мой мир, во всей его сложности, со всеми тайнами и неожиданностями. Я больше не была босоногой крестьянской девочкой, играющей на берегу Нила. Я обитала в другом лоне, из которого появится совсем другой человек.

Поднявшись, я принялась расхаживать, сжимая ладони.

— «Мне так много нужно рассказать вам, — начала я, — но первое, что я должна сказать, это что люблю вас всех и скучаю без вас. Со мной обращаются хорошо. На самом деле, вы бы не узнали меня сейчас. У прорицателя потрясающий дом. У меня есть в нем собственная комната, и в ней — кушетка с тонким полотном…"

Я подошла к окну. Прислонившись к створке, я закрыла глаза, смутно различая тихое шуршание папируса, над которым трудился Ани, но вскоре с головой ушла в изливающийся из меня поток слов. Я рассказала им о Дисенк, о еде и вине. Описала Харширу, волнующую суету Пи-Рамзеса, когда я впервые увидела город с реки. Я рассказала о фонтане и бассейнах, о других слугах, о том, как мне удалось мельком увидеть ладью фараона у мраморного причала дворца, когда судно Гуи проходило мимо.

Потом я вдруг решила, что хватит, и со мной осталось только мое одиночество. Я представила лицо Паари, освещенное слабым светом масляной лампы, когда он будет читать свиток матери с отцом. Я слышала его спокойный голос, произносящий мои слова в маленькой, тесной комнате. Отец будет слушать сосредоточенно, молча, как всегда ничем не выдавая своих мыслей. Мать будет восклицать время от времени, наклоняясь вперед, ее темные глаза будут озаряться восхищением или вспыхивать неодобрением. Но я-то находилась здесь, здесь, я не сидела с ними на грубой пеньковой циновке, слушая с завистью и острой тоской рассказ о чьих-то удивительных приключениях.

— «Больше всего на свете я скучаю по тебе, Паари. Пиши мне скорее», — закончила я.

Опустошенная, дрожа от усталости, я села на свое место. Ани, конечно, не делал замечаний, записывая мою речь, которая, должно быть, казалась ему бессвязным потоком слов. Чернила быстро высыхали. Под ласковыми руками Ани свиток свернулся. Он поднялся и положил его на стол, закрыл чернила. Потом тихо позвал кого-то. Дверь немедленно открылась, и вошел слуга.

— Помой кисть и замешай свежих чернил, — приказал Ани. — Скажи Кахе, пусть подождет меня.

Слуга поклонился, забрал дощечку и вышел.

— Письмо будет отправлено в верховья реки с одним из вестников Мастера, — ответил Анн на мой невысказанный вопрос. — Конечно, для твоей семьи это будет бесплатно. Новое письмо ты продиктуешь мне через месяц, Ту. Да! — Он нетерпеливо кивнул юноше, что постучался и вошел, — Это мой помощник, младший писец Каха. Он отвечает за твои уроки. Он любознателен и довольно резок, что весьма прискорбно, потому что при этом он довольно умен. Каха, это твоя ученица, Ту.

Каха ухмыльнулся и оглядел меня с головы до ног с откровенным любопытством.

— Приветствую, Ту, — сказал он. — Не обращай внимания на замечания моего хозяина. Он боится, что однажды я превзойду его и в уме, и в знаниях. В остроумии я его уже превзошел.

Анн усмехнулся.

— Начни со свитков, которые мы уже обсуждали, — сказал он Кахе. — Идите в сад. Ребенку нужен воздух.

— Благодарю тебя, почтенный, — сказала я, запнувшись.

Каха сгреб связку свитков с полки и проводил меня к выходу. Ани улыбнулся мне рассеянной улыбкой и повернулся к своему столу.

— Вряд ли когда-нибудь мне повезет и я стану главным писцом. — сказал Каха беспечно, когда мы шли по коридору к задней двери, откуда лился поток солнечного света. — Я чересчур много говорю. Плохо уживаюсь с людьми. У меня слишком часто есть собственное мнение, и я выражаю его громко.

Мы повернули налево и зажмурились, на мгновение ослепнув от яркого полуденного солнца. Каха щелкнул пальцами, и тут же раб, сидевший в тени у двери, подскочил к нам, с зонтиком наготове. Каха даже не взглянул на него. Человек шел позади нас, держа над нашими головами желтый купол, украшенный кроваво-красными кистями, которые подпрыгивали прямо у нас перед глазами. Мы завернули за угол дома и пересекли главный двор. Мне стало интересно, видел ли нас Харшира из окна, но я удержалась от того, чтобы оглянуться и посмотреть.

— Можно расположиться у пруда, — сказал Каха, когда мы остановились, пока раб открывал ворота — Там будет прохладно и нам никто не помешает.

Я едва слышала его. Это было замечательно — наконец оказаться вне дома, поднять лицо к синему небу, что проглядываю сквозь подрагивавшие пальмы, ощутить горячий ветер на коже. Как только мы вышли из двора с его обжигающими плитами, я хотела сразу же сбросить сандалии, но Каха быстро шагал вперед по той самой извилистой дорожке, которой я проходила, казалось, хентис тому назад, потом он свернул и нырнул в отверстие в колючей изгороди. Пруд стоял темный и неподвижный, его ровную гладь смущали только легкие мошки, — что, едва касаясь, скользили по ней. Листья лилий и лотосов плавали на поверхности воды, зеленые и изящно изогнутые. Цветов, конечно, не было. Не сезон. Каха опустился на траву.

— Принеси метелки, воду и циновки, — бросил он слуге. — Еще пойди в мою комнату и возьми папирусы и мою дощечку, ту, что похуже. — Он удостоил меня одной из своих широких улыбок, — Пиво было бы лучше, — признался он, когда человек торопливо ушел, — но мы же не хотим, чтобы наш разум затуманился, правда? Итак, ты — маленькая крестьянка, привезенная Гуи из Асвата. — Его глаза скользнули по мне, но почему-то этот внимательный осмотр не показался мне оскорбительным. — Мне говорили, что ты своенравна и остра на язык. — Я набрала воздуха, чтобы возразить, но он продолжал: — Мне также говорили, что у Мастера был сон о тебе, или видение, или что-то еще. Повезло тебе! — Он быстро перебрал свитки и протянул мне один. — Но все это меня не касается, — добавил он решительно. — Мне дали нескучное задание заниматься твоим обучением. Оно будет нескучным, конечно, если ты действительно обнаружишь некоторые способности. Вот. Читай это.

Я взяла свиток и развернула его.

— Каха, — сказала я, медленно взвешивая слова, — мне изрядно надоело, что меня называют «маленькая крестьянка из Асвата». Крестьяне — это главная опора Египта. Без них страна за неделю потеряла бы все. Рабочий пот моего отца орошает и этот дом, не забывай об этом. Кроме того, — нерешительно закончила я, — мой отец из либу, и он был солдатом задолго до того, как начал пахать землю. Я не крестьянского происхождения.

Он рассмеялся.

— Итак, ты возражаешь против того, чтобы к тебе относились с презрением, как к крестьянке, не из-за того, что ты гордишься этим званием, а потому, что ты убеждена, что твоя кровь чуть голубее, чем кровь твоих асватских соседей! — воскликнул он с неожиданной сообразительностью. — Остра на язык и к тому же заносчива. Почитай мне, царевна либу. Если ты докажешь, что любишь и уважаешь написанное слово так же, как и я, то прощу тебе все твои недостатки.

Я уже ненавидела его проницательность, но мне очень нравилась его открытая манера общения. «Когда закончатся эти проверки?» — подумала я и, глубоко вздохнув, стала внимательно изучать свиток.

Это был отчет о военной кампании, которая проводилась хентис тому назад, во времена царствования фараона по имени Тутмос Первый. Рассказчик был одним из его военачальников, Ахмос Нехеб. Язык был трудный, цветистый и слегка архаичный, и вскоре я стала запинаться, силясь расшифровать черные иероглифы. Уроки Паари были не такими трудными, простые слова составляли простые максимы касательно нравственности и повеления. Этот свиток был полон названий мест и племен, о которых я никогда не слышала, длинных приказов по войскам, длинных пассажей описаний и объяснений. Когда я спотыкалась, Каха ждал. Когда я, расстроенная, останавливалась, он подсказывал мне.

— Разбей слово на его святые составляющие, — говорил он мне. — Молись. Пытайся отгадать. Войди в святилище этой работы. — Он больше не шутил. Он был очень внимательным, даже скучным. Когда я ощупью добралась до конца, он взял у меня свиток. — Теперь перескажи мне, что ты прочла, — приказал он.

Я повиновалась, устремив взгляд на гладь пруда, над которой порхали стрекозы, сверкая крыльями под перстами Ра. Вернулся слуга, бесшумно расстелил циновки, поставил в траве кувшины с водой и вручил нам метелки. Потом отошел на расстояние, откуда уже не мог нас слышать, и устроился под деревом.

— Неплохо, — сказал Каха, когда я замолчала, — но ты даже не попыталась запомнить количество захваченных пленных.

— А зачем это нужно? — спросила я довольно обидчиво, потому что считала, что справилась вполне прилично. — Предполагается, что я буду помощницей, а не писцом, и, кроме того, отчет написан для того, чтобы его видели все, а писец пишет под диктовку. Он не запоминает, а записывает на слух.

Каха внимательно посмотрел на меня.

— Писец должен обладать многими навыками, — возразил он. — Представь, что он записал диктовку и свиток уже отправлен, а через несколько дней его Мастер говорит ему: «Писец, а скажи мне в точности, что я диктовал тебе в том свитке?»

— Но разве младшие писцы не делают копии? — возразила я. — Писцу всего лишь нужно посмотреть, что написано в копии. — Я почему-то разозлилась.

Он закатил глаза.

— Ту, ты бестолковая, — вздохнул он. — Иногда чиновник ведет беседу с другими чиновниками, и позднее ему необходимо знать точно, о чем говорили другие чиновники, но он приказывает своему писцу ничего не записывать во время беседы.

Я задумчиво уставилась на него:

— Ты хочешь сказать, что иногда писец должен иметь глаза и уши шпиона.

— Очень хорошо! — отозвался он насмешливо. — И теперь, когда ты совершенно сбита с толку в своей самонадеянной наивности, мы продолжим урок. Я убедился, что ты умеешь читать — хоть как-то. Но умеешь ли ты писать?

Он положил мне на колени дощечку, которую принес раб, открыл чернила, вложив мне кисточку в правую руку. Даже еще не начав писать, я хотела сослаться в свое оправдание на то, что училась я тайно, что у меня было мало возможности практиковаться на дорогом папирусе, но вместо этого плотно сжала губы, с которых уже готовы были сорваться жалостливые слова, и, переложив кисть из правой руки в левую, обмакнула ее в чернила и стала ждать. Возникла пауза. Посмотрев вверх, я увидела, что он о чем-то напряженно размышляет, впившись в меня сузившимися глазами.

— Так, — сказал он тихо. — Левая рука — это нехорошо. Никто не говорил мне, что ты дитя Сета.

— Что из этого? — вспыхнула я в ответ. — Мой отец тоже левша, для нас это удобнее, и он опытный солдат и слуга моего бога, могущественного Вепвавета, бога войны, а не непокорного Сета, порождающего Хаос! Не суди обо мне так, Каха!

Я не знаю, была я рассержена или уязвлена. Я и прежде сталкивалась с таким предубеждением, но нечасто и по некоторым причинам не ожидала встретить его здесь, в этом изысканном доме, где обитатели не собирались для вечерней молитвы и день, казалось, не начинался с благодарностей Амону или Ра.

Однажды я что-то не так сделала или сказала, и мать разозлилась на меня и воскликнула в припадке гнева: «Ту, я иногда думаю, что Сет и есть твой настоящий отец, потому что от тебя все время неприятности!» И еще однажды я шла по селению на закате дня и по пути домой с полей встретила старика. Я была усталая и голодная и не обратила на него внимания. Когда я протянула руку, чтобы открыть дверь, он остановился, указывая на меня пальцем, а потом, споткнувшись, упал, торопясь убраться с моей дороги. Я была озадачена. Выжженная солнцем площадь была пустынна, и я была от него далеко. Он лежал, распластавшись в пыли, посылая мне проклятия, а я стояла в недоумении, пока не заметила, как моя удлиненная красным закатным солнцем тень растянулась прямо поперек его ног, как уродливая змея. Наконец я сообразила, что, по поверью, даже тень левши приносит несчастье, и в замешательстве вбежала в дом.

Некоторые из тех ощущении вспомнились мне теперь. Увидев, какое страдание отразилось у меня на лице, Каха состроил гримасу и, извиняясь, слегка наклонил голову.

— Знаешь, это не то, чего надо было бы стыдиться, — сказал он. — Мне это показалось неожиданным, только и всего. А ты знаешь, что Сет не всегда был богом зла? Что он является тотемом этого нома и город Пи-Рамзес посвящен ему?

Я затрясла головой в изумлении. Сет дли селян всегда был богом, которого по необходимости следовало умиротворять, бояться и избегать, если возможно.

— Великий бог Осирис Рамзес Второй, с рыжими волосами и долгой жизнью, был ярым приверженцем Сета и построил этот город в его славу. У Сета тоже были рыжие волосы, и, возможно, у него были синие глаза, насколько нам известно, — закончил он шутливо, — Поэтому соберись с духом, Ту. Если Сет любит тебя, ты будешь непобедима. — Он выпил немного воды и взял свиток. — Продолжим.

Я не хотела быть ребенком Сета. Я хотела оставаться преданной Вепвавету, моему покровителю. Чернила высохли на моей кисти. Я снова наклонила чернильницу, махнула метелкой на тучу роящейся мошкары — день уже клонился к вечеру — и приготовилась писать. Сердце мое глухо стучало.

В письме я не слишком преуспела. Мои буквы были велики и несовершенной формы, писала я мучительно медленно. Каха не поддразнивал меня. Что-то незаметно изменилось в его отношении ко мне. Он был внимателен и терпелив, осторожно поправляя меня, позволяя продвигаться в удобном для меня темпе. Он проникся уважением к моим стараниям, думала я. Через несколько часов напряженного труда он мягко забрал кисточку из моих перепачканных чернилами и сведенных судорогой пальцев и поднял дощечку с колен.

— Вполне достаточно на сегодня, — сказал он, предлагая мне воды, которую я жадно выпила. — Диктант был трудным, Ту, но мне нужно было знать, с чего начинать. Следовало бы вернуться к глиняным черепкам, на которых ты могла бы практиковаться, но я не хочу. Гуи достаточно богат, чтобы обеспечить тебе столько папируса, сколько потребуется! — Он улыбнулся, и я улыбнулась в ответ. — Читаешь ты вполне прилично. Я слышал, что ты владеешь кое-какими навыками исцеления.

— Моя мать — повитуха в Асвате и целительница, — сказала я ему. — Я умею без ошибок записывать длинные рецепты травяных снадобий, но понимаю, что во всем остальном я невежественна.

— Ты не долго будешь невежественной, — медленно сказал Каха. Обернувшись, он махнул рабу, дремавшему под своим деревом. — Возвращайся в свою комнату и поешь. Думаю, сегодня мы воздержимся от урока истории. Ты устала, а тебе еще предстоит избиение от Небнефера.

— Меня будут бить? — встревоженно воскликнула я, — За что?

Теперь он громко рассмеялся.

— Небнефер — это тренер Мастера, — объяснил он. — Он один из очень немногих людей, которому позволено видеть Мастера раздетым. Не думаю, что он заставит тебя натягивать лук или метать копье, скорее потребует, чтобы ты научилась гнуть свое тело множеством удивительных способов, для того чтобы поддерживать здоровье и гибкость. Идем.

Вскочив, я принялась растирать икру, сведенную внезапной судорогой.

— Если ты дашь мне старую дощечку и немного папируса, я в свободные часы смогу упражняться в письме, — предложила я, но он покачал головой.

— Это не разрешено, — сказал Каха твердо.

— Почему нет?

Он поднял руки в извечном жесте смирения.

— За твоим обучением всегда должен присматривать кто-нибудь лично, — сказал он. — Под страхом строгого наказания я должен обеспечить, чтобы ты ничего не читала и не писала, если нет меня или Ани.

Я сложила руки на груди и не мигая уставилась на него:

— Это глупо. Это вообще бессмысленно. Гуи думает, что я стану писать своей семье тайные письма с гадостями насчет него?

Каха улыбнулся:

— О, перестань. Только самая непроходимая дура рискнула бы утратить свое положение здесь таким глупым способом. Нет, я полагаю, что Мастер хочет, чтобы ты сразу училась все делать как следует, чтобы потом не пришлось переучиваться. А переучиться почти невозможно. Беги, Ту. Дисенк заждалась тебя. — Он вновь заговорил слегка покровительственным тоном.

Я молча поклонилась и последовала за рабом, который поднял зонтик, хотя огненный край Ра уже почти коснулся горизонта. Я в смущении шла на шаг впереди раба, но как только мы опять пересекли главный двор, меня осенило, и я немедленно забыла о нем. Какая же я, в самом деле, глупая, наивная маленькая дурочка. Конечно, Гуи не нужно беспокоиться о непристойных письмах к моей семье. Как язвительно заявил Каха, надо быть идиоткой, чтобы проворонить свой шанс на лучшую жизнь, и к тому же неизвестно, как находить посланника, чтобы отсылать их. Разве мне удастся ускользнуть в город одной, и потом, мне нечем заплатить вестнику. Нет. За мной тщательно присматривали, мои слова и действия оценивались, и о них докладывали. Я не принадлежала себе. Несомненно, Гуи хотел, чтобы ему прислуживали только наилучшим образом обученные слуги. Это было логично и очевидно. Если мне предстояло помогать ему в любом качестве, я должна быть по меньшей мере столь же образованна, как Каха. Эта мысль обескуражила меня. Тут крылось что-то еще; обдумывая проблему с разных сторон, я окончательно запуталась. Что мне уготовано? Теперь не было и тени сомнения, что продиктованное мною нескладное, пламенное письмо родителям и Паари не будет запечатано и отправлено, прежде чем предстанет перед пронизывающим взглядом Мастера. Ани — его инструмент, его служащий, его главный писец, он его доверенное лицо, человек-невидимка с чарующим голосом, который мог коварно слиться с любой обстановкой и любым окружением, он, конечно, отдал свиток Гуи. Меня охватила внезапная ненависть к главному писцу, впрочем, это чувство вскоре развеялось. Ани был безупречным поверенным. Если бы я была Мастером, я бы вела себя точно так же. Все же почему Гуи должен тратить свое время, читая пустяковое письмо одной из своих служанок, особенно той, которую он повелел окружить таким вниманием, такой заботой и которая поэтому не может иметь никаких жалоб, чтобы писать о них своей семье? Чтобы узнать меня лучше? Но зачем беспокоиться, чтобы узнать меня получше? Если я преуспею как служанка, отлично. Если нет, смогу вернуться домой. Зачем столько хлопот вокруг самой обычной крестьянской девочки, каких множество?

Я была уже у своей комнаты. Раб проводил меня внутрь, и Дисенк с улыбкой шагнула ко мне. В комнате питали ароматы горячей еды, несколько маленьких изящных ламп неярко горели, сдерживая наступающую темноту. Я рассеянно поздоровалась со своей личной служанкой, стояла, пока она смывала с моих рук чернильные пятна и стягивала с меня через голову измятое платье, плавно скользнула руками в просторный халат, который она мне протянула, сидела, пока она причесывала мне волосы, и потом позволила подвести себя к накрытому столу. И все это время мои мысли беспорядочно перепрыгивали с одного на другое: то они вертелись вокруг Ани, то вокруг таинственного присутствия Гуи, которое, казалось, заполняло весь дом. Видеть его, даже мельком, удавалось редко. Меня готовят к чему-то большему, чем к выполнению непритязательных обязанностей помощницы, решила я, только к чему? Идея взбудоражила и ужаснула меня. Я не заговорила с Дисенк, прислуживавшей мне за едой, и она хранила молчание.

К тому времени, как я закончила есть, за окном уже совсем стемнело, ничего не было видно, кроме неясных очертаний темных деревьев на фоне чуть более светлого неба и полоски света, желтой и размытой, что тянулась через двор из кабинета Харширы. Наконец я вздохнула.

— Что дальше, Дисенк? — сказала я неохотно.

Она начала собирать посуду.

— Небнефер сообщил, что он желает осмотреть тебя и поговорить о твоих гимнастических занятиях, — ответила она. — Но сегодня он не станет заставлять тебя работать, и в будущем вы будете заниматься по утрам, перед купанием. Он сам придет к тебе.

Как любезно с его стороны, хотела я съязвить, но промолчала.

Я смотрела, как Дисенк позвала раба, смотрела, как он унес остатки еды. Немного позже раздался стук в дверь. Дисенк тотчас же открыла и поклонилась невысокому коренастому человеку. Тот подошел ко мне. Его движения были живыми и энергичными. Я встала и поклонилась с насмешливой улыбкой, сбросив халат прежде, чем меня об этом попросили. Он посмотрел мне в глаза и одобрительно улыбнулся. Я начала привыкать к тому, что меня оценивают странные мужчины, и не боялась. Его прикосновения были так же беспристрастны, как прикосновения массажиста.

— Хорошая крестьянская порода, — объявил он. — Но не плотная, не крупная. Тонкая, крепкая кость, длинные ноги, крепкая мускулатура. Да, так и должно быть в твоем возрасте. Между прочим, я Небнефер.

— Ты первый человек здесь, кто сказал что-то лестное о моей крестьянской породе, — сказала я сухо.

Он фыркнул и накинул халат мне на плечи. Я запахнулась плотнее.

— Ты не просто женщина феллахов, есть в тебе что-то еще, — сказал он прямо, окинув быстрым взглядом черных глаз мое лицо, — но в том, чтобы иметь крестьянское телосложение, нет ничего плохого. Откуда еще берутся достойные воины фараона, как не с полей Египта? Ты могла бы стать хорошей бегуньей, Ту, или пловчихой, но и без этого все, что от меня требуется, — это поддерживать тебя в форме.

— Значит, мне можно плавать? — спросила я горячо.

Он кивнул:

— Под моим присмотром каждое утро в бассейне. Потом займемся натягиванием лука, чтобы укрепить эти прелестные грудки. Ну и еще кое-что. Увидимся в саду завтра утром, перед завтраком. Спокойной ночи. — Он повернулся на пятках и вышел, захлопнув за собой дверь.

…поддерживать тебя в форме…

…укрепить эти прелестные грудки…

Я повернулась к Дисенк.

— Я хочу видеть Мастера, — объявила я, — Сейчас же, Дисенк. Иди и скажи ему.

Она всплеснула хорошенькими ручками, на ее лице отразилась внезапная мука.

— О, прости меня, Ту, — торопливо проговорила она высоким голосом, — но это невозможно. Нынче вечером он ждет гостей. Они могут прибыть в любой момент. Потерпи, и утром я передам твою просьбу Харшире.

— Я была терпелива, — резко оборвала я, — и все, что я получала, — это отговорки. Мне нужно поговорить с Гуи.

Она вздрогнули, пораженная, при моем упоминании его имени.

— Если я пойду к нему сейчас, он рассердится, — упорствовала она, ее тщательно выщипанные брови сошлись на переносице. — Он не захочет выслушать тебя спокойно. Пожалуйста, подожди до завтра.

Ее беспокойство казалось немного преувеличенным, но я допускала, что она была права. Я сдалась.

— О, очень хорошо, — сказала я неохотно, — Я подожду еще одну ночь. Но передай завтра Харшире мое желание, Дисенк, потому что мне становится тревожно в этом доме.

С явным облегчением она принялась болтать ни о чем, пока готовила меня ко сну, потом укрыла меня и осторожно погасила лампу. Пожелав мне спокойной ночи, она вышла, и я осталась с тенями, и сладким благоуханием курительных фитильков, и неутихающим ураганом бушевавших в голове мыслей.

Дисенк не лгала. Вскоре я услышала голоса и смех во дворе внизу, потом музыку лютни, стук барабанов и звяканье кимвалов, доносившиеся изнутри дома. Звуки были приятные, но тихие они несли с собой далекое очарование той здешней жизни, о которой я ничего не знала. Я подумала, вдруг там есть танцовщицы. Наши храмовые танцовщицы были грациозны и полны достоинства; они надевали длинные льняные одежды, на ногах у них, в знак преклонения перед богом, были легкие ритуальные сандалии; они держали в руках систры и предписанными обрядом движениями возносили молитвы Вепвавету. В селении говорили, что мирские танцовщицы часто выступают нагие, обсыпанные сверкающей золотой пылью с кольцами на пальцах босых ног; они могут подпрыгивать на высоту человеческого роста и гнуться назад, пока их головы не коснутся пяток. Музыка то затихала, то становилась громче, когда с порывом ночного ветра тростниковая занавеска, закрывавшая мое окно, хлопала об оконный переплет. Я хотела встать, прокрасться в галерею и пойти на глухой рокот барабанов, чтобы отыскать веселящихся гостей, чьи крики и рукоплескания теперь сливались с быстрым перебором лютни. Но в галерее спала Дисенк, и она, со своей чрезмерной, непреодолимой обходительностью, могла увлечь меня обратно в постель, Я слышала шаги по плитам двора. В саду вдруг громко заухала сова. Я задремала.

Было еще совсем темно, когда я пробудилась, потревоженная пьяным буйством уходящих гостей.

— Эй, это не твои носилки, это мои! — раздался сильный мужской голос, и женщина пронзительно захохотала.

— Тогда давай сядем в них вместе, — крикнула она, ее слова прозвучали тягуче и невнятно. — Подушки выглядят мягкими и упругими, и мой муж уже отправился домой на наших носилках. Харшира, скажи, что делать?

Я окончательно проснулась. Знакомый голос главного управляющего был уверенным и четким:

— Если ты подождешь в гостиной, моя царевна, я вышлю одни из носилок Мастера, чтобы немедленно отправить тебя домой.

Царевна? Соскочив с кушетки, я опрометью бросилась к окну. Подняв плетеную занавеску, я внимательно вгляделась. Внизу, по дворе, было несколько человек, освещенных ярко горящими факелами, которые держали рабы. На земле стояли позолоченные носилки. Четверо нубийцев, двое спереди и двое сзади, ожидали команды. Человек в красной юбке до колен, с горящими на груди драгоценными камнями и сильно накрашенным лицом, небрежно прислонился к носилкам и стоял ухмыляясь. Новые гости вываливались из главного входа на свет факелов, прибывали все новые носилки, и гости весело в них загружались. Харшира — мне была видна лишь его широкая спина — повернулся к женщине, чье искусно сшитое гофрированное платье было измято и забрызгано вином. Плечевая завязка порвалась, обнажив одну смуглую грудь с потеками пота. Конус с благовониями, укрепленный сверху на ее состоящем из множества косичек парике, съехал на ухо, и масло из него растеклось по щеке, размазав и краску на веках.

— Благодарю тебя, Харшира, — говорила она, похлопывая его по плечу окрашенной хной ладонью, — но я хочу ехать домой с генералом.

Человек в красной юбке загоготал. Отойдя от своих носилок, он взял ее безвольные пальцы, поцеловал их, потом поцеловал ее снова, на этот раз в ее распутный рот, потом кивнул Харшире и решительно подтолкнул ее к дому.

— Генерал едет домой один, моя царевна, — сказал он, поморщившись. Его слова зазвучали глуше, когда он втащил ее под портик. — Ты подождешь здесь, как хорошая девочка, и Харшира позаботится о тебе. — Он еще добавил что-то, чего я не расслышала, потом снова появился в поле моего зрения, теперь уже один. Он сел в свои носилки и задернул занавески, его пальцы, как и широкая грудь, были обильно украшены драгоценными камнями. Он выглянул из-за занавески. — Доброй ночи, Харшира, — произнес он. — Засунь поскорее ее в носилки Гуи и отправь с ней стражника.

Харшира поклонился. Занавески резко задернулись. По команде нубийцы подняли носилки, направились через двор к воротам и скоро исчезли в темноте.

Я опустила занавеску и присела под окном. Меня охватило приятное возбуждение. Мне было известно, что все напиваются время от времени. Опьянение — приятное времяпрепровождение для тех, у кого много праздных часов. Отец часто приходил домой пошатываясь, и мать, в долгое послеобеденные часы вкушавшая вино в обществе подруг, тоже иногда появлялась с блестящими глазами.

Но здесь это было иначе. Природа женского опьянения поразила меня. Напившийся у нас в селении должен был все же соблюдать основные правила приличия, но царевна — судя по тому, как ее называл Харшира, она была царевна — оставляла впечатление полной развязности, безразличия к тому, как она выглядит со стороны. Она небрежно выставляла напоказ свою пьяную похоть, возжелав мужчину в красном. Казалось, будто для нее никто на свете, кроме нее самой, не имеет значения, нет ничего важнее, чем ее собственные пьяные страсти. Какой эгоизм, подумала я с завистью. Какая самоуверенность! Это каким же надо быть богатым, чтобы чувствовать себя настолько выше осуждения или моральных ограничений, довлеющих над обычными людьми, что говорить и делать только то, что вздумается?

Вдруг мне страстно захотелось стать похожей на нее, я имею в виду не ее совершенно отвратительную разнузданность, а ее положение. Я хотела ужинать здесь как гостья, рукоплескать танцовщицам, обмениваться изощренными остротами с сидящими рядом знатными особами, флиртовать с мужчиной в красном, выбирать себе еду, надменно отдавая приказания склонившемуся рабу. Я хотела, чтобы меня несли домой в мое огромное поместье в искусно задрапированных носилках, хотела принимать у себя гостей, например, на громадных, украшенных цветами ладьях на Ниле. Я хотела иметь много поклонников. Хотела быть предметом восхищения и негодования. И никогда-никогда больше я не хотела быть той, что ощутила сейчас этот острый укол зависти.

 

ГЛАВА 7

Утром я сказала Дисенк, что прекрасный ночной сон развеял мои страхи и я уже не хочу видеть Мастера. Со мной действительно не происходило ничего дурного, наоборот, обо мне заботились очень усердно. Кроме того, зрелище пьяной царевны смутило меня. Похоже, Гуи имеет связи в очень высоких кругах. Если я буду вести себя как подобает, если приложу все усилия и постараюсь быть послушной, то однажды меня, может быть, пригласят прислуживать на домашних празднествах. Может быть, мне даже будет позволено встречать знатных гостей Мастера. Конечно, на это едва ли стоит надеяться. Я начинала осознавать, какая пропасть лежит между феллахами и знатью. Пока у меня не было настоящей причины жаловаться, я решила спрятать поглубже свои смутные тревоги. Однако бдительности не теряла, держала ушки на макушке. Разумеется, я была не настолько наивна, чтобы не понимать, что подобное внимание обычно не расточается младшим слугам, но решила, что пока буду наслаждаться им. Буду играть в эту игру, пока Мастер не изменит правила.

Мои дни теперь проходили по жесткому распорядку. На рассвете Небнефер приходил за мной, и мы вместе шли через спящий дом к бассейну, в этот час его поверхность всегда была спокойной и ровной. Я плавала туда и обратно, а Небнефер ходил по краю бассейна, выкрикивал команды и давал указания, и так до тех пор, пока розовые лучи Ра не становились ярче и горячее.

Постепенно я начала торопить время, чтобы дождаться момента, когда он оставит меня у двери ванной комнаты, где Дисенк будет нежить меня в душистой воде, а уверенные руки массажиста будут ублажать ароматными маслами, расслабляя утомленные мышцы. В комнате меня уже дожидалась еда, вкусная, как нектар богов. После трапезы Дисенк красила мне лицо и одевала меня, постоянно рассказывая о модах, о хороших манерах, о том, как нужно подбирать драгоценности и надевать парики, как грациозно садиться в носилки и сходить с них, как обращаться к жрецам и знати с подобающим почтением. Я молча слушала, пытаясь не спрашивать себя, какое отношение ко мне может иметь все это празднословие, если я не буду достаточно удачлива, чтобы поймать взгляд одного из молодых аристократов.

Закончив туалет, я отправлялась к Кахе; иногда мы занимались в саду, но чаще в его тесном кабинете, который на самом деле являлся передней во владениях главного писца. Утром я читала свитки, выбранные им для меня, читала я с каждым разом все быстрее и понимала все лучше. Свитки обычно содержали старые притчи, что заканчивались какими-нибудь нравственными наставлениями — вроде тех сказок, что все матери рассказывают своим детям, — или были связаны с моими послеполуденными уроками истории. Но время от времени встречались и отчеты по ведению дома, заказы на полотно или вино, на амулеты и другие драгоценные штучки.

После полуденной трапезы, которую я совершала у себя в комнате, мы менялись местами. Я сидела за столом и усердно писала под его диктовку. Рука моя совершенствовалась медленно. Под его терпеливым руководством у меня начал вырабатываться собственный почерк, и постепенно я начала доверять Кахе и восхищаться им. Он часто поддразнивал меня, всячески критикуя плоды моего усердного труда; хвалил он меня редко, так что я научилась высоко ценить похвалу и была готова прилежно трудиться ради нескольких бесцеремонных слов. Каха постоянно обзывал меня «маленькая царевна либу». Он был юн, энергичен и полон веселья. Думаю, он в некотором смысле заменил мне моего дорогого Паари. Возможно, поэтому я никогда не чувствовала физического влечения к нему, несмотря на все его положительные качества. Он был мне как старший брат, которого я еще и побаивалась, чувствуя, что его мнение обо мне имеет большой вес в глазах его хозяина Ани, а значит, и в глазах Гуи.

Когда пальцы уже сводило судорогой и я начинала чаще обычного размазывать чернила по щеке и подолу платья, мы устраивали перерыв, делясь пивом и лепешками. Потом нас ждал урок истории. Учитель из него был забавный. Каждый день он зачитывал, как стих, список царей, а мне предлагалось выбрать из них одного, чье имя меня заинтересовало. Когда я выбирала, он принимался рассказывать о жизни Осириса такого-то, о его личности, успехах, его войнах и любовных похождениях. Раз в неделю он проверял мои знания устно и на папирусе. В случае успешного ответа он вручал мне глиняного скарабея, каждый раз другого цвета. Я хранила их в шкатулке, привезенной из Асвата, и моя коллекция все увеличивалась.

Долгими теплыми вечерами, после официального окончания трапезы, во время которой Дисенк заставляла меня вести себя как на званом ужине, мы с ней прогуливались по саду или лежали, развалясь, у пруда с лотосами. После захода солнца мы возвращались в комнату, где она играла для меня на лютне и пела или понемногу учила меня танцевать.

Долгие недели, к тому времени как она гасила лампы и желала мне спокойной ночи, я чувствовала себя очень усталой. Но постепенно, по мере того как я усваивала уроки и привыкала к размеренному распорядку, ко мне стала возвращаться неугомонность, и часто, после того как она, укрыв меня, уходила с чувством исполненного долга, я спрыгивала с кушетки. Я поднимала плетеную занавеску и становилась на колени перед окном, глядя через темный двор на беспокойные кроны деревьев. До меня доносился шум города, но очень смутно, его звуки сливались, превращаясь в монотонный гул. Иногда мимо проходило судно, я не видела его, только слышала выкрики капитана и плеск весел. Однажды мимо проплывала ладья, она была освещена так ярко, что дрожащие отсветы ее фонарей пробивались сквозь деревья. Оттуда доносились громкий смех и гомон множества голосов, визги притворного ужаса и неистовое биение множества барабанов. Когда веселая какофония звуков постепенно затихла и на реке вновь стало тихо, мне припомнились пьяная царевна и генерал в красной юбке. Может, они тоже были на борту? Удалось ли царевне завлечь генерала к себе в постель, или ее вожделение было мимолетным, связанным с чрезмерными возлияниями? Я никогда об этом не узнаю. Я была всего лишь насекомым, увязшим в смоле, обломком корабля, прибитым к берегу в укромном уголке озера Резиденции, в то время как течение стремительным потоком неслось дальше, к Великой Зелени, без меня.

Несколько раз я, прячась за занавеской, наблюдала, как приезжали гости Мастера, приглашенные на званый обед, как появлялись и исчезали ярко украшенные носилки и черные рабы. Однажды мне показалось, что я мельком видела генерала, скользнувшего через темнеющий двор, но, должно быть, я ошиблась. Дважды он мне снился; так или иначе, романтический образ мужчины в красном таился в закоулках моего сознания, но днем я не позволяла себе много думать об этих людях. Хоть мне и не хотелось признать это, они были для меня столь же недосягаемы, как сам фараон, и я не хотела лишний раз давать волю странному смятению чувств, причиной которого была моя вынужденная изоляция. Я просто не знала, какие еще фантазии вызвать в воображении.

Несколько раз я видела Мастера очень поздно ночью, он, как видение, скользил в лунном свете по дорожке к бассейну, за ним по пятам следовал Кенна. Я не хотела беспокоить его. Возможно, я немного научилась терпению. У меня было ощущение, что он совершенно точно знал, что я смотрю на него, я даже тайно надеялась, что он остановится и взглянет наверх, но он этого не сделал, и я испытала одновременно и облегчение, и разочарование.

Каждый месяц я исправно диктовала письмо своей семье, зная, что ни одно мое слово не ускользнет от внимания Гуи. Однажды мне захотелось наговорить о нем что-нибудь оскорбительное, но я совладала со своим ребяческим желанием, зная, что Гуи будет взвешивать каждое слово. Поначалу, когда я диктовала письма, перед моим мысленным взором живо представали образы родных, нашего старого дома, жителей селения — и на меня накатывала волна тоски. Потом она сменялась бурей противоречивых чувств, но со временем образы начали терять краски, казались все более сухими, бесплотными и застывшими. Письма из дома приходили нерегулярно, вернее сказать, свитки для их написания попадали в бережные руки Паари лишь тогда, когда родные могли себе это позволить. Отец и мать посылали нежные приветствия, но, очевидно они не диктовали никаких новостей, потому что в письмах четко прослеживался стиль моего брата. Он писал о хорошем урожае, количестве рожденных в селении детей, кто с кем был помолвлен, как продвигается его учеба. Он рассказывал мне о жизни в храме, к которой имел теперь самое прямое отношение в качестве писца, и об одной из танцовщиц, соседской дочери, которая быстро превращалась из нескладного игривого ребенка в привлекательную девушку. Когда я читала это, к горлу подкатил ком от ревности, потому что вопреки всему я эгоистично не хотела делить любовь брата ни с кем. Он писал, что все реже ходит в пустыню любоваться закатом. Без меня это все было не то. Он очень скучает по мне. Скучаю ли я по нему? Или моя новая жизнь такая насыщенная и яркая, что у меня нет времени думать о нем? За его теплыми словами я чувствовала тревогу обо мне и гадала, ощущает ли Мастер то же самое, потому что была уверена, что послания не сразу попадают ко мне в руки. Они были, конечно, не запечатаны. Крестьяне не беспокоились ни о воске, ни о тубусах, ни о кольцах для опечатывания свитков. Читая черные иероглифы, написанные рукой Паари, я вдруг испугалась. Мне не хотелось, чтобы черты его лица расплывались в моей памяти, по мере того как время отдаляет нас друг от друга. Я понимала, что каждый раз буду вспоминать о нем одно и то же, какие-то прошлые события, то, что с нами уже случилось, потому что у нас больше нет общих впечатлений. И еще я понимала, что, возможно, не увижу его долгие годы, если вообще когда-нибудь увижу. Его свитки тоже отправлялись в мою шкатулку, и я часто перечитывала их, стараясь сохранить мою умную, раздражительную мать, молчаливого, красивого отца, наших веселых, любопытных соседей живыми и полными жизни.

Итак, дни следовали своим чередом. Сезон шему уступил место сезону акхет, времени половодья, возвестившему о приближении дня нового года, первого дня месяца тота. Праздновали все — и хозяева, и слуги. Дом и сад Гуи наполнились криками пьяного веселья, река была запружена судами с паломниками. Шум города проникал в мою комнату, но мне не позволяли присоединиться к толпе. Мне даже не разрешалось выходить в сад.

Злая и разочарованная, я сидела у своего окна с Дисенк, в то время как остальные слуги, те, с которыми я делила пищу и кров во время путешествия из Асвата и которые относились ко мне по-дружески, радостно собирались в саду под деревьями, ели и пили во славу Тота. Наверное, они уже забыли обо мне, думала я. Влиятельные лица дома: Харшира, Ани, Каха и другие — праздновали отдельно от рабов и кухонных рабочих, расположившись в зале для гостей. Но самого Гуи я вообще не видела. Как прорицатель он был обязан провести праздничный день в храме Тота, давая предсказания жрецам относительно наступающего года, и я не сомневалась, что он постился в уединении, чтобы подготовиться к важному событию, но день подошел к концу, а он так и не показался.

Прошел месяц тот, и фаофи, и азир. В тот год вода была высокой. Слезы Исиды были обильны, значит, можно было ожидать богатых и щедрых урожаев. Сезон акхет завершился месяцем хоак, и начался перет, сезон отступающей воды. Впервые я была оторвана от неспешных, освященных веками ритуалов, которые связывали феллахов с землей. В Асвате мой отец с соседями каждый день выходили в поля, чтобы посмотреть иловые наносы, оставшиеся после разлива реки, их ноги утопали в плодородной жиже, и говорили они лишь о том, какое зерно следует засеять на том или этом наделе. Здесь, в доме Гуи, мои собственные ритуалы стали такими же однообразными, и проходившие месяцы различались для меня только спадом жары и повышением влажности, отчего в саду появились тучи москитов.

Через шесть месяцев после моего прибытия в Дельту наши занятия с Кахой приняли новый оборот. Я уже бегло читала и писала все лучше день ото дня, но дело было не в этом, изменения начались на уроках истории. Однажды после полудня, когда мы сидели на траве у бассейна под громкое кваканье лягушек, Каха вручил мне свиток. Он не начал, как обычно, со списка царей, а приказал мне читать свиток вслух. Я начала. Это было нетрудно.

— «Сто семь тысяч рабов, — произнесла я нараспев, — три четверти миллиона ароур, полмиллиона голов мелкого и крупного скота, пятьсот тринадцать рощ и храмовых садов, восемьдесят восемь быстроходных судов, пятьдесят три мастерские и верфи…» — Я остановилась и вопросительно взглянула на Каху. — Что это?

Он отрывисто кивнул:

— Продолжай.

Я повиновалась:

— «Сто шестьдесят девять городов в Египте, Куше и Сирии. Для Амона семьдесят тысяч талантов золота и два миллиона талантов серебра в год. Сто восемьдесят пять тысяч мешков зерна в год».

Список был коротким. Каха поднял руку, но я не стала сворачивать свиток. Я перечитала цифры про себя.

— Как ты думаешь, что ты только что перечислила? — спросил Каха.

Я пожала плечами:

— Это своего рода опись, а по тому, что здесь упоминается Великий Болтун Амон, можно предположить, что это… это дань ему.

Огромные цифры потрясли меня. Каха раздраженно хлопнул своей метелкой, отгоняя мух, роившихся вокруг кувшина с водой.

— Правильно. Это список всего того, что принадлежит богам Египта. Слушай внимательно, Ту. Я зачитаю тебе несколько чисел, и, когда закончу, ты должна будешь взять дощечку и записать их так, как та запомнила.

Я набрала в грудь побольше воздуха и приготовилась сосредоточиться. Эти упражнения для развития памяти часто были трудными, и в такие моменты меня сильно возмущала эта счастливая способность Кахи без запинки воспроизводить неисчислимые, по-видимому, количества цифр.

— «Один человек из пятидесяти в Египте является собственностью храма, — внятно заговорил он. — Сто семь тысяч рабов. Из этого числа Амону из Фив принадлежит восемьдесят шесть тысяч пятьсот. Это в семь раз больше количества рабов, принадлежащих Ра». Повтори.

Я повиновалась, еще не позволяя себе думать, с одной только мыслью запомнить все, что он сказал.

— Хорошо, — продолжал он. — «Из трех четвертей миллиона ароур храмовой земли Амону принадлежит пятьсот восемьдесят три тысячи. Это в пять раз больше, чем у Ра, который владеет ста восьмью тысячами ароур в Оне, и в девять раз больше, чем у Птаха в Абидосе. Из полумиллиона голов скота Амон владеет четырьмястами двадцатью одной тысячей в пяти стадах. — (Я закрыла глаза, лихорадочно повторяя числа про себя.) — Из восьмидесяти восьми кораблей Амону принадлежат восемьдесят три. Из пятидесяти трех мастерских и верфей Амону принадлежат сорок шесть. В Сирии, Куше и Египте из ста шестидесяти девяти городов, принадлежащих богам, Амону принадлежат пятьдесят шесть. В Сирии и Куше у него девять. Он — единственный бог, который владеет городами за пределами Египта. У Ра сто три города». Ты успела?

Я открыла глаза и улыбнулась ему, ощутив легкий холодок беспокойства под ложечкой, и это не имело отношения к заданию.

— Ты забыл рощи и сады, — торжествующе сказала я. — Из пятисот тринадцати храмовых рощ и садов как много принадлежит Амону?

Он не улыбнулся мне в ответ.

— Четыреста тридцать три, нахалка. Теперь повтори.

К своему изумлению, — думаю, он тоже немало удивился, — я сделала упражнение без единой ошибки. Будто его голос послал информацию прямо в надлежащее место в моей голове, которое было предназначено строго для этих цифр.

— Священная Исида, — прошептала я. — Какое богатство! Семьдесят тысяч талантов золота! И серебро, Каха! Десять миллионов шестьсот тысяч дебенов! Я не могу…

— На один дебен серебра можно купить достаточно еды, чтобы прокормить девять человек в течение года, — сказал он резко. — По последней налоговой переписи фараона население Египта составляло пять миллионов триста тысяч. На ежегодную дань серебром Амону можно купить еды для целой страны на девятнадцать лет. У него в семнадцать раз больше серебра, в двадцать один раз больше меди, в семь раз больше скота, в девять раз больше вина и в десять раз больше кораблей, чем у любого другого бога. — Его тон был безразличным, он, не мигая, наблюдал за мной.

Холодок у меня в животе становился болью.

— Амон могущественный бог, — сказала я, то ли соглашаясь, то ли возражая, не знаю. — Ты учил меня, что много хентис назад, когда Египет был в руках варваров-захватчиков, Амон укрепил руку великого Осириса, первого царевича Секененры из Фив, и с божьей помощью он вытеснил гиксосов и вернул народу его страну. В знак любви и благодарности царевич возвысил Амона, и тот стал величайшим богом Египта. Он заслуживает наших подношений.

Я подумала о любимом в Асвате Вепвавете, как люди приходили в дни празднований бога с подношениями для него, принося все, что могли себе позволить. Это были цветы или свежеиспеченный хлеб, голуби, благоговейно вытканные льняные одежды, иногда даже целый бык; и каждый из мужчин отдавал свое время пахоте, сеянию и жатве на маленьком наделе земли, что принадлежал богу.

— Да, заслуживает, — согласился Каха, но я была уверена, что расслышала в его голосе нотку сарказма. — Но разве не фараон Гор Золотой есть воплощение бога на земле? Разве он тоже не заслуживает наших подношений и подношений жрецов, которые, несомненно, и его слуги тоже, в силу его божественного происхождения?

Я не знала, к чему ведет этот разговор, но почувствовала тревогу. Я не хотела слышать, что собирается сказать Каха, как будто у меня было предчувствие, что после его слов с меня слетит еще один слой наивности.

— Думаю, это так, — согласилась я осторожно. — Конечно, фараон — сам бог.

— Тогда почему храмы освобождены от уплаты налогов? Почему состояние царской казны — это стыд и позор для каждого египтянина, который любит и почитает своего царя? У меня есть еще один урок истории для тебя, Ту. Слушай внимательно и не забудь цифры, которые ты услышишь и повторишь но памяти сегодня, потому что они — бесчестье для этой благословенной страны. — Он говорил без нажима, без злости, однако мне показалось, что воздух между нами задрожал от напряжения, как марево в пустыне, — Фараон имеет право на десятую часть всего урожая зерна и скота с государственных земель, от налогов и единоличных владений. Но он не может трогать громадное богатство богов. Из этой десятой части он должен обеспечивать государственных сановников и исполнительную власть Египта. Он должен платить армии. Он должен обеспечивать свою семью и гаремы. И он должен непрерывно умиротворять слуг богов, чья жадность ненасытна и чья власть теперь почти абсолютна. — Он отложил метелку и положил руки на свои белые колени. Его пальцы были совершенно расслаблены.

— Я не понимаю, — прервала я. — Он есть Амон на земле. Он есть Гор небосклона, славный в своем величии. Он есть повелитель и приверженец Маат в Египте, воплощение правосудия, правды и справедливости в мире. Если Маат оскорблена, он должен вершить правый суд. Это не значит, что он, сам являясь богом, должен причинять вред другим богам.

— Он не может вершить правый суд, — спокойно возразил Каха. — После благого бога Секененра пришли сильные цари, которые управляли с мудростью, милосердием и силой богов. Они поклонялись Амону. Год за годом они выказывали ему свою благодарность, набивая богатствами его сундуки. Но исключительное право назначать его жрецов они оставили за собой, потому что знали, что, хотя бог совершенен, его слуги — нет. Так они достигли гармонии в Египте, гармонии Маат, храм и дворец существовали вместе на благо Египта, с фараоном на вершине, отвечая только перед самим богом. Но теперь фараон должен отвечать перед слугами бога, а они надменны и продажны. Им нет дела ни до Амона, ни до фараона. Они жиреют. Фараон не может больше назначать верховных жрецов, потому что эта должность переходит от отца к сыну; теперь служение в храме стало карьерой, а не долгом. Другие жрецы младших богов отдают своих дочерей замуж жрецам Амона, и так плетется сеть, Ту. Верховный жрец Амона сейчас правит всеми другими жрецами повсюду. Он также управляет фараоном.

Я была потрясена и очень озадачена. Отец учил нас с Паари чтить фараона, по крайней мере, как земного бога, всемогущего, всемудрого, всевидящего, хранителя Маат, бога, по велению которого разливается и мелеет Нил. Слуги богов всегда были всемудрыми хранителями благополучия Египта, людьми, чьим первым долгом было давать фараону возможность осуществлять волю богов и подчиняться ему как живому воплощению всего, что они свято чтили. Слово фараона было закон, его дыхание несло Египту изобилие и процветание. — Почему фараон не уберет всех алчных верховных жрецов и не назначит людей более достойных? — поинтересовалась я. Печаль переполняла меня, мне захотелось плакать.

— Он не может, — коротко ответил Каха. — Они богаче, чем он, они более тесно связаны между собой, чем чиновники его правительства, они более способны влиять на его окружение, чем он сам. Он даже контролируют оплату мастеровым, которые работают над его гробницей.

— А как же армия? — Я думала о непоколебимой преданности своего отца фараону. — Почему он не призовет своих военачальников и не свергнет жрецов силой?

— Потому что армии надо платить, и, чтобы платить армии, фараон часто вынужден просить средства у жрецов. Кроме того, египетская армия сейчас состоит из многих тысяч иноземцев и наемных солдат. Если им не платить, они не будут повиноваться приказам, Если жрецы одобрят царский проект — будь то строительство храма, скажем, или путешествие в Пунт, или торговая экспедиция, — они дадут фараону свое позволение. Если нет, разумеется, он не может позволить себе их неодобрение. В прошлом году в новом храме фараона в Мединет-Абу был выписан на стене новый календарь празднований. По этому календарю празднования в честь Амона проводятся раз в три дня, помимо общепринятых дней его почитания. Никто не работает в эти дни, Ту. Это было дурацкое решение, и я хотел бы верить, что у Рамзеса не было выбора. — Он поднялся, и я поднялась вслед за ним, чувствуя себя тягостно и неловко. — Для нашего следующего урока истории я хочу, чтобы ты обдумала то, что я тебе рассказал, и потом высказала мне свои мысли, и подумай, что бы ты сделала для того, чтобы восстановить Маат в Египте. Теперь пойдем.

Я неуклюже поклонилась и пошла в оцепенении, будто он подмешал в мое пиво мак.

Цифры Кахи не выходили у меня из головы. Я через силу занималась делами, что оставались еще на этот день согласно строгому расписанию: прогуливалась с Дисенк, обедала в своей комнате но всем правилам этикета, что быстро вошло в привычку, занималась музыкой с лютнисткой Гуи, которая постоянно раздражалась из-за того, что я левша. Я пыталась сказать себе, что Каха может ошибаться, что его видение ситуации с благим богом и жрецами — всего лишь мнение одного человека, но печаль моя росла, сердце будто обволакивал серый туман, отдаваясь жгучей болью в животе и воспламеняя мозг.

Я глубоко горевала о наивности своих родителей, о доверчивом неведении селян, которые верили во всемогущество фараона и верили: что бы ни случилось плохого, Могучий Бык все уладит. Разве могло быть так, что его божественное происхождение оказалось неправдой, что он обычный слабый человек, нет, даже слабее других? Я страшилась этой мысли как огня. Меня учили, что священный урей, вздыбленная кобра на двойной короне, может плюнуть ядом в любого, кто попытается причинить вред царю. Почему же Уаджет, владычица заклинании, защитница царей, не заплевала этих продажных жрецов своим праведным ядом? Или Амон лишил ее могущества и сделал беспомощной?

Той ночью я лежала на своей кушетке не в силах уснуть. Мирные тени покоились на стенах моей комнаты. Простыни были прохладными и мягкими. В неподвижном воздухе не слышалось ни звука. Гармония темноты и покоя была полной. Я начала плакать, слезы тихо текли по моему виску на подушку. Я не знала, почему плачу, но мое ка знало. По рассыпавшимся иллюзиям, по разрушенной нежно любимой действительности, чьи цвета и очертания были близки и дороги мне от рождения. Эта действительность была обманом. Или нет? Ведь в прошлом Египта это не было обманом. Наверняка возможно как-то восстановить правду Маат, восстановить могущество и божественность фараона, восстановить праведное поклонение… Я зажала рот обеими руками, слезы потекли быстрее. Милые фантазии моего детства было невозможно восстановить. Они погибли, рассыпались в прах и были унесены прочь сильным ветром слов Кахи. У меня ничего не осталось.

Выплеск эмоций не принес облегчения. Постепенно слезы перестали литься. Я вытерла лицо покрывалом, думая со злостью, как бы переживала Дисенк, если бы узнала, что я стерла ее волшебные мази, которые она так старательно накладывала мне на лицо каждый вечер, и попыталась успокоиться, но не смогла. Мои глаза горели. Тело было напряжено. В конце концов я встала и, завернувшись в полотняный халат поверх ночной сорочки, вышла на галерею.

Дисенк тут же проснулась, потому что, когда я переступала через нее, мой халат коснулся ее лица. Она села.

— Что-то случилось, Ту? — прошептала она без следов дремоты в голосе. — Ты заболела? — Она была прекрасной охранницей.

— Нет! — прошипела я в ответ. — Я не могу уснуть и решила немного побродить возле дома.

— Я пойду с тобой. — Она нащупала на полу свой халат, но я схватила ее за руку:

— Нет! Пожалуйста, Дисенк! Только один раз позволь мне побыть одной. Обещаю, я не буду выходить.

Она начала отрицательно мотать головой еще до того, как я закончила говорить.

— Это запрещено, — сказала она твердо, с тревогой в голосе. — Меня накажут. Возвращайся в постель, и я принесу тебе успокоительное питье.

У меня было чувство, что я пыталась прорваться сквозь папирусовые заросли. Мягкие листы гнулись и поддавались, готовые уступить, но жесткие стебли тут же возвращали их обратно, как только я отпускала руку. Мне хотелось встряхнуть ее. Вместо ответа я повернулась и зашагала прочь по галерее. Она слабо запротестовала, и затем я услышала за спиной ее легкий топоток.

Лестница вела в темноту. Я рассеянно спустилась по ней, прошла мимо пустого стола главного управляющего и оказалась на галерее, которая сворачивала под прямым углом и вела в гостиную. В конце галереи на полированном полу дрожали слабые желтоватые отблески света. Он еще работал в своем кабинете. Не потрудившись сообщить Дисенк о своих намерениях, я подошла к двери и постучала. Она тихо вскрикнула за моей спиной, но было слишком поздно. Дверь открылась.

— Прости меня, Харшира, но мне надо поговорить с тобой, — быстро, чтобы опередить Дисенк, сказала я.

Он выглядел очень усталым. Лицо осунулось, выбритый череп блестел от пота. На нем была только измятая юбка и сандалии. Но если я надеялась застигнуть его врасплох, то я ошиблась. Его взгляд стал колючим, он скользнул по Дисенк, потом вернулся ко мне. Одной рукой он властно указал служанке на пол. Другой сделал мне знак войти. Я подчинилась, и дверь закрылась за мной.

Неудивительно, что свет из его кабинета не проникал ко мне наверх, потому что на моем окне была плетеная занавеска, а в кабинете горела единственная алебастровая лампа, освещавшая только письменный стол. Остальное было в глубокой тени. Харшира рухнул в свое кресло, показав тем самым, что я могу тоже сесть. Я села. Мы сидели друг напротив друга у стола. В его чертах, слабо освещенных снизу и сбоку, было что-то демоническое, темные глаза, глубоко посаженные, казалось, запали еще глубже, из-за того что под ними образовались впадины; громадные щеки не были больше гладкими, пляшущий свет крошечного огонька превратил их в кошмарный пейзаж из постоянно меняющих очертания холмов и долин. Полагаю, я выглядела не лучше. Он некоторое время рассматривал меня, потом вздохнул и, налив вина из кувшина, что был у него под рукой, подвинул бокал ко мне через стол.

— Ты плакала, — сухо сказал он. — Выпей.

Я выпила. Несладкая темно-лиловая жидкость освежала. Она растеклась у меня внутри живым, земным огнем, обволакивая мою печаль, моя боль стала тише. Я поставила бокал на стол, и он сразу наполнил его снова.

— Ты собираешься рассказать мне, что случилось, или вылакаешь мое вино и молча исчезнешь? — сказал он сухо.

Я снова выпила, прежде чем ответить, потом обхватила бокал обеими руками.

— Мне тревожно, Харшира, — начала я, и до меня только после дошло, что я обратилась к большому человеку по имени вместо титула, а он совсем не возражал.

Он застыл, не сводя с меня своих черных глаз.

— Сегодня Каха рассказал мне кое о чем, и это теперь терзает меня. Я не могу поверить. Я не хочу верить! Мне нужно знать, правда это или нет!

Его брови поднялись.

— Что именно?

Я рассказала ему. Хотя от вина в теле чувствовалось приятное расслабление, а язык повиновался мне неохотно, тем не менее я повторила все, что сказал Каха. Числа были все еще у меня в голове, готовые извергнуться изо рта, будто какой-то ужасный, неудобоваримый фрукт.

— Я не ставлю под сомнение эти цифры, — закончила я. — Но беспомощность нашего благого бога — это только мнение Кахи или это действительно часть того, во что превратился Египет? Скажи мне, Харшира, потому что я чувствую себя так, будто умер кто-то, кого я нежно любила!

Он медленно выдохнул и поджал свои толстые губы, потом сложил руки, облокотился о стол.

— Мне жаль, Ту, но все обстоит так, как сказал Каха, — ответил он. — Для тебя это потрясение. Простой народ живет и работает вдалеке от запутанных хитросплетений власти. Представления людей о Египте древние и простые. Без них их дух может ослабнуть, и тогда сам Египет может погибнуть, впасть во власть варварства. Они должны продолжать верить, что фараон сидит на вершине божественной и земной власти и не может поступать неправильно. Однако мы живем в век казнокрадства и алчности, обмана, властолюбия и жестокости.

— Но так не должно быть! — выкрикнула я. — Я прилежно изучала историю и знаю, что это неправильно, это никогда не было правильно! Разве не боятся жрецы мести Маат? Ведь их будут судить, когда их ка покинут тело. Почему Амон позволяет все это?

— Возможно, Амон отказал в своем покровительстве, мягко сказал Харшира. — Возможно, он тоже ждет подъема волны гнева, чтобы вымести, очистить страну для фараона.

Я дрожащими руками подняла бокал и выпила еще вина. Он помолчал.

— Ты не одинока в своем негодовании, Ту, — продолжал он. — Многие из нас ненавидят то, что происходит, и такие люди, как Мастер, имеющие доступ во дворец и храмы, постоянно пытаются противостоять неоправданному давлению высших жрецов на двойную Корону. Но отчасти проблема связана с самим Рамзесом. В битвах, защищая страну, он был блестящим тактиком. Но он, кажется, не способен бороться с врагом внутри границ. Я думаю, Каха попросил тебя предложить свое решение. Каким оно будет? — Он говорил со мной без следа обычной холодности и сарказма. Он улыбался мне как бы с печальным участием, когда я заколебалась, пытаясь думать, несмотря на воздействие вина.

— Я же только сейчас услышала, как все обстоит на самом деле. Если важные люди не могут найти ответ, как могу найти его я? Мне только больно, Харшира. Я не знаю. Все, что я считала правильным, умерло.

— Не все, — возразил он мне сердечно. — Фараон все еще на своем троне. Иноземцы пытаются пробиться сквозь нашу оборону, и до сих пор им это не удалось. В Египте есть противоречия, но это все еще Египет, славный и вечный. Это задача для тех из нас, кто осведомлен об истинном состоянии дел, мы должны что-то делать с этим, и мы сделаем.

Он отодвинулся, встал и обошел вокруг стола. Взяв крепко меня под руки, он помог подняться. К своему ужасу, когда он отпустил руки, я зашаталась. Он тихо засмеялся.

— Теперь ты будешь спать, — сказал он — и к завтрашнему уроку обдумаешь вопрос, заданный Кахой, с беспристрастной уверенностью хорошей ученицы. Ты дашь объективный ответ и почтительно обсудишь его со своим учителем. Не так ли?

Я подняла на него глаза, в которых все двоилось.

— Нет, я не смогу, — выдавила я, — Это никогда не станет для меня предметом холодного обсуждения. Харшира, я едва не утратила рассудок от горя.

Теперь он рассмеялся, но я была не настолько пьяна, чтобы не видеть, как он смотрел на меня — задумчиво и без тени шутливости.

— Ты пьяна, — сказал он, — и это хорошо. Это то, что тебе было нужно. А сейчас иди со своей верной маленькой охранницей. Ту, но помни, что есть много людей, которые озабочены, как и ты, которые прилагают усилия, чтобы восстановить чистоту Маат, и обитатели этого дома — среди самых рьяных. — Он похлопал меня по спине. — Иди.

Я хотела броситься ему на грудь и найти утешение в отцовских объятиях, но, конечно, ничего подобного не сделала. Все равно, смутно подумалось мне, когда я осторожно вышла за дверь, все равно наши отношения с главным управляющим неуловимо изменились. Он теперь обращался со мной как с равной.

Когда я проснулась на следующее утро, боль моя слегка притупилась, но вовсе не исчезла. Я осознала, что восприняла урок Кахи с яростной обидой избалованного ребенка; тем не менее вполне взрослая печаль и гнев остались во мне. Моя крестьянская невинность ушла, как и времена древней невинности моей страны, и, несомненно, уже не вернется. Я не могла спокойно обдумывать вопрос, заданный мне Кахой. Я все еще слишком сильно переживала, чтобы спокойно воспринимать подобные упражнения. Все, что я могла себе представить, была огромная рука, сметающая всех: жрецов, иноземцев и самого фараона, — с тем чтобы Египет мог начаться сызнова. Так я и сказала Кахе, когда после полудня мы встретились в его крошечном кабинете.

— Ты плохо выглядишь, — заметил он прямо, когда я, как обычно, опустилась на свою скамеечку рядом с ним. — Тебе следует попоститься, очистить тело.

— Мне следует лучше спать ночью и получать от тебя более оптимистичные задания, — ответила я едко. — Прости, Каха, но я не пришла ни к какому выводу относительно того вопроса, который ты задал мне.

— Хорошо, будем надеяться, что ты запомнила числа, — протянул он. — Прочти их.

Я прочитала усталым голосом. Недвусмысленные, мрачные и бескомпромиссные итоги прочно засели у меня в голове. Когда я закончила, он едва не потирал руки от удовольствия. — Превосходно! — воскликнул он. — Очень хорошо, Ту. Твоя способность к запоминанию поразительна. Ну а теперь неужели у тебя не возникло никаких предположений относительно того, что можно сделать?

Я со вздохом предприняла слабую попытку.

— Фараон может послать в Вавилон или Кефтиу за золотом, чтобы заплатить солдатам, которые могли бы прогнать жрецов, — предложила я. — Или они могли бы отобрать богатства храмов. Еще можно убить жрецов. Можно действовать хитростью, представить все так, будто бог явился говорить с верховным жрецом, выражая свое божественное недовольство и повелевая, чтобы его сын, фараон, был восстановлен в правах как верховный властитель Египта.

Каха иронически фыркнул.

— Ты действительно не так сообразительна, как обычно! — резко отпарировал он. — Все эти способы уже рассматривались и очень тактично предлагались на обсуждение Могучему Быку. Он отреагировал с ужасом и замешательством. Он не будет рисковать, раздражая Амона даже в малейшей степени. Что, если это и есть воля бога — чтобы его служители правили вместо его сына? Что, если цель не оправдает средства и в итоге участь Египта будет еще хуже, чем сейчас? Кроме того, Ту, Рамзес утомлен и напуган. Ему сорок пять лет. Он выиграл три великие битвы, добиваясь, чтобы восточные племена и народы моря не наводнили Египет и не покушались на его богатства. Каждый раз он возвращался в Пи-Рамзес как в обитель безопасности и мира, место, где он может надежно укрыться, исполнив свой долг, и он предпочитает не замечать, что его убежище давно уже превратилось в юдоль упадка и порока. Если в попытке изменить ситуацию он, так сказать, нагадит в этом гнезде и потерпит при этом неудачу, у него не останется больше места, где он мог бы восстановить свои силы, если обстоятельства заставят его снова вступить в войну. По крайней мере, если он закрывает глаза, цепляясь за видимость того, что он все еще правит Египтом, жрецы, конечно, отдают ему все положенные по сану почести, даже если их слова пусты.

— Если бы я была фараоном, я бы рискнула всем во имя возможности восстановить Маат! — горячо перебила я, и Каха рассмеялся.

— Но тебе не сорок пять лет, ты не испугана и не устала от жизни, — возразил он.

Возникло короткое молчание.

— А как насчет сокола-в-гнезде? — поинтересовалась я. — Фараон уже назначил своего преемника? Конечно, сильный сын мог бы сделать все возможное, чтобы убедить отца, что его наследство должно быть надежно защищено.

Каха, казалось, взвешивал слова, прежде чем ответить. Он начал рассеянно вертеть в руках скребок для папируса, обводя взглядом ниши в стенах, беспорядочно забитые свитками. Наконец он посмотрел на меня.

— Рамзес еще не определил наследника, — сказал он. — Царские сыновья рождаются в гареме один за другим. У Рамзеса много наложниц и несколько жен, все они плодовиты. Его очень беспокоит вопрос преемственности, но он не может принять решение. Кто из его многочисленных совершенно законнорожденных сыновей будет достаточно хорош для трона Египта? Жрецы, разумеется, имеют на этот счет собственное мнение и докучают ему своими советами. Рамзес знает, что, если он не примет решение, кровопролитие после его смерти почти неизбежно, потому что его сыновья со своими приспешниками начнут бороться за превосходство. Все же он не смеет объявить никого из них, потому что боится утратить и ту ничтожную власть, которой располагает. Он даже пытался устранить их.

— Что ты имеешь в виду? — спросила я опасливо.

— Шестеро из законнорожденных царевичей внезапно умерли, почти одновременно. Мастер думает, что Рамзес убил их. Это была отчаянная попытка проредить ряды потенциальных наследников Престола Гора. Рамзес плакал и бил себя в грудь, и они были похоронены со всей пышностью, но я не думаю, что он слишком страдал.

Я не испытала сильного потрясения. Главный удар по моему легковерию был нанесен за день до этого.

— Это был поступок слабого человека, — медленно сказала я, — если это правда. И что же, не осталось царевича, который мог бы взять на себя ответственность за восстановление Маат?

— Есть такой царевич — это царевич Рамзес, — ответил Каха. Он оставил скребок и теперь почти беззвучно постукивал пальцами по поверхности стола. — Ему двадцать шесть лет, он красивый и сильный, но он человек-загадка, человек, который проводит большую часть времени один в пустыне. Он ни с кем близко не общается, даже со своим отцом. Его политические пристрастия неизвестны.

Я внезапно осознала, что Каха пристально смотрит на меня. Его пальцы постукивали по дереву, он сидел очень спокойно, но я видела, с каким напряжением он ждет моего ответа. Я заерзала на скамеечке.

— Мне кажется, — с горечью произнесла я, — что в этой стране все, кроме жителей самых отдаленных селений, потеряли совесть. Следовательно, почему не совершить окончательное богохульство? Нужно выяснить позицию царевича. Если окажется, что его сердце болит о судьбах Египта, тогда необходимо убрать фараона совсем и посадить его сына на Престол Гора. Конечно, те, кто сделает это, потом обретут реальную власть. Если царевич окажется таким же бесхарактерным, как его отец, можно подыскать другого законного отпрыска, младенца или ребенка, того, кто еще не имеет убеждений, и возвысить его до божественного сана.

— Ты ужасно умная для своих лет, скороспелка моя, — тихо сказал Каха. — Но знаешь ли ты, что говоришь сейчас о государственной измене. Любой, кто поддерживает такие нечестивые планы, ставит под угрозу свое бессмертное ка, так же как и свое тело. Кто в Египте может пойти на такой ужасный риск? Разве нет другого пути?

— Ввиду того что это просто учебная дискуссия, — ответила я уныло, — мне, видимо, следует сказать, что, конечно же, должны быть и другие пути, но мне на ум не приходит ни одного. Может быть, мы сегодня займемся чем-то другим? Пожалуйста, Каха. Я сыта по горло царскими страданиями.

Его руки тотчас замерли. Он выпрямился.

— Очень хорошо, — сказал он с лучезарной улыбкой. — Сегодня ты можешь поупражняться в написании под диктовку длинного и ужасно многословного письма от начальника всех царских работ главному каменотесу в каменоломни Асуана. Я, естественно, буду играть роль надсмотрщика. Ты будешь его многострадальный писец.

Урок закончился на радостной, почти веселой ноте, но, когда все было закончено и Каха отпустил меня, я почувствовала себя обессиленной и необычайно грязной. Как было бы приятно окунуться в бесконечное равнодушие Нила. Я не вернулась в свою комнату, как обычно. Я вышла в сад и села, обняв колени, под большим кустом. Неотрывно глядя на игру света и тени у моих ног, я просидела два часа, пока встревоженный слуга не нашел меня и не увел, безропотную, в слепящий жар главного двора, где меня ждала Дисенк, сжимавшая свои маленькие ручки и готовая разрыдаться от ужаса. Мне все было безразлично. Не слушая ее упреков, я последовала за ней в дом.

 

ГЛАВА 8

Так проходили недели. Хотя внешне в моей жизни ничего не изменилось, я почувствовала едва уловимую перемену в отношении ко мне окружающих. Нет, они не стали со мной более фамильярны или грубы, не стали более сурово оценивать мои успехи в учебе. Было трудно определить, в чем именно состояла разница, но мне показалось, что обитатели дома прониклись доверием ко мне, что я будто стала теперь одной из них. А может быть, это было просто оттого, что изменилась я сама. И я больше не тосковала по дому.

Письма родным со временем стали более формальными, хотя я пыталась наполнить их теплотой и сердечностью. Я рассказывала о каких-то незначительных мелочах, Ани усердно записывал, но я ни словом не обмолвилась о том, что меня действительно волновало. А что я могла им сказать? Что царь, которого они боготворят, слабый, беспомощный человек? Что, возможно, он также убийца? Что святые люди, о которых мы всегда говорили с благоговением, были хищными животными, охваченными жаждой наживы? Я хотела бы сесть рядом с Паари и поделиться с ним своей болью. Паари, однако, был далеко и, судя по его письмам, приударял за танцовщицей, о которой упоминал раньше. Нас разделяло теперь не только расстояние. Наши жизненные дорожки разбегались все дальше и дальше.

А в моей новой жизни тем человеком, с которым я могла поделиться своими мыслями и чувствами, стал Каха. Я думала, что мы подружимся с Дисенк, но наши отношения не вписывались в четкие рамки. Она была моей личной служанкой, следовательно, должна была мне подчиняться. Но она также была и моей учительницей, и моей тюремщицей, непосредственно выполнявшей указания Харширы, и меня обижало, что я могла командовать ею по мелочам, но в главном она мне не подчинялась. Полагаю, что для нее эта ситуация тоже была трудным испытанием; ей, с ее утонченностью и даже некоторым снобизмом, наверное, было непросто кланяться невежественной крестьянке из затерянного в пустыне селения. Я ждала, что она, в свою очередь, хоть иногда будет выказывать недовольство, но, как всякая хорошая служанка, она умело скрывала свои чувства.

Поведение Дисенк я заносчиво считала мелочно угодливым, и мужская прямота Кахи была мне больше по сердцу. Я знала, как говорить с Кахой и даже с Харширой. Но я не умела поддерживать вежливую беседу с Дисенк. Конечно, я всегда была склонна слишком пренебрежительно относиться к женщинам, но однажды Дисенк удивила меня. Я спросила, откуда она. Она неправильно поняла мой вопрос.

— Я была в услужении в доме Узермааренахта, верховного жреца Амона, — ответила она, к моему большому удивлению.

В этот момент я валялась на подушках на полу своей комнаты, а она чинила одно из моих платьев, умышленно порванное мною по шву в борьбе за свободу движений. Я делала это как само собой разумеющееся, когда одевалась, и Дисенк так же систематически зашивала платья снова. Это превратилось в наше негласное противостояние. — Я также была главной личной служанкой его жены, — добавила она. Потом замолчала.

Тут уж я приподнялась:

— Ну? — Меня распирало от любопытства. — Продолжай, Дисенк! Какой дом у Первого пророка? Что он за человек? И почему ты стала работать у Мастера?

Дошив, она уверенным движением маленького острого ножичка отрезала нитку и потянулась за другой. Дисенк сидела за низеньким столиком у окна, так чтобы свет падал на работу; когда она склонялась ниже, послеполуденное солнце освещало ее блестящие, туго стянутые полосы.

— Жена Первого пророка была подругой детства госпожи Кавит, сестры Мастера, — объяснила она, протягивая нить между пальцами. — В то время они со школьными подругами каждый месяц устраивали праздники. Мне полагалось присутствовать там, чтобы иногда, если нужно, подправлять им краску на лицах. Госпожа Кавит хвалила мою работу и в конце концов убедила меня оставить службу у верховного жреца и пойти служить к ней в дом. — Она продела нитку в иголку и подцепила ткань платья. — Это было выгодное предложение. Но когда Мастер привез тебя, он попросил сестру отказаться от моих услуг. И вот теперь я служу у него. — Она старалась не смотреть на меня, и у меня сложилось впечатление, будто она сочла, что сказала слишком много.

— Ты говоришь, что Гуи одолжил тебя у сестры исключительно для того, чтобы ты заботилась обо мне? — Я была озадачена. — А что его сестра? Где она живет?

— Госпожа Кавит и ее муж живут в поместье недалеко от городской черты, — спокойно ответила Дисенк.

Я ждала продолжения, но она, сжав искусно накрашенные губы, усердно орудовала иглой.

— Скажи, а тебе здесь нравится? — поинтересовалась я. — Или ты сердишься, что тебе приходится мне прислуживать? А как скоро ты должна вернуться обратно к госпоже Кавит?

Она улыбнулась, разгадав подвох в моем невинном вопросе.

— Теперь я служу у Мастера, Ту, — повторила она, послушная долгу, и я поняла, что мне больше не удастся вытянуть из нее ничего на эту тему.

— Ты была счастлива в доме верховного жреца? — не унималась я.

Ее тонко вырезанные ноздри слегка дрогнули. Она положила платье на стол и расправила его, придирчиво осматривая свои стежки; я подумала, что она снова откажется отвечать. Она бросила на меня быстрый взгляд и возобновила работу. Я заметила, что она стала проходить шов но второму разу. Дисенк расстроилась или же твердо решила сделать шов прочнее самого платья, чтобы ткань порвалась прежде, чем мне удастся раздергать шов.

— Не подобает служанке сплетничать о своем хозяине, — сдержанно сказала она.

— Но разве две служанки не могут немного посплетничать? — быстро нашлась я. — Меня ведь тоже готовят в служанки, просто я буду выполнять другую работу! И потом, я же не прошу тебя сплетничать, а спрашиваю о том, что ты чувствуешь.

Она вздохнула:

— Ты гиппопотам, Ту. Ты катишь по мне, словно боевая колесница. Нет, я не была счастлива в том доме. Мне было больно и обидно.

— Они забывали пользоваться чашей для омовения пальцев при смене блюд? — подколола я.

Выщипанные брови сошлись на переносице.

— О нет, — сказала она. — Они очень богаты, очень образованны. Отец верховного жреца Мерибаст — главный сборщик налогов и надсмотрщик над всеми пророками Хмуна. Сам верховный жрец имеет очень влиятельных друзей, и в доме всегда было полно важных гостей. — Нож опять сверкнул на солнце, Дисенк отрезала нитку, сложила платье и начала убирать свои швейные принадлежности. Я улыбнулась про себя и подумала, как, наверное, ей приятно было такое общество, но она серьезно посмотрела на меня. — Но это все были люди не того сорта, — продолжала она. — Первый, Второй и Третий пророки Амона, и Монту, и Некхбета, и Гора, танцовщицы, и храмовые певицы, и погонщики их скота, и хранители их сокровищ. Среди них не было ни одного царевича, ни одного человека истинно знатного рода. Но верховный жрец и его жена вели себя как особы царской крови. Дом их был полон необыкновенных и прекрасных вещей. Сами они носили серебро и электрум. Они позволяли себе пренебрежительно говорить о царской семье. Власть можно унаследовать, — назидательно закончила она, — но властью не может быть дарована благородная кровь. Кто-то рождается аристократом, кто-то нет. Верховный жрец был не знатного происхождения. Я только благодарна богам, что фараон не внял уговорам и не разрешил своей знати заключать браки с теми, кто ниже по происхождению.

Так, подумала я, она говорит то же, что и Каха.

— Должно быть, тебе ненавистно прислуживать мне, — сухо сказала я, и она подскочила, взмахнув руками.

— Нет, Ту, нет! — горячо заверила она. — Вовсе нет. Я счастлива повиноваться Мастеру, поэтому прислуживать тебе — для меня удовольствие.

— А Мастер — он принадлежит к знати? — язвительно спросила я.

Она удивленно взглянула на меня:

— Ну конечно!

Она дала мне богатую пищу для размышлений. Я была молода, но далеко не глупа. Сознательно ли Гуи собрал всех этих мятежников под своей крышей, или дом любого аристократа также полон недовольства? У меня не было возможности узнать это, и, кроме того, все это мало меня касалось. В конечном счете я собиралась заниматься тем, к чему меня готовили, а важные дела пусть решают важные люди.

Меня больше заинтриговала информация о семье Гуи. Несколько месяцев назад я слышала, что у него есть родственники, но забыла об этом. Он всегда казался мне единственным в своем роде, отчужденным, одиноким и как бы сам себя воспроизводящим, а у него, оказывается, есть сестра, госпожа Кавит. Интересно, какая она? Тоже серебряно-бледная, как сама луна? Дисенк этого не сказала, но Дисенк всегда строго держалась в рамках приличий.

Иногда во время ночных бдений я видела Мастера, проходившего почти под самым моим окном. Как всегда закутанный в полотно, он направлялся в бассейн на ночное купание, за ним следом всегда тащился Кенна. Я лишь однажды окликнула его, в ту ночь, когда Дисенк рассказала немного о себе. Это был порыв, я высунулась из окна и тихо окликнула его, не надеясь, что он услышит, но он остановился и посмотрел наверх. Луны не было, и лицо его казалось неразличимым пятном.

— Это ты, Ту? — тихо отозвался он. — Ты здорова? Счастлива?

— Да, — ответила я, зная, что говорю правду. — Но скажи мне, Мастер, у тебя есть родственники, кроме госпожи Кавит?

Я озадачила его. Он вздрогнул, потом тихо засмеялся.

— Чрезмерное любопытство не украшает молоденьких девушек, — сухо ответил он. — Кроме Кавит у меня есть еще брат и сестра. — Он подал знак Кенне и отвернулся от окна, но я высунулась еще больше и окликнула его снова:

— Мастер! — Мне было стыдно за себя, но я сгорала от любопытства. — Они… они…

Он быстро оглянулся.

— Нет, Ту, — невозмутимо ответил он. — Они — нет. — И, как привидение, пошел через двор, его величественный, призрачный силуэт вскоре растворился во тьме.

— Нахальная девчонка! — прошипел Кенна и поспешил вслед за Мастером.

Я опустила занавеску и на цыпочках бросилась к постели; я подумала, что Кенна, прежде чем поступить на службу к Гуи, наверняка является надсмотрщиком над арестантами, работавшими на золотых рудниках на раскаленных просторах Нубийской пустыни. Я легко представляла, как он стегает и истязает несчастных преступников, облизывая губы от удовольствия, как они умоляют его о глотке воды, а он отказывает им.

В ту ночь мне приснилось, что я тот надсмотрщик с кнутом, а Кенна — униженный раб. Он был грязный, изможденный, объятый ужасом. И совершенно голый. Я проснулась от внезапного прилива жара, который не был связан с появлением Ра над восточным горизонтом, мои соски затвердели и чресла были влажные; я впервые явилась на утренние занятия в бассейн раньше Небнефера. Меня переполняла энергия.

Там, в другом мире, были засеяны поля, взошли и созрели посевы и были собраны урожаи. Начался шему. В Египте наступила засуха, как всегда в этот сезон. Земля потрескалась и обратилась в пыль. Все живое старалось заползти в тень, какую только могло найти, и лежало, иссохшее и беззащитное, под яростным натиском свирепого солнца.

По крайней мере так всегда было в Асвате. Здесь, в Дельте, в имении Гуи, конечно, тоже было очень жарко и воздух был сухим. Но орошаемые сады оставались пышными и зелеными, густая листва на деревьях все так же благоухала. Время бежало месяц за месяцем. Пахон уступил место паини, потом пришел эпифи, а с ним — мои именины. Мне исполнялось четырнадцать лет.

День начался с раннего подъема и прогулки к бассейну в утреннем воздухе, который уже успел потерять свою мимолетную свежесть, потому что Ра приоткрыл уста и дохнул на землю своим огнем. Небнефер был странно не в духе. Стоя по пояс в воде, он сжимал кулаки и все время покрикивал, понукая меня двигаться энергичней и плыть быстрее; к тому времени, как я вскарабкалась на край бассейна и приступила к упражнениям на растяжение, я думала только о том, что лучше бы мне было не родиться вовсе. Правда, мне было очень себя жаль. Дома мои именины начались бы с того, что мне бы дали выспаться всласть, а во время утренней трапезы у моей тарелки лежали бы какие-нибудь незамысловатые подарки. Потом мы всей семьей отправились бы в храм, чтобы возблагодарить богов за мою жизнь и здоровье. Я бы положила несколько дорогих для меня вещиц к ногам верховного жреца Вепвавета — любимую игрушку или бутылочки с маслами, которые приготовила сама, — а вечером друзья нашей семьи собрались бы выпить вина и полакомиться особыми засахаренными фруктами, что мать готовила для меня раз в году. Не то чтобы я особенно радовалась приходу друзей. В те немногие случаи, когда несколько деревенских девчонок переступали порог нашего дома, меня ужасно возмущало, как они сметали угощение и истощали скудный запас дорогого отцовского вина.

А здесь, размышляла я уныло, плетясь к дому в сопровождении раба, что нес надо мной балдахин, — здесь вообще никакого праздника. И никому нет дела, что сегодня мне исполняется четырнадцать лет, в селении это уже возраст помолвки, возраст наступления женственности. Я угрюмо покорилась ежеутренним процедурам: массажу, одеванию и нанесению краски на лицо, — обычно все это доставляло мне удовольствие; остановившись за дверью своей комнаты, я беспощадно разорвала шов на платье и живо пошлепала в своих прелестных сандалиях к кабинету Кахи на первый урок. Дисенк ждет сюрприз. Нитки держались крепко, но ткань, такая тонкая, такая прозрачная и мягкая, с треском разорвалась вдоль шва. Я забыла, как еще год назад подобная ткань вызывала во мне трепет, как я прикасалась к ней с кротким благоговением. Теперь я сбежала вниз по ступенькам, прошагала но коридору и постучала в дверь Кахи, злорадно думая лишь о том, что вечером Дисенк проведет много времени за шитьем. Или мне выдадут новое платье. Возможно, на этот раз желтое. Я надеялась.

Каха открыл дверь, но, вместо того чтобы пригласить меня войти, он вышел из комнаты и взял меня за руку. Он улыбался.

— Пойдем, — сказал он и повел меня по коридору. — Школа для тебя закончилась, моя маленькая царевна либу. Закончились твои уроки с Кахой.

Мы быстро прошли в конец коридора и остановились перед массивными двойными дверями. От них исходил изысканный аромат кедра. Каха легко постучал дважды, потом наклонился и поцеловал меня в щеку.

— Я поздравляю тебя. — Он расплылся в улыбке. — Полагаю, теперь ты попадешь в руки намного более сурового учителя, я с готовностью передаю тебя ему и отправляюсь до конца дня бродить по городским рынкам. Да улыбнутся тебе боги, Ту.

Он развернулся на месте и зашагал обратно по коридору. Я была слишком ошарашена, чтобы окликнуть его; тут створки дверей плавно открылись. Я обернулась. Ани с поклоном пригласил меня войти. Довольно неуверенно я проследовала в комнату, и он закрыл за мной дверь. Я оглянулась. Ани и след простыл.

— Не стой здесь на одной ноге, как удивленная цапля, — услышала я раздраженный голос. — Разве ты ничему не научилась за прошедший год? Иди сюда.

Сердце глухо колотилось о ребра, ладони вдруг сделались влажными. Я повиновалась. Гуи поднялся из-за стола. На нем была свободная белая туника, многочисленными гофрированными складками спадавшая с плеч, такая же юбка до колен.

На бледном теле никаких украшений, хотя его красные, пугающие демонические глаза были обведены черной краской. Пугающее и привлекательное зрелище. Его совершенно белые волосы были откинуты с лица и заплетены в одну толстую косу, спускавшуюся между лопаток. Он медленно положил ладони на стол.

— Вернись наверх, — холодно сказал он, — и смени платье. Если ты еще будешь разрывать швы, станешь зашивать их сама. Тебе понятно? — (Я молча кивнула.) — Хорошо. Я не хочу каждое утро видеть тебя здесь неопрятной. Иди.

Я поспешила исполнить приказание. Он сказал: каждое утро. Каждое утро! Моя жизнь снова менялась. Я взбежала по лестнице и ворвалась в свою комнату, мои глаза сняли.

— Свежее платье, скорее! — крикнула я Дисенк. — И обещаю, что с сегодняшнего дня буду вести себя как госпожа! Я буду работать с Мастером!

Она улыбнулась, совершенно не удивившись, и, подойдя к сундуку, вытащила новое одеяние. Я едва не сорвалась с места, пока она снимала с меня порванное платье. Я была безрассудно счастлива.

Перед его дверью я еще раз разгладила на боках свежее платье, расправила по плечам концы красной ленты. Руки у меня были чистые и кожа на пятках гладкая. Я глубоко вдохнула и, постучав, вошла. На этот раз он улыбнулся.

— Намного лучше, — сказал он. — Садись, Ту. Я знаю, что сегодня твои именины. Поэтому у меня есть кое-что для тебя.

Он встал из-за стола и подошел к полкам, тянувшимся вдоль степ; у меня появилась возможность осмотреться. Не знаю, что я ожидала здесь увидеть, может, какие-нибудь внешние проявления богатства или власти, мебель, инкрустированную золотом, сундуки с драгоценностями, но увиденное слегка разочаровало меня. Обстановка в кабинете Гуи была очень простой и мало чем отличалась от кабинетов Ани и Харширы. Хотя окно здесь было меньше и выше. На рабочем столе Гуи, большом и массивном, но совершенно пустом, стояла только красивая белая алебастровая лампа, изображавшая Нут, богиню неба. Камень был ошлифован так тонко, что звездный узор с внутренней стороны было видно, даже когда лампа не горела. У другой двери, справа от него, вплотную к стене стоял столик намного меньшего размера. Половина полок пустовала. На остальных стояли ящики, но, судя по их простоте, я решила, что вряд ли в них хранятся сокровища этого дома.

Гуи повернулся ко мне и положил передо мной писчую дощечку. Она была совершенно новая, полированная, гладкая, без единой царапины, поверхность ее мягко блестела. На ней был также желобок для кистей и углубление для чернильницы. Дощечка была черного цвета, инкрустированная серебром. На рабочей поверхности красовалось изображение бога Тота, выполненное изящными серебряными линиями. Его длинный изогнутый клюв ибиса нависал над писчей дощечкой, которую он держал в руке. Другой рукой он сжимал перо. Работа была такой тонкой, что у меня от восторга перехватило дыхание. Я бережно рассматривала дощечку, и мои пальцы не находили ни одной неровности, пи разу не наткнулись на малейшую трещинку, куда кисть могла бы западать во время работы.

— Это эбеновое дерево из Куша, — говорил Гуи, пока я нежно гладила ее. — Мастер самого фараона изготовил ее по моему эскизу. Она твоя.

Пока я смотрела на него разинув рот, он снова повернулся к полке и теперь положил рядом с дощечкой кипу девственно-чистого папируса и длинный узкий пенал, тоже из эбена. На его крышке, украшенной серебряными узорами, были глифы на преуспевание, здоровье и долгие лета.

— Твои кисти и бумага, — продолжал Гуи. — Закрой рот, Ту. Я сейчас не испытываю желания любоваться твоими гландами. В пенале есть еще эбеновый скребок, с золотым наконечником конечно. Серебро слишком мягкое для папируса. Ты довольна?

У меня не было слов. Я обежала вокруг стола, бросилась ему на грудь и страстно обняла. На мгновение он задержал меня, прижав щекой к груди. Я чувствовала спокойное биение его сердца. Потом он мягко отстранился.

— Это не игрушки, — предупредил он, когда я на дрожащих ногах вернулась обратно и опустилась в кресло. — Ты теперь официально мой писец. Твоя работа будет очень необычной, — Он сел и сложил руки. — Ани мой главный писец. Он управляется с моими письмами, реестрами, со всеми мелочами в моих поместьях. Но мне нужен еще человек, которому я мог бы доверять в своей работе. Я же не только прорицатель и провидец, — объяснил он. — Это правда, я провожу много времени в храмах, вглядываясь в священное масло, и вещаю от имени фараона. Я также толкую движения священного быка Аписа и хожу рядом с Амоном, когда его носят но городу от гробницы к гробнице в святой ладье, пока он выносит приговоры и заслушивает прошения. Ты мне нужна не для этого, — Он поерзал в кресле. — Ты, возможно, не знаешь, что я еще и целитель. Я лечу тех, кто мне нравится. Это, конечно, в первую очередь моя семья и люди из моего дома. Мне очень интересны как исцеляющие, так и пагубные свойства растений и некоторых химических веществ. В этих ящиках находятся мои записи обо всех болезнях, их протекании и лечении но каждому случаю, с которым мне пришлось столкнуться. — Он кивнул на полки. — Естественно, сведения, содержащиеся в них, — сугубо личные. Никто не может читать их, кроме нас с тобой. Также должны оставаться в секрете результаты моих экспериментов с веществами, для получения которых я езжу во многие экзотические места. При необходимости ты всякий раз будешь сопровождать меня. Будешь записывать под мою диктовку. Если я позволю, можешь задавать мне вопросы касаемо моей работы, потому что, как я подразумеваю, ты должна не только записывать за мной, но и понимать, что я делаю. Почему ты хмуришься?

— Но почему не Каха или кто-нибудь еще из младших писцов? — нерешительно возразила я. — Почему я? Потому что у меня уже есть знания о целительстве?

Он вдруг рассмеялся.

— Тех знаний, что ты получила от матери, не хватит даже, чтобы наполнить крошечный горшочек с краской для век, — резко возразил он. — Я искал невинный, чистый в своей первозданной свежести ум. Рассудок, не отягощенный предубеждениями и не испорченный стриктурами традиционного образования. Ты великолепно подходишь для моих целей, Ту. Ты очень сообразительна. Ты честолюбива, иначе ты не вломилась бы ко мне на ладью той ночью в Асвате. Единственное, что ты получила до сих пор, — это самое примитивное начальное образование, со своим братом и потом более интенсивное с Кахой по тем направлениям, которые я сам для тебя определил.

— Так ты не видел моего лица в масле, до того как мы встретились, — медленно произнесла я. — Ты просто воспользовался случаем, чтобы провести еще один опыт.

Он развел руками и наклонился над столом так внезапно, что я испугалась. Его красные глаза сузились.

— Неправда! — яростно опроверг он меня. — Я не шарлатан. Больше ничего не скажу. Но если ты будешь работать со мной, могу обещать тебе будущее более славное, чем то, о чем ты когда-либо мечтала. — Он улыбнулся, и атмосфера в кабинете изменилась. Это твоя последняя возможность сказать прощай моему гостеприимству и отправиться домой. Дощечку ты, конечно, можешь забрать с собой. Думаю, навыки, которые ты приобрела, пригодятся тебе, когда ты будешь сидеть посреди своего селения и писать письма за плату. — Он не пытался скрыть сарказма.

— Ты говоришь о секретности, о тайнах, — сказала я. — А ты не боишься доверять такой молодой и неопытной, как я?

— Я никому не доверяю, — скучным голосом ответил он, — Не льсти себе на этот счет, Ту. Поверь, я не полагаюсь ни на твою честность, ни на верность, возможно присущие тебе. — Он снова выпрямился в кресле, потом встал. — Я возлагаю большие надежды на твои собственные сокровенные мечты. Ты знаешь, о чем я говорю, не правда ли? Кроме того, если твой язычок развяжется, я отрежу его и отправлю твоему отцу.

Он взмахнул рукой, давая мне знак встать, и я пошла за ним к двери у маленького столика. У меня не было сомнения, что он не шутит, и на мгновение я испугалась. В какое странное путешествие я отправляюсь? Куда приплывет мой корабль, если за рулевое весло возьмется Гуи?

В глубоком волнении я стояла рядом с Мастером и смотрела на замысловатый веревочный узел, завязанный на закрытой двери. Я вдыхала мускусный аромат его кожи, думая лишь о манящей и отталкивающей белизне его рук, о том, как бы мне хотелось к ним прикоснуться. Моя судьба была решена.

— Эти узлы я придумал сам, — пояснил он, методично работая над веревкой, — Они позволяют мне быть уверенным, что никто не войдет в эту комнату без моего ведома. Когда у меня разыгрывается воображение, я придумываю новые. Ночью я еще и опечатываю их, и выставляю стражу. Ты тоже должна изучить эти узлы, Ту. Или придумать собственные, чтобы я не мог распутать! — Он рассмеялся, веревка наконец ослабла и развязалась. Он толкнул дверь.

В тот же миг я ощутила до боли знакомый запах — пряный аромат высушенных трав, я вдохнула его глубоко и радостно, и в моей голове тут же ожил образ матери, склонившейся над грудой пыльных растений. Но почти сразу я смогла различить другой запах, гораздо более слабый, и комната в Асвате исчезла. Этот запах был горьковатый, мускусный, незнакомый и какой-то волнующий. Я не могла распознать его, потому что он сливался с более сильным ароматом целебных трав. Комната была без окон. Свет проникал только из кабинета, и наши тени ложились на идеально чистый, выложенный плиткой пол и на стол напротив. Насколько мне удалось заметить, стол был мраморный и тоже идеально чистый. Вдоль стен тянулись полки, на которых стояли склянки, банки, тигли всех размеров. Под столом я увидела две огромные каменные бутыли.

— Уверен, знаешь, что травы нужно хранить в полной темноте, — сказал Гуи. — Но когда я работаю, я приношу сюда несколько ламп. — Он улыбнулся. — Тогда здесь бывает уютнее, чем кажется на первый взгляд. Все, что я буду диктовать тебе относительно того, что здесь будет происходить, должно оставаться в этой комнате. У тебя озабоченный вид, Ту. В чем дело?

Я попыталась прогнать беспокойные мысли и улыбнулась ему в ответ:

— Ничего, Мастер. Все ли сосуды подписаны?

Он заулыбался еще шире и в этот момент выглядел как мальчишка, я поняла, что он был доволен. И надеялась, что в этом была и моя заслуга.

— Нет, не все, — ответил он. — Если по какой-нибудь невероятной случайности вору удастся пройти днем мимо нас с тобой, когда мы работаем в кабинете, или мимо стражника ночью и он распутает мои узлы, то все равно не будет знать, что украсть. — Он потянул дверь на себя, закрыл ее и стал вновь завязывать узлы, проворно и деловито орудуя пальцами. — Он не осмелится откупоривать все сосуды подряд, для того чтобы отыскать то, что ему нужно. Вор, который сумел пробраться так далеко, догадается, что это смертельно опасно.

— Значит, у тебя там яды?

Повинуясь его жесту, я села на свое место. Я была не особенно поражена. Мать часто показывала мне ядовитые растения. Прекрасный олеандровый куст, например, со сладко пахнувшими розовыми цветами был особенно опасным. Дым от горения его древесины мог вызывать тошноту. Медовая вытяжка из его цветов смертельно ядовита. Как и его листья, и сок, и даже вода, в которой цветы постояли. Азалия тоже ядовита. И голубиный помет, и сок клещевины, если его не прокипятить.

Гуи кивнул.

— Одни яды действуют при попадании на кожу. Другие достаточно просто понюхать, поэтому наклоняться над склянками тоже опасно. — Неожиданно он сменил тему, будто ему наскучило говорить об этом. Он подвинул мне прекрасную дощечку и пенал. — Надеюсь, ты появишься здесь завтра утром, готовая к работе: с чистыми руками, с накрашенным лицом и в платье с одним приличным разрезом, — сказал он. — А теперь иди и поиграй со своим подарком, Ту. Сегодня весь день можешь делать все, что тебе нравится.

Обеими руками я прижала дощечку к груди и поднялась.

— Я бы хотела пойти к месту поклонения Вепвавету, если такое есть в Пи-Рамзесе, — сказала я, — и возблагодарить его в день своих именин.

— Безусловно, — ответил он равнодушно. — За исключением того, что здесь нет места поклонения Вепвавету. Зачем, ты думаешь, я проделал весь этот путь до Асвата в прошлом году?

— Тогда я бы хотела взять Дисенк и стражу и погулять по городу.

— Нет.

Ощущение прохладного эбенового дерева под руками придало мне храбрости. Он достаточно заботился обо мне, чтобы помнить о моих именинах.

— Тогда позволь мне побродить у озера и посмотреть на лодки. Ты говоришь, что я могу делать, что мне нравится, но мне нечего делать в доме, если я не учусь. Почему ты держишь меня в такой изоляции? Ты боишься, что я убегу?

Он закатил свои страшные горящие глаза, потом остановил на мне пристальный красный взгляд.

— Почему бы тебе не поспать? — сказал он язвительно. — Молодые девушки должны много спать, не правда ли? Поговори с Кахой, если он еще здесь, в чем я сомневаюсь. Иди и понадоедай Харшире. Попроси еще раз сделать тебе массаж. В саду есть место поклонения Тоту. Поклонись ему. Ну, придумай что-нибудь сама, Ту! В доме полно занятий. И потом, я не боюсь, что ты убежишь. Ты вольна это сделать, если захочешь, но, если ты это сделаешь, ты уже не сможешь вернуться.

Деревянной походкой я пошла к двери.

— Мне нельзя в зал для гостей, в помещения для слуг или в общее место в саду, — напомнила я ему. — Там, может быть, и нашлось бы чем мне заняться, но мне туда нельзя. Это очень несправедливо.

Я не стала ждать ответа. Поклонившись, я вышла. Я знала, что лучше не хлопать так сильно дверью, но мне захотелось. Я также знала, что лучше не размышлять над мелкими ограничениями, потому что эти размышления все равно ничего не изменят в моей жизни.

Я вернулась в свою комнату. Дисенк там не было. Бросившись на кушетку, я стала рассматривать свой драгоценный, волшебный подарок, и мое восхищение им быстро рассеяло подступившее раздражение. И вот, когда я вертела свою дощечку и так и эдак, любуясь солнечными вспышками в тонких серебряных линиях, мне пришло в голову, что это всецело практическая вещь, которая выдается каждому прошедшему обучение писцу. И при этом не важно, какого пола этот писец. Правда, все, которых я знала или слышала о них, были мужского пола, но не это главное. Главное, что Гуи совсем не считался с тем, что я женщина, когда заказывал для меня эту дощечку. Он заботился только о моем профессионализме. Гордость, что я испытала при этой мысли, смешивалась с каким-то романтическим разочарованием. Может быть, я предпочла бы получить в подарок какую-нибудь брошь, или украшение для волос, или, возможно, браслет? Какое-нибудь подтверждение того, что он видит во мне женщину? Что бы я почувствовала, если бы могла поцеловать те бледные губы, запустить руки в те молочно-белые волосы? Я знала, откуда берутся дети. Это знала каждая деревенская девчонка, выросшая в естественной близости к животным, — не могла не знать. Но мне было четырнадцать лет. Если бы я осталась в Асвате, молодые парни уже начали бы приходить к моему отцу, сидели бы на циновке в общей комнате и нервно отвечали бы на его вопросы, искоса бросая на меня взгляды, которые, я была уверена, плавились бы от желания. Потом были бы приличные свидания под суровым присмотром матери, прогулки вдоль реки, возможно даже прижимания и ласки под пальмами во время тайных ночных встреч. В конечном счете я бы отвергла их всех, я знала это. Мое тело созревало, его желания были пока ещё противоречивы и непонятны.

Мое сердце впервые хотело быть завоеванным, но моя жизнь была строго определена и ограничена. Девчоночьи выходки, беспричинные перемены настроения, жаркие фантазии, что вторгались в мои сны, — все это бродило во мне, не смея вырваться наружу, подавляемое жестким укладом жизни. Конечно, оно не могло исчезнуть. Неудовлетворенное желание обращалось внутрь, будто подводное течение, набирало силу.

Юноши не стучались в дверь Гуи и не просили моей руки. У меня не было подруг, с которыми можно было пошептаться и похихикать в жаркие сонные часы шему, лежа на циновках и сплетая бесстыдные фантазии вокруг ничего не подозревающих деревенских мальчишек. Я была одинокая, брошенная всеми девчонка, неуверенно шагнувшая в возраст помолвки. Неудивительно, что Гуи начал вторгаться в мои сны и беспокоить мои мысли при свете дня. Ани был слишком стар, чтобы заинтересовать меня. Каха просто заменил мне брата. Массажист был слуга. Странно, но иногда мне снился Кенна, всегда голый и страшный, и я, тоже всегда голая, подчиняла его своей сладострастной воле. Но из них всех только Мастер обладал такой странной, магнетической внешностью, и к нему, тайно и незримо, потянулась я душой и телом.

Конечно же, он знал о моих чувствах, использовал их и играл на них, грамотно направляя мои порывы и пробуждение плоти на достижение своей цели — формирование моего разума. Он был хитроумный и холодный, но я всегда буду верить, что если он и мог испытывать привязанность хоть к кому-нибудь, то этим кем-то была я. Мы были во многом похожи — но даже когда я думаю об этом, то начинаю сомневаться. Потому что я пришла к нему ребенком, непокорным и нескладным, куском глины, который он взял и бросил на гончарный круг и сформовал по собственному замыслу. Его цели стали моими, или, скорее, это мои цели стали его целями. Кто может сказать, какой бы я выросла, если бы осталась в Асвате? Да, строить подобные догадки — дело бесполезное и опасное. Мы сами делаем свой выбор, и только трусы отказываются брать на себя ответственность за последствия таких решений.

На следующее утро, одетая в ослепительно чистое свежее платье, с белой лентой, вплетенной в волосы, с безупречно накрашенным лицом, я постучала в дверь Гуи, и мне разрешили войти. Я послушно вошла, поклонилась, приветствуя его, поставила чернильницу в свою дощечку и потянулась за папирусом, что был приготовлен для меня на маленьком столике. Дверь во внутреннюю комнату была уже открыта, и на этот раз свет оттуда потоком лился в кабинет. Бросив оценивающий взгляд, Гуи дал мне знак проследовать туда.

— Положи свою дощечку на стол, — сказал он. — Твое первое задание будет заключаться в том, чтобы научиться распознавать содержимое этих склянок. Я буду показывать тебе их поочередно, зачитывая свойства трав. Ты запомнишь, что я тебе скажу, и на следующий день запишешь, что запомнила накануне. Так мы будем работать до тех пор, пока ты полностью не ознакомишься со всем этим.

Я кивнула, осторожно положила дощечку на холодную мраморную поверхность стола и стала ждать. Он достал банку с верхней полки и вынул пробку. Я вдохнула, наморщив нос, — аромат был очень резкий и свежий и мне понравился.

— Не бойся, — сказал он мне. — Как ты уже заметила, у этого растения очень сильный запах. Я прописываю вдыхать его больным, ослабленным давними недугами. Кроме того, его можно измельчать, разводить водой и пить — в этом случае оно излечивает желудочные расстройства. — Он вручил мне банку, и я вытащила из нее несколько длинных и тонких темно-коричневых стружек хрупкой коры. — Твоя мать наверняка нашла бы этому исключительно полезное применение, — заметил он, когда я осматривала коричневые завитки. — Но она никогда не смогла бы себе позволить это приобрести, потому что его привозят из одной варварской страны на краю земли. Оно называется корица.

Я вернула ему банку, и он подал мне большую коробку. Открыв ее, я увидела сморщенные и сплетенные корни. Снова запах был резкий, но слабее.

— Это тоже привозят издалека, — продолжал он. — Это корень кессо. Ты, конечно, знаешь о свойствах мака. Этот корень тоже может вызывать состояние сумеречного сна и притуплять боли. Цветки кессо можно сушить и заваривать как чай, он убивает в кишках ленточного червя. У меня сейчас нет цветков, чтобы показать тебе. Я жду караван, мне должны привезти еще несколько заказанных мною растений.

Я закрыла коробку и отдала ему. Он сунул мне охапку сухих листьев и рассмеялся.

— Листья ката — пояснил он. — Если я буду сурово наказывать тебя за какие-нибудь ошибки, которые неизбежны, в минуты печали замочи один из них и пожуй, когда он станет мягким. Но только один, дорогая Ту. Иначе он заставит тебя поверить, что ты можешь завоевать весь мир и улететь в руки Ра, катящегося по небу. И не ходи сюда за ним слишком часто, иначе, несмотря на все твое здоровье, без ката потом не сможешь радоваться жизни. На вот.

На этот раз у меня в руках оказался крошечный каменный пузырек, наполненный маслом без цвета и запаха.

— Масло ягод дикого можжевельника, — пояснил Гуи. — Любопытное масло. Следи, чтобы твои руки не дрожали, Ту, достаточно попадания одной капли на кожу, чтобы она стала пузыриться и гнить. Это одновременно и друг женщин, и страшная кара. В малых дозах оно вызывает месячные кровотечения. Женщины спрашивают его у меня через месяц-другой после какой-нибудь неосторожно проведенной ночи, о которой их мужья ничего не подозревают. Но взятое в достаточных количествах, чтобы, скажем, вызвать аборт, оно становится смертельным ядом. Судороги, зеленая рвота, невозможность мочиться и, наконец, удушье. Смерть наступает медленно. Агония может продолжаться несколько дней.

Внутренне содрогаясь, я вернула ему пузырек.

— Я сам не очищаю масло, — сказал он и поставил пузырек на полку. — Это занимает слишком много времени, и результаты не всегда хороши. Я покупаю его уже готовое. И мак я тоже покупаю уже истолченным в пудру. А это я выращиваю сам. Зловонный запах, верно? Это дурман. Вижу, ты с ним знакома. Твоя мать, несомненно, предупреждала тебя о том, насколько опасны его белые или пурпурные цветы. Это смертельный яд.

На протяжении урока я была сначала заинтригована, потом испытала сильное возбуждение, потом потрясение. Я не задавала вопросов. Я глубоко сосредоточилась на том, что мне предстояло запомнить: цвет и консистенция масел, порошков, корней и листьев, способы применения лекарств, безопасные и небезопасные дозы. Моя мать была бы очень счастлива узнать, чему я начала учиться, но я смотрела на полки и понимала, что ни одна деревенская повитуха никогда не смогла бы заполучить такие экзотические снадобья, которые хранились здесь.

Наконец Гуи налил в чашу воды из большой бутыли под столом и вручил мне блюдо с натроном.

— Вымой руки, — приказал он.

Когда я закончила, он сделал то же самое, потом наклонился и задул лампы. Я взяла свою дощечку, и мы вышли в кабинет. Солнечный свет показался мне чистым и прозрачным, я набрала побольше воздуха, внимательно глядя, как Гуи снова завязывает шнур на двери.

— Теперь, — сказал он, проходя к своему столу и усаживаясь в кресло, — пора подкрепиться. — Он хлопнул в ладоши, и тут же двойная дверь отворилась. Вошел Кенна и поклонился. В мою сторону он не смотрел. — Принеси пиво, холодного гуся и сухих лепешек, — сказал ему Гуи. — Если есть гранаты, которые не совсем ссохлись, их тоже принеси.

Кенна снова поклонился и ушел.

— Мастер, помогает ли тебе Кенна и твоей работе? — спросила я, напустив на себя простодушный вид.

Гуи покачал головой.

— Кенна натирает полы и отчищает стол, но ему не позволено прикасаться к лекарствам, — ответил он, проницательно взглянув на меня. — Он во всех отношениях прекрасный слуга, и я бы не хотел, чтобы он нечаянно отравился. Но не думай, что тебе можно задаваться, царевна либу, из-за того лишь, что тебе позволено то, что запрещено Кенне. Возможно, это потому, что я ценю его услуги больше, чем твои. Маленьких девочек легко заменить. А вот хорошо вышколенный, зрелый личный слуга с таким опытом, как у Кенны, — это большая редкость.

— Думаю, мне пора пожевать листик ката, — сказала я угрюмо, и он оглушительно рассмеялся:

— Нет, не стоит. Откупоривай чернила и приготовься слушать диктовку.

Я послушно взяла свою дощечку и опустилась на пол у его ног в извечной позе всех писцов. Я на самом деле не обиделась. Он хорошо меня знал, этот необычный человек; действительно, с моей стороны было довольно дерзко вообразить, будто мы понимаем друг друга. Мое обучение стоило ему больших неудобств и расходов, и, хотя я упорно подозревала, что истинная причина, побудившая его пойти на это, была далека от потребности в новом писце, я доверяла ему. Я осторожно положила новую блестящую дощечку себе на колени, откупорила чернила, открыла пенал и выбрала кисть. Теперь я ждала. Гуи устроился в кресле и сидел откинувшись, сложив руки на груди. Он взглянул на меня сверху вниз.

— Ты кое о чем забыла, — сказал он.

Я быстро окинула взглядом свои приготовления. Все было на месте. Лист папируса под рукой, такой мягкий, что его не нужно было шлифовать. Потом до меня дошло. Наклонив голову, я прошептала молитву Тоту, преисполненная чувства благодарности и гордости. Теперь я имела право произносить молитву писца. Я была истинной служанкой бога словесности. Завершив ее, я счастливо улыбнулась Гуи:

— Я исправилась, Мастер.

— Тогда начнем. «Его превосходительству Панауку, царскому писцу гарема владыки Обеих Земель, приветствие. Относительно кишечного расстройства госпожи Верет я посылаю через своего управляющего микстуру шалфея и мака. Госпожа Верет должна поститься три дня и принимать четыре раза в день по одному ро этой микстуры, заедая куском заплесневелого хлеба. Сообщите мне о результатах в конце недели. Что касается глаз маленького Тутмоса, продолжайте лечение, которое я назначил прежде, добавив рябиновой коры и мелового бальзама, чтобы впитывать гной и успокаивать зуд. Наденьте ему на руки перчатки, если он попытается чесаться. Относительно довольно опрометчивой просьбы царицы Туосрет, я понимаю так, что вы вынуждены ставить меня в известность о нуждах женщин царя. Однако я полагаю, что вы уже предостерегали ее, прежде чем передать мне ее просьбу. Скажите ей с наибольшим почтением, что я не могу исполнить ее просьбу, но буду ждать ее в любое время, когда ей будет удобно, чтобы обсудить любые проблемы, которые у неё могут возникнуть. Счет на оплату расходов за это врачевание и за мой совет будет направлен во дворец царскому казначею. Рукой моего писца Ту, ваш покорный слуга Гуи, прорицатель богов и мастер врачевания». — Он опустил руки. — Ты успеваешь, Ту? Дай мне взглянуть, что ты написала.

Я молча гордо вручила ему папирус.

Он кивнул:

— Хорошо. Аккуратно, и, я вижу, ты записала все правильно. Сделай свиток и отдай его Харшире, чтобы запечатал и отправил. Где же Кенна с нашей едой?

Слуга будто ждал этого вопроса, тут же раздался стук в дверь, и он вошел с подносом. Он поставил его на стол и удалился, не сказав ни слова. Я вдруг сильно проголодалась, и, когда Гуи пригласил, встала и начала отрывать себе кусок холодной гусятины.

— Кто такая царица Туосрет? — спросила я.

Гуи отхлебнул вина

— Не разговаривай с набитым ртом, — раздраженно оборвал он меня. — Это одна из младших цариц Рамзеса, из племени пелесетов. Рамзес привез ее с войны пять лет назад. — Взяв медный нож для фруктов, он аккуратно отрезал кусочек сморщенного граната и с отвращением осмотрел содержимое. — Она премиленькая малышка, но довольно глупа. Она родила Рамзесу дочь, и с тех пор он к ней не прикасался.

— Ты хочешь сказать, что он взял ее в плен? — Я подхватила оставленный гранат и начала вычерпывать его содержимое серебряной ложкой.

— Конечно, это я и имел в виду. Полагаю, ты думаешь, что это романтично. Рамзес победил в великой битве на суше и на море. Он взял три тысячи пленных, обратив их в рабов и раздарив своим сановникам и военачальникам. Плохо, что внутри страны он не действует столь же решительно и быстро. Если бы он рассматривал Египет как поле боя и соответственно планировал свои кампании, страна не находилась бы сейчас в таком упадке.

Я никак не отреагировала на его горькое замечание о политической несостоятельности фараона. К этому времени я уже много раз слышала в этом доме подобные высказывания. — Какая ужасная судьба! — воскликнула я, заинтересованная историей царицы, — Избежать смерти, быть спасенной с поля брани, притащиться в Египет в цепях и быть выбранной в жены для величайшего в мире правителя, это чудесно, — Произнося эту речь, я пыталась подцепить из граната последнее кислое зернышко. — Потом подарить ему маленькую царевну — и в награду за это быть отвергнутой и забытой в гареме! Это непростительно. В чем заключалась ее опрометчивая просьба, Мастер?

— Тебя это не касается, скандальный ребенок, — твердо сказал Гуи. — А что до ужасной судьбы, то разве может фараон регулярно обслуживать каждую из своих женщин? Их сотни в гареме. Едва ли Туосрет была отвергнута. Как царица она имеет собственные апартаменты, и как мать законнорожденной царевны она в любое время имеет прямой доступ к Могучему Быку. Она также наслаждается привилегиями высокого положения в иерархии гарема, потому что она царица, а не просто наложница.

— Как госпожа Верет?

— Как Верет. Неужели мысль о том, чтобы попасть в гарем Рамзеса, так отвратительна для тебя, Ту? — Он поднес к носу бокал с вином, вдыхая букет и насмешливо улыбаясь. — Мне казалось, что создание, которое так любит роскошь, как ты, должно бы завидовать ей. — Взгляд его налитых кровью глаз был непроницаем.

Я проглотила последнее гранатовое зернышко, ополоснула пальцы в чаше и задумалась. Мне вдруг пришло в голову, что один из немногих способов для крестьянской девушки перескочить бездну, отделяющую ее от благородных аристократов, и привлечь внимание сильных мира сего — это попасть в гарем.

— Не отвратительна, — решила я, — Но радоваться царской благосклонности, а потом быть изгнанной с его ложа мне было бы тяжело. Я бы хотела всегда быть самой красивой, самой избалованной, самой изнеженной. В самом деле, а что эти женщины делают целыми днями, если они не во дворце?

Гуи выпил вино и взял сухую лепешку. Он вертел и вертел ее в своих белых, тонких пальцах.

— Они сплетничают. Они пьют и едят. Они играют своими драгоценностями и заказывают новые платья. Слуги приносят им последние косметические средства и бальзамы. Некоторые из них, однако, не поддаются расслабляющему влиянию гарема. Они занимаются торговлей и другими делами. Они поддерживают в форме свое тело и занимают свой ум. Но эти женщины — исключение.

— Конечно, — медленно сказала я, — если женщина достаточно красива и умна, чтобы обратить на себя внимание фараона, то удержать его уже не составляет большого труда.

Гуи откусил от своей лепешки, медленно прожевал, потом откашлялся.

— О! — отозвался он. — Это главная трудность. Как ты думаешь, моя милая Ту, много ли найдется женщин, что столь же умны, сколь красивы? В гареме их можно сосчитать по пальцам одной руки. Великая царская супруга Аст-Амасарет именно из таких. Она, как и царица Туосрет, иноземка, сирийка, тоже приведена в Египет в цепях, как ты выразилась, после одной из кампаний Рамзеса. Она не более красива, чем Туосрет, но умна и коварна. Главная цель ее — предугадывать желания супруга, всячески ублажать его, изучить его слабые и сильные стороны. Рядом с царской супругой есть еще госпожа Обеих Земель — Аст, она наиболее могущественная женщина при дворе и в гареме. Она удерживает свое положение, проявляя постоянную бдительность и великую мудрость.

— Тогда почему она не сама Старшая жена, если она такая совершенная? — Я сердито взглянула на него, неясно почему раздраженная его словами.

Он ухмыльнулся.

— Потому что она не настолько умна или хитра, как Аст-Амасарет, — ответил он, — и потому что Аст — мать старшего сына фараона. Теперь, если ты насытилась и удовлетворила свое любопытство, мы продолжим занятия. Я сегодня свободен.

— Я бы хотела побывать в гареме, — сказала я без особой надежды, раскладывая на дощечке свои принадлежности. Можно мне как-нибудь пойти с тобой, Мастер, когда ты будешь помогать женщинам?

К моему великому удивлению и восторгу, он кивнул, потом обошел вокруг стола, взял мою голову двумя руками и поцеловал мои волосы.

— Я обещаю тебе, Ту, — ответил он спокойно, — что однажды возьму тебя с собой в гарем. Даю слово. — Он выпрямился. — Теперь, — оживленно продолжал он, — настало время тебе изучить мету — каналы, что начинаются у сердца. Их четыре для головы и для носа, четыре для ушей, шесть для рук, шесть для ног, четыре для печени, четыре для легких и селезенки, четыре для прямой кишки, два для яичек, два для мочевого пузыря. Они несут воздух, кровь, слизь, питание, семя, выделения. Закупорка крови или слизи может вызвать болезнь. Закупорка прямой кишки может затронуть конечности и даже само сердце. Мету также несет вехеду — вещества, что приносят боль. Ту, ты слушаешь? Я буду спрашивать тебя об этом завтра. Прекрати тратить зря мое время!

Вздохнув, я оставила мечтания и вернулась к своим обязанностям, стараясь не отвлекаться. Однажды я увижу гарем изнутри. Я была удовлетворена.

 

ГЛАВА 9

Две недели спустя я получила известие из дому и подарок на именины. Я развернула свиток и узнала твердый, убористый почерк Паари, но стиль письма озадачил меня. Заглянув в конец, я поняла, что ею диктовал отец, сердце у меня заколотилось, и я тут же уселась читать. «Приветствую тебя в день твоих именин, моя маленькая Ту! Сегодня на рассвете мы с Паари ходили в храм, чтобы возблагодарить Вепвавета за твое доброе здоровье и счастье. Надеюсь, что ты поступила так же. Наверное, ты будешь рада узнать, что твой покровитель сдержал слово. После недолгой болезни умер наш сосед, и ко мне перешло пять из его ароур. А три дня назад прибыл раб, которого обещал прислать прорицатель. Он не египтянин, из пленных макси, раньше он пас стада фараона в Дельте, поэтому, наверное, теперь не очень обрадовался, оказавшись в засушливом Асвате; он сильный и работает хорошо. Похоже, что твой Мастер действительно обладает даром предвидения. Мать чувствует себя хорошо и тоже шлет тебе приветствия. Паари больше не учится в школе, он теперь все время работает на жрецов. Я очень по тебе скучаю». Я отложила свиток, в глазах стояли слезы. Это были первые слова, что мне сказал отец, после его «прощай» там, на ладье Гуи; в каждой строке письма ощущался его спокойный, твердый характер.

Радуясь тому, что в моей семье теперь будет достаток, я развернула подарок. Это была маленькая резная фигурка Вепвавета, моего божества с головой волка; я прикасалась к ее гладким поверхностям и думала о том, сколько долгах часов отец вырезал ее, сидя на полу, при свете масляной лампы, как он бережно держал брусок своими большими руками, медленно и осторожно орудуя ножом и думая о своей дочери, которая так далеко. Множество слоев масла, втертых в дерево, придавали поверхности фигурки глянцевитый блеск и гладкость. Вепвавет будто настороженно застыл, навострив уши и приподняв свою прекрасную вытянутую морду, но глаза его смотрели на меня спокойно и уверенно. На нем была короткая юбка с безупречными складками. В одной руке он сжимал копье, а в другой меч. На груди красовались прекрасно вырезанные иероглифы «озаритель путей» — должно быть, отец затратил много времени, чтобы научиться у Паари писать эти слова. Может быть, Паари даже сидел рядом, когда отец вырезал их, поддерживая и помогая советом.

Я понимала, что эта фигурка, плод долгого кропотливого труда, служила проявлением самоотверженной любви, которой я, наверное, не заслуживала. Поставив Вепвавета на стол около своей кушетки, я опустилась на пол рядом с ним, шепча слова молитвы, которые должна была сказать богу в день своих именин, и умоляя защитить мою семью. Я была смиренна и пристыжена. Закончив молиться, я, взяв дощечку и папирус, написала письмо отцу, на этот раз слова мои были искренними и исходили из самого сердца. Несмотря на то что я теперь сама могла хорошо писать, я все равно должна была по понятным причинам диктовать свои письма Ани, но на этот раз ослушалась Гуи. Если он захочет, пусть прочтет письмо в моем присутствии, и затем свиток отправят на юг, мне безразлично. Я сама хотела бы отправиться на юг. Нет, я не отказывалась жить в этом доме, мне бы только еще хоть раз взглянул, в темные, властные глаза матери, ощутить сильные объятия отца, посидеть рядом с Паари рука в руке, глядя, как красное безмятежное солнце опускается за безбрежные дюны пустыни. Весь остаток дня это желание преследовало меня.

Я очень скоро освоила узлы, которыми Гуи обвязывал дверь своего внутреннего кабинета, и даже несколько узлов придумала сама. Он любил менять их раз в месяц. По моему мнению, это были излишние предосторожности, потому что в коридоре, у дверей внешнего кабинета, всегда стоял стражник и без меня и Гуи туда никто не смел входить, но Мастер не слушал моих возражений.

Я впитывала знания с огромной быстротой, но с большой осторожностью. Не хватало еще отравиться, достав с полки случайную банку или горшок. Каждый день Гуи скрупулезно экзаменовал меня на знание различных трав и порошков, о которых рассказывал мне накануне. Если я допускала ошибку, он снова повторял урок, но я редко ошибалась. Тренировки памяти с Кахой сослужили мне хорошую службу.

Медицину я изучала на таком высоком уровне, о котором моя мать могла только мечтать. Я усердно вырисовывала каналы мету в теле человека. Я перечисляла симптомы наличия вехеду. Я думала над ухеду, гниением, которое поражает как мужское, так и женское тело, вызывает болезни, проходя по каналам мету, и излечивается особыми каплями, целебными мазями, припарками и заклинаниями. Вскоре я стала понимать, почему Гуи прописывает женщинам из гарема или немногим своим пациентам те или иные лекарства, и иногда даже чувствовала себя так уверенно, что могла спрашивать объяснений, если была озадачена его рекомендациями.

К тому времени, когда снова пришел день нового года, первый день месяца тота, я уже могла достать с полки любой компонент по первому требованию Гуи, пока он орудовал каменным пестиком или выпаривал что-нибудь над пламенем горелки на своем всегда холодном на ощупь мраморном рабочем столе. Кроме того, что я подавала ему все необходимое, я еще должна была аккуратно записывать все, что он делал, а также взвешивать ингредиенты и записывать их количество.

Иногда Гуи отсутствовал, исполняя свой долг прорицателя в храмах или в местах поклонения прямо на улице, и тогда я проводила время в обществе Дисенк. Но однажды, ближе к концу месяца хоака, когда река снова превратила большую часть Египта в огромное бурое озеро и стало прохладнее, мне наконец было позволено работать самостоятельно. Когда я с дощечкой под мышкой явилась в кабинет и поклонилась, отмечая с упавшим сердцем, что Гуи уже с ног до головы закутан в льняные бинты, всегда скрывавшие его от солнца и презрительных взглядов толпы, он подвинул мне через стол связку папирусов.

— Пока меня не будет, ты можешь приготовить лекарства вот по этим рецептам, — сказал он небрежно. — С одним из них, что для главы маджаев Ментмоса, будь очень аккуратной. Там тяжелый случай кишечных глистов, и лекарство, что я разработал для него, включает порошок рвотного ореха. Ты должна будешь сама растолочь семена. Надень перчатки и закрой льняной повязкой рот и нос. В готовый раствор добавь не больше одной десятой ро порошка.

Он поднял забинтованную руку и убрал под капюшон выбившуюся прядь белых волос, и меня вдруг охватила волна любви и жалости. Положив дощечку на стол, я подбежала к нему и прижалась щекой к его руке, потом подняла взгляд. Из глубины капюшона блеснули красные глаза. Все лицо его было скрыто.

— Ты красивее многих других, что могут открыто разгуливать под солнцем, выпалила я.

Он замер на мгновение. Потом издал невнятный звук: то ли смешок, то ли стон — я не поняла, потому что мне не видно было его лица, — мягко высвободил руку и выскользнул на комнаты. С дрожащими руками я повернулась к завязанному узлом шнуру на внутренней двери. «Ту, ты неуклюжая девчонка, — побранила я себя вслух, возясь с узлами. — Ты выставила себя дурой». Дверь распахнулась. Я взяла дощечку и папирус и вошла в полную темноту.

Теперь я наслаждалась полной свободой и одиночеством среди необычных ароматов. Я зажгла лампы, закрыла дверь и достала с полки первый компонент рецепта Гуи; такой легкости я не испытывала с тех пор, как мать отпускала меня после целого дня неустанной работы и я, босая, бежала на берег реки. В доме все знали, что в отсутствие Мастера в его кабинеты входить запрещено. Никто не мог добраться до меня, даже Дисенк. Только Харшира имел право войти, и то лишь во внешний кабинет. Я пользовалась привилегией. Я была важной персоной. А лучше всего то, что я могла позволить себе удовольствие взвешивать, отмерять, смешивать порошки и наливать жидкости; я сознавала, что в этот момент в моих руках власть над жизнью и смертью.

Однако я забыла о Кенне. Был шестой день тиби и один из новоучрежденных фараоном праздников Амона. Гуи отправился по дворец. По принятому обычаю во время торжеств, посвященных богам, слуги не работали. В доме было тихо. Я открыла дверь во внутренний кабинет — священное место своего уединения — и как раз зажигала лампу, когда услышала, что закрылась внешняя дверь. Мое сердце упало. Гуи вернулся слишком рано. Уверенно шагнув в поток света, что лился из большого кабинета, я лицом к лицу столкнулась с Кенной. У него в руках был веник, несколько тряпок и кувшин с горячей водой, над которым струился пар. Казалось, он не удивился, увидев меня, но и не поздоровался со мной. С напряженным лицом и поджатыми губами он прошмыгнул мимо меня и толкнул внутреннюю дверь. Я бросилась за ним. — Что ты делаешь? — накинулась я на него.

С оскорбительной неспешностью он поставил кувшин на мраморную столешницу, побросал тряпки на пол и медленно обернулся с веником в руках.

— Я пришел убирать, это очевидно, — холодно ответил он.

— Тебе нельзя входить сюда в отсутствие Мастера, даже если здесь нахожусь я.

— Мне — можно. Я могу убирать в любое время, когда открыта лекарственная комната. — Он кивнул на дверь. — Как ты видишь, сейчас она открыта. Ты сама развязала узлы. Следовательно, я могу убирать. — Его едкий тон приводил меня

— Не смей разговаривать со мной как с ребенком! — резко сказала я. — У меня сегодня много работы, я готовлю лекарства по предписанным Мастером рецептам. Я не хочу, чтобы ты мешал мне. Убирайся!

— Я не нуждаюсь в твоем позволении, чтобы выполнять свои обязанности. Я буду работать, не приближаясь к тебе, моя царевна. — Последние слова он произнес с неприкрытым сарказмом.

Я пристально смотрела на него, борясь с внезапно нахлынувшим отвращением, которое ему всегда удавалось вызвать во мне, и вдруг у меня в сознании всплыли мои тревожные сны о нем, от которых меня бросало в жар. Кенна, голый Кенна, съежившийся у моих ног, с исполосованными моим кнутом плечами. Пройдя мимо него, я подняла кувшин, вынесла его и поставила на стол Гуи. Вернувшись, я собрала тряпки и вышвырнула их тоже. Одну за другой я задула лампы. Потом ухватилась за край двери и начала закрывать ее. Наши лица были очень близко.

— Я решила не работать сегодня, — сладко пропела я. — Тебе придется прийти еще раз. Когда здесь будет Гуи.

Он улыбнулся, но его глаза оставались холодными.

— Не смей богохульно касаться его имени своим маленьким грязным ртом, простолюдинка, — тихо сказал он. — Ты заносчивая, наглая и самовлюбленная. Более того, ты вообразила себя намного более важной персоной, чем ты есть на самом деле. Я обязательно пойду к Харшире и скажу ему, что ты строишь мелкие козни и нарочно мешаешь порядку, установленному в этом доме. Тогда и посмотрим, чье слово имеет больший вес.

Я не пошевелилась. Яростно вцепившись пальцами в дверь, я напряженно размышляла, все сильнее сжимая край деревянной панели. Разумеется, он был прав. Здесь я не имела власти, и глупо было усиливать эту вражду. Гуи не станет беспокоиться по таким пустякам, а Харшира грозно вызовет меня к себе и будет ужасно браниться. Я не хотела уступать этому мерзкому самоуверенному типу. Придвинувшись к нему почти вплотную, я прошипела:

— Ты ведь любишь Гуи, верно? Безумно и безнадежно, и исступленно ревнуешь его ко мне, потому что, хотя ты и прикасаешься к его телу, моешь и одеваешь его, снимаешь с него обувь и откидываешь его простыни, ты не можешь разделять его мысли. Только мне, единственной, известно, о чем он думает. И я единственная, с кем он говорит о своей работе.

Это было жестоко, жестоко и совершенно бесполезно, но мной двигала моя собственная неосознанная ревность. Я хотела обладать Гуи сама, не только работать с ним в приятном уединении комнаты, где хранились травы, но делать для него все то, что было во власти Кенны. Я видела, как затрепетали его ноздри, как от ненависти сузились глаза, и я поняла, что не ошиблась.

Мое сердце наполнилось мрачным ликованием, пальцы расслабились, и я припала к нему всем телом, которое вдруг стало гибким и податливым, будто расплавилось. Мой рот сам нашел его губы, прежде чем я успела понять, что делаю. Я чувствовала, что он оцепенел от неожиданности, его губы были твердыми под моими губами, но потом они затрепетали и раскрылись, и тут же неистовая горячая волна прокатилась но моему телу, обжигая низ живота и пах. Вырываясь, он больно укусил меня и яростно оттолкнул. Я вскрикнула, отшатнулась, натолкнувшись на стол и прижала руки к дрожащим губам, а он схватил одну из своих тряпок и вытер свой рот. Его трясло.

— Ты порочная маленькая дрянь, — прошептал он. — Так ты думаешь, что разделяешь с ним его работу, да? Да ты и понятия не имеешь, в чем действительно состоит его работа. А что до его мыслей, не обманывай себя. Они глубоки и неведомы и очень далеки от всего, что могла бы себе вообразить самодовольная блудница вроде тебя. — Он шагнул ко мне, и я отпрянула, решив, что он собирается ударить меня, но он начал собирать свои причиндалы. — Я служу ему дольше, чем ты живешь на свете, — продолжал он с презрением, — и я останусь здесь еще долго после тебя, потому что семя разложения уже пустило ростки в твоем теле, дитя Сета. Одевайся в тонкий лен сколько угодно. Крась лицо и ходи с напыщенным видом. Ты все равно останешься вульгарной маленькой крестьянкой, и никакое волшебство по всем Египте не прибавит твоей крови и капли благородства.

— Ревнивец! — крикнула я, губа у меня уже распухала.

Он имел наглость снова улыбнуться.

— Нет, Ту, мое отвращение к тебе — это не ревность, — выходя из комнаты, бросил он через плечо. — На тебя я не стал бы растрачивать даже такие примитивные и низкие чувства.

— Это ревность! Конечно ревность! — яростно выкрикнула я, когда дверь за ним уже закрылась. — Ты не смеешь говорить со мной так! — Я была помощницей Мастера, а он всего лишь жалким слугой, уборщиком.

Быстро подойдя к внутренней двери, я резко закрыла ее, начала затягивать замысловатые узлы шнура и вдруг совершенно успокоилась. Руки перестали дрожать. Дыхание выровнялось. Я вдруг ясно поняла, что у меня на губах остались следы его зубов. Нужно будет сказать Дисенк, что я поскользнулась и ударилась о край кресла. Гуи я скажу то же самое, но что ему скажет Кенна? Станет ли он жаловаться на меня? Скажет ли он Мастеру правду и поверит ли тот ему? Как много я значу в жизни Гуи и как сильна его привязанность ко мне? Много ли неприятностей может Кенна доставить мне сейчас и в будущем, если станет лить яд в уши Гуи?

Яд.

С узлами было покончено, спутанные концы шнура висели на полированной панели двери. Я смотрела на них невидящими глазами, осторожно трогая пальцами свой пораненный рот. Я повела себя отвратительно, подстрекая Кенну. Я была не в состоянии контролировать себя, но, с другой стороны, я получила хороший урок и поклялась, что впредь всегда буду контролировать свои эмоции и ничего подобного больше не повторится. Никогда. Одного раза достаточно. Лучше бы я сама укусила себя за губу и молчала, чего бы мне это ни стоило, но было слишком поздно что-либо изменить. Я сама себе навредила. Кенна был теперь моим злейшим врагам, способным настраивать против меня Гуи незаметно, вдали от посторонних глаз и ушей. Поэтому один из нас должен уйти, и это буду не я. В глубокой задумчивости я направилась в свою комнату.

Дисенк в ужасе вскрикнула при виде моего легкого увечья, всплеснула ручками и немедленно послала за соленой водой и куском сырого мяса. Потом она осторожно, со знанием дела, омыла припухлости и заставила меня сидеть, прикладывая мясо к губам, пока опухоль не спала. После этого она намазала мне губы медом. Я едва ли сознавала, что она делает. Мой мозг лихорадочно работал, я мысленно перебирала отравляющие порошки из запаса Гуи. Возможно, болиголов. Листик болиголова, брошенный в салат Кенне, вызовет у него слабость в ногах, и он не сможет нормально ходить. Его зрение тоже ослабеет и сердце будет биться неровно. Преимущество болиголова было в том, что его симптомы начинают проявляться только через час или более после приема, но, хотя Гуи и научил меня свойствам ядовитых растений, он не сказал, в каких количествах их нужно использовать. Если дать слишком много, Кенна может умереть. Если слишком мало, он поправится через день-другой и вернется к Мастеру. Корни болиголова, собранные весной, были безвредны, но что значит «безвредны» — они совсем не подействуют или вызовут только легкое недомогание? Освежающее питье, приготовленное из листьев дурмана? Гуи включил в один из своих рецептов совсем небольшое количество дурмана. Но поскольку ядовитые свойства дурмана известны каждому врачевателю в Египте, Мастер почти наверняка распознает болезнь Кенны. Рвотный орех? Это наиболее опасный яд из всех, что имелись на полках кабинета, умереть можно только от одного запаха, он убивает даже при попадании на кожу. Гуи описывал мне его действие в ужасающих подробностях. Если но глупости я допущу оплошность, то смерть неизбежна. Но в очень маленьких лекарственных дозах он не действует вообще, и невозможно использовать для лечения болезней некое среднее количество. Этот яд либо убивал, либо не оказывал вообще никакого действия.

Пока Дисенк осматривала мои губы, причем выражение ее совершенного лица было так серьезно, будто я лишилась зуба и останусь безобразной на всю жизнь, я просчитывала возможности и отметала одну за другой. Олеандр действовал слишком быстро. Винные ягоды нужно жевать. Мед из азалии — возможно, только где его взять? Мои мозги уже стали такими же горячими, распухшими, как и губы, и в конце концов я отбросила все мысли о Кенне. Пришло время подумать, что делать: возможно, пройдет не один день, прежде чем язвительные слова Кенны — а я была уверена, что он их исторгнет, — дойдут до ушей и сознания Гуи. Если Гуи вообще воспримет их серьезно. Возможно, Мастер резко оборвет слугу и отправит его жаловаться главному управляющему. Но возможно, Кенна был прав и мои позиции здесь менее прочны, чем я себе представляла. Все это было очень трудно. Я вздохнула, и Дисенк спросила встревоженно:

— Сильно болит, Ту?

Я покачала головой. Настоящая боль была у меня внутри. Порочная дрянь. Самодовольная блудница. Простолюдинка, самоуверенная, тщеславная, самовлюбленная. Это все обо мне? Конечно нет. Кенна просто кричал от боли, которая жгла и меня. Отстранившись от легких прикосновений Дисенк, я сказала, что мне нужно поплавать, мы вместе вышли в сад, и я забылась в объятиях воды, а она сидела у края бассейна и смотрела на меня.

В конце концов все оказалось проще, чем я думала. Раз в неделю Кенна появлялся во внутреннем кабинете с уборкой и орудовал веником и тряпками вокруг нас; я в это время записывала то, что диктовал мне Гуи, или подавала ему составляющие для приготовления лекарств, пока он работал, склоняясь над перемазанными чашами и склянками. Гуи, привыкший к установленному распорядку, едва замечал его, но я пристально следила за Кенной. Я заметила, что во время работы Кенна часто прерывался и посылал раба за пивом. Чашку с пивом он ставил на стол во внешнем кабинете, чтобы попить, когда почувствует жажду. Так было не всегда, но чаще всего он заканчивал работу, вытирая пот со лба и шеи, подходил к столу и быстро осушал свою чашку. Потом он собирал свои принадлежности, забирал чашку и уходил. Он всегда заканчивал работу намного раньше, чем мы с Гуи, и уходил так же тихо, как и приходил. После долгих размышлении о том, как отомстить Кенне, я остановилась на яблоке любви. Гуи выращивал его наряду с несколькими другими полезными растениями в дальнем углу своего имения; участок, разумеется, тщательно охранялся. Мне еще ни разу не приходилось использовать его в рецептах, но Гуи рассказывал, что это хорошее снотворное для тех случаев, когда больного нужно разрезать. Он также иногда давал его женщинам, страдавшим бесплодием, наверное, потому, что его странный корень но форме напоминал пенис. Я взяла корень голыми руками, и моя кожа покрылась безобразной сыпью, что сильно испугало Дисенк. Зрелые плоды этого растения можно было безопасно употреблять, в пищу. Неспелые были ядовиты. Что мне в них больше всего нравилось, однако, — это то, что в дозах, чуть превышающих безопасные, он мог вызывать рвоту и понос. Мысль причинить Кенне такие неудобства вызвала у меня улыбку. Когда он начнет поправляться, я дам ему еще и буду продолжать до тех пор, пока его, вконец ослабевшего, не отправят восвояси, потому что он не сможет справляться со своими обязанностями личного слуги Гуи.

Тем не менее моя задача была непроста. Я собиралась скормить яблоко любви Кенне с пивом, за которым он обычно посылал. Значит, я не смогу использовать твердые части растения, иначе это будет заметно. Но он должен был выпить свою чашу возмездия. Значит, нужно истолочь сухие стебли и несколько листьев, настоять порошок в воде и уже эту воду добавлять в пиво. Я не представляла, какое количество настоя мне потребуется, и не могла придумать, как это проверить.

Раздобыть стебель и листья было нетрудно. Дня два в неделю Гуи проводил в городе или в храмах, и я трудилась в благостном одиночестве. Поэтому я просто достала то, что мне было нужно, из соответствующей банки, истолкла в ступке пестиком и пересыпала содержимое в отдельную посуду, которую наполнила водой и спрятала за другую запечатанную банку на самую высокую полку. Я не знала, как долго должно настаиваться мое снадобье, но решила, что недели будет достаточно. Кроме того, я боялась, что, если оставлю его дольше, Гуи обнаружит мои тайник и мне придется как-то объяснять его существование. Ночь за ночью мне снилось, будто я вхожу в кабинет и вижу, что моя банка пропала, что Кенна все узнал и собирается показать ее Мастеру, вижу, что Гуи стоит и угрюмо держит ее в руках, а я спешу начать работу. Дважды в течение этой недели я получала замечания от Гуи за то, что не могла сосредоточиться на работе. Все мое внимание было приковано к банке, скрытой в укромном месте.

Мне было так страшно, что я уже хотела достать свою настойку и выбросить ее, когда однажды утром меня встретил раздраженный Гуи.

— Я прямо сейчас должен отправляться во дворец, — сказал он. — Заболела великая госпожа Тий-Меренаст. Я мало чем могу ей помочь. Она очень стара, и у нее слабое сердце. Пока меня не будет, найди ее свиток и приготовь лекарство но тому рецепту, что там записан. Это перец, корень кессо, мак и капля сока олеандра, если я не ошибаюсь. — Он задержался в дверях, обернулся и пристально посмотрел на меня, — Ты не заболела, Ту? — вдруг спросил он. — У тебя темные круги под глазами. Или это Небнефер слишком сильно нагружает тебя?

— Нет, Мастер, просто плохо спала в последнее время, — искренне ответила я.

— Попостись три дня и потом еще три дня не ешь мяса, — сказал он. — Я скажу об этом Дисенк, на случай, если ты попытаешься ослушаться моего совета.

Он рассеянно улыбнулся и вышел. Направляясь за ящиком со свитками во внешний кабинет, я слышала, как он вызвал стажа и носилки.

Я без труда нашла рекомендации касательно лечения матери фараона и, оставив соответствующий ящик открытым на столе и захватив свиток с собой, развязала шнур на двери внутреннего кабинета и вошла туда. Я зажгла лампы и начала собирать все необходимое. Распечатывая свежий горшок с тертым кессо, я услышала движение во внешнем кабинете, и сердце у меня заколотилось. Конечно, это был Кенна. Я чувствовала, как он вошел и остановился у меня за спиной; стараясь унять дрожь в руках, я взяла маленькую мерную ложечку. Я не оглядывалась.

— Его срочно вызвали, — сказала я, опустив вежливые приветствия. — Можешь убирать, если хочешь.

— Как мило с твоей стороны, моя царевна, — ответил он с нескрываемым сарказмом, — Благодарю тебя за твое царское позволение.

Я стиснула зубы, чтобы не сорваться и не озвучить не менее язвительный ответ, который молниеносно созрел у меня в голове, и продолжала работать. Приготовление лекарства для важной царственной особы требовало всего моего внимания. Я слышала, как Кенна вернулся в коридор и крикнул, чтобы ему принесли пива. У меня внутри все тревожно сжалось, но внешне я была совершенно спокойна и сосредоточенна. Я отмерила порошки в правильных пропорциях, смешала их и пересыпала в банку. Потом запечатала банку кусочком нагретого воска. Моя рука была тверда по-прежнему. Кенна с веником выписывал вокруг меня фигуры вражеского танца Потом он вышел и вернулся с чашей горячей воды, поставил ее на пол у моих ног, бросив туда свои тряпки. Я потянулась за своей банкой. Кенна стоял на четвереньках, посыпая пол натроном. Я распечатала банку. В нос ударил отвратительный, гнилостный запах, вода в банке была бурого цвета. Кенна ничего не заметил. Теперь он оттирал плиты на полу, растворяющийся натрон слабо поскрипывал под его мокрой тряпкой. Я взяла свиток Тий-Меренаст и свою банку и вышла во внешний кабинет. Пиво уже принесли. Оно стояло на столе, прозрачно чистое, прохладное, зовущее утолить жажду. Я оглянулась. Мне были видны прикрытые белой тканью ягодицы Кенны. Его плечи ритмично двигались. Сдерживая дыхание, я стала выливать в пиво содержимое банки. На миг я задумалась, когда остановиться. Половину? Три четверти? Но это ведь была всего лишь водная настойка, и мне не хотелось, чтобы все хлопоты и мои беспокойные ночи, и паника, что охватила меня сейчас, оказались напрасными. Я вылила все содержимое банки. Осадок на дне ее был черный и маслянистый.

Быстро поставив банку в открытый ящик, стоявший рядом с пивом, я заметила, что все еще задерживаю дыхание; свиток я сунула туда же и, закрыв ящик крышкой, взяла его и отошла к дальней стене кабинета Кенна вошел, когда я ставила ящик на место. Ноги у меня подкашивались, я прошла мимо него во внутренний кабинет, рискуя споткнуться, но он уже поднимал чашку и даже не взглянул на меня. Сердце у меня бешено колотилось, я изо всех сил прижимала кулак к груди, стараясь не смотреть в его сторону.

Я начала наугад собирать с полок банки и бутылочки, мне было слышно, как он с резким выдохом поставил чашку на стол. О боги, лихорадочно твердила я. Что я натворила? Он вернулся. Вот он опустился на колени позади меня, и на одно ужасное мгновение мне показалось, что я допустила ошибку и он умрет прямо сейчас, но он собрал свои тряпки и возобновил неспешное кружение по полу. Я замерла, пальцы застыли среди беспорядочного многообразия банок с трапами и тиглей, которыми я заставила весь стол. Потом я осознала, что он стоит рядом со мной.

Я оцепенело отодвинулась в сторону, а он поставил чашу с водой на столешницу, окунул в нее новую тряпку, добавил натрона и начал ожесточенно раздвигать мои банки. В какой-то момент я увидела, что он прервал работу и нахмурился. Но потом он продолжил тереть и наконец закончил. Наградив меня холодным взглядом, он забрал чашу и ушел.

Я слышала, как он собирал свои вещи, но не могла пошевелиться. Меня сковал такой жуткий страх, которого я никогда не испытывала прежде, но под этим страхом струился тоненький ручеек возбуждения. Забрал ли он чашку? Внешняя дверь закрылась, и я побежала посмотреть. Чашки не было, на полированном столе Гуи остался только мокрый круг. Я вытерла его краем платья, потом достала из ящика свою банку, добавила воды из бутыли под столом, разболтала, взобралась на кресло Гуи и выплеснула содержимое из окна. Это было глупо, я знала, но у всех выходов стояли стражники или смотрители, а я не хотела рисковать, не хотела, чтоб в тот день меня кого-нибудь видел со странной банкой в руках.

Заставляя себя сохранять спокойствие, я поставила все банки обратно на полки, оставила приготовленное лекарство на видном месте на столе, потом, задув лампы, удалилась. Я сделала это. Это было ужасно, но на удивление легко. Возможно, Кенна как раз сейчас начинает чувствовать тошноту, усталость, ему хочется прилечь. Если у меня все получилось, то теперь его злобную физиономию я увижу не раньше чем через неделю, а то и через две. Взбегая наверх по лестнице в свою комнату, я улыбалась.

К тому времени, как на закате вернулся Гуи, Кенна был уже очень слаб. Вторую половину дня я провела, упражняясь в игре на лютне; я была необычайно прилежна и даже попыталась сочинить собственную песню. Я бы предпочла обучаться сложным, чувственным ритмам барабана, но барабанщиками традиционно были мужчины, и Харшира отказал мне в моей просьбе. Пощипывая струны, я чувствовала себя воплощенной добродетелью. Может быть, Кенна и заболеет но моей вине, но разве в душе я не была хорошей девочкой, послушной и трудолюбивой? Уходя, учительница музыки похвалила меня за настойчивость, а Дисенк попросила спеть новую песню еще раз.

Передо мной уже стоял соблазнительный ужин: жареная рыба с пахнущим кориандром луком-пореем и горохом, когда раздался повелительный стук в дверь. Дисенк пошла открывать. Харшира заглянул в комнату и поманил меня.

— Мастер послал за тобой, — сказал он. — Тебе нужно немедленно явиться к нему.

— Что случилось? — спросила я. Мне не нужно было притворяться встревоженной. При виде его мрачного лица меня пронзил страх.

— Поторапливайся! — приказал он, и я встала из-за стола. Он закрыл за мной дверь и зашагал но галерее, где уже сгущались ночные тени.

— Я не успела надеть сандалии, — промямлила я, желая вновь обрести спокойствие, желая услышать его голос, ибо глубоко в душе уже знала, куда мы идем и зачем.

— Это не важно, — громыхнул он через плечо.

Оказавшись у подножия лестницы, мы прошли прямо к одной из дверей напротив нее. Харшира открыл дверь, указав жестом, что я должна войти, потом закрыл ее. Он не последовал за мной.

Первое, что меня поразило, было зловоние: омерзительные, первобытные, удушающие миазмы рвотных масс и фекалий, запах ужаса и смерти. Я задохнулась и остановилась на миг, заставляя себя привыкнуть к запаху. Я бывала с матерью в зловонных лачугах больных, но здесь это было иначе. Здесь ужас был осязаемый, он заползал в меня, смешиваясь с запахами тела и легким дымом от полудюжины горевших ламп. С ужасом я тоже попыталась справиться, усилием воли загоняя его подальше и осматриваясь.

Комната была такого же размера, как моя, но казалась очень тесной. На полу валялась груда грязных простыней. Рядом стоял большой таз с грязной водой, в котором плавала тряпка. Двое рабов бесшумно суетились вокруг дивана посреди комнаты, осторожно расправляя свежие простыни под лежавшим там человеком, очертания его едва угадывались в полутьме. Гуи сидел на низкой скамеечке спиной ко мне, и меня поразило, что на нем не было ничего, кроме простой набедренной повязки. Его неубранные белые волосы растрепались по спине, на коже блестели струйки пота. Стол рядом с ним был заставлен банками и склянками.

В дальнем углу стоял, раскачиваясь, жрец, тусклый желтый свет скользил по бритому черепу. В вытянутой руке жрец держал курильницу. Безукоризненная белизна ленты, что лежала на его безволосой груди, и тончайший лен его юбки казались совершенно неуместными среди царившего вокруг беспорядка. Жрец нараспев читал молитву, и его монотонный голос наконец вывел меня из глубокого оцепенения.

— Я знаю, что заклинания, сплетенные всемогущим, чтобы развеять чары бога… наказать обвинителя, хозяина тех… кто позволил разложению проникнуть в мою плоть… — Его глаза были закрыты.

Клубы фимиама лениво колыхались в воздухе, но его аромат заглушался зловонием.

Слова били по мне, как тяжелые молоты. Это сделала я. Все это чудовищное действо происходит всецело но моей вине. Я была тем обвинителем, тем, кто позволил разложению проникнуть в ранимую плоть Кенны.

— Голова, плечи, тело, руки, ноги… — продолжал перечислять жрец пораженные члены, пытаясь обязать богов исцелить слугу Гуи.

Я растерялась как ребенок, который бродил себе по отмелям и забавлялся с бездонной темнотой, а его схватили и утянули туда, где нет больше места желаниям.

Нет! Я встрепенулась так отчаянно, что мне показалось, будто у меня вырвался пронзительный крик и эхом прокатился вдоль стен. Меня не утянули! Я прыгнула сама, я нырнула, я с ликованием и по собственной воле покинула мелководье!

— …Я принадлежу Ра, — нараспев говорил жрец обличительным тоном. — И сказал он: «Я тот, кто будет оберегать страждущего от врагов…»

Я призвала всю свою храбрость до последнего ро и неуверенно шагнула к Гуи.

Гуи едва взглянул на меня. Лицо у него было бледное и напряженное; он что-то взболтал в чашке и потянулся за соломинкой.

— Приподними ему плечи и поддержи голову, — резко приказал Гуи. — Эти идиоты неповоротливы и только мучат его.

Я поспешила выполнить его указание и, обойдя вокруг дивана, осторожно присела на край рядом с влажной подушкой. Кенна был весь липкий. Я осторожно приподняла безвольную голову, приняв на грудь вес верхней части его тела, и старалась держать ее неподвижно, пока Гуи вставлял соломинку ему в рот. Я ощущала его дыхание, зловонное и горячее. Он стонал и пытался вырваться, но я удерживала его, потрясенная тем, как мало усилий для этого требовалось. «Доза оказалась чересчур большой, — пронеслось у меня в голове. — В следующий раз нужно будет наливать ему поменьше. В следующий раз…»

— Что с ним? — шепотом спросила я.

Он крепко держал чашку у покрытых пеной губ Кенны и нежно поглаживал его лоб осторожными движениями, как встревоженный отец.

— Не знаю, — ответил он рассеянно, все его внимание было приковано к Кенне. — Сначала я решил, что он съел какую-нибудь тухлятину, но симптомы другие. Похоже на яд. Давай же, преданный мой, — подбадривал он. — Постарайся выпить. Ты обязан выздороветь, потому что никто не сможет заботиться обо мне так, как ты.

Кенна застонал. Его грудь поднималась и опускалась. Я почувствовала, что он глотнул один раз, два, потом снова застонал, по телу прошла судорожная волна, и его вырвало на руки Гуи. Тотчас же подоспели рабы с чистой водой. Гуи откинулся назад, и Кенна обмяк на моей груди, уткнувшись щекой мне в шею.

— Что ты даешь ему? — спросила я.

Он задыхался, как загнанное животное, и его болезненное дыхание обжигало мне кожу и горячило кровь. Мне захотелось оттолкнуть его.

— В первую очередь я прочистил его кишечник дуррой и черной ольхой, — сказал Гуи. Теперь он держал руку Кенны, успокаивающе поглаживая большим пальцем выступающие костяшки кисти. — Но когда я понял, что это что-то более серьезное, чем несвежая еда, я попытался успокоить его кишки чесноком и шафраном в козьем молоке. Вряд ли можно сделать что-либо еще, — Теперь он смотрел прямо на меня. — Твое мнение?

Я спокойно встретила взгляд Гуи и не отвела глаз; это стоило больших усилий, но я знала, что на моем лице ничего не отразилось.

— Это, должно быть, ухеду, что попала с плохой едой или питьем, Мастер, — сказала я осипшим голосом, — Что это еще может быть?

Несколько долгах мгновений он вглядывался в мои глаза.

— Действительно, что? — согласился он сухо.

Я изо всех сил старалась не опустить глаза, с ужасом думая о том, что он не только врачеватель, но и прорицатель, но тут Кенна начал стонать и корчиться. Я крепко держала Кенну, его голова моталась туда-сюда. Гуи щелкнул пальцами, и рабы тут же склонились с чашей и полотном. Гуи осторожно обтер посеревшее лицо своего слуги. Я почувствовала, что Кенна силится заговорить.

Мышцы его груди напряглись, потом снова расслабились, еще раз напряглись, и я тоже начала напрягаться, потому что теперь мне хотелось прикрыть его рот ладонью. Могло ли его сознание оставаться ясным в столь тяжелом состоянии? Мог ли он сделать вывод о причине своей болезни? Он повернул голову к Гуи, и его пальцы ожили, царапая кожу Мастера.

— Горькое, — хрипло прошептал он. — Горькое.

По его телу прокатилась волна судорог, и он обмяк у меня на руках. Гуи тут же принял его у меня и уложил на постель.

— Он потерял сознание, — коротко пояснил он. — Это хорошо. Его не будет тошнить, и он не будет чувствовать боли. — Гуи устало поднялся. — Сядь на скамейку и присмотри за ним, — приказал он. — Я хочу допросить слуг и тщательно проверить, что он ел и пил сегодня. Ты посмотришь за ним, Ту?

Я кивнула, обошла вокруг дивана и опустилась на скамейку, с которой Гуи только что поднялся.

— Он приходил убирать комнату, когда я готовила лекарство для царицы, — сказала я. — Все было как всегда.

Я внимательно следила за бесчувственным телом Кенны и слышала, как Мастер прошагал по комнате. Дверь закрылась.

— …Я один из тех, кто по поле бога должен жить… — нараспев читал жрец.

Мне стало очень холодно. За моей спиной рабы убирали испачканные простыни и тазы с грязной водой. Вдруг свет стал ярче, почти погас, потом вновь загорелся ровно — это один из них прошел мимо, подрезая фитили на лампах. Меня начал бить озноб. Кенна часто и неглубоко дышал, постанывая при каждом выдохе. Все во мне застыло. Я обхватила руками колени, свесила голову и ждала.

Долгое время спустя вернулся Гуи, он тихо вошел, подтащил себе кресло с другой стороны дивана и наклонился над смятыми простынями, положив руку на тело Кенны. Медленно тянулись часы. Иногда Гуи произносил слова, которые я не могла разобрать, возможно, молитвы или какие-нибудь сильные заклинания, и один раз он вздохнул и прикоснулся к щеке Кенны. Реакции не было. Тогда он взял острую булавку и стал колоть ею предплечье Кенны, потом шею, потом стащил с него покрывало, обнажив плоский живот, и проткнул кожу там, но Кенна не реагировал на боль.

Гуи выпрямился, и наступила зловещая тишина, нарушаемая лишь тихими звуками затрудненного дыхания. Я перестала дрожать, но теперь мне казалось, что мои руки и ноги сделаны из алебастра, и пошевелить ими стоило неимоверных усилий. Я закрыла глаза.

Когда первый утренний свет начал теснить бледнеющее пламя ламп, Кенна умер. Очень тихо. Его хриплое дыхание просто остановилось, и сразу же всю комнату заполнило чувство освобождения и облегчения. Гуи поднялся, вглядываясь в спокойное лицо. Потом он положил руку на неподвижную грудь Кенны и сосредоточенно замер, потом его плечи резко опустились. Взмахом руки он заставил жреца замолчать.

— Это конец, — сказал он. — Харшира!

Потрясенная, я обернулась. Главный управляющий стоял прямо в дверях.

— Вызови жрецов-бальзамировщиков, его нужно отнести в Дом Смерти. Потом объяви по всему дому, что мы будем соблюдать траур семьдесят дней. У него не было семьи, и, кроме нас, его некому оплакать. Ту, пойдем со мной.

Я вскочила и поспешила повиноваться. От долгой неподвижности мои члены занемели. Пройдя вслед за Гуи в смежную дверь и закрыв ее за собой, я оказалась в огромной, полной воздуха комнате.

Посредине возвышалось искусно сделанное ложе с разбросанными по нему подушками. Пол был выложен идеально чистой фаянсовой плиткой, синей и блестящей. Стены от пола до потолка были расписаны фресками в сочных и ярких тонах: пурпурных, синих, желтых, белых и черных: на картинах пестрели изображения виноградных лоз, цветов, рыб, болотных птиц, песчаных дюн и зарослей папируса, все изображения сплетались и перетекали одно в другое, как бывает в светлых, радостных снах. Гуи поднял занавеску на окне, и луч утреннего света брызнул на ложе, на позолоченное кресло, на богато украшенные столики с искусно выполненными позолоченными ножками в форме листьев тростника. На одном из столиков я заметила высокую вазу и рядом с ней бутылочку с маслом, вокруг стояли курильницы фимиама. Значит, здесь, в уединении, Гуи совершенствовал свой дар прорицателя, подумала я; мысль была неясная, потому что среди роскошного убранства комнаты я вдруг почувствовала себя очень неуютно.

Вдоль стен вплотную стояли разной величины сундуки с одеждой и туалетные ящички, но мое внимание привлекла груда грязных тарелок и чашек, наваленных на одном из столиков. Гуи указал пальцем, и я медленно подошла к столику. В неумолимом свете дня Гуи выглядел осунувшимся, красные глаза припухли, и под ними залегли темные круги, но взгляд оставался проницательным.

— Я только что потерял верного друга и преданного слугу, — начал он без предисловия. — Здесь ты видишь то, чем он пользовался сегодня. Пища, которую он не доел, была отправлена обратно в кухню и скормлена кошкам слуг. Кошки чувствуют себя очень даже живыми. Этим утром он пил козье молоко в присутствии одного из моих поваров, с которым он говорил некоторое время. Повар тоже пил молоко с этой же дойки. И он тоже чувствует себя очень даже живым. Вода, которую пьют слуги для утоления жажды, стоит в огромных бутылях по всему дому. Ни один из слуг, кроме Кенны, не занемог даже слегка. Остается только пиво.

Он взял чашку со стола, и, холодея от дурного предчувствия, я узнала ее. Внутри засохли следы пены. Я не хотела прикасаться к ней, по Гуи насильно вручил ее мне.

— Слуги набирают пиво из запечатанных кувшинов, доставляемых прямо из моей пивоварни, — продолжал он ровным голосом. — За его раздачу отвечает помощник главного управляющего. Из одного кувшина пили вчера семеро слуг, и одна из чашек была набрана для Кенны, в то время как он работал в комнате вместе с тобой. Загляни в чашку, Ту.

Нехотя я послушалась. На дне чашки виднелся темный и липкий, пахнущий гнилью осадок. Я невольно отпрянула.

— Ты узнаешь этот запах? — давил дальше Гуи.

Я покачала головой, передавая ему чашку и убирая руки за спину.

— Это яблоко любви, — сказал Гуи. — Кенну отравил кто-то очень наивный и глупый, кто-то, кто, возможно, не знал, что, смешиваясь с алкоголем, яблоко любви действует в два раза быстрее, кто-то, кто думал, что к тому времени, как Кенна заболеет, все доказательства того, что он был отравлен, исчезнут сами собой. «Горькое» — так он сказал. Я не удивлен. Действительно горькое. Горькое для него, горькое для меня. — Он жестко взял меня за подбородок, приподнял мою голову, и мне пришлось встретиться взглядом с его горящими глазами. — У Кенны был враг, — сказал он тем же ровным, безжизненным голосом, но в его глазах горел красный огонь гнева и утраты. — Его было нелегко любить, но все же он много значил для меня, и его сердце принадлежало мне. Он вечно ворчал, но никому не причинял зла. Кто не понял этого?

Я ничего не ответила. Я не могла говорить. Его пальцы безжалостно вонзались в мой подбородок, и я понимала, что он раскрыл меня. Это был конец. Конец моей работе с ним, моему радостному пребыванию в этом доме, может быть, даже конец самой моей жизни, но, несмотря ни на что, я не хотела признавать своей вины. Я не хотела, чтобы Кенна умер. Я не была убийцей. Я дрожала и ждала приговора. Потом Гуи отпустил меня так резко, что я отшатнулась назад.

— Отправляйся в свою комнату, — сказал он холодно и спокойно. — Пока мы будем оплакивать Кенну, здесь не будет ни музыки, ни празднеств, и работать вместе мы будем только в случаях крайней необходимости. Ты выглядишь очень усталой. Ложись спать, и пусть боги пошлют тебе хороший сон. — Его рот искривился, и он отвернулся.

Какое-то время я стояла, не двигаясь с места. «Ты знаешь! — хотела я крикнуть ему. — Ты знаешь, что я сделала! Можешь ли ты покарать меня тайно, вместо того чтобы ославить на весь Египет? Я всего лишь простолюдинка. Кто меня хватится, если ты перережешь мне горло и бросишь в реку? Предстоит ли мне умереть спокойно и неожиданно для себя, когда ты наконец придумаешь мне наказание?»

Он, должно быть, прочел мои мысли, потому что быстро проговорил, не оборачиваясь:

— Я найду нового личного слугу, а ты будешь продолжать обучение, для которого тебя сюда привезли. Теперь покинь мою комнату.

У меня откуда-то взялись силы исполнить приказание.

Вернувшись к себе, я прошла мимо сонной, потревоженной Дисенк, доползла до своей кушетки и протянула руку к драгоценному резному Вепвавету, которого сделал для меня отец. Я баюкала его на груди, раскачиваясь вперед-назад, и рыдала, оплакивая Кенну в мучительном приступе раскаяния. Я оплакивала и себя — за потрясение, за то презрение, что увидела в глазах Гуи.

Я испытывала отвращение к тому, что наделала, страстно желала вернуть все назад и немного жалела того человека, чью жизнь я задула, как огонек свечи, просто из ревности. Я бы воскресила его, если бы такое было возможно, и я не осмеливалась даже думать о правосудии богов, которое, несомненно, свершится надо мной. Сжимая теплую гладкую фигурку бога войны, я дрожала, глядя в темноту.

 

ГЛАВА 10

Почти все семьдесят дней траура по Кенне я провела в своей комнате в обществе Дисенк. Мы ничего не делали и почти не разговаривали. Иногда Дисенк вспоминала какие-нибудь неизвестные мне мелочи из жизни Кенны: она рассказывала, как он любил собак, как однажды поймал одного из диких пустынных псов, пугливых и безобидных, но обычно не поддающихся приручению, и пытался приручить его; рассказывала, что, когда Кенне было три года, мать бросила его на улице Пи-Рамзеса и как он преданно поклонялся Бесу, богу семьи и материнства, в надежде, что однажды судьба сведет его с женщиной, которая так мало его любила.

Я не хотела этого слышать, но слушала, закусив губу, со смешанным чувством смущения, вины, облегчения и страха. В долгое часы безмолвия, когда летняя жара сливалась с непривычной тишиной во всем доме, когда мне казалось, будто само время умерло вместе с Кенной, застыло и остановилось навечно, я сидела со скрещенными ногами на подушке под окном и, уставившись в пол, пыталась хоть немного разобраться в себе. Я не хотела разбираться в чувствах, что бушевали в моем сердце. Час за часом я прогоняла их, но, едва мне удавалось обрести малейшее зыбкое равновесие, перед внутренним взором вспыхивало какое-нибудь непрошеное видение, горло пересыхало и в желудке начинались спазмы. Угрюмое лицо Кенны у реки, когда Мастер купался при луне. Покорный и почтительный Кенна, идущий через двор вслед за Мастером. Губы Кенны, прижатые к моим, твердо сжатые поначалу, а затем на короткое мгновение раскрывшиеся под напором моей страсти.

Намного больнее были обжигающе яркие воспоминания о липких плечах Кенны, тяжело опадающих мне на грудь, ощущение его горячего, частого дыхания на моей коже. С этими воспоминаниями невозможно было бороться, и я беспомощно тонула в них. Потом они отступали, но по ночам, когда я тщетно пыталась уснуть, меня преследовали новые ужасы. Я видела жреца-бальзамировщика в Доме Смерти, склонившегося над телом Кенны и заталкивающего ему в ноздрю железный крюк, чтобы вытащить мозг. Я видела, как его с боков разрезают нубийским камнем и жрец раздирает кожу, чтобы вынуть серые холодные внутренности и вывалить их на скамью для бальзамирования. В конце концов я не выдержала и позвала Харширу — к самому Гуи обращаться я не смела — и попросила его взять у Мастера маковой настойки для меня, потому что я не могу спать. Лекарство доставили обычным порядком и без объяснений, я выпила его, вяло подумав, что после этого глотка легко могу предстать перед богами в зале Последнего Суда. Но Гуи не собирался сводить со мной счеты, и после долгих часов наркотического забытья я медленно пробудилась, с опухшим лицом и тяжелой головой, и начался новый день бездействия и душевных терзаний.

Дом будто замуровали. Не прибывали в паланкинах гости, ничей смех не нарушал мерцающей пустоты двора, каждую плитку которого я знала, как черты своего лица. Однажды мне показалось, что сквозь сон я слышала женский голос под окном, но не было сил подняться и взглянуть. Дисенк потом сказала, что госпожа Кавит приезжала к брату выразить свои соболезнования.

Мне не позволили принять участие в похоронной процессии на семьдесят первый день траура. Я стояла на коленях у окна и смотрела, как обитатели дома медленно двигались через двор и через сад, направляясь к лодкам. Кенну положат в простой деревянный гроб и похоронят в маленькой, высеченной в скале гробнице, которую приготовил для него Гуи. Так сказала мне Дисенк. У гробницы соберутся его друзья и слуга, с которыми он работал в доме, чтобы провести и обряд прощания. Они совершат погребальную трапезу у входа в гробницу, закопают остатки еды, а потом вход будет запечатан. Дисенк была мрачной и подавленной, она тоже хотела присутствовать на похоронах, но, очевидно, ей было велено оставаться со мной. В конце концов мне удалось уговорить ее выйти в сад, где мы долго сидели молча, в непривычной тишине, а опустевший дом стоял объятый дремотой, залитый белым солнечным светом, и даже птицы молчали.

К вечеру мы вернулись в дом, и Дисенк сама приготовила мне простую еду. Аппетита у меня не было, но я поела, чтобы не обижать ее. Позднее, когда она шила при свете лампы, а я перебирала свитки со старинными историями, песнями и стихами, которые любила перечитывать на досуге, я услышала, что дом начал оживать. Двор наполнился голосами и звуками шагов. Внизу хлопнула дверь. Дисенк подняла голову.

— Все кончилось, — тихо сказала она и снова склонилась над работой.

Я слышала голос Гуи за окном, тихий, неясный, но узнаваемый, ему отвечал глубокий бас Харширы.

И вдруг как — будто тяжелый камень свалился с моей груди. Я глубоко, с наслаждением вздохнула. Все кончилось. Я не видела Мастера более двух месяцев, но это не имело значения, он был готов простить меня, жизнь продолжалась. Гнетущая тяжесть сменилась здоровой, приятной усталостью. Я зевнула.

— Раздень меня, Дисенк, — сказала я, — Очень хочу спать.

Она немедленно повиновалась. Пока она, как всегда перед сном, втирала в мое лицо мед и масло, я едва не уснула. Едва она закончила, я сразу же провалилась в благословенную темную пропасть забытья. Спала я без сновидений.

Не успела я утром встать с постели, в дверь постучали. Дисенк открыла. В дверях стоял маленький, крепко сложенный человек. Он улыбнулся Дисенк и сдержанно поклонился, повернувшись ко мне.

— Я Неферхотеп, новый личный слуга Мастера, — сказал он. — Я принес это для Ту и Дисенк. Еще у меня есть сообщение. Мастер надеется, что Ту приступит к работе, как только закончит утренние приготовления. — С этими словами он вручил Дисенк небольшую чашу, улыбнулся еще раз и удалился.

Как только я сбросила с ног покрывало, Дисенк бережно поднесла мне чашу.

— Что это? — спросила она, озадаченно наморщив нос.

Я взглянула. В чистой воде плавали два глянцево-зеленых листика. Я смотрела на них, и у меня внутри разливалось счастье. Должно быть, он положил их в воду, как только вернулся с похорон Кенны, восхищенно думала я. Один для нее. И один для меня. Жест утешения, обещание прощения, позволение смеяться снова. Сунув руку в чашу, я выловила один листик, стряхнула с него капли воды и подала Дисенк. Она подозрительно отступила. Я взяла чашу у нее из рук и поставила на стол.

— Не бойся, — сказала я. — Возьми его в рот и медленно разжевывай. Это лист ката. Верь мне!

Я выловила другой лист и положила на язык. Нерешительно она поступила так же и неодобрительно нахмурилась, ощутив горький вкус. Какое-то время мы стояли друг напротив друга и задумчиво жевали, но очень скоро стали беспричинно смеяться.

Держась за руки, мы спустились в ванную комнату. Пока меня омывали, я с закрытыми глазами стояла на каменном возвышении, и ароматная теплая вода стекала по мне тонкими струйками. Никогда еще влага на моей коже не была такой коварно чувственной, а утренний воздух в маленьком дворике не был полон столь восхитительных ароматов. Все будет хорошо, думала я лениво, с наслаждением лежа на массажной скамье, пока руки юноши делали свою ежедневную работу. Время снова вело меня вперед. В приливе радости я громко засмеялась, и искусные пальцы на миг замерли.

— Мои прикосновения сегодня неверны? — услышала я.

Я засмеялась снова, сознавая, что это все действие ката, но не только. Это мое дыхание, это сильное, здоровое биение моего сердца, это слабое чувство жжения на пятке, до которой добралось солнце. Кенна умер, но я была жива.

— Твои прикосновения восхитительны, как всегда, — ответила я и подумала: «Все кончилось. Я свободна».

Гуи приветствовал меня, будто вовсе ничего не случилось. Он, как обычно, окинул меня зорким взглядом, чтобы убедиться, что мои глаза должным образом подведены, а платье чистое, и мы приступили к работе. Я ожидала увидеть его подавленным, окутанным печалью но крайней мере на первых порах, но он никак не обнаруживал свое горе. Теперь я знала, как высоко он ценил своего личного слугу, но, по-видимому, семьдесят дней траура развеяли его скорбь. Я сильно испугалась, когда в самый разгар утра услышала, как за моей спиной кто-то вошел в кабинет и Гуи рассеянно сказал: «Да, можно убирать». Ну конечно же, это был Неферхотеп, вооруженный веником и тряпками, который начал уборку в кабинете вокруг нас. За пивом он не посылал.

Дом быстро вернулся к своей обычной жизни, и я тоже. Я диктовала письма домой, записывала рецепты и готовила по ним лекарства. Все дни были четко организованы и распланированы, они плавно текли, сменяя друг друга, почти ничем не различаясь между собой, и вскоре присутствие Кенны стало всего лишь досадным воспоминанием.

Под простыми повседневными платьями контуры моего тела медленно менялись. Мои груди стали более заметны, бедра плавно округлились. Каждое утро я занималась с Небнефером, стояла, совершая омовение, в ванной комнате, потом лежала на массажной скамье, потом сидела перед туалетным столиком Дисенк, пока она подкрашивала мне лицо и убирала полосы.

Не могу припомнить точно, в какой момент я осознала, что дом Гуи стал моим настоящим домом. Как-то незаметно все ограничения, из которых состояла моя жизнь, создали необычайную уверенность в ее полной безопасности и нерушимой предсказуемости. Неделю за неделей я вплела один и те же лица, выполняла одну и ту же работу, и теперь это абсолютное постоянство тревожило меня лишь по сне. Я была пленницей, которая не подозревала о своем истинном положении, избалованным ребенком, который отвергал зов зреющей плоти, поэтому, хотя я легко разбиралась во всем многообразии лечебных трав и ядов и умела с ними обращаться, хотя моя память была безупречной, а тело совершенным, желания его еще не пробудились. Все решения в моей жизни за меня принимали другие, и я была довольна, что это так.

Так пролетели три месяца. Наступил паини, опять середина сезона шему, и оставалось три недели до дня моих именин, когда все изменилось.

Я проснулась как обычно, и утро казалось самым обыкновенным. Может быть, было немного меньше работы в послеполуденные часы в кабинете и, несмотря на отсутствие каких-либо важных дел, Гуи выглядел напряженным и озабоченным, но я поднялась к себе в комнату вполне довольная проведенным днем. До заката оставалось два часа. Открыв дверь своей комнаты, я внезапно остановилась. На моей кушетке пенился светло-голубой лен, цвета нежнее я никогда еще не видела; он был такой тонкий, что сквозь него просвечивало покрывало. На ночном столике лежал парик. Рядом с ним в беспорядке были разбросаны драгоценные украшения. Дисенк обернулась от своего ящичка с косметикой и улыбнулась. Быстро подойдя ко мне, она закрыла дверь и подтолкнула меня вперед.

— Что все это значит? — спросила я.

Она уже расстегивала на мне платье.

— Поступило приказание от Харширы, сегодня вечером ты должна присутствовать на небольшом празднике, где будет Мастер и несколько гостей. Они прибудут, когда начнет смеркаться. Нам надо поторопиться.

— Но кто прибудет? И почему я тоже приглашена? Что происходит, Дисенк? Ты знаешь?

— Да, я знаю, но мне было дано указание не говорить тебе ничего, — сказала она, поджав губы. На миг я испытала тот же страх и смятение, что терзали меня, когда я только попала в дом. Я позволила усадить себя и снять с себя сандалии. Теперь я была абсолютно голой, оставалась только лента в волосах, которую она уже аккуратно развязывала.

— Хорошо, тогда скажи, как я должна себя вести? — настаивала я. — Я пойду туда как служанка или как ученица Мастера?

Меня вдруг охватила паника. В мое надежное и безопасное убежище вторгалось что-то неизвестное. Чужие глаза будут оценивать меня, чужие люди судить обо мне… Дисенк массировала мне ступни.

— Ты должна вести себя так, как я тебя учила, Ту, — спокойно сказала она. — Ты больше не принадлежишь к феллахам. Возможно, ты не сознаешь этого, но ты теперь ходишь, и говоришь, и ешь, и ведешь беседу совершенно естественно, как истинная госпожа. Ты получила хорошее воспитание.

— Это еще одно испытание, — выпалила я, — Спустя столько времени Гуи снова испытывает меня!

— Ты права, — признала она, — но я думаю, что ты не огорчишься, когда узнаешь почему. А сейчас позволь мне омыть твои руки и стереть старую краску с твоего лица. Будем краситься заново.

— Я прожила в этом доме достаточно долго, чтобы мне можно было доверить его тайны! — горячо возразила я, однако покорилась расслабляющим, умелым прикосновениям Дисенк и постепенно успокоилась. Глупо лезть на рожон, и потом, я с возрастающим интересом поглядывала на полупрозрачный голубой лен, волнами спадавший на пол с моей кушетки. — Я надену это? — спросила я, кивнув в сторону кушетки.

— Конечно. И Мастер сказал, что, если вечером все пройдет хорошо, оно будет твоим.

— Ты имеешь в виду, если я буду себя правильно вести и ему не придется краснеть за меня, — пробормотала я.

И тут во мне начали просыпаться давно забытая жажда приключений и любовь к трудностям, в преодолении которых мне всегда помогал мой врожденный оптимизм; и я совершенно сознательно решила в этот вечер получить удовольствие сполна. Ведь очень возможно, что приглашение на такой вот ужин больше не повторится. Я давным-давно поняла, что глубоко внутри у Гуи таится некоторая жесткость.

Свежеумытая, я сидела у маленького туалетного столика, пока Дисенк творила свое колдовство. Серая краска на веках и жирные черные стрелки, восходящие к вискам, в один миг придали моим ярким синим глазам притягательную выразительность. Мои брови она тоже подвела углем. Потом Дисенк открыла крошечную баночку и аккуратно обмакнула в нее тонкую кисть.

— Отклони голову назад, — сказала она, и я подчинилась, краем глаза увидев блестки. Она осторожно стряхнула мне на веки крошечные гранулы и растушевала их по всему лицу. — Это золотая пыль, — пояснила она, предвосхитив мой вопрос.

Я онемела от изумления. Золотая пыль! На мне!

Когда мне было позволено поднять голову, Дисенк вручила мне медное зеркало. Черпая краска вокруг глаз, разлетаясь к вискам, переливалась и вспыхивала при каждом вздохе. Волшебным образом я превратилась в неземное, чарующее создание, богиню во плоти.

— Ах! — У меня перехватило дыхание.

Дисенк решительно убрала зеркало и начала наносить пудру красной охры на мои щеки и губы. Я видела, что она улыбалась, довольная своей работой. Закончив с лицом, она подняла мои волосы и сколола их на макушке, потом подтащила поближе чашу и опустилась на пол, ставя мою ногу к себе на колени. Взяв кисть, она стала наносить на мою ступню прохладную и скользкую оранжевую жидкость. Сердце у меня подпрыгнуло.

— Это хна, — прошептала я, и она снова улыбнулась.

— Ни одна знатная госпожа не показывается на празднествах без хны на ладонях и ступнях, — сказала она. — Это знак ее высокого положения. Это требует почтения и повиновения от нижестоящих. Другую ногу, пожалуйста. Потом я накрашу твои ладони, и, пока хна будет подсыхать, мы наденем парик.

Словом «парик» называлось нечто прекрасное, тяжелое, со множеством туго заплетенных косичек до плеч. Золотые кружочки, висевшие по одному на конце каждой косички, обрамляли лицо, картину завершала прямая черная челка на лбу. Когда Дисенк закрепила парик у меня на голове, мне показалось, что я надела корону. Когда я, любуясь своим отражением в зеркале, снова и снова царственно поворачивала голову влево и вправо, косички легко касались моих голых плеч. «О Паари, — думала я с восхищением. — если бы ты видел сейчас свою маленькую сестру!»

Хна высохла. Дисенк молча взяла голубой лен и помогла мне облачиться в него. Он мягкими складками струился по моим лодыжкам, его золотая кайма сверкала. Юбка была свободной, а лиф плотно облегал фигуру. Моя правая грудь оставалась обнаженной. Дисенк снова обмакнула кисть в хну и осторожно покрасила мне сосок. Моя мать провалилась бы от стыда, узнав, что ее дочь собирается появиться на людях одетая таким образом, подумала я, но я научусь не обращать на это внимания. Асват теперь от меня далеко. Мои ладони и ступни окрашены хной. И я — госпожа Ту.

Осталось надеть украшения, но я не питала надежд, что, как только рассвет вытеснит прохладу из моей комнаты, у меня останется хоть что-то из этого. На столике лежали золотая диадема, усыпанная бирюзой, пектораль — величественное нагрудное украшение, охватывающее шею и спускающееся почти до груди; пять золотых колец с анхами и скарабеями — для моих дрожащих пальцев, и на плечо золотой обруч, с которого свисали крошечные цветы, а в серединке каждого цветка поблескивала капелька бирюзы. Непривычная тяжесть парика и такое количество украшений вынуждали меня двигаться медленнее, чем обычно, но это не было неприятно. Дисенк критически осмотрела свое творение и осталась довольна.

— Готово, — объявила она, и я поняла, что ее работу будут оценивать вечером так же, как меня.

Когда за мной пришли, я погладила ее по щеке окрашенной ладонью и вышла.

Тот, кто стоял за дверью, был Харшира; он был просто великолепен в своей переливающейся золотом льняной одежде, его широкую грудь пересекала золотая лента. В его глазах я не увидела никакой реакции на мое преображение, однако же он отвесил мне сдержанный поклон, и мы зашагали по галерее. Сумерки уже заползли в дом, и лестница была темной, а мы спускались туда, где в светильниках благоухало душистое масло и разливался мягкий желтоватый свет. Слуги сновали туда-сюда со свечами, тесня надвигавшуюся темноту. Когда мы проходили мимо них, они останавливались, быстро и почтительно кланялись Харшире, и он сдержанно кивал в ответ, плавно продвигаясь в ту часть дома, которая прежде была закрыта для меня.

От подножия лестницы мы повернули направо. Здесь проход расширялся в великолепный коридор, выложенный голубыми фаянсовыми плитками, потолок был усеян нарисованными звездами. Я перевела взгляд с покачивающихся впереди ягодиц главного управляющего на свои ноги, ступающие по безупречно чистому полу. Свет вспыхивал на маленьких драгоценных камнях, нашитых на новые сандалии, по одному у каждого пальца, и натертая маслом кожа светилась. Кайма тонкого голубого платья ласкала ноги, как легчайшее дуновение ветерка, поблескивая при каждом шаге, а когда я остановилась позади Харширы, струя шафранного аромата от моего тела поднялась из его складок.

Перед нами оказались массивные кедровые двери, Харшира постучал, и рабы тут же распахнули их. Послышались мужские голоса, взрыв грубого смеха, на нас резко повеяло теплым воздухом, и в глаза ударил поток яркого света. Маленькие бирюзовые подвески браслета на моем плече зазвенели, когда я с умыслом разжала руки и свободно опустила их вдоль тела.

— Госпожа Ту, — нараспев произнес Харшира и посторонился, пропуская меня вперед.

Я взглянула в его глаза. Они ничего не выражали. У меня в горле вдруг пересохло, и я шагнула в комнату.

Гуи уже поднялся и направился ко мне, и какое-то время я видела только его. Он тепло улыбался, весь мерцающий белым и серебряным, как само воплощение лунного бога; серебро было вплетено в его белую косу на плече, пектораль с серебряными бабуинами, священными животными Тота, украшала его белую грудь, серебряные браслеты охватывали его мускулистые руки, серебром отливали складки его длинного одеяния. Он был удивительный и прекрасный, и он был мой Мастер, и гордость охватила меня, когда он взял мои пальцы и поднес их к своим накрашенным хной губам.

— Ту, ты прекраснейшая женщина в Пи-Рамзесе, — прошептал он, подводя меня к гостям.

И только тогда я осознала, какая тишина воцарилась в комнате. Шесть пар глаз были прикованы ко мне, мужских глаз, оценивающих и любопытных. Я подняла подбородок и взглянула на них так надменно, как только смогла. Гуи тайком сжал мою руку.

— Госпожа Ту, — объявил он спокойно, — Мой друг и помощница. Ту, эти люди тоже мои друзья, за исключением генерала Паиса, он мой брат, и ты, возможно, уже слышала о нем.

Паис неловко выбирался из-за своего низкого столика, высокий, возмутительно красивый человек, с черными глазами и полными губами, тронутыми сардонической улыбкой. На нем была длинная парадная юбка, на этот раз желтая, а не красная, потому что я сразу узнала в этом человеке своего генерала. Все, что я могла сделать, — это удержаться, чтобы не броситься к нему тотчас с криком: «Это ты! Так ты уступил похотливым желаниям той пьяной царевны?» Он поклонился мне и медленно расплылся в улыбке.

— Очень приятно наконец познакомиться с тобой, — сказал он, растягивая слова. — Гуи много рассказывал мне о необычайно красивой и невозможно умной девушке, которую он прячет от людских глаз в своем доме. Он охранял тебя так ревностно, что я и не думал когда-нибудь встретиться. Но… — он игриво поднял палец, — ожидание стоило того. Позволь мне представить тебя еще одному военному человеку, моему товарищу по оружию, генералу Банемусу. Он командует лучниками фараона в Куше.

Банемус тоже был высокий, с крепким телосложением солдата. Он поднялся и поклонился, движения его были резкими и уверенными, но из-под копны кудрявых темных волос, скрепленных пурпурной лептой, смотрели добрые глаза. Уголок его рта пересекал красный шрам, до которого он время от времени рассеянно дотрагивался пальцами. Шрам казался свежим.

— Сейчас в Куше нечем особо командовать, — с улыбкой парировал он слова товарища. — На юге стало спокойно, и моим людям там нечего делать, кроме как бесконечно слоняться по улицам, беззаботно играть в азартные игры и время от времени ссориться друг с другом. Теперь фараон настороженно вглядывается в сторону востока.

— Лучше бы ему вглядываться внутрь своей страны, — резко перебил его другой человек, выступая вперед.

Он отвесил сухой официальный поклон, бесцеремонно оглядев меня с ног до головы. Своей манерой двигаться он напомнил мне голубя.

— Прости, Ту, — сказал он. — Я Мерсура, первый советник Могучего Быка и один из его советников. Когда все мы, здесь присутствующие, собираемся вместе, нам трудно удержаться и не начать горячо спорить, потому что но роду своей деятельности каждый из нас по-своему видит пути решения тех или иных проблем. Счастлив познакомиться с тобой.

Он откинулся на подушки, и я почувствовала, как Гуи обнял меня за плечи.

— Это твой столик, между мной и Паисом, — мягко сказал он и подвел меня к столику. Он щелкнул пальцами, и появился молодой раб, принес мне вино и вручил букет цветов. — Прежде чем ты сядешь за столик, я представлю тебе остальных гостей.

Позади него застыли еще трое мужчин, и я в ожидании повернулась к ним.

— Это Паибекаман, главный управляющий ныне живущего Гора; это Панаук, царский писец гарема, а это Пенту, писец Обители Жизни.

Они молча приветствовали меня, и я пробормотала, что очень рада знакомству. Они вежливо обрадовались, все время, пока я усаживалась за столик, ставила цветы на пол рядом с собой, отпивала вино из бокала, они пристально наблюдали за мной. Особенно угрюмым и задумчивым выглядел главный управляющий, что было следствием не только его ужасно высокого положения при дворе. Он наблюдал за мной холодно и совершенно невозмутимо. Сначала я была напугана, так неожиданно окунувшись в общество высокопоставленных мужей, и смиренно терпела их разглядывание, но скоро оно стало меня раздражать.

— Скажите, господа Египта, у меня что, на носу какой-то изъян? — радостно спросила я, и напряжение в комнате разрядилось.

Паис смешливо хрюкнул. Гуи сдавленно фыркнул. Главный управляющий Паибекаман снова отвесил мне поклон, на этот раз чуть более уважительно.

— Прошу прошения, Ту, — сказал он с ледяной усмешкой. — Я не часто впадаю в подобную непочтительность. Позволь сказать, что твоя красота — это что-то потрясающее. Дворец полон самых прекраснейших женщин страны, но ты очень необычна.

— О да! — ответила я, когда он вернулся к своему столику. — Действительно, давайте поговорим об этом, господин Паибекаман! И позвольте мне в свою очередь сказать, что для меня большая честь ужинать в обществе таких выдающихся людей.

Я подняла бокал и выпила за них, а они выпили за меня. Гуи подал знак, и в дальнем конце комнаты начали играть музыканты. Из дверей вереницей потянулись слуги, нагруженные подносами, от которых поднимался нар, и начали расставлять блюда. Паис наклонился ближе ко мне.

— Ту, не думай, это была не просто лесть, — заверил он меня, — Ты на самом деле восхитительна. Откуда у тебя такие синие глаза?

Пока в мою тарелку накладывали деликатесы и наполняли мой бокал, я рассказала ему о том, что мой отец из либу, потом спросила о его семье. Он довольно охотно поведал мне о Кавит, их с Гуи сестре, об их родителях и предках, которые жили в Дельте много хентис, но вскоре снова перевел разговор на меня, предлагая мне рассказать о себе, и я, слегка поколебавшись, согласилась, помня, что Гуи сидит совсем рядом. Я ожидала от него упрека, но его не последовало, Гуи спокойно ел.

Разговор иногда перетекал на другие темы, но потом снова возвращался к моей персоне, и я начала осознавать, что меня мягко, но умело подводили к тому, чтобы я больше рассказала о себе. Я была центром всеобщего учтивого внимания. Я чувствовала себя диковинкой, бабочкой, выпорхнувшей из заточения, — сладостное ощущение. Еда была превосходная, вино опьяняющим, музыка сливалась с оживленными мужскими голосами; мне нравились пристальные мужские взгляды, блеск пота на их руках и в ключичных ямках; чем дольше длилось веселье, тем больше они потели. Мне казалось, что моя застенчивость прошла, я шутила и смеялась вместе с ними.

Только Гуи молчал. Он отстраненно пил и ел, рассеянно отдавал приказания, потом откинулся на подушки и стал наблюдать за гостями. Он ни разу не заговорил со мной, и я забеспокоилась, не обидела ли я его чем-нибудь, но беспокойство длилось недолго, радость снова захватила меня. Я добилась успеха. Тогда у меня не возникло вопроса, в чем же состоял этот успех. Я стала госпожой Ту, мне легко и приятно среди великих Египта. Это был праздник, которого я никогда не забуду.

Ближе к рассвету музыканты удалились. Один за другим гости поднимались из-за столиков, заставленных грязными тарелками и пустыми кувшинами из-под вина среди увядших цветов и раскрошенных пирожных, нетвердой походкой направляясь к дверям, ведущим в главный зал, и дальше к выходу. Гуи взял меня за руку, и мы вышли вместе с ними. В лицо подул теплый сухой ветер, приподнимая косички с моих усталых плеч и прижимая к бедрам измятое платье. Носилки уже ждали своих хозяев. Харшира стоял в тени, готовый прийти на помощь тем, кто был слишком пьян и не мог сесть в носилки самостоятельно. Они нежно прощались со мной, их пьяные голоса звучали слишком громко в блаженно прохладном воздухе, потом они наконец расселись в свои носилки и исчезли со двора. Генерал Паис поднес мои пальцы к губам и легко поцеловал меня в обе щеки.

— Спокойной ночи, маленькая царевна, — прошептал он мне в ухо. — Ты редкий и удивительный цветок, было огромным удовольствием познакомиться с тобой.

Он, покачиваясь, уселся в свои носилки и приказал двигаться. «Царевна, — отчаянно подумала я, когда его поглотил сумрак, — Он назвал меня маленькой царевной, и я стою здесь, на том же месте, где он отказал той, другой царевне, и я счастливейшая среди живущих."

Гуи отвел меня обратно в дом, в знакомый мирный покой своего кабинета. Как только дверь за нами закрылась, он предложил мне сесть, но сам взгромоздился на стол и положил ногу на ногу; из-под его все еще безупречной серебристой юбки виднелись молочного цвета голени. Я подняла голову и посмотрела в его красные, обведенные черным глаза, а он наклонился, снял с моей головы тяжелый парик, вынул из волос шпильки и нежно запустил руки в мои волосы.

— Ты раскраснелась. — отметил он. — Устала, Ту? Вечер утомил тебя? Как тебе понравились мои друзья?

Его прикосновения были и успокаивающими, и возбуждающими одновременно. Заволновавшись, я закусила губу и отвернулась, и он тотчас отнял руки и положил их себе на колени.

— Твой брат очарователен, — ответила я. — Неудивительно, что царевна хотела спать с ним. Однажды ночью, очень давно, я слышала из окна его разговор с царственной госпожой.

Гуи изумленно взглянул на меня и хрипло рассмеялся:

— Паис умеет обращаться с женщинами. И ты тоже хотела бы спать с ним?

— Нет! — громко ответила я, засмеявшись в ответ, но про себя подумала: «Тот, от кого учащенно бьется мое сердце и туманится разум, — это не генерал, это ты, Гуи. И это с тобой я хочу спать. Хочу, чтобы ты держал меня в объятиях, целовал своими накрашенными губами, чтобы эти красные глаза разгорались желанием при виде моего обнаженного тела, чтобы твои белые руки нежно скользили по моей коже. Ты мой Мастер, мой учитель, мой повелитель. Я хотела бы, чтобы ты стаи и моим возлюбленным». Я вздрогнула

— Ты права, — продолжат он. — Думаю, он был бы не против позабавиться с тобой некоторое время, ты — новинка, не избалованная аристократка и не невежественная рабыня. Но ведь у тебя хватит здравого смысла, чтобы не попасть в его сладкие сети, не правда ли? А что скажешь об остальных?

Я задумалась, подбирая слова. Эйфория от выпитого вина сменилась тяжестью в голове и холодом в членах.

— Генерал Банемус — достойный человек, как мне показалось. Если он что-то обещает, то обязательно сдержит слово. Откуда у него этот шрам?

— Битва с мешвешами при Гаутуте, у Великой Зелени, четыре года назад, — спокойно ответил Гуи, — Он проявил себя так хорошо, что фараон назначил его командовать лучниками на юге страны. Фараон — человек не слишком здравомыслящий. Ему следовало бы оставить Банемуса на севере.

— Гаутут? — изумилась я. — Но разве область Гаутута на левом берегу Нила, в Дельте, принадлежит Египту?

— Четыре года назад мешпеши оккупировали Дельту от Карбаны до Она, — уточнил Гуи. — Рамзесу и его армии в конце концов удалось дать им отпор. Их предводитель Мешер был взят в плен. Его отец Кепер умолял пощадить сына, но фараон не внял ему. Мешера казнили. Неужели крестьяне в Асвате ничего об этом не знают, Ту? Они хоть знают, в каком веке живут?

— Они больше озабочены тем, как заплатить налоги и обеспечить себя пропитанием! — вспыхнула я, уязвленная. — Что им за дело до событий в Дельте? Дельта для них только слабый отзвук Египта, на судьбу которого они не могут повлиять!

Возникло неловкое молчание, Гуи с любопытством разглядывал меня. Потом он заулыбался.

— А за этой изысканной внешностью все еще скрывается маленькая крестьянка, — мягко сказал он, — И ее преданность проста и бесхитростна. Но все хорошо, Ту. Я люблю эту непокорную маленькую дочь земли. Она умеет выживать. — Он выпрямил ноги и начал расплетать свои волосы. — А что ты думаешь о Паибекамане, нашем высокородном главном управляющем?

Я смотрела, как каскад струящихся полос свободно падает мягкими волнами.

— Он холодный и рассудительный, — неуверенно предположила я, — и, хотя он может улыбаться и кивать, поддерживая разговор, его истинный характер глубоко скрыт.

Гуи сбросил на стол серебряные нити, что были вплетены в его косу, и слез со стола.

— Ты права, — прямо признал он. — Паибекаман — управляющий, достойный подражания, деловитый и немногословный, и царь очень высоко его ценит. И я тоже, но совсем но другим причинам. — Он подавил зевоту. — Ты отлично справилась, Ту. Я доволен тобой.

Я вскочила.

— Значит, голубое платье я могу оставить себе?

— Маленькая торговка! — Он слегка потрепал меня но щеке. — Думаю, можешь, и украшения тоже.

— Правда?! — Я встала на цыпочки и поцеловала его. Благодарю тебя, Мастер!

Его лицо вдруг стало печальным, он вздохнул.

— Я очень привязался к тебе, моя безжалостная помощница, — сказал он тихо. — А сейчас иди к себе, ложись в постель и спи весь день. Уже утро.

Я была почти в дверях, когда какой-то дьявол взбудоражил во мне греховный, но искренний порыв. Я обернулась.

— Женись на мне, Гуи, — безрассудно выпалила я, — Возьми меня в жены. Я уже разделила с тобой твою работу. Позволь мне разделить и твое ложе.

Он не удивился. Губы у него задрожали, то ли от радости, то ли от какого-то иного сильного чувства, я не знала.

— Малышка, — наконец сказал он, — ты провела в этом доме около двух лет, и я был единственным мужчиной, которого ты знала, с тех пор как слушалась отца и играла с братом. Ты стоишь на пороге ослепительной зрелости. Сегодня ты уже ощутила вкус настоящей власти. И ты ощутишь ее снова. В Египте есть гораздо более важные дела, чем твое или мое счастье, и в этом мое истинное предназначение. Ты еще не понимаешь этого. Я не тот, кто возьмет твою девственность, и хотя ты вообразила, что я взял твое сердце, это не так. Я не желаю жениться. А теперь оставь меня.

Я открыла рот, чтобы возражать ему, спорить, даже умолять, потому что вдруг почувствовала, что он отдаляется от меня, но он яростно взмахнул рукой, и я ушла; я брела по пустым, сонным рассветным коридорам, пока не оказалась у себя в комнате. Дисенк поднялась со своего тюфяка у двери, быстро раздела и омыла меня. Я смотрела, как вода в чаше становилась рыжей, когда хна стекала с моих ладоней. У меня разболелась голова. И сердце. «О Гуи, — думала я, когда ложилась в постель и Дисенк укрывала меня, — если ты не взял мое сердце, тогда где тот человек, который может занять в моей жизни большее место, чем ты?»

На следующее утро я явилась в кабинет с некоторым трепетом, не зная, как он примет меня после той вспышки эмоций, но Мастер приветствовал меня с теплой улыбкой.

— Не будем рассиживаться, Ту, — бодро сказал он. — До твоих именин осталось меньше трех недель, и я решил сделать тебе подарок заблаговременно. Сегодня ты можешь пойти со мной во дворец.

— О Мастер! — воскликнула я. — Благодарю тебя! У тебя там дела?

— Нет, — ухмыльнулся он. — Это у тебя там дела. Важный человек жалуется на боль в брюшной полости и жар, и я решил, что ты сможешь поставить ему диагноз, а я буду стоять рядом с дощечкой и делать пометки. Ты прекрасно можешь справиться с этим, — заверил он, видя, как я испугалась. — Разве не я сам обучал тебя?

— Но как мне вести себя во дворце? — спросила я взволнованно, и он закатил глаза:

— Ты будешь вести себя как врачеватель — деловито, приветливо и уверенно. Надень свое прелестное голубое платье и скажи Дисенк, чтобы выкрасила хной твои ладони и ступни. Надень украшения, но парик не надевай. Я жду тебя во дворе в паланкине. Не задерживайся!

Я энергично кивнула и почти выбежала из комнаты. Я была счастлива и напугана. Моя жизнь так долго текла безмятежной рекой, в ней встретился только один водоворот — смерть Кенны. А теперь за неимоверно короткий срок она превратилась в стремительный бушующий поток, будоражащий и непредсказуемый, вздымающий штормовые волны. Я намеревалась выдержать любую.

 

ГЛАВА 11

К тому времени, как я торопливо миновала главные входные двери и вышла во двор, Гуи уже ждал меня в паланкине, забинтованный с головы до ног, как мумия. Я забралась внутрь и села рядом с ним, он тотчас приказал двигаться, потом перегнулся через меня, чтобы задернуть шторки, как он всегда делал.

— О, пожалуйста, Мастер! — взмолилась я, когда наш транспорт поднялся на плечи носильщиков. — Нельзя ли оставить их открытыми? Я почти два года не видела ничего за пределами твоего поместья!

Он заколебался, потом что-то проворчал и согласился. Я откинулась на подушки, глядя на садовые кустарники, проплывавшие мимо. Нас сопровождали четверо стражников из поместья, я слышала их твердую поступь впереди и позади носилок. Тень от пилона у входа скользнула но нам и осталась позади.

Мы повернули направо, и там, сразу за причалом Гуи, открылось озеро Резиденции, в этот сезон вола в нем стояла низко, лениво поблескивая в ярких солнечных лучах. Мимо проходило небольшое суденышко с одиноким гребцом, за ним маячил величественный корпус груженой баржи. На другой стороне озера лежали вытащенные на берег три скифа, их белые треугольные паруса обвисли и теперь бесполезно полоскались под порывами горячего ветра. Над ними беспорядочно толпились крыши, и дальше, ввысь, простиралась дерзкая синева летнего неба Внезапно мне заслонила обзор группа из четырех или пяти слуг, они спешили по дороге навстречу нам. Из-под их босых ног поднимались клубы пыли. Слуги оживленно болтали между собой и, проходя мимо, едва взглянули на носилки. Мерным шагом прошел мимо отряд солдат. Они были заросшие густыми бородами, в рогатых бронзовых шлемах и в грубых юбках, поверх которых были надеты кожаные передники. Они тоже не обратили на нас внимания.

— Это наемники, шаарданцы, — бросил Гуи.

Звуки большого города теперь слышались более отчетливо: крики, скрип тележек, рев ослов и другие неопределимые шумы, которые сливались в гул бурной городской жизни; он то становился громче, то затихал, уносимый порывами ветра, создавая неровный рельеф на фоне спокойного плеска воды у причалов домов знати, мимо которых мы медленно двигались. Здесь дорога сворачивала в город, справа от нас возвышались массивные стены, за ними щетки пальм. Ветви деревьев свешивались через край, укрывая нас в своей тени. Причалы охраняли стражники, внимательно следившие за движением, несмотря на то что на ату дорогу не разрешалось ступать никому, кроме тех, кто жил или работал во дворце или в привилегированных домах, что выходили фасадами к озеру.

Я смотрела на воду, и так же, как много месяцев назад, когда я впервые попала сюда, передо мной возникли ладьи фараона, покачиваясь на якорях у ослепительно белого мраморного причала. Их борта сверкали золотом и серебром. В вышине развевались царские сине-белые флаги. Рядом, торжественно и неподвижно, стояли стражники. Хотя я не была больше той очарованной деревенской девчонкой, которая когда-то разглядывала это диво с раскрытым ртом, они по-прежнему вызывали во мне изумление.

Мы снова повернули направо. Причалы остались позади, и перед нами открылась огромная, вымощенная мрамором площадка, окруженная солдатами. Наши носилки медленно опустились, и мы вышли.

— Отсюда нужно идти пешком, — сказал Гуи.

Он наклонился к носилкам за своей дощечкой и сундучком с лекарствами, а я огляделась.

Площадку с обеих сторон обступали аккуратно подстриженные деревья, окруженные сочной травой, но ширина ее была такой, что тень не дотягивалась до нас, и мы оказались на самом солнцепеке. Впереди возвышался гранитный пилон. По обе стороны от него на высоких флагштоках возносились в небеса сине-белые флаг, и в просвете между ними виднелась зажатая между деревьями мощеная дорожка, уходящая вдаль за пилоном. Сейчас я войду во дворец, подумала я, задохнувшись от восторга. Где-то за этим пилоном находится самый могущественный бог на земле, и я буду дышать с ним одним воздухом, ступать по плитам, которых касались его ноги. Каждые глаза здесь видели его лицо. Каждые уши слышали его голос.

— Идем, — уверенно сказал Гуи.

Собравшись с мыслями, я прошла рядом с ним под пилоном, где стражники внимательно оглядели нас и затем поклонились.

Вскоре дорожка, виденная мною мельком издали, разделилась на три: одна по-прежнему бежала вперед, две другие уводили влево и вправо. Гуи жестом указал налево.

— Эта ведет к гарему, — пояснил он, — а направо банкетный зал, царский кабинет и сады. Нам туда не надо.

Пока он говорил, из придорожных деревьев возник человек и приблизился к нам. Он поклонился.

— Приветствую тебя, благородный Гуи, — сказал он. — Я вестник Менна. Тебя ждут.

Гуи приветствовал его легким наклоном головы, и мы отправились в сопровождении своих четверых стражников.

Колонны зала для аудиенций хорошо просматривались издали: выкрашенные в безупречно белый цвет четыре высоких столпа, увенчанные нераскрывшимися бутонами лотосов. У подножия каждой колонны стоял солдат, внимательно глядя перед собой, не обращая внимания на людей, что проходили мимо. Менна шагал впереди. За колоннами прохлада окутала меня, как объятия глубин самого Нила, мои шаги эхом отдавались от плит под ногами, отливавших темно-синим, с вкраплениями таинственно поблескивавшего золота.

— Что это? — шепотом спросила я Гуи.

Он быстро повернул голову, и из-под капюшона изумленно блеснули его красные глаза. Очевидно, он совсем не испытывал трепета при виде этой красоты.

— Плиты из лазурита, — пояснил он. — Золотые вкрапления — на самом деле пирит. Только фараон и особы царской крови могут носить или использовать лазурит, потому что в нем волосы богов. Это священный камень.

Волосы богов! Я робко ступала, восхищенная как ребенок, в которого я на время превратилась, но вскоре я забыла о своем изумлении, потому что мы пробрались сквозь толпу и из зала аудиенций пошли в тронный зал.

Здесь атмосфера власти и поклонения была почти осязаемой, и, хотя в этот похожий на пещеру зал входило и выходило много людей, они ступали тихо и говорили приглушенными голосами. Здесь пол и стены были тоже из лазурита. Я будто попала в небесное пространство, усеянное золотыми блестками. На высоких золоченых постаментах вровень с моей головой ярко горели алебастровые лампы. Подвесные курильницы дымились, наполняя воздух ароматом фимиама. Вдоль стен, через равные промежутки, стояли слуги в юбках с золотой каймой и украшенных драгоценными камнями сандалиях, наблюдавшие за присутствующими; глаза у них были подведены черной краской, а волосы стянуты золотыми лентами. Стоило кому-нибудь щелкнуть пальцами, слуга тут же срывался с места и летел выполнять то или иное поручение.

В дальнем конце, мне показалось, что шагать туда час, во всю ширину тронного зала возвышался помост. На нем под алым балдахином стояли два трона. Оба они были золотые, с львиными лапами и спинками, изображавшими Атона с его животворящими лучами, с ладонями на концах; эти расходящиеся по все стороны лучи охватывали тех, кто восседает на троне, и несли им животворную силу. Один из них был, конечно, Престол Гора. Тогда я не разглядела из-за толпы. Мы продвигались все ближе к помосту. Вестник прошел три шага вперед и поклонился в сторону тронов, прежде чем скользнуть в маленькую дверцу позади них, мы с Гуи последовали за ним. Ошеломленная окружающей роскошью и величием, я рядом со всем этим великолепием вдруг ощутила себя полным ничтожеством, маленькой испуганной букашкой, ползущей но полу храма.

Комната за тронным залом была маленькой, тесно заставленной сундуками и увешанной полками. Я решила, что это, возможно, гардеробная или туалетная комната. Миновав ее, мы попали в большое помещение, тоже внушительное, но уже не таких гигантских размеров, как тронный зал, и обставленное довольно уютно. Повсюду стояли изысканные низкие столики и кресла, на полу лежали звериные шкуры. Одной стены в помещении не было, в открывшемся пространстве зеленел пышный кустарник, оттуда доносились шелест и птичий свист. Конечно, помещение охранял стражник, он стоял, повернувшись к нам своей широкой спиной, наклонив копье; сразу за ним я успела мельком увидеть маленькую, немыслимо прекрасную женщину в прозрачном желтом одеянии, она наклонилась, чтобы сорвать цветок. Мы проследовали дальше и оказались в скромном коридоре с покрытыми глазурью стенами и высокими дверями из кедра по обе стороны. Из-под правой двери струились влажные ароматы, по вестник открыл дверь слева от нас, произнес имя Гуи и с поклоном удалился.

Эта комната, казалось, была такой же огромной, как тронный зал; из ряда окон, прорезанных высоко под потолком, бил солнечный свет, яркими снопами пронизывая полумрак. Краем глаза в дальнем конце комнаты, слева, я заметила дверь, она была закрыта и охранялась: рядом с ней неподвижно, как деревянные статуи, стояли трое или четверо слуг в сине-белых одеждах. Убранство комнаты составляли изящные, роскошные кресла с ножками из блестящего электрума и высокими серебряными спинками, а также несколько инкрустированных золотом столиков, по поверхности которых скользил неяркий свет. Посредине всего этого великолепия возвышалось огромное ложе, с низкой скамеечки рядом с ним поднялся мужчина удивительной красоты, каких я еще не встречала, и быстро двинулся нам навстречу.

Он нес себя с такой естественной фацией и достоинством, что на мгновение я была очарована абсолютной гармонией его движении и тут же смутилась при виде такого совершенства. На нем был жесткий льняной шлем с белыми и красными полосками, край которого спускался на широкий лоб, а крылья слегка задевали прямые плечи. Лицо у него было широкое, с крепкой челюстью, тонким носом и подвижным, красиво очерченным ртом, голова сидела на короткой, но гибкой шее. Нагрудное украшение, легко постукивавшее о мускулистую грудь, было очень простое: ряды золотых и серебряных звеньев, на которых в центре крепилось черно-белое эмалированное Око Гора, под ним висел скарабей из яшмы; длинная серьга с подвеской в форме лотоса тихо позвякивала при ходьбе. Его юбку, длиной до середины икры, поддерживал тонкий пояс, украшенный драгоценными камнями, конец которого загибался вверх над узкими бедрами, а затем спереди уходил внутрь юбки, к паху. Дисенк во время одной из наших бесконечных бесед говорила мне, что такова последняя мода у мужчин, но такие пояса не годятся для тех, чьи животы начали обвисать. Приближавшийся ко мне живот в шелесте гофрированного одеяния был такой подтянутый, что на нем волнующе обозначились косые мышцы. Широкие серебряные обручи плотно охватывали крепкие мускулы его плеч. Он стремительно приближался, проходя сквозь столпы белого света, будто видение из тревожного сна или само воплощение бога, то светящийся, то лишь смутно видимый, то обретая форму, то теряясь в полумраке, пока наконец не подошел и не остановился перед нами, весь озаренный ослепительным светом, с улыбкой на губах. Приподнятые уголки его рта, окрашенного хной, не рассеивали ощущения беспечной властности, что исходила от него, и темные глаза оставались учтиво внимательны. От его здоровой смуглой кожи исходил запах мирры. Так вот он какой, фараон, сын солнца, Могучий Бык Маат, покоритель либу, владыка Обеих Земель. Колени у меня задрожали, я хотела ухватиться за Гуи, чтобы не упасть. Он должен был предупредить меня, думала я в ярости, не в силах оторвать глаз от самого славного бога. «Соберись, моя девочка, или ты обесчестишь себя навсегда!»

Мастер положил свою дощечку и сундучок на пол и, подняв руки, почтительно поклонился в пояс.

— Итак, Гуи, — сказал фараон, — твой подопечный готов. Я не думаю, что заболевание серьезное, но со столь прославленным телом нельзя рисковать.

Его вопросительный взгляд упал на меня, и на миг наши глаза встретились. Я старалась повторять движения Гуи, держа в уме наставление Дисенк: «Поклон членам царской семьи следует делать быстро, с потупленным взором и воздетыми руками. Кланяясь самому фараону, нужно опуститься на колени, лоб и ладони должны коснуться пола. Вставать нельзя, пока не прикажут». Но Гуи только поклонился в пояс и уже выпрямлялся. Озадаченная, я убавила почтительности.

— Мой царевич, это моя помощница и младшая врачевательница Ту, — сказал Гуи. — Сегодня она имеет честь осмотреть великого. Она в высшей степени компетентна, поскольку пребывает под моим покровительством в течение двух последних лет. Я, конечно, буду внимательно наблюдать за ее работой. — Он повернулся ко мне, и я прочла в его кроваво-красных глазах откровенную насмешку. — Ту, это царевич Рамзес, старший сын фараона и военачальник пехотинцев.

— Мой царевич, я твоя преданная служанка. — Я задохнулась, чувствуя, как кровь медленно приливает к щекам.

«Бестолковая идиотка!» — яростно бранила я себя, опустив глаза и глядя на крепкие, гармонично развитые царственные ноги, даже в своем смущении и замешательстве чувствуя его обаяние и покоряясь ему. Царевич взял меня за подбородок. Кожа его ладони была загрубевшей, по-видимому, он умел обращаться с луком и копьем и с равной легкостью чувствовал себя на официальных приемах и в солдатских казармах. Я чувствовала холодок металла его колец.

— Вчера на площадке для парадов я видел Банемуса, и он рассказывал о синеглазой чаровнице, что обитает в доме Гуи, — сказал он. — Ты выглядишь слишком нежной и прекрасной для врачевательницы. Откуда ты? Из Пи-Рамзеса?

Я наблюдала за движениями этого очень мужественного, но бесконечно обольстительного рта.

— Нет, мой царевич, — ответила я. — Я с юга.

Его глаза засветились.

— Возможно, из Фив? Твоя семья из мелкопоместных землевладельцев этого святого города?

Я была спасена от ответа голосом, донесшимся из полумрака.

— Рамзес! — позвал он, и голос разнесся эхом под высокими сводами. — Почему ты задерживаешь Гуи, когда я здесь изнемогаю от боли и мучений?

В словах чувствовалось нетерпение, но голос звучал весело и словно бы поддразнивал. Рамзес уронил руку и рассмеялся.

— Могучий Бык грызет удила в своем загоне! — громко сказал он. — Отец, у меня дела, которые требуют моего внимания. Увидимся вечером.

Он пронесся мимо меня. Его шаги отдавались эхом, пока он шел к двери, распахнувшейся при его приближении. После его ухода комната, казалось, стала еще более сумрачной, чем прежде.

— Молодец, — прошептал мне Гуи, пока мы приближались к ложу. — Я ощутил, как ты дрожишь, но ты отлично справилась. Теперь слушай себя, моя маленькая Ту. Это твой шанс.

Он взял дощечку и вручил мне сундучок с лекарствами. Ложе и его обитатель были теперь очень близко. Мы с Гуи опустились на колени и прижали лица к холодным плитам пола. Это наконец оказался фараон.

— Встаньте, — приказал тот же веселый голос, и мы поднялись.

Собрав всю свою смелость, я шагнула вперед. Гуи остановился чуть позади меня и откупорил чернильницу. Я взглянула в лицо правителя Египта.

Маленькие, настороженные глазки блеснули на меня из-под матерчатой шапочки, предписанной законом, потому что со времен рождения черного фараона ни одному из них не позволялось показываться с непокрытой головой. Лицо у него было полное, щеки отвислые, губы по форме были похожи на губы сына, но полнее, более чувственные. Он поднял неухоженные брови и довольно бесцеремонно обратился к Гуи:

— Ну?

Гуи представил меня. Царственный взгляд вернулся ко мне, и мне было позволено начать осмотр. Я очень боялась, но твердо решила не опозорить себя и Гуи. Я начала с нескольких простых вопросов:

— Что беспокоит моего повелителя?

— У меня боли и урчание в кишках, — ответил он с готовностью. — Меня слегка лихорадит и бросает в пот. В моих испражнениях ухеду.

Я наклонилась и принюхалась к его дыханию, когда он говорил. Оно было жарким и зловонным.

— Что ел в последние два дня мой повелитель?

Его взгляд блудливо скользнул по моей обнаженной груди; когда я выпрямилась, он высунул язык.

— Сегодня утром ел фрукты, хлеб и пил пиво, — сказал он торжественно, взгляд его продвигался вверх, по моей шее к губам. — Вчера вечером ужинал со своим визирем и его свитой и даже думаю, что чрезмерно отведал халвы из кунжутных семян. Также я пил в обильных количествах божественное вино с западного берега. Может быть, оно было испорченное?

— Может быть. — Я пыталась не обращать внимания на эти похотливые глаза, которые теперь добрались до моих собственных. Я видела, как они округлились в удивлении. — Мой повелитель испытывал подобные недомогания прежде?

Он вздохнул:

— Иногда, моя прелесть. У тебя синие глаза, самые синие, которые мне доводилось когда-нибудь видеть, они цвета Нила под зимним солнцем. Несомненно, ты слишком молода, чтобы играть с суровым ремеслом врачевания!

— Мой повелитель, — возразила я с притворной строгостью, — я пришла сюда именно как врачеватель, для того чтобы осмотреть тебя и прописать лечение. Если владыка пожелает, он может польстить мне позже.

На мгновение мне показалось, что я зашла слишком далеко. На лице фараона появилось озадаченное выражение, потом на нем отразилась та же властность, которую я заметила в лице его сына. Потом, расслабившись, он рассмеялся противным визгливым смехом.

— Маленький скорпион! — веселился он, — Я не видел твоего хвоста, но в твоем язычке определенно есть жало! Ты мне нравишься! Продолжай осмотр!

Затаив дыхание, я осторожно стянула с него простыню до самых бедер и начала ощупывать его живот. Пальцы утопали в изобильном рыхлой плоти. Кожа у него была сухая и горячая, нижняя часть живота слегка вздута. Пока я осматривала его, он не сводил глаз с моего лица и свободно колышущейся груди. Я не хотела показывать, как я разочарована. Этот крупный, прожорливый, толстый человек, с бесстыдным взглядом и глупыми речами, никак не мог быть владыкой всего живого. Бог, достойный сидеть на троне Египта, должен быть высоким и величавым, немногословным и учтивым, его загадочное присутствие должно излучать огромную силу божественной природы. Молодой человек, который вышел на этой комнаты, красивый и уверенный, обаятельный и благородный, — вот кто был настоящим фараоном! Они сыграли со мной злую шутку, Гуи и этот толстяк, чей пенис зашевелился под простыней, когда я закончила ощупывать его живот. Этого не может быть!

Исследуя пальцами толстую шею, я старалась сохранять невозмутимость, потом наконец отступила.

— У владыки легкая ухеда в кишечнике, вызванная, но всей вероятности, прогорклым маслом, что добавляли в кунжутную халву. Сердце у моего повелителя крепкое и железы не опухшие. Я рекомендую трехдневный пост на одной воде, в течение которого владыке нужно будет принимать слабительное и укрепляющий эликсир, что я приготовлю.

Я поклонилась и услышала шуршание папируса за спиной — Гуи записывал мои слова. Фараон долго смотрел на меня, потом его лицо озарила широкая улыбка. Я не могла не ответить тем же.

— И вина не пить, маленький скорпион?

Я решительно покачала головой:

— Сколько тебе лет? — Вопрос был неожиданным.

— Через две мелели исполнится пятнадцать, мой повелитель.

— Хм… — Он схватил простыню обеими руками, натянул до подбородка, уставившись на меня, как шаловливый ребенок. — И ты ученица Гуи?

— Я помощница Мастера, мой повелитель.

— А ты хороша! — Он закрыл глаза. — Теперь я буду спать. Пришли мне свое лекарство. Но если от него мне станет хуже, я брошу тебя в тюрьму.

Я понимала, что он шутит, но тем не менее закусила губу.

— Паибекаман! — крикнул он.

Я не сразу поняла, что это имя мне знакомо, но потом обернулась. Из сумрака вышел главный управляющий, он подошел к ложу и поклонился. Я улыбнулась ему, но он лишь взглянул искоса, никак не отреагировав на меня, как, впрочем, и на Мастера. Как все слуги во дворце, он был одет в платье с золотой каймой, но широкая сине-белая лента на груди свидетельствовала о его высоком положении.

— Приготовь вино и медовые лепешки для прорицателя и его помощницы в моем зале для частных приемов, — продолжал фараон. Паибекаман поклонился снова к удалился, а из-под простыни высунулась царственная рука и схватила край моего платья. — Скажи мне, Ту, — с придыханием зашептал фараон, притянув меня к себе, — ты еще девственница?

Я услышала, как Гуи нервно дернулся рядом со мной.

— Разумеется, мой повелитель, — ответила я. — Мой Мастер правит очень благопристойным домом.

Меня снова окутало зловонное облако его дыхания.

— За тобой ухаживают? Неужели нет юноши, который бы сгорал от нетерпения, дожидаясь, пока ты достигнешь возраста помолвки?

Мне хотелось выдернуть свое платье из его пальцев, но я не осмелилась. Вместо этого я склонилась еще ближе к нему, пока наши носы не соприкоснулись. Не знаю, зачем я это сделала. Возможно, дремавший во мне дар кокетства отозвался на его откровенные выспрашивания или это была беспощадная женская потребность дразнить мужчину.

— Конечно же нет, Могучий Бык, — так же тихо ответила я. — Я всецело посвятила себя Мастеру и своей работе.

Он отпустил меня, и я выпрямилась.

— Необычная работа для женщины, — насмешливо сказал он, вытянувшись на ложе.

Гуи дернул меня за руку. Беседа была окончена.

Мы снова вошли в комнату с такими уютно человеческими размерами, с шелестом колышущихся на ветру листьев, с проникающим солнечным светом, что расплескался по полу. Я рухнула в кресло. Наступила реакция — я вся дрожала и очень злилась. Гуи тоже сел и смотрел на меня не отрываясь. Мы молчали. Вскоре появился слуга, поклонился, поставил между нами серебряный поднос с бокалами и блюдо с засахаренными фруктами и удалился. Паибекаман не вернулся. Есть я не хотела, но прилив тепла в желудке помог мне немного успокоиться.

— Ты знал, кто будет моим пациентом, и не предупредил меня! — наконец взорвалась я.

Гуи поднес палец к губам.

— Я не хотел напугать тебя, — объяснил он. — Если бы ты все знала заранее, разве ты вела бы себя так? Не думаю.

— А как я себя вела? — спросила я раздраженно.

Прежде чем ответить, Гуи взял лепешку и отломил кусочек. Казалось, мое явное негодование ничуть не трогает

— Как хороший врачеватель, как любознательный ребенок, как обольстительная женщина, — сказал он. — Короче, дорогая Ту, ты была безупречна. И диагноз твой тоже, и Рамзес этого не забудет. Пойдем домой.

За дверью нас ждал все тот же вестник. Без слов он проводил нас обратно через переднюю, тронный зал, через необъятный простор зала для аудиенций и дальше, на площадку, в ослепительный жар полуденного солнца. Наши носильщики вынырнули из тени. Стражники, остававшиеся у входа в тронный зал, теперь снова встали позади и впереди нас.

— Я не знал, что царевич Рамзес будет там, — единственное, что добавил Гуи, когда мы откинулись на подушки.

Я не ответила. Царевич Рамзес. Когда мы шли обратно по дворцу, я вглядывалась в толпу, надеясь хоть мельком увидеть его, у меня выпрыгивало сердце от одной мысли о такой возможности, но его нигде не было видно.

— Паибекаман очень надменный, — осмелилась я заметить позже, когда мы свернули к дому.

Гуи кашлянул.

— Паибекаман хорошо знает этикет и ведет себя соответственно своему положению, — возразил он, — Не тебе об этом судить.

Мы уже двигались по дорожке к внешнему двору. Харшира ждал нас, он протянул мне мясистую руку, и, хватаясь за нее, я подумала, что при одинаковом с фараоном объеме насколько же более царственной выглядит фигура управляющего Гуи.

— Благодарю тебя, Харшира, — сказала я, и он улыбнулся.

— Рад служить тебе, Ту, — ответил он.

Под орлиным взором Гуи я приготовила лекарство для фараона сначала микстуру из шафрана и чеснока, чтобы успокоить его кишечные спазмы и чтобы убить ухеду, а потом тонизирующую смесь из корней кессо, корицы и перца. Это хороший подарок на именины, размышляла я, молотя пестиком но травам. Я общалась с привилегированными особами, я действительно прикасалась к самому фараону, я была во дворце.

— Это неправда, что фараон беден, — заметила я Мастеру, наблюдавшему за мной. — Никогда в жизни я еще не вплела такого богатства.

Он мрачно рассмеялся.

— Казна фараона наполняется по капризу жрецов, — сказал он, — Думаешь, ты видела богатство, Ту? Конечно, по сравнению с твоей семьей, живущей в глиняном домишке в Асвате, наш правитель несметно богат. Но храмы еще богаче. Разве ты ничего не усвоила из уроков истории с Кахой? Было время, когда царский дворец в Фивах был вымощен золотом, а его двери окованы серебром. Не надо растирать кессо в пыль, глупышка.

После его замечания я отложила пестик и сосредоточилась на работе. Когда я заполнила две бутылочки для царя и Ани унес их, мы с Гуи разделили простую послеполуденную трапезу, и потом, когда жара немного спала, я отправилась поплавать.

Минуло две недели. Я сполна попотчевала сгоравшую от зависти Дисенк весьма красочным отчетом о своем коротком визите в коридоры власти, описав царевича Рамзеса и, конечно, опустив подробности касательно моего отношения к нему. Это я берегла для себя. Вечерами, перед тем как уснуть, или когда руки были заняты работой, а голова отдыхала, или, что было приятнее всего, когда я лежала на массажной скамье, а руки юноши-массажиста двигались но моему телу, я грезила о царевиче. Я снова девочка-служанка, на этот раз в гареме, прислуживаю наложницам фараона. Царевич входит, выполняя какое-то поручение отца. Внезапно боль настигает его, он падает прямо у меня на глазах. Моя сумка с лекарствами наготове, я оказываю ему помощь, мои пальцы скользят но его телу, пытаясь определить причину недуга (о, какая волнующая фантазия!). Он весь во власти боли и моих прикосновений. Пока я осматриваю ею, он разглядывает меня вблизи. «Мы встречались раньше, — удивленно говорит он. — Я теперь вспомнил твои синие глаза. Ты из семьи мелких землевладельцев, с юга? Почему же ты здесь, в служанках?» И он возьмет меня в свои покои. И все закончится заключением брака. Я буду царевной Ту, мне будет завидовать и кланяться весь двор, вся страна.

Дисенк выслушала мою взволнованную историю, одобрительно кивая, будто сама ответственна за мой успех. Конечно, во многих отношениях так и было.

— Может быть, ты снова пойдешь туда с Мастером, — сказала она с легкой завистью, но Гуи больше не упоминал о моем маленьком приключении, и дни снова обрели прежнюю предсказуемость.

Однако на следующий день после моих именин меня вызвали к Гуи в кабинет. Он сидел за столом, перед ним лежал тонкий свиток. Он взломал печать, и кусочки голубого воска рассыпались по столу. Сначала я подумала, что это, должно быть, письмо ему от моего отца, и забеспокоилась; я поклонилась и присела на краешек кресла, на которое кивнул мне Мастер. Мое беспокойство усиливалось, поскольку он ничего не говорил. Его задумчивый взгляд медленно скользил но мне, от аккуратно убранных лентами полос до скрытых под складками платья коленей, а я не сводила глаз с его лица. Я думала о том, что действительно люблю его. Люблю не так жарко, как я полагала, а как-то более рассудочно. Он будто прочел мои мысли, вдруг поднял голову и тепло улыбнулся.

— Мы с тобой стали ближе друг к другу, правда, Ту? — спросил он. Я с готовностью кивнула. — Когда ты забралась на борт моей ладьи той ночью в Асвате, ты была угрюмым, импульсивным, упрямым ребенком, но это было так давно. Когда я впервые увидел тебя, я понял, что ты будешь много значить для меня, но не знал, как сильно привяжусь к тебе. — Он вздохнул, — Есть извращенное удовольствие в том, чтобы заниматься воспитанием другого человека. Можно вскоре почувствовать себя хозяином и превратить его в раба. Думаю, твой природный ум уберег меня от этой участи. Тебе удалось сделаться хорошим врачевателем и перестать быть моей забавой. Однако ты еще очень молода. — Он подвинул ко мне свиток. — Это было неизбежно. Я хочу знать, что ты об этом думаешь.

Я взяла папирус и осторожно развернула его. Почерк был не Паари, и я с облегчением улыбнулась, но усмешка скоро сошла с моих губ. Послание было написано очень правильными иероглифами, а не стремительным иератическим шрифтом поспешного или неаккуратного письма, и оно было пронзительно красивым. Этот писец достиг совершенства в своем ремесле.

— «Самому благородному прорицателю и врачевателю Гуи приветствие, — начала я громко. — В день празднования великого бога войны Монту мы были счастливы принимать у себя и лечиться у твоей очаровательной помощницы Ту. Ее врачевание оказалось невероятно действенным, и, позволив ей оказать нам помощь, мы были обезоружены ее красотой». — Я в удивлении подняла глаза. — Это от фараона! — выпалила я. Гуи жестом велел мне продолжать. — «Пережив несколько бессонных ночей, губительных для нашего здоровья и, следовательно, для здоровья священного Египта, мы решили, что всему виной глубина ее синих глаз и дерзость ее речей. Мы возымели желание смягчить наше недомогание, встретившись вновь с этой особой. Поэтому мы обращаемся к тебе, как к ее попечителю, с прошением содействовать ее переезду в наш гарем так скоро, как скоро может быть получено согласие от ее отца, если он жив. Мы заверяем, что все ее разумные нужды будут удовлетворены и что она будет содержаться с заботой и уважением, согласно тому, как содержится каждая женщина, которой посчастливилось принадлежать Престолу Гора. Написано рукой моего главного писца Техути, я, Рамзес Хек-Он, владыка Таниса, Могучий Бык, величайший из царей…» — Я не могла продолжать. Свиток с шелестом свернулся, и я двумя руками с чрезмерной осторожностью положила его на стол. — Гуи, что это? — воскликнула я. — Что это?

— Фараон воспылал страстью к тебе, — мягко сказал Гуи, — Он хочет, чтобы ты стала его наложницей. Не надо так переживать, моя Ту. Это великая честь, любая дочь из семьи аристократов пошла бы ради этого на убийство. Что ты об этом думаешь?

Перед глазами у меня беспорядочно плыли видения: мы с Паари у кромки воды в Асвате, я смотрю, затаив дыхание, как он чертит на песке мой первый урок письма; мы с Паари сидим вместе в пустыне, а Ра опускается к горизонту, и мое беспокойное ка с пронзительным воплем отчаяния находит дорогу через пустыню к ногам самих богов; моя мать с подружками потягивают вино и болтают, а я лежу, растянувшись рядом с ними, и мечтаю о богатом торговце, который прибудет в Асват, и ему потребуется помощь писца… Вереница видений замедлилась. Я увидела себя на ладье Гуи, мокрую, испуганную и отчаянную. Я слышала его насмешливый, надменный голос. Загадочный Гуи, прорицатель Гуи. Прорицатель…

Я оставила свиток и сжала руки. Тело мое напряглось, я поднялась с кресла и встала неподвижно.

— Ты знал, что все этим закончится, — сказала я тихо. — Ты знал, правда, Гуи? Потому что ты все это придумал заранее. Как я была глупа! Ты привез меня сюда, ты держал меня в своем доме вдали от людей, ты то запугивал, то убеждал меня, пока я не стала бесконечно доверять тебе. Ты баловал и тренировал меня, как атлета для борьбы, да, для борьбы! — От сильного волнения мне стало трудно дышать. Я изо всех сил стукнула кулаком по столу. — Для какой борьбы, мой Мастер? Для сладчайшей из всех? Ты сознательно привел меня осматривать фараона, зная, что он имеет склонность к молоденьким девушкам, будучи уверенным, что в нем немедленно пробудится интерес. Все это время ты использовал меня! Но почему? — Я разрыдалась, не в силах продолжать.

Гуи поднялся, обошел вокруг стола и, взяв меня на руки, опустился в мое кресло, он стал баюкать и качать меня, как маленькую. Я попыталась высвободиться, но тщетно. Он держал меня крепко, пока я не прекратила рыдать и не свернулась у него на груди. Тогда он начал ласково поглаживать

— Нет, Ту, — сказал он спокойно. — Я не использовал тебя все это время. Я говорил тебе — я на самом деле видел твое лицо в гадальной чаше, до того как ты появилась в Асвате в темноте моей каюты. Я тотчас узнал тебя и понял, что ты займешь важное место в моей жизни. В моей собственной жизни! Ты слушаешь?

Я не отвечала, и его пальцы, не останавливаясь, продолжали нежно гладить меня по голове.

— Я не знал, что именно нас с тобой свяжет, — продолжал он. — Только позже я начал понимать возможности, скрытые в этой ситуации. Я заботился о тебе. Я и сейчас забочусь о тебе. Ты веришь мне?

— Нет, — сказала я угрюмо, уткнувшись лицом в его шею, и почувствовала, как дрогнули его мышцы, когда он засмеялся.

— Уже лучше. Твои слезы всегда иссякают быстро, моя Ту, даже когда льются от жалости к себе. Когда я понял, как ты можешь быть полезна, я начал соответственно систематизировать твое обучение. Не сердись больше. Ну-ка… — он приподнял край своей юбки, — вытри глаза, сядь и послушай меня.

Пришлось повиноваться. Неохотно я повернулась и посмотрела на бледные, прекрасные черты, лицо, которое я любила и которого страшилась.

— Ты в самом деле вполне во вкусе фараона, — сказал он, — Ты молода и прекрасна, твое тело стройное и крепкое. Но одно это ничего бы не значило. Таких девушек множество, и за долгие годы дюжины их перебывали на ложе фараона. Но у тебя необычные для египтянки, ум, что сделал тебя такой способной ученицей, и твой характер. По своей натуре ты — беспощадная, коварная, себялюбивая маленькая дрянь, способная вонзить свои зубки в любого, кто тебе понадобится, и держать до тех пор, пока он не станет полностью твоим. Не ерзай! Я говорю только о твоих наименее выигрышных качествах. Я такой же, дорогая Ту, и те люди, которых ты видела однажды ночью, что собирались здесь посмотреть на тебя, все тоже беспощадны и коварны. Но мы, прежде всего и в первую очередь, преданные и обеспокоенные сыны этой великой страны.

Он снова завладел моим вниманием. Я слезла с его колен, и, спотыкаясь, пошла и села в его кресло за столом, чтобы лучше видеть его. Я еще всхлипывала, но слезы литься перестали.

— Объясни мне. — Я икнула.

— Мы хотим, чтобы ты заняла место наложницы фараона, — сказал он прямо. — Мы верим, что тебе удастся удержаться у него в фаворе намного дольше большинства молодых наложниц. Ты можешь увлечь его, занять его и, со временем заставить отвлечься от пагубной стратегии, которую он сейчас поддерживает.

— Это смешно, — резко оборвала я его. — Как я смогу заставить великого фараона делать что-нибудь еще, кроме как предаваться любви со мной? Вам лучше подкупить одного из его советников.

Я все еще испытывала жгучую боль оттого, что он только что сказал, и от сознания, что я была всего лишь фишкой в их игре. И все же я была польщена. Он определенно знал, что я способна на многое.

— Его советники знают, что их будущее зависит от того, чтобы представить жрецов в более выгодном свете, — сказал мне Гуи. — Но его женщинам нечего терять. Те, что утратили его благосклонность, просто возвращаются в роскошь гарема. Рамзес не может устоять перед женскими капризами. Он похотлив по своей природе. Он добрый, по-своему честный человек, но он напуган. Ты сильная, Ту, и коварная. Ты изучишь его и научишься управлять им. — Он наклонился вперед и, отбросив уловки, настойчиво произнес: — Ты нужна Египту, Ту. Сделай фараона своим орудием для его собственного блага и во благо Египта. Помоги нам разжать мертвую хватку, которой храмы вцепились в Престол Гора, и восстановить истинную Маат в этой святой стране!

— Ты ведь уверен, что я поступлю так, как ты скажешь, правда? — печально отозвалась я. — Что, если я откажусь?

— Как ты сможешь отказаться? — возразил он. — Это ли не венец всех твоих желаний? Более того, разве это не превосходит все твои мечты. Ты не из тех, кто откажется от такой сложной задачи, и, кроме того, я помогу тебе. Так же как и Паибекаман, и Панаук, и другие. — Он встал и протянул руку. — Обсуди это с Дисенк, если хочешь. Можешь взять ее с собой, если решишься. Подумай и дай мне ответ завтра. Потом мы совершим короткое путешествие в Асват, чтобы посоветоваться с твоим отцом.

Я подошла к нему, но не прикоснулась к его руке.

— Ты снова говоришь так, будто я сделаю все, что ты пожелаешь, — сказала я, голос у меня был еще глухим от слез. — Но мне кажется, что ты меня использовал и предал, независимо от того, как ты оправдываешь свои действия, и мне больно и грустно. Зачем мне что-то делать для тебя, Гуи?

— Потому что это будет твоя помощь Египту, а не мне, — ответил он, не задумываясь, — и, несмотря на то, о чем ты думаешь, разве я не вытащил тебя из рабской зависимости и не дал тебе новую жизнь? Разве это не стоит маленькой благодарности?

— Нет, если ты сделал это, преследуя свои цели.

— Я уже говорил тебе, что это не так.

— Ты это сделал.

— Тогда проглоти свою гордость и знай, что я люблю тебя, хоть я тебя и использовал. И еще, Ту…

Я уже направлялась к двери, но остановилась.

— Что?

— Несмотря ни на что, не следовало убивать Кенну. Его ненависть к тебе была мне безразлична. Ты всегда была для меня намного важнее, чем он.

Что крылось за этими словами — утешение, угроза или предупреждение? Не знаю, но с меня было достаточно. Не взглянув на него, я пошла, ничего не видя, обратно к себе в комнату; но по дороге мне в голову пришла одна мысль. Я встретила фараона в лень праздника Монту, великого фиванского бога войны. Моим божеством был Вепвавет, тоже бог войны. А я верила, что родилась для борьбы.

 

ГЛАВА 12

Через две недели, в конце месяца эпифи, мы отплыли в Асват. Вода в реке была на самом низком уровне, едва заметное встречное течение почти не замедляло наш ход, и господствовавший в это время года северный ветер неумолимо тал нас на юг. Мы с Дисенк путешествовали на ладье Гуи, расположившись на подушках под балдахином, что соорудили для нас рядом с его каютой, которую он делил со своим личным слугой Неферхотепом. За нами следовала ладья с припасами и многочисленной прислугой. Среди них был и Ани со своей дощечкой, на которой он должен был записать согласие моего отца на то, чтобы его дочь стала наложницей в гареме Рамзеса.

Я ступила на причал Гуи с чувством гордости, памятуя о том, насколько иным было мое предыдущее путешествие на этой ладье. Среди слуг как-то разнеслась молва, что я переезжаю во дворец, и все стали относиться ко мне с особым почтением. На ладье для слуг ехали юный массажист, Неферхотеп, там размещались запасы еды и мои любимые платья. Пока Гуи, заложник своей белой кожи, проводил долгие жаркие часы на походном ложе в каюте, мы с Дисенк валялись под балдахином, потягивая воду или пиво и любуясь проплывающими мимо пейзажами.

Даже в разгар мертвого сезона Египет был прекрасен. Выжженный и иссушенный, буро-коричневый и пыльный, он хранил свою вечную гармонию в зубчатом абрисе пальмовых рощ и поникших деревьев, в скоплениях побеленных домишек, уступавших место потрескавшимся в ожидании влаги полям, и за этим всем разливался бежевый отсвет пустыни, с редкими скалами, острыми, как лезвие ножа, на фоне безжалостно синего неба.

Воздух становился чище и суше, и я вдыхала его, как лекарство. «Однажды я смогу стать царицей всего этого, — думала я, глядя на проплывающие за бортом картины Египта. — Я покорю фараона. Я сделаю так, что он не сможет обходиться бел меня ни в чем. Из наложницы я превращусь в царицу. Возможно, даже стану Старшей царской женой, потому что я намного моложе и Аст, и Аст-Амасарет, его главных жен, и с ними что-нибудь может случиться. Однажды я взойду на трон рядом с ним, и предо мной будут склоняться самые знатные головы Египта». Приятно было так мечтать, пока горячий ветер поднимал волосы с липкой шеи и обдувал струйки пота со спины.

Я не думала о темных таинствах спальни, равно как старалась не вспоминать ощущение дряблой царской плоти под своими руками и запах его лихорадочного дыхания. Если я и представляла себе все эти неизбежные интимные сцены, в моих мечтах они происходили с царевичем Рамзесом, которому я дарила свои ласки, а он прижимался губами к моим губам. Я знала, что придет время, когда придется преодолеть свое отвращение к телу фараона, но до этого было еще далеко. Я решила жить настоящим.

Несколько раз за эти спокойные долгие дни мы с Гуи садились рядом в насыщенной испарениями тесноте его каюты и разговаривали, пока Неферхотеп омывал его и давал ему подкрепиться. В темные часы, когда мы останавливались в какой-нибудь спокойной бухте, слуги разжигали костер на берегу, его искры взлетали в черное небо, и над медленной водой ветер доносил до нас их смех и обрывки разговоров; мы плавали вместе обнаженными, молча упиваясь теплыми шелковистыми объятиями нашего отца Нила, а потом я сидела, закутавшись в халат Дисенк и подтянув колени к под-бородку, и смотрела, как мой Мастер безмолвно общается со своей сестрой луной. Это должно было сблизить нас, но только послужило мне напоминанием о том, что наше время с Гуи истекает, что его эра в моей жизни подходит к концу и другие теперь займут его место.

Думаю, ему было грустно. Если бы я была меньше увлечена собой и могла понимать чувства других, а эта способность приходит с возрастом, я, наверное, поговорила бы с ним о его чувствах, но я не хотела с этим считаться. Когда они начинали вторгаться в мои честолюбивые мечты, я вспоминала, как он управлял мной, использовал меня, планировал дни, не заботясь о моих желаниях, и так отвоевывала расстояние, что постепенно увеличивалось между нами. Мне казалось, что я больше не нуждаюсь в нем, что моя сторона в наших отношениях теперь перевешивает, ведь это он захотел, чтобы я добилась успеха с Рамзесом, но я ошибалась. Все преимущества пока еще были у Гуи. И всегда будут.

В раскаленный полдень ладьи пришвартовались в канале у храма Вепвавета, и мы с Дисенк, окруженные стражей, сошли по сходням, миновав толпу возбужденных селян, чтобы выслушать приветствия верховного жреца моего божества. Гуи остался в каюте, но я прежде всего хотела совершить поклонение и возблагодарить бога, который вел меня по жизненному пути.

Они все были здесь, мои добрые соседи, в своих грубых юбках и платьях, с любопытными глазами, в которых затеплилось робкое восхищение при виде балдахина с золотыми кистями, что укрывал меня от солнца, серебряных лент, вплетенных в мои сияющие черные волосы, струящейся прозрачности моего гофрированного длинного одеяния над белыми кожаными сандалиями, на ремешках которых поблескивали красно-оранжевые маленькие сердолики. Я улыбнулась им, узнавая в толпе тех девчонок, которые когда-то боялись и избегали меня, и мне вдруг стало жаль их; безжалостное солнце уже сделало их кожу слишком темной и грубой, последние следы юной свежести были тронуты увяданием. Я могла бы выглядеть так же, если бы осталась здесь, подумала я с внутренним содроганием. Мои подошвы навсегда сделались бы грубыми, от привычки щуриться на солнце на лице появились бы маленькие морщинки, руки бы стерлись и покрылись мозолями от домашней работы. Бедняжки, они больше не были моими врагами.

Стражники аккуратно прилагали путь сквозь толпу, и наконец я оказалась перед верховным жрецом. Маленький застенчивый мальчик держал курильницу рядом с ним. Я поклонилась жрецу, и он поклонился мне в ответ.

— А я помню тебя, — сказала я, удивившись такому совпадению. — Ты учил грамоте Паари, но отказался учить меня, но теперь, вижу, ты достиг намного более высокого положения!

Он оказался моложе, чем тот безликий взрослый человек, которого я запомнила, у него было живое моложавое лицо и внимательные карие глаза.

— Мне не следовало быть таким глупым, Ту, — ответил он весело. — Мы слышали, ты теперь стала искусным писцом и, более того, врачевательницей! Добро пожаловать домой! Твой бог ждет тебя!

Я улыбнулась ему в ответ и последовала за ним, когда он повернулся и пошел в храмовый двор.

Храм Вепвавета был почему-то меньше того, что остался в моих детских воспоминаниях, он будто стал занимать меньше места и уже не казался мне таким роскошным. В храмовом дворе Дисенк склонилась, чтобы снять с меня сандалии. Я протянула свой дар Вепвавету: нагрудное украшение, усыпанное драгоценными камнями, которое мне подарил Гуи после праздника с его друзьями. Мне было очень жаль расставаться с ним, но я была обязана Вепвавету много большим, чем могла когда-нибудь отплатить, и это ощущение возросло в тысячу раз, когда я увидела девчонок из своего селения. Если бы не милость моего бога, я была бы одной из них, стояла бы сейчас, тараща глаза на какую-нибудь накрашенную и благоухающую знатную даму, которая приехала выразить свое надменное почтение этому младшему божеству. «Младшему, но только не для меня, — думала я, входя во внутренний двор. — Я твоя преданная рабыня, великий Вепвавет».

Внутренний двор был песчаный, и горячий песок обжигал мои нежные босые ноги. Верховный жрец и его помощник шли впереди меня, направляясь к закрытым дверям святилища, а я остановилась на крошечном островке тени от внутреннего пилона, и тут из-за камня появилась чья-то фигура и выступила вперед.

— Паари! — крикнула я и через мгновение уже была в его объятиях.

Мы надолго приникли друг к другу, потом он отстранился и оглядел меня с ног до головы.

— О боги! Какая ты красотка! — сказал он. — И как ты замечательно пахнешь! Мне разрешили, заметь — разрешили, принять твой подарок и положить его у дверей. Несомненно, это великая честь. Ради такого важного случая вызвали храмовых певцов и танцовщиц. Одна из них помолвлена со мной. Не каждый день наложницы фараона удостаивают Асват своим посещением.

Он широко улыбался, но я не могла читать в его глазах. Он превратился в красивого юношу, с прямой спиной и широкой грудью, но его губы были те же, в любой момент готовые искривиться в усмешке, и его жесты живо напомнили мне все наши радости и огорчения. Я отчаянно любила его.

— Я еще не наложница! — прошептала я в ответ, когда двор позади него начал наполняться певцами и танцовщицами, о которых он говорил. — Пока отец не даст своего согласия! А теперь оставь меня и позволь выполнить обряд почитания Вепвавета!

Зазвучала музыка, и одинокий голос певца вознесся в хвалебной песне. Танцовщицы подняли систры. Полился сладкий аромат благовоний, он окутал меня, и я, опустившись на колени, распростерлась перед святилищем с покорностью, которой не выказывала никому больше. В это момент я принадлежала Вепвавету, не себе.

Позднее в большом храмовом дворе Дисенк почистила мое платье и быстро втерла масло в мои исцарапанные колени и ладони. Когда она закончила, вернулся Паари, покровительственно обнимая темнокожую худую девчонку с недоверчивыми, колючими глазами молодой самки.

— Ту, это Изис, — просто сказал он.

Я наклонилась, чтобы формально поцеловать ее в щеку, вдруг ощутив себя на тысячу лет старше, чем она, житейски мудрой и слегка утомленной. Я испытала укол ревности. У Изис было стройное тело танцовщицы, и, но моим соображениям, она не станет полной и рыхлой, пока будет танцевать для бога. Я выпрямилась и заставила себя улыбнуться. Мне трудно было представить брата рядом с плотной приземистой селянкой.

— Ты очаровательна, Изис, — сказала я. — Я рада познакомиться с тобой. Наверное, ты совершенно особенная, если мой брат полюбил тебя.

Паари просиял, а девушка ответила мне лучезарной улыбкой.

— Он ужасно дразнит меня, — пожаловалась она. — Он думает, что я жду не дождусь, когда мы поженимся, чтобы начать бесконечно рожать детей и работать по дому не покладая рук.

— Нет, — возразила я. — Ты будешь царицей этого селения. Можно, я украду его у тебя ненадолго?

Она, сжав его руку, тотчас оставила нас. Я хотела сказать Паари что-нибудь лестное о ней, что-нибудь вежливое, но слова застревали у меня в горле. Я все еще хотела, чтобы он был только моим. Ничего не изменилось. Он лукаво посмотрел на меня, когда тень от балдахина накрыла нас обоих; мы вышли из храма и направились к ладье. Толпа поредела. Конечно, цинично подумала я, когда мы взошли по сходням и устроились под навесом, они побежали по домам, чтобы рассказать друзьям и соседям о том, что видели.

Дисенк, деловитая и ненавязчивая, вручила нам метелки от мух и чаши с вином. Она поставила перед нами закуски, чашу с водой и полотенца, чтобы мы могли освежиться, если захотим. Потом села в тени под мачтой, так чтобы не слышать нас, но немедленно прийти на помощь, если нам что-нибудь понадобится. Из каюты не доносилось ни звука.

— Отец сегодня готовится принимать у себя прорицателя, — сказал Паари, с удовольствием прихлебывая вино. — После встречи с тобой, конечно. Он не говорил этого — ты же знаешь, какой он, — но, думаю, ему будет приятно, если этот знатный человек сам придет к нему, вместо того чтобы властно призвать его к себе, как в прошлый раз. Он не очень изменился, — продолжал Паари, будто отвечая на не заданный мною вопрос, — и мама совсем такая же. Когда прорицатель прислан свиток с прошением от фараона, она стала закатывать истерики одну за другой, ты же знаешь, какие предрассудки у жителей нашего селения, но втайне она довольна. Она никогда не могла понять тебя, Ту.

— Знаю, — проговорила я тихо, не в силах отвести глаз от родного лица, от тонких, искусных пальцев, сжимавших ножку чаши, темных волос, разметавшихся по бронзовой шее. — Тебе нравится здесь, Паари? Ты доволен своей работой в храме?

Он медленно кивнул.

— Я лучший писец жрецов, — просто ответил он, — и горжусь тем, чего достиг. Отец смирился с тем, что я никогда не буду работать на земле, но у него теперь есть раб, которого пристал твой покровитель. И скандал вокруг его прибытия, и передача отцу хато-ароур давно забыты. Я собираюсь жениться. — Он обеспокоенно повернулся ко мне. — Я знаю, что это значит для тебя, Ту, но ты тоже должна понять, что ничто и никогда не разорвет тех уз, что связывают нас, даже моя Изис. Наши с тобой общие воспоминания начались задолго до того, как я был ослеплен ее танцем! — Он рассмеялся. — Теперь у тебя будут общие воспоминания с фараоном, но наши с тобой детские тайны навсегда останутся с нами.

Его слова пролились драгоценным бальзамом на мое ка, и я притянула его к себе и обняла.

— Я сам строю дом для нас с Изис, — гордо сказал он. — Это за храмом, по дорожке вдоль реки. А как у тебя, сестричка? Ты счастлива? Ты уверена, что хочешь стать игрушкой фараона, а не какой-нибудь достойной купеческой женой? — Его тон был шутливым, но за ним читалось настоящее беспокойство.

«О, Гуи, — подумала я про себя, вздрогнув от проницательности Паари, — как искусно ты создал свой шедевр!»

— Когда-то я была бы довольна участью купеческой жены, — ответила я, тщательно взвешивая слова, — но ты читаешь в моем сердце, Паари. От тебя ничего не скроешь. Неизменный круг жизни хозяйки дома быстро наскучит мне, и моя неугомонная натура потребует новых приключений. Я намерена сама сделать игрушку из фараона, а не наоборот!

Паари радостно ухнул:

— Кроме того, моя царевна, ты ужасно ленива, и тебе совершенно незнакомо суровое чувство долга. Я люблю тебя, Ту!

Я хотела тогда рассказать ему все. Мне было обидно, что приходилось быть осторожной с ним, я боялась ему довериться, боялась рассказать о непреднамеренном убийстве Кенны, о своей преступной страсти к царевичу Рамзесу, о миссии, которую возлагали на меня Гуи и его друзья. Но влюбленные способны на опрометчивые поступки, а я не хотела посвящать в свои тайны малышку Изис. Может быть, я была несправедлива к брату, но я не могла рисковать. Поэтому я лишь рассмеялась в ответ и перевела разговор на более невинные темы.

В кроваво-красном зареве пустынного заката мы с Гуи покинули ладью и отправились но тропе, что вела от храмовых мостков к селению. Впереди шагали двое наших стражников. За ними под балдахином следовала я, за мной — Ани, тоже пеший, а за нами — Гуи в своих зашторенных носилках. Замыкали шествие стражники. Для меня это было путешествие в прошлое. Я узнала место, где поджидала возвращения Паари из школы в тот день, когда он рассказал мне о прибытии прорицателя. Казалось, что я вот-вот увижу следы своих босых ног на сухой трапе. И сезон был тот же — шему. А вон там, укрывшись за кустами, у реки, мы с Паари сидели под сикомором и он учил меня писать на песке имена богов. Но вслед за этими грустными и сладостными воспоминаниями, от которых у меня перехватило горло, пришло другое, более яркое: о том, как я шла ночью по этой дороге, залитой холодным лунным светом, под похожими на привидения пальмами, в тени которых толпились ка забытых умерших, я вспомнила ужас и решимость, переполнявшие мое сердце. Неуклюжая маленькая крестьянская девочка бежала тогда навстречу своей судьбе, теперь по ее следам, ликуя, шла наложница фараона. Это был пьянящий миг.

В селении я попросила стражников остановиться на краю площади Кусок вытоптанной земли показался мне теперь досадно маленьким. Он больше не простирался в зовущую бесконечность, обещая освобождение. Несколько оборванных ребятишек стояли поодаль, сбившись в стайку, и молча разглядывали меня. Молодежь, несколько юношей и девушек, и группа их родителей сделали несколько робких шагов мне навстречу, потом остановились и замахали руками в знак приветствия. Я помахала им в ответ, но тут в дверях нашего дома увидела светлые, взъерошенные волосы отца и его крепкую фигуру и, забыв о своем величии, бросилась в его объятия. Он поднял меня, потом осторожно поставил на землю и отстранился. Его серьезные, задумчивые глаза улыбались. Паари был прав. Морщины у него на лице, возможно, стали чуть глубже, на висках появилась чуть заметная седина, но это был он, мой по-прежнему горячо любимый отец.

— Да, Ту, — сказал он, — ты теперь выглядишь в Асвате так же нелепо, как драгоценный камень в навозной куче. Но ты очень напоминаешь сейчас свою мать, когда я впервые увидел ее. Ты превзошла все ожидания, моя дорогая. Пойдем. — Он перекинулся несколькими словами со стражниками и, тяжелой рукой обняв меня за плечи, повел в дом. Он не обратил никакого внимания ни на Ани, ни на носилки Гуи, что опустились на истоптанный грунт площади.

Едва я появилась в нашей тесной и темной общей комнате, мать бросилась ко мне и прижала к своей груди:

— Ту! Моя маленькая царевна! Ты здесь, ты жива! Я уже не надеялась когда-нибудь увидеть тебя! С тобой там хорошо обращались? Ты хорошо себя вела? Не забывала ли ты постоянно молиться?

От нее пахло потом, и травами, и кухней. Я с трудом высвободилась и поцеловала ее в смуглую щеку.

— Все замечательно, мама, — ответила я с улыбкой. — Как видишь, со мной обращались более чем хорошо. Как здорово снова видеть тебя.

Она поднесла руки к губам.

— Но это правда, что великий пригласил тебя переехать во дворец? Тебе бы лучше вернуться домой и продолжить работать со мной, Ту. Гарем — неприличное место, по крайней мере я так слышала, и неопытная деревенская девочка вроде тебя может попасть там в беду. А здесь отец подыщет для тебя приличного мужа! Но как же ты смогла привлечь внимание фараона? — подозрительно спросила она, и я громко рассмеялась.

— О мама, я ходила с Мастером во дворец осматривать фараона, когда он был немного нездоров. Что касается гарема, я уверена, что Дом женщин — это совершенно безопасное и морально безупречное место! — сказал я. — И потом, это очень серьезно — быть женой самого бога!

— Женой — может быть, — хмуро ответила она, — а наложницей?

— Хватит! — резко оборвал ее отец. — Ступай принеси вина и лепешек!

Она скривилась, что-то проворчала, потом наградила меня сияющей улыбкой и исчезла. Я опустилась на циновку, и отец сел напротив меня, скрестив ноги и пристально вглядываясь в мое лицо.

— Все здесь не так, как я помню, — сказала я, оглядывая комнату, чтобы избавиться от мимолетной неловкости. Я не добавила, что опрятная нищета этой комнаты, так же как и ее размер, ужаснула меня. Неужели я в самом деле жила в такой обстановке и не осознавала ее убожества?

Отец поднял брови.

— Это потому, что ты теперь стала намного старше, — мягко пошутил он. — Я скучал по тебе, Ту, и часто вспоминал тот день, когда ты прибежала, спотыкаясь, через поле и прилипла к моей ноге, умоляя, чтоб я позволил тебе ходить в школу. Я не мог тогда позволить себе отправить тебя в школу, это так, но я допустил ошибку, думая, что это пустяк. Я недооценил твой ум и твою неудовлетворенность. Если бы у меня было чем платить за обучение, возможно, ты осталась бы с нами в Асвате. — Потом он покачал головой. — Нет, не осталась бы!

— Не упрекай себя, — ответила я. — Ты понял меня, отец, и поэтому ты отпустил меня на север с Мастером. Я очень люблю вас, но я была бы отчаянно несчастной, если бы оста-

— А теперь ты счастлива? И будешь ли ты счастлива в объятиях фараона? Ты хочешь стать его наложницей, Ту? Решение за тобой, не за мной, и, что бы ты ни решила, я всегда буду на твоей стороне.

Я посмотрела в его спокойное, обветренное лицо и поняла, как искренне он любит меня.

— Да, я счастлива, — медленно ответила я, — а что до счастья в объятиях фараона, кто знает? Может быть, он будет так счастлив в моих, что сделает меня одной из своих жен.

— Этого не может быть, — отрывисто проговорил отец. — Очень редко царь берет в жены дочь простолюдина, не говоря уже о крестьянке, и только по страстной любви. Кроме того, что ты знаешь о том, как доставить удовольствие мужчине, Ту? В гареме столько женщин, которые посвящают этому целую жизнь и все равно остаются отвергнутыми. Не смешивай мечты с реальностью!

Он вдруг рассердился, и я не могла понять почему. Я тоже рассердилась, потому что его слова затронули самую суть моих тайных фантазий.

— Не знаю, куда ведет моя дорога, — сказала я, — но я должна пройти ее до конца. Я не могу останавливаться в одном месте, каким бы оно ни было восхитительным. Мне нужно знать, что ждет меня за следующим поворотом, отец!

Он вздохнул:

— Тогда решено. Ты спрашивала своего Мастера, станет ли он дальше держать тебя в своем доме, если ты передумаешь? Может, он найдет тебе подходящего мужа?

Я не смогла скрыть легкой дрожи, что пронзила меня при этих словах.

— Мне не нужен обычный муж. Принадлежать живому богу — что может быть прекраснее!

Вернулась мать, бесшумно расставила чаши с вином и принесла большое блюдо своих замечательных засахаренных фруктов. Несколько раз она набирала воздуха, собираясь вклиниться в наш разговор, но так и не решилась. Она быстро переводила взгляд с него на меня и обратно. Я видела, что ее распирает от невысказанных слов, но она села рядом со мной и стала пить вино в молчании, которое, должно быть, стоило ей огромных усилий.

Все важное было уже сказано. Вино было крепким и терпким, я пила его с удовольствием. Мы немного поговорили о том о сем, потом мать оживилась, когда стала пересказывать последние сплетни о наглых дочерях многострадального главы селения, но, несмотря на это, мы чувствовали все возрастающую неловкость. Я пыталась отвечать на их вопросы о том, как жила в доме Гуи, но вдруг обнаружила, что мне трудно подобрать слова, чтобы не дать им почувствовать, какая пропасть лежит между миром Гуи и тем миром, в котором жили они; а они, конечно же, поняли, что местные сплетни меня больше не интересуют. Нас связывали кровные и семейные узы, но уже не так сильно. В мучительно-неловком молчании мы пили свое вино и жевали лепешки, так старательно приготовленные матерью. Через некоторое время отец поднялся, показывая, что мне тоже нужно встать.

— Сейчас я приму прорицателя, — сказал он. — Ты можешь подождать за дверью, Ту.

Улыбка смягчила его повелительный тон, я повиновалась и вышла в густеющую красноту заката. Отец что-то сказал стражнику, и тот направился к носилкам. Шторки раздернулись, и появился Гуи, закутанный в свой плащ. Мы посмотрели друг на друга. Потом он кивком головы приказал Анн сопровождать его и приблизился к отцу, который снова остановился на пороге дома.

Я побрела к реке, но дорожке, по которой так часто бегала в детстве. Жители селения все еще толпились на площади, таращась на меня, как глупые овцы. Я была непостижимым образом утомлена напряжением этого возвращения домой, которое вовсе не было возвращением. Я догадалась, что стражник двинулся за мной. В сандалии набился песок, я остановилась вытряхнуть его, а когда выпрямилась, рядом со мной был Паари. Он запыхался, юбка его была завернута вокруг бедер.

— Я бежал от самого храма, — поравнявшись со мной, объяснил он, расправляя свое одеяние, и взял у меня сандалии. — У меня была срочная диктовка, прости. Ну, что сказал отец? Он подпишет согласие? И куда ты идешь?

Он все понял по моему голосу, схватил меня за руку, и вскоре мы оказались на берегу Нила. Мутные воды текли прямо у наших ног. Ра уже коснулся губами горизонта, и чахлые деревья, под которыми мы укрылись, отбрасывали на воду длинные тени. Стражник остановился на некотором расстоянии от нас, но мы тут же забыли о его присутствии. Мы вспоминали детство и говорили о годах, проведенных вдали друг от друга. Паари рассказал свою историю любви с Изис. Я описывала Дисенк, и Гуи, и Харширу, и генерала Паиса, только о царевиче Рамзесе и о самом фараоне не сказала ни слова. Паари хотел услышать, как выглядит Дельта и великий город Пи-Рамзес, и я живописала ему свои впечатления так ярко, как только смогла.

Сумерки плавно перешли в вечер, и мои стражник стал тактично покашливать, тогда я повернулась к нему и сказала:

— Я проведу ночь с семьей и вернусь на ладью на рассвете, к отплытию. Пожалуйста, передай это Мастеру и попроси его прислать другого солдата для охраны.

Он поклонился и ушел, а Паари тихо засмеялся.

— Ты отдаешь приказания очень уверенно, моя царевна либу, — поддразнил он меня, и я рассмеялась тоже.

Темнота на том берегу становилась все гуще, и яркие краски закатного неба постепенно выцветали. Глубокий покой южной ночи постепенно охватывал нашу тихую заводь, и так же постепенно из моего тела уходило напряжение. Я прислонилась спиной к дереву.

— Только здесь у меня появляется чувство, что я сознаю значение вечности, — едва слышно прошептала я. — Оно такое ясное и полное, Паари, и мне очень не хватает его.

Он не ответил, только сильнее сжал мои пальцы, и я знала, что он понял меня.

К тому времени, как мы вернулись на площадь, за нами шел уже другой стражник, наступила полная темнота, и из-под двери нашего дома пробивался тусклый желтый свет лампы. Гуи со своей свитой удалился. Едва я переступила порог, меня встретил аппетитный запах чечевицы, лукового супа и аромат свежеиспеченного хлеба. Еда была разложена на безупречно чистой льняной скатерти на полу в общей комнате, и я, как прежде, опустилась на циновку рядом со своей тарелкой. Отец прочел вечернюю молитву перед жертвенником; его обнаженная согбенная спина, звук его низкого голоса и довольно неприятный запах масла из лампы — все это будто вернуло меня назад, в те дни, что давно миновали. Впечатление было непонятным. Будто вся моя жизнь здесь была только сном, будто я всегда жила в доме Гуи и мне только снилось, что я была крестьянской девочкой в маленьком южном селении, мой отек был солдатом, мать повитухой, а брат учился на писца.

Когда мы стали крошить в суп хлеб, в комнату вошел человек, буркнул невнятное приветствие, уселся рядом со мной и потянулся за своей миской. Отец не представил нас. Я предположила, что это был тот самый раб из макси, потому что он был весь заросший, с густой бородой, густыми черными волосами и такой же растительностью на груди. Он быстро поел, поднялся, пробормотал «Доброй ночи», налил в кувшин пива из фляги, что стояла рядом с суповым горшком, и ушел в ночь. Никто не сказал ни слова но этому поводу.

После трапезы я помогла матери собрать и вымыть посуду, потом мы все вместе сидели в комнате и разговаривали. Беседа текла легко. Мы смеялись, любовно подшучивали друг над другом, как в старые времена, но была в нас какая-то скованность, она тяготила, и сломать ее было невозможно. Прежде чем иссякло масло в единственной глиняной лампе, мы разом, не сговариваясь, поднялись, я попрощалась с родителями, крепко обняла их, вложив в объятия всю свою любовь и остро чувствуя свою вину перед ними. Я пообещала регулярно посылать им свитки из гарема, а отец накатал мне всегда поступать честно и достойно. Когда родители пошли спать, мы с Паари отправились в свою комнату, которую счастливо делили на двоих в детстве.

Мать застелила мой тюфяк чистым полотном, но его грубая ткань царапала кожу, когда я ворочалась. Сам тюфяк показался мне очень жестким. Я ощущала под ним бугристый глиняный пол, и эти бугры врезались в мое тело. Из спальни родителей слабо доносились голоса, шепот утешения, потом шепот стал прерываться, потом затих совсем. В непроглядной темноте мне было не видно брата, но я всегда чувствовала его присутствие, я протянула руку и коснулась его руки. Мы лежали так некоторое время, в молчаливом единении, потом он сказал:

— Теперь, чтобы увидеть тебя, Ту, мне, наверное, придется ехать в Пи-Рамзес. Как жалко! И потребуется ли мне получать разрешение у каждого мелкого чиновника в гареме, прежде чем мне позволят наконец пасть ниц перед тобой, мои царевна?

Я засмеялась, и сразу же скованность пропала, ночь стала близкой, и теплой, и таинственной, такой же, как была тогда, когда мы открывали друг другу наши сердца. Слова полились легко, возможно, потому, что мы не видели друг друга, а по шепоту возраст не угадаешь. Часы пролетели незаметно, и невидимые узы, что всегда связывали нас, стали снова тугими и крепкими. И все же я не рассказала ему о причинах смерти Кенны, хотя потребность выговориться была почти необоримой. Я не хотела, чтобы брат думал обо мне плохо, и была уверена, что этого он не поймет.

Перед самым рассветом он уснул; услышав его ровное дыхание, я поднялась, поцеловала его и тихо вышла из дому. В воздухе еще стояла ночная духота, обещая наступление такою же знойного утра. Над пустынной площадью и неподвижными косматыми кустами вдоль реки постепенно разливался нежный бледный свет. Взяв свои сандалии в руки, я быстро пошла прочь; мой страж тут же выступил из сереющей тени стены у дома и двинулся вслед за мной. Я не оглядывалась. Скоро они проснутся, зевая, и сонно встретят новый день, наполненный простыми делами и заботами, трудом и отдыхом, молитвами и сплетнями, сельскими праздниками и соседскими распрями. А к тому времени, как мать соберет белье и пойдет к реке, чтобы стоять там по колено в воде и хлопать полотно о камни, я буду беззаботно лежать под навесом на ладье, наблюдая, как проплывает мимо Египет, а Дисенк будет готовить фрукты для утренней трапезы.

Дисенк сидела на сходнях и ждала; когда я показалась из-за поворота и она увидела меня от причала, она поднялась и поспешила мне навстречу, ее бесподобное личико засияло от радости. Но, увидев мое грязное и измятое платье, мои спутанные волосы и ноги все в пыли, она резко остановилась, и ее пальчики затрепетали в отчаянии.

— Дисенк! — закричала я, мне вдруг захотелось обнять ее от радости, что ладья все еще стоит у причала. — Я не опоздала?

Кормчий уже поднимался к своему огромному рулевому веслу, и у сходней началась суета с веревками, что держали нашу ладью пришвартованной к столбам причала

— Твои ноги! — запричитала она. — Только посмотри на них! И грязь уже так засохла, она может испортить твою кожу, а ты вся покрыта грязью! О Ту!

— Но ты же волшебница, Дисенк, — возразила и радостно, взбегая по сходням. — Ты немного поколдуешь, и все будет в порядке!

Пока она суетилась, торопливо посылая за водой, я проскользнула в каюту. В этот момент я услышала, как капитан отдал короткую команду, его голос прокатился эхом под пилонами храма впереди, и ладья накренилась. Мы отчаливали.

В каюте стоял аромат жасмина, густой и сладкий аромат Гуи; занавеси сомкнулись за моей спиной, и я шагнула к походному дивану. Неферхотеп был уже на ногах. Он кивнул мне и отвернулся, занятый приготовлениями к утреннему омовению. Я наклонилась над простынями. Гуи еще не совсем проснулся. Я быстро запечатлела поцелуй на его губах, он сонно посмотрел на меня, потом медленно улыбнулся.

— Ну и?.. — спросил он.

— Я люблю тебя, Гуи, — ответила я. — Я готова отправляться домой,

 

ГЛАВА 13

Мое возвращение в имение Гуи было истинным возвращением домой. На этот раз вид величественной фигуры Харширы у входного пилона наполнил меня радостью, я сбежала по сходням и крепко обняла его. Он с достоинством отстранился и сдержанно улыбнулся мне.

— С возвращением, Ту, — сказал он. — Я уверен, что боги даровали тебе свое благословение и твое путешествие было спокойным и успешным.

— Благодарю тебя, Харшира, — радостно ответила я. — Как я рада снова видеть тебя!

Я не стала ждать, пока спустится Гуи. Торопливо пробежав под пилоном, я почти вприпрыжку бросилась по троне к дому, мысленно приветствуя каждую увитую зеленью скамейку, каждый подстриженный куст, будто старых друзей. Я свернула с тропы, чтобы наскоро проговорить молитву Тогу, поцеловала подножие бога у жертвенника в саду и поспешила дальше, во двор, мимо стражников у дверей с колоннами, в дом, в свою любимую комнату.

В ней сохранился едва уловимый запах шафрана, и пульсирующие дуновения горячего воздуха от ветроловушки приносили нежное благоухание фруктовых садов — аромат, который я перестала замечать, пока жила здесь. Я упала на свою кушетку, зарывшись лицом в прохладную свежесть чистого полотна и мягкость полушек. Я слышала, как вошла Дисенк, как слуги внесли в комнату мой дорожный сундук. Наконец, счастливая и довольная, я глубоко вздохнула и села.

— Дисенк, как ты думаешь, можно ли мне поплавать? — спросила я.

Она уже открыла сундук и доставала из него мои платья и ленты.

— Разумеется, Ту, теперь ты можешь ходить где пожелаешь, по всему дому и на территории имения, — ответила она, — но, пожалуйста, вызови слугу с балдахином. Очень непросто восстанавливать твою кожу и волосы после вреда, нанесенного суровым южным солнцем.

Я улыбнулась ей, соскользнула с кушетки и направилась к двери.

— Ты очень тактичная служанка, — отметила я. — На самом деле ты хочешь сказать, что этот вред я нанесла себе сама своим небрежным поведением! Но, Дисенк, было так приятно побродить босиком у реки в Асвате, посидеть на песке под сикомором вдвоем с братом!

Она вздернула свой маленький носик и ничего не ответила.

Я много раз переплыла бассейн, потом сидела в траве и смотрела, как разные насекомые кружились вокруг меня, потом покорилась Дисенк с ее маслами и притираниями, а на закате, одетая и накрашенная, я спустилась к Гуи, чтобы неторопливо поужинать с ним в той самой изысканной комнате, где он представил меня своим друзьям. Когда мы ужинали под музыку лютни, а Харшира ненавязчиво приглядывал за слугами сновавшими туда и обратно с полными блюдами и кувшинами с вином, Гуи сказал мне, что свиток, который подписал мой отец, уже отправлен во дворец и на днях следует ждать ответ от Хранителя дверей. Я проглотила кусок жареной рыбы, который как раз отправила в рот, и уставилась на него, смутно почувствовав себя оскорбленной.

— Хранитель дверей? Это служитель, который смотрит за гаремом? А почему фараон сам не отправит свиток?

— Потому что ты еще не настолько важная персона для Могучего Быка! — резко ответил Гуи. — Ты всего лишь девочка, что попалась ему на глаза, привлекла и заинтересовала его своими познаниями в деле врачевания, но ты пока еще не воспламенила его сердце. — Видя мое разгневанное лицо, он раздраженно махнул рукой. — Я сказал — пока, — продолжал он. — О боги, Ту, какого же ты высокого мнения о себе! Но это хорошо. Фараона не победить покорностью и смирением. Дюжины его наложниц в избытке обладали этими сомнительными достоинствами и поэтому стали для нашего царя не более чем мимолетным увлеченном. Может, сейчас ты для него не столь важна, по позже это изменится. Это зависит от тебя.

У меня враз пропал аппетит, и я отказалась от медовых фиников, что мне принесли. Я подняла бокал с вином.

— Расскажи мне о нем, Гуи, — попросила я.

Мастер ополоснул пальцы в полоскательнице и, отодвинув свой стол, откинулся на полушки.

— Ра-мессу-па-Нетер, — медленно произнес он. — Рамзес Божественный. Никогда не совершай ошибку, недооценивая его, Ту. Невзирая на все его недостатки, он далеко не глуп. Если бы Сетнахт дожил до исполнения своих желаний касательно Египта, он бы обуздал жрецов, как только договоренность с ними достигла подходящего равновесия Маат на его землях, — продолжал он. — Но он умер, и к тому времени, как его сын получил возможность отвлечь свое внимание от угрозы вторжений иноземцев, что занимала его первые одиннадцать лет правления, стало слишком поздно. Хозяйство Египта было уже в руках храмов, и Рамзес не знал, что с этим делать.

Внимательно слушая слова Гуи, я вгляделась в его лицо. Казалось, он как-то вдруг очень устал, веки его красных глаз опухли, четче обозначились морщинки на бледном лице.

— Стабильность Египта висит на волоске, — подытожил он. — Добыча золота в рудниках Нубии сокращается. Наши управляющие — люди иноземного происхождения, которые больше заботятся о своем положении, чем о благе страны. Верховный жрец Амона царствует в Фивах безраздельно, потому что фараон редко бывает там. Вот ситуация, в которой мы оказались. Вот с чем мы хотим, чтобы ты боролась.

В тот момент я ощутила себя очень маленькой и слабой. Что могу я, молодая девушка, сделать для того, чтобы повлиять на такого человека и остановить разложение в стране, которое уже достигло такого размаха?

— А что царевич Рамзес? — робко спросила я, с не совсем бескорыстным интересом. — Уверена, он может что-нибудь сделать!

Мой голос, должно быть, выдал меня, потому что взгляд Гуи вдруг стал очень пристальным.

— Так, — мягко сказал он, — ты ведь влюбилась в нашего прекрасного царька, правда, Ту? Тогда берегись! Рамзес — отшельник. Почти все свое время он проводит в одиночестве в пустыне — охотится он, или гоняет в колеснице, или общается с богами, кто знает? Своими мыслями он не делится ни с кем. Хоть ему уже двадцать восемь лет, у него только одна жена и очень мало наложниц. Что до его политических убеждений — никто не слышал, чтобы он высказывался за или против методов управления его отца. И не надейся очаровать его! С того момента, как твой отец подписал тот свиток, ты принадлежишь фараону, и только ему, и, если ты будешь неверна ему, обречешь себя на смерть.

Мысль о подобном ограничении еще не приходила мне в голову. Я на самом деле так глубоко не задумывалась о последствиях столь лестного предложения из дворца. Мне почему-то казалось, что наложница должна быть более свободна, чем законная жена, но, конечно, это было не так. Это была не простая договоренность о совместном проживании, как в моем селении, это было соглашение с самим живым богом, и любой рожденный ребенок, вне всякого сомнения, должен считаться потомком царя. И теперь я буду привязана к этому дряблому телу, пока смерть не призовет одного из нас. Внезапно перспектива показалась мне ужасающей. Я выбралась из-за стола, на коленях подползла к Гуи и положила голову ему на колени; мои пальцы скользили по его твердым и крепким бедрам.

— И все же я не думаю, что смогу это сделать, Гуи, — прошептала я в его теплые белые колени. — Я хочу остаться здесь, с тобой.

Он мягко отстранил меня и встряхнул.

— Слишком поздно, — ответил он. — И ты сможешь, Ту. Я знаю: ты сможешь. Пусть от тебя зависит его здоровье, пусть от тебя зависит наслаждение его плоти. Будь настойчивой и решительной. Не улыбайся глупо, приближаясь к нему с потупленным взором, как делают другие, которые воображают, что это все, чего он хочет. Это то, чего он хочет, но не то, что ему нужно.

— Я не умею обращаться с мужчиной, — сказала я нерешительно. — Я не знаю, что нужно делать.

Он положил одну руку мне на затылок и резко притянул меня к себе. Его глаза стали суровыми.

— Используй свое чутье, свою интуицию, — сказал он жестко, — Жаль, что я не могу научить тебя сам, это запрещено. Ты должна прийти к нему девственницей.

Может быть, если бы я не покачнулась невольно под его рукой, он бы смог сохранить самообладание. Но я пошевелилась, и его губы раскрылись, и нашли мои губы, и с силой припали к ним, отчего меня пронзила дрожь; я ответила на его поцелуй и обвила руками его шею, запустив пальцы в прекрасные белые волосы. У его губ был вкус вина и корицы. Теплый язык был настойчивым, от его движений волна возбуждения захлестнула меня, и я прижалась к нему всем телом. Он застонал, скользя пальцами вниз по моей спине, и тут послышалось вежливое покашливание. Задыхаясь, мы отпрянули друг от друга. Совсем рядом с непроницаемым выражением лица стоял Харшира.

— Генерал Паис, Мастер, — сказал он.

Гуи провел дрожащей рукой по губам:

— Проводи. — Он схватил свое вино и залпом выпил его. Он не смотрел на меня.

Паис быстро подошел к нам, с улыбкой поздоровался и щелкнул пальцами слугам, которые уже бежали с закусками. Потом он опустился на подушки, на которых я совсем недавно сидела, и критически оглядел нас обоих.

— Да, маленькая царевна, в этот вечер ты выглядишь воистину прелестно, — заговорил он. — Я почти склонен пожалеть нашего царя, потому что, пав жертвой такой красоты, он навечно останется твоим пленником.

— Генерал очень добр ко мне, — выдавила я, с ужасом сознавая, что от проницательных глаз генерала наверняка не ускользнуло, что колени Гуи еще так близко к моим и грудь его вздымается слишком высоко и часто.

— Он вовсе не добрый, — сухо сказал Гуи. — Он говорит правду. Будь уверена, моя Ту. А теперь иди полежи на своей кушетке, будь хорошей девочкой и дай мне поговорить с братом.

Я тотчас повиновалась, с облегчением вскочив и поклонившись им обоим. Я чувствовала себя удивительно неуклюже, руки и ноги едва мне повиновались.

— Ну, Гуи, — услышала я слова генерала уже в дверях, — ее отец дал согласие? Ну конечно дал. Она взбудоражит гарем своим появлением. Какая потеря!

Дверь за мной закрылась, и я не услышала, что ответил Гуи. Раскрасневшаяся, растрепанная и возбужденная, я направилась в свою заповедную комнату, слова Паиса эхом отдавались у меня в голове: «Какая потеря! Потеря…» Я сосредоточенно вызывала в воображении сияющий образ царевича Рамзеса, и, когда Дисенк закончила раздевать меня, я уже успокоилась.

Те немногое дни, что мне оставалось прожить в этом доме, я спокойно работала с Гуи, уйдя с головой в череду диктовок, консультаций, приготовления целебных мазей и снадобий для его немногочисленных пациентов. Мы не говорили о том внезапном исступленном поцелуе в ночь нашего возвращения. Гуи вел себя так, будто ничего не случилось, и я поэтому поступала так же. Но мне не давал покоя этот поцелуй. Я изо всех сил старалась вытеснить из памяти горячие губы Гуи, ощущение его твердой плоти, его вспыхнувшие страстью глаза и представить на его месте царевича Рамзеса, но в отчаянии понимала, что не могу этого сделать.

Не однажды, беспокойно проворочавшись в своей постели всю ночь, под утро я решалась форсировать ситуацию с Гуи. Я хотела натереться ароматным маслом, завернуться в халат, потом проскользнуть в его опочивальню и соблазнить его. Соглашение с фараоном можно как-нибудь расстроить. Мы с Гуи в высшей степени изобретательны. Но страх, что он откажет, удерживал меня от этой попытки. Я начала осознавать всю глубину его желания, но оно было направлено не на меня, а на процветание Египта, в основе которого лежало восстановление Маат. Лелея свои планы, он решил использовать меня, и я знала, что он с этого пути не свернет.

Когда мы работали вместе в его кабинете, он продолжал рассказывать мне о характере фараона, о его предпочтениях, предубеждениях и привычках. Он использовал свой старый способ, заставляя меня повторять наизусть то, что я запомнила из его рассказов, и вскоре у меня возникло ощущение, что я знаю Гора Золотого лучше, чем его собственные жены. Гуи также перечислял болезни царя и способы лечения, что были ему прописаны, так что в случае, если меня позовут осматривать его, я не должна была ошибиться. О самой жизни в гареме он рассказывал мало, и то лишь тогда, когда я просила.

— Будет лучше, если ты составишь свое собственное мнение, — говорил он мне. — Жизнь в гареме не особо отличается от жизни в любом другом месте. Она равно может стать приятной или ужасной, какой она будет — зависит от тебя. — Гуи тем временем перетирал семена кассии, и приятный, свежий аромат наполнял комнату. Тут он остановился и, не глядя на меня, сказал: — Запомни, ты должна есть только ту пищу, которую едят другое женщины, или ту, что Дисенк приготовит сама. Чем больше фараон будет привязываться к тебе, тем больше ревности ты будешь разжигать вокруг себя. К вину или пиву не прикасайся вовсе. В них очень легко что-нибудь подсыпать. Я буду посылать тебе кувшины из моих собственных запасов.

Порошок кассии к этому моменту был уже тоньше пыли. Гуи осторожно пересыпал его в фиал и повернулся лицом ко мне: — Постарайся выявить, кто из женщин самые важные, Ту. Изучи их характеры, оцени их влияние. Реши, кто из них может соперничать с тобой. Подруг выбирай осторожно и не верь никому, кроме Дисенк. Сестра генерала Банемуса Гунро тоже наложница. Найди ее, потому что я думаю, что она может стать тебе надежной союзницей.

— Ты нарисовал мрачную картину моего будущего, Мастер, - взволнованно сказала я, — к тому же одинокого будущего. Можно ли будет хотя бы смеяться в Доме женщин?

Моя слабая попытка пошутить пс вызвала у него улыбки. Он хмуро посмотрел на меня.

— Мы будем видеться регулярно, — сказал он. — Меня часто вызывают во дворец или в гарем. Если ты заболеешь, сразу посылай за мной. Не полагайся на помощь врачевателя, который обслуживает женщин. И продолжай выполнять упражнения, которым Небнефер научил тебя. Прежде всего не поддавайся опасной апатии, что часто настигает многих в гареме. — Он провел рукой по густым волосам и вздохнул. — Все будет хорошо, моя непокорная девочка, — добавил он печально. — Я видел мельком кое-какие твои успехи в гадальной чаше, тебя ждет успех.

Я немедленно насторожилась:

— Ты смотрел для меня, Гуи? Ты наконец попытался предсказать мою судьбу?

— Я сказал — мельком, — с упреком сказал он. — Твоя судьба неясна, ненасытная ты моя, но я видел тебя в сиянии драгоценностей возле фараона, и все его придворные почтительно кланялись тебе. Ты недолго будешь одинокой.

Хотя я была довольна и польщена, я не могла не заметить нотку необычайной печали в его голосе.

— Тебе жаль терять меня, — тихо сказала я. — Еще не так поздно, Гуи…

Резким жестом он заставил меня замолчать.

— Твои именины прошли, — прервал он меня. — Тебе теперь пятнадцать, и ты дала обещание фараону. Я также знаю тебя достаточно хорошо, чтобы понимать, что твое природное честолюбие никогда не будет удовлетворено, если ты останешься в этом доме. Возьми свою дощечку.

Я поспешно схватила ее, и он начал диктовать:

— Одна часть кассии, три части меда, три части оливкового масла… — Тема была закрыта.

Прошло две недели; наступил день нового года, раскаленный день Звезды Пса. Весь Египет праздновал, и в доме Гуи все дела прекратились. Сам Мастер отбыл в Пи-Рамзес, в храм Тота, месяц которого только начался, советоваться с оракулом о предсказаниях на грядущий год. В тот день в доме намечалось большое торжество для друзей Гуи и их жен; я гуляла в саду после полудня и, вернувшись к себе в комнату, радостно-возбужденная в предвкушении праздника, нашла все свои сундуки открытыми и посреди этого разноцветного хаоса — взволнованную Дисенк. Платья были свалены на кушетке, сандалии разбросаны но полу, на столе валялись ленты для волос, драгоценности и разные безделушки. Я остановилась как вкопанная:

— Что это, Дисенк?

Она лишь поклонилась и слегка нахмурилась.

— Известие из дворца, — ответила она рассеянно. — Завтра утром ты должна предстать перед Хранителем дверей, и я упаковываю твои вещи, но никак не могу найти длинный шерстяной плащ, который Мастер заказывал для тебя в прошлом мезори.

Голова у меня закружилась, я нетвердо шагнула к креслу и опустилась в него, вся дрожа. До этого самого момента я не воспринимала происходящее со всей серьезностью, но при виде того, как моя служанка берет охапку гофрированных туник и перекладывает в сундук, меня охватил ужас. Она сказала — завтра. А день уже на исходе. Скоро сядет солнце. Они могли бы предупредить заранее! Разве Хранитель дверей не понимает, что мне нужно время, чтобы попрощаться с любимой комнатой, провести еще много часов в темноте, стоя на коленях у окна, чтобы сказать прощай деревьям на фоне ночного неба, и лучу от лампы, что часто падал на камни двора из окна кабинета Харширы, и звуку ветра, что вырывался из ветроловушки, раздувая мои простыни, когда я недвижно лежала на кушетке, изнывая от жары? Я решительно боролась с паникой.

— Я не видела плаща с тех пор, как зацепилась им за ветку и ты взяла его чинить, — сказала я с безысходным спокойствием. — Не упаковывай пока желтое платье, Дисенк. Я хочу надеть его сегодня вечером.

Она бросила на меня сочувственный взгляд и продолжала заниматься своим делом.

Мне жаль, Ту, — сказала она, — но Мастер запретил тебе идти туда.

— Что? — Я была ошеломлена, дыхание перехватило. — Но почему?

— Ты скромно поужинаешь и пораньше отправишься в постель, чтобы предстать перед Хранителем дверей свежей и прекрасной. Мастер сожалеет.

Мастер сожалеет! Сам-то он будет там, в пиршественном зале, полном цветов, конусов с благовониями, тончайших вин, в толпе смеющихся, нарядных людей, и сам он тоже будет смеяться и даже не вспомнит обо мне — той, которой завтра предстоит покинуть родной дом. Но я знала, что спорить бесполезно. Я сидела молча, пока Дисенк суетилась вокруг, и хаос постепенно поредел, потом исчез, и сундуки были закрыты. Свет в комнате становился темно-багровым. Мне это показалось зловещим предзнаменованием, но я приняла его безропотно. Конец дня. Конец моей юности. Наш с Гуи конец.

Он так и не пришел ко мне в ту долгую, печальную ночь. Я слышала, как прибывали паланкины гостей, оживленных и радостных, но я не поднялась, чтобы взглянуть на них. До меня донесся голос Паиса, низкий и очень своеобразный, еще мне показалось, что я узнала веселые интонации первого советника Мерсуры, но остальные голоса были незнакомы, просто голоса людей, приехавших повеселиться. Я пыталась не уснуть, надеясь, что, когда все учтут, Гуи, может быть, посидит со мной немного, посочувствует, даст какой-нибудь совет, может быть, припомнит что-нибудь из нашей с ним жизни; но я задремала, а потом уснула, и неумолимый рассвет наступил без него. Вошла Дисенк, подняла оконную занавеску, поставила фрукты и воду рядом с кушеткой.

— Чудесное утро, — сказала она приветливо. — Река поднимается. Исида плакала.

Я не ответила. Пусть Нил поднимается сколько угодно, п