Где-то ближе к февралю передо мной встал выбор, который, наверное, дается раз в жизни: присоединиться к начальнику и Новийскому в деле подготовки к слушанию или поехать бездельничать на турбазу близ горнолыжной трассы с Ванькой, Поной, чертовым Романом и парочкой друзей моего бойфренда. Гордеев или Гордеев. С одной стороны, было совестно оставлять Николая Давыдовича в такой ответственный момент, с другой, засидевшись в Петербурге, Ванька очень хотел поехать с друзьями покататься. Наверное, его можно было понять. После поездки по Китаю засесть на долгие месяцы в кабинете… Это лишь в пословице легко отказываться от журавля в небе.

— Николай Давыдович, — позвала я его по имени, решившись на откровенный разговор. — Я не смогу прийти к вам в выходные. Но если бы было можно перенести встречу с Сергеем Афанасьевичем на будний день, я бы с удовольствием поприсутствовала.

Гордеев вскинул на меня глаза и прищурился.

— Какие-то проблемы? — поинтересовался.

— Нет. Просто мы с Иваном и его друзьями едем кататься на лыжах. — И, ненавидя себя за трусость, попыталась оправдаться: — Места еще с декабря забронированы.

Выражение лица начальника не изменилось, он лишь сцепил руки в замок и пожал плечами.

— Что ж, поезжайте, — сказал.

Вот и все. Отчего я ждала иного. Мне казалось, чистосердечное признание об отношениях с его сыном заслуживает хоть какого-то комментария, но он не отреагировал. Я не могла поверить, что его не волновали мои отношения с Иваном.

— Что-то еще? — поинтересовался Гордеев, раздраженный моим бестолковым стоянием в кабинете. — Вас еще куда-нибудь отпустить?

— Да нет, — отмахнулась я. — То есть вы знали, но ничего не сказали? И не злитесь? Не возмущены?

Новийский говорил, что человек я излишне прямолинейный, но разве не проще спросить, чем мучиться догадками?

— Ас чего бы? — насмешливо поинтересовался начальник. — Впервые за долгое время сын сидит за стенкой, а не пытается сломать себе шею, за каким-то лешим покоряя Эверест. Я знаю, где его искать, я знаю, что вы за ним присмотрите, ибо иначе будете уволены тот же час. Да вы меня, Ульяна Дмитриевна, осчастливили!

Звучало это издевательски, но смысл имело, поэтому, удовольствовавшись объяснением, я просто кивнула:

— Значит, мир, — сделала вывод.

— Идите, — настойчиво повторил Гордеев, недвусмысленно намекая на небезграничность своего терпения и расположения.

Уже вечером, лежа в постели, я поняла, что даже если начальник не признавал это в открытую, он считал меня положительным моментом в жизни сына. Удивительно, но получить такого рода одобрение было очень приятно. И это как будто еще больше обесценивало отношения сестры: почему же ее, такую милую, добрую, хорошую и неконфликтную, не принимали родители Романа? Неужто их устраивал глотающий мет отпрыск и не устраивала правильная и верная невестка? Я более чем уверена, что прими Щегловы Лонку как положено, ее благодарности не было бы предела. А вон оно как получалось. Видимо, розовые очки и разные приоритеты играли свою роль. Если упростить все до ноликов и единичек, получалось, что родители Романа считали сына молодцом-так- держать, а Гордеев все время пытался выбить из своего отпрыска дурь. Хотя, как по мне, им бы поменяться местами!

***

Знаете этот популярный идиотский мем, часто встречавшийся раньше в сети: жизнь меня к такому не готовила? Так вот меня жизнь не готовила к лыжной трассе в компании длинноногих друзей Ивана Гордеева. Мы с Лоной обе не стояли на лыжах со школы, и катались одинаково плохо. Да и, давайте начистоту, не отличались большой любовью к спорту в принципе. Обычно это не смущало, однако на этот раз перед нами раскинулась двадцатикилометровая трасса, а сопровождающие уже давно маячили на горизонте маленькими темными точками.

Нет, они не гады и не негодяи, просто после третьего примятого попой сугроба я настояла на том, чтобы ребята ехали вперед. Мол, мы с сестрой вместе, не заблудимся. Они помялись, но согласились. Ну кому интересно топтаться на месте, пока мы коллекционируем все неровности лыжни?

— Думаешь, мы когда-нибудь доберемся до турбазы? — жалобно поинтересовалась Лона, повисая на палках и пытаясь расцепить перекрестившиеся лыжи. Пару раз покачнулась, но удержала равновесие, что уже являлось успехом.

— Ну, у нас есть сегодняшний вечер, ночь и даже полдня завтра, — «утешила» я сестру. — В крайнем случае, можно снять лыжи и шлепать в одних лишь ботинках.

— Хочешь снять сейчас? — с надеждой спросила Лона.

— Помнится, ты была всеми руками и ногами за эту поездку, — напомнила я.

— Это означает, что у меня не очень умные руки и ноги и слушать их не стоило, — пробурчала Лона и сосредоточенно наклонилась вперед, явно выражая намерение двигаться дальше.

Поковыляли. Я честно пыталась заставить лыжи ехать, но они то прилипали, то разъезжались, то, наоборот, съезжались. В общем, угрожали жизни всеми силами.

— Надо чем-то заняться, — сделала я вывод, в очередной раз бестолково топчась на месте, чтобы поймать ногами лыжню.

Проезжавший мимо мужчина с завидной легкостью переступил через препятствие в виде моей загораживающей тропинку ноги и коньковым ходом двинулся дальше. Даже не обернулся.

— Может, у него реактивный двигатель в одном месте? — задалась резонным вопросом вслух, провожая попутчика взглядом. — Короче, надо заняться спортом. Но только не травмоопасным.

— Тогда твой вариант — йога, — пропыхтела Лона и сменила тему: — Кстати, как у вас с Ванькой дела?

За прошедшие дни сестра осознала то, что мы есть и никуда друг от друга не денемся. Собственно, я тоже смирилась с присутствием Романа и уже знакомой ситуацией «ни вашим, ни нашим». Пока жила со мной — и на том спасибо.

— Хорошо, — буркнула я.

Тема была неловкая. Особенно с тех пор, как стало известно количество спален в домике на турбазе. Вряд ли кто-то ожидал, что мы разместимся в одной комнате с Лоной, верно? Даже уточнение подобного вопроса могло обернуться здоровым непониманием со стороны парней… ну и не обсуждали. Это значило, что нам с Ванькой было уготовано остаться наедине с кроватью. Впервые с визита к нему домой.

— Забудь о том, что я про него говорила, — отвлекла меня от панических размышлений сестра. — Он правда хороший парень. — Мы тут немножко пообщались на работе по поводу Жени и клуба, и Ваня… он молодец. Взял у врачей бумаги с результатом токсикологического анализа крови. В общем, я все-таки подала заявление в полицию.

Окончательно запыхавшись, сестра умолкла, а я тихонько вздохнула. Вот она сила мужского авторитета: все мои попытки заставить Лону воздать Бесхребетному по заслугам оказались тщетными. Тогда мы с Ванькой и разработали план: он узнал у отца, что нужно для возбуждения уголовного дела и толкнул речь перед Лоной, а я собрала необходимые документы. И как только сестра не подумала, что подобную информацию могут отдать только в руки родственников? Было немножко обидно, и развивать тему я не стала.

Пыхтя кряхтя и страдая, мы добрались до домика поздно вечером. В деле открытия выпивки нас дожидаться не стали, и когда мы вошли в домик, обнаружили шестерых очень веселых парней. Пожалуй, я бы по этому поводу съязвила, но торчавшие в разные стороны, примятые лыжной шапкой волосы Ваньки выглядели так трогательно, что свели мое раздражение на ноль. И вообще, в черной водолазке он выглядел настолько неприлично классно, что мне сразу вспомнилась комнатка, в которой мы предположительно собирались провести ночь… Даже щеки заалели от этой мысли. Внезапно подумалось, что стоит выпить чуть больше рома и разобраться со всеми интимными вопросами без привычных загонов. Так я и решила поступить.

Алкоголь, как всегда, сгладил неоднородности компании, сделав даже незнакомцев «своими». А еще работал в точности как я рассчитывала. Мне не только Ванька казался еще лучше, чем был: на какое-то короткое мгновение показалось даже, что Лонкин жених не совсем кретин. Но потом он ляпнул очередную гадость, и приступ помешательства прошел. Признаться, из того вечера я мало что помню. То ли рома было много, то ли я, занятая своими переживания, не обращала особого внимания на происходящее. Да и кому до этого дело, если на кону стояло нечто куда более интересное? Дверь комнатки, выходившая прямо в общее помещение, где был накрыт наш стол, приманивала мой взгляд целый вечер. Я честно старалась не пялиться, но уж Ванька должен был заметить.

Когда мы расходились, я не сумела как следует пожелать спокойной ночи остальным. Волнение пробилось сквозь туманную дымку, и на мгновение мне показалось, что рома не хватило. Но глядя на очерченную светом фигуру Ваньки в дверном проеме, почувствовала, что это и неважно. Я могла бы позволить этому парню все.

Кажется, я сама это начала. Едва закрылась дверь, шагнула и обвила Ванькину шею руками, наконец запустила пальцы в жесткие, взъерошенные волосы. Притянула ближе для поцелуя, прижалась всем телом.

— Ты очень пьяная, — сказал он негромко и чуть насмешливо.

— Я не буду тебя обвинять в том, что ты мной воспользовался, — попыталась успокоить, взяв тот же тон.

— А ты уверена, что я собираюсь тобой воспользоваться?

— Лучшего случая не предвидится, — пошутила, подавляя нарастающую панику.

Он меня целовать собирался? Или наполеоновские планы строила лишь я одна? К счастью, Ванька оправдывал ожидания. Он поцеловал меня внезапно и без лишней осторожности. Мир закружился, будто я оказалась на карусели. А страх, раньше бывший неизменным спутником близости, испарился. И, окрыленная своей храбростью, я осмелилась на то, о чем давно мечтала: стянула с Ваньки водолазку.

Только в тот момент, подняв взгляд от его груди к лицу, я почувствовала, что наши отношения стали настоящими. Вышли на новый уровень откровенности. И я говорю не об обнажении, по крайней мере не физическом. О тех, стенах, которые мы создаем, как нам кажется, для комфорта, не понимая, что уюта за каменной кладкой не бывает. Внезапно я поняла, что попытки соответствовать чьим-то стандартам не сделают меня счастливой. Что петля из чужого внимания, сдавливавшего мое горло всю жизнь, начала ослабевать, стоило позволить себе не оглядываться по сторонам. Мы, наконец, остались вдвоем, в темной комнате, куда не проникал осуждающий шепот людей. И уже не проник бы, если бы я не позволила.

Я провела кончиками пальцев по его теплой коже и потянула к кровати. Ванька не сопротивлялся, но пока просто наблюдал. Пытался понять, как далеко я была намерена зайти. Я же стянула кофту, села на кровать и потянула его на себя.

Несколько секунд Ванька стоял надо мной, коленями на матрасе, и смотрел в глаза. Я просто чертовски хотела его в этот момент, наверное, не отпустила даже прояви он глупое благородством и попытайся уйти. Лампу мы не включали, и в неверном свете, льющемся через окно, я видела лишь очертания широких плеч, мускулы рук. Долгожданный поцелуй оказался именно таким сладким, как представлялось. Некоторое время мы сплетались языками, а потом Ванька стал целовать шею, и я, к своему стыду, выгнулась навстречу.

Подхватив под лопатки, он рывком поднял меня с кровати, усаживая на колени и взялся за крючки бюстгальтера. Страх и неловкость заставили меня спрятать лицо в изгибе мужской шеи, но ненадолго. Когда с плеч соскользнули бретели, я не выдержалась и выпрямилась. Так ужасно захотелось увидеть подтверждение тому, что я не выдумала ответное желание, что все взаправду.

А Ванька смотрел, не просто скользнув взглядом, а изучающе.

— Красиво, — хрипловато сказал, обводя пальцами мою грудь.

— Красиво? — удивилась я.

Ванька не ответил, а я задумалась. Для меня, как для девушки, по понятным причинам не существовало такого понятия, как красивая грудь. Что это значило? Какие у красоты были критерии? Я знала только то, что она маловата. Об остальном рассуждать не взялась бы в жизни. Это казалось каким-то… диким. Наверное, кто-то из девчонок с детства разглядывает себя в зеркале и в одежде, и без. Думаете, я бы стала заниматься таким в общежитии? Искать в своем лице и теле плюсы? О нет. Я давно и объективно решила, что себе не нравлюсь, временные помутнения на тему «а вдруг все не так плохо?» приравнивались к системным сбоям и тщательно игнорировались впоследствии.

Но Ванька, похоже, только что сказал, что у меня красивая грудь. А затем наклонился для поцелуя. И вот тогда мир сошел с ума. Это того стоило, всего стоило. Было не сдержать рвущиеся наружу стоны. Я потерялась в ощущениях и даже знать не хотела, что именно делал со мной Ванька или как этому научился. Он каким-то образом завел меня за ту черту, после которой пропали все возражения.

Такого своеобразного согласия оказалось достаточно, чтобы Ванька отбросил остатки осторожности, и обхватил ладонями мои ягодицы, прижимая к себе все сильнее. В изобилии новых ощущений не за что было даже зацепиться, и я все глубже тонула вместе с ним, держась только за сильные, горячие плечи. Я почти струсила, когда Ванька коснулся низа моего живота, но он что-то сказал, и стало спокойнее.

Читая описания в женских романах, я иногда поражалась. Герои в один момент теряли разум и становились подобиями движимых инстинктами животных. Я не понимала этого, никогда ничего подобного не чувствовала и вовсе не желала испытать. Каждая женщина, хоть и подспудно, не может сразу довериться мужчине. Он сильнее, он может причинить вред. Как Бесхребетный Лоне. Я боялась в этом признаться даже себе, но не верила, что он бы ничего не сделал моей сестре. Ведь если девушка в отключке, то она не вспомнит о случившемся, психологической травмы тоже нет. И ничего не докажешь. Страшно представить, что бы могло случиться, не приди мы вовремя.

Оттого, пусть диалога как такового и не получалось, пара Ванькиных фраз вместо эталонных, шаблонных рычаний героя-альфа-самца (как нам часто преподносится в литературе) доказывала его нормальность и человечность. Он был все еще со мной, все тот же очаровательный, чувствительный парень. Вот почему я сдалась. Это было не веление рома и не момент слабости, а сознательный выбор. Я была уверена, что не пожалею.

И да, в первый раз было больно. Очень. Никакого «минутку подождали, и все прошло». Нет — до слез на глазах. Отвечающая за самопожертвование часть меня лишь утешилась мыслью, что Ваньке было хорошо, а еще отсутствием сожалений. Не склонная завышать ожидания в принципе, я порадовалась тому, что пусть близость оказалась совсем не такой, как представлялась, психологически я не испытала дискомфорта. Но разум еще долго противился повторению. Что ж, пожалуй, последнее было огромной глупостью.

***

Проснулась я от криков из соседней комнаты Сначала никак не могла понять, что происходит. На моей талии лежала тяжелая рука, одежды не оказалось, а голова побаливала. Ночные события вспомнились довольно быстро, объяснив мое местонахождение и состояние, а вот логичная причина для скандала между Поной и Романом не подбиралась. Я была уверена, что ругались именно они, так как один из голосов был женским, в домике из девушек — только мы с сестрой, а та вряд ли поругалась бы с посторонним человеком.

— Ваня, — позвала я, даже не рассчитывая незаметно высвободиться из объятий. — Надо вставать.

Он промычал что-то в ответ, но глаз не открыл. Посчитав, что раз так, то пощады не положено, я с трудом сбросила его руку и сползла с кровати. Кое-как напялила одежду, внимательно прислушиваясь к крикам в попытке разобрать слова — ничего не вышло.

Когда я уже взялась за ручку двери, наконец, проснулся Ванька. Приподнялся на кровати спросил, что происходит. Он выглядел таким растрепанным и сонным, что захотелось тут же забраться к нему в кровать снова. И не вставать еще неделю, чтобы просто пообниматься. У него это отлично получалось.

— Мне кажется или это Лона? — спросил он после нового громкого вопля.

— Не знал, что она умеет так кричать.

— Вот именно! — подтвердила я. — Сбегаю узнать, что там у них творится.

— И зачем-то глупо добавила: — Не уходи.

И выскочила за дверь в носках, как была. За ночь помещение сильно остыло, и я тотчас пожалела о своей опрометчивости, но не стала возвращаться. Решив, что вежливость в такой ситуации не оценят, я для порядка стукнула в дверь и тут же распахнула ее настежь. К счастью, пусть ругающаяся парочка и выглядела по-утреннему растрепанной, оба были одеты.

— Это она тебя надоумила, да? — мигом отреагировал на появление гостей Роман, некрасиво тыча пальцем в мою сторону.

— Ты знаешь, нет! — рявкнула Лона. — Я не такая уж дура, чтобы не знать, что накачивать людей наркотиками — дело подсудное.

— Серьезно? Ты пиццу заказать сама не можешь, а тут…

— А тут вот смогла, представь себе! — всплеснула руками Лона.

— Забери заявление. Неужели тебе не стыдно калечить человеку жизнь?

— Я очень старалась не открывать рот, потому что сестра и без меня неплохо справлялась. Но в этом месте потребовалась вся выдержка, чтобы не высказаться. — Женек хотел повеселиться, ничего плохого не случилось…

— Благодаря Уле и Ване! Но все-таки веселиться за мой счет не очень правильно, не думаешь? Или любой из твоих знакомых может воспользоваться мной по дружбе?

Звучало, конечно, дико, но разве выглядело лучше?

— Ты перегибаешь!

— Нет. Это Женя перегнул. И он за это ответит. Не надо говорить, что я эгоистка. Он может точно то же самое делать с другими девушками, и у тех не будет старшей сестры, которая видит подобных людей насквозь. Я поступаю честно и по совести!

Роман сжал зубы и зло выдохнул сквозь них. Звук получился свистящим.

— Твоя сестра не успокоится, пока не разрушит наши отношения, да? Не ври, что это все не ее работа. А ты и рада. Позволяешь! Хочешь остаться карманной собачкой у ног злобной мегеры, Лона, — пожалуйста. Но, ей богу, ты заслуживаешь большего, чем жить под чужую диктовку.

Поняв, что сестра в шоке, и ответить на такой выпад ей нечем, я решила взять удар на себя.

— То есть делать все, что говоришь ты, лучше? Или, может, более достойно молча сносить проделки твоих безмозглых приятелей? Я действую в ее лучших интересах!

Он резко повернулся и подошел ко мне. Уже хотел что-то сказать, но скользнул взглядом по шее и презрительный хмыкнул:

— Ты бы спрятала засос на шее. Хотя… — Он оглядел меня с головы до ног. — Не стоит. Это же твой звездный час. Когда в следующий раз такое будет.

Он уходил очень довольный собой, пока я стояла столбом, борясь с желанием прикрыть шею.

— Уля, не слушай, — устало проговорила Лона, усаживаясь на кровать.

Я постаралась сделать вид, что ядовитые семена не долетели до благодатной почвы, и попыталась сменить тему:

— Что это было?

— Это утром позвонил… — Она замялась, будто никак не могла подобрать подходящее обзывательство.

— Бесхребетный, — подсказала я.

— Он самый, — с благодарностью кивнула сестра. — И давай кричать, что я… — Она поморщилась, решив, очевидно, что не станет пересказывать все, что лилось из динамика. — В общем, нажаловался Роме и попросил, чтобы тот заставил меня забрать заявление. — После этого на ее лице появилась упрямая решимость. — Но я этого делать не буду!

— Правильно. — мягко сказала я. — Он сам виноват.

— Он сам виноват, — эхом повторила сестра, будто саму себя убеждая.

— Лона, слушай, — тут же поспешила я поддержать ее уверенность. — Ты говорила абсолютно правильно. Если его не наказать, потом могут пострадать другие. Нельзя, чтобы он думал, что имеет право безнаказанно обижать девушек. И мы с Ваней сразу предупредили его. что заявление будет. Он знал. Это просто спектакль, не сдавайся!

Сестра кивнула уже более уверенно и вдруг хитро улыбнулась:

— А засос очень заметный.

— Да ну тебя, — смутилась я.

К Ваньке в кровать я не вернулась. Может, и к лучшему. Боялась, что он начнет расспрашивать меня о том, понравилось ли. И как тут объяснить, что да, но к повторению не готова? Плюс, тема для меня была неловкой. То, что я решилась дойти до конца, вовсе не означало позабытые комплексы. Да. с некоторых пор больше внимания придавала своему внешнему виду: чуть тщательнее подбирала одежду, чуть ярче красила глаза и губы (все из-за Ваньки, конечно), но тем не менее оставалась неказистой Сафри. Роман был прав. Никакой засос на шее не мог этого исправить. Разве что на полпроцента приподнять самооценку.

В общем, скандал между сестрой и ее женихом в некотором роде спас меня от лишней откровенности. День после отъезда Романа получился смазанным: испорченное настроение заставило уехать пораньше, а Лона потом всю дорогу до дома извинялась перед Ванькой. Он дежурно повторял, что это не ее вина, что все понимает, но под конец сжимал руль до побелевших костяшек пальцев. В какой-то момент я даже подумала сочувственно погладить его по плечу, но сестра бы тогда поняла, а этого не хотелось.

Когда мы припарковались около общежития, Лона поспешила выйти и взять сумки из багажника, но Ванька на секунду придержал меня.

— Ты не жалеешь? — спросил он негромко.

— Нет, — уверенно мотнула я головой. — Давай потом об этом поговорим.

— Хорошо, — улыбнулся и толкнул дверь.

Я же, помню, взглянула на его спину и живо представила, каким он был ночью. Горячим, обнаженным и моим. Не в состоянии совладать с откровенностью, подсовываемой мне разумом, я вылетела из автомобиля пулей и постаралась как можно скорее доставить сумки домой, напоить Ваньку чаем и спровадить. Мне требовалось немножко одиночества и привычности, чтобы ощутить себя… собой. Да, как ни абсурдно, казалось, что прошедшая ночь как-то меня изменила, что теперь жизнь станет совсем другой…

Я взяла телефон в руки, набрала номер начальника и попыталась окунуться в рутину так, как могла. Гордеев моему звонку ничуть не удивился, сообщил, что они с Новийским обговорили основные моменты предстоящего процесса и успешно согласовали моменты, которые следовало подчеркнуть на слушании. Пройти должно было гладко: проблемы могли бы возникнуть только в случае, если бы Сергей искал в деле собственную выгоду, а он справедливо жаждал мести, что значило объединение с нами. Слушая указания начальника для себя (ну а как без этого), я все ждала момента, чтобы спросить о разводе Новийских. Оказалось, все уже решилось, но прошло очень тихо, без огласки в прессе. Должно быть, за такое заплатили немало.