Однажды ночью, вернувшись от Марии, я застал его сидящим на койке перед разложенной картой. Было далеко за полночь. Вся больница спала, лишь в приемном покое горел свет. Лоуренс, однако, был бодр и свеж.

— Чем это вы заняты?

— Кое-что планирую. Что вы делаете завтра?

— У меня выходной.

— Хотите со мной в поход?

— Куда?

— Просто немножко пошатаемся. Это сюрприз. Поедемте, Фрэнк!

— Хорошо, — сказал я. — Почему бы и нет?

Я думал, что речь идет об очередном небольшом походе, какие мы часто совершали вместе. Но все оказалось иначе. С самого начала Лоуренс придавал походу огромное значение. Дважды за ночь я просыпался и видел, что он по-прежнему сидит на койке, рассматривая карту. В восемь тридцать он разбудил меня, весь дрожа от нетерпения. Он уже собрал целый рюкзак: сандвичи, пиво, крем от загара…

Утро было ясное, лучезарное. Трава блестела, как металлическая. Мы поехали в сторону границы. Минуя деревни, видели, как люди набирают воду в ведра, умываются, готовят на кострах еду. Всюду, куда ни глянь, копошилась жизнь. Деревья и прочие растения словно бы тянулись к небу, энергично противясь гравитации. По обе стороны от шоссе ответвлялись многочисленные проселки. Одни были снабжены указателями с названиями ферм и маленьких селений. Другие оставались анонимными. Мы свернули налево, на один из безымянных проселков. Глубокие колеи были слишком широки для машины Лоуренса. Ее все время подбрасывало на ухабах, но в это утро даже тряска вторила пульсу жизни, попадала в ритм, в котором билось сердце этой земли. Проселок шел параллельно какой-то реке — я приметил на карте темно-синюю линию. Наконец дорога оборвалась в тенистых, прохладных зарослях. За стеной бамбука я увидел поток. То был скорее ручей, чем река, но деревья на его берегах буйно зеленели.

Лоуренс замер, глядя на воду.

— Спорим, здесь водится рыба, — сказал он. — Вы увлекаетесь рыбалкой, Фрэнк?

— Когда-то увлекался. Потом надоело.

— Ну, для рыбалки нужно терпение. Как по-вашему, крокодилы здесь есть?

— Тут слишком мелко.

Он облегченно вздохнул. Очевидно, в дикой местности ему было не по себе, особенно почему-то сегодня. Мы вылезли из машины, и поход начался. Лоуренс повел меня вверх по реке. Мы то шлепали по грязи, то брели по щиколотку в воде. Я пропустил Лоуренса вперед. Его рюкзак, набитый под завязку, плыл сквозь чащу. Иногда Лоуренс оглядывался — лицо у него было сосредоточенное, напряженное — и подмигивал. Периодически он останавливался свериться с картой, хотя мы ни на шаг не отклонялись от потока. У меня впервые за много месяцев стало хорошо на душе. Я и забыл, как отрадно сбежать туда, где нет ни людей, ни построек, вырваться из привычной обстановки. Под деревьями было прохладно. Привольно.

Кое-где нам приходилось перебираться по камням или идти вброд. Я спокойно шагал, хлюпая в темной воде, но лицо Лоуренса всякий раз искажала тревога.

— Вы уверены, тут точно нет крокодилов? — вновь спросил он.

— Поклясться не могу, — отозвался я. — Скорее всего, нету.

Конечно, никаких крокодилов в речке не было, но мне нравилось, что Лоуренс нервничает. Через некоторое время я вырвался вперед. Сзади доносилось чавканье его сапог по грязи, да шлепки — он убивал комаров.

Через час мы подошли к месту, где река образовывала омут у подножия скалы, с которой низвергался водопад. Красивое, нетронутое место. Мелкие водяные брызги, отскакивая от камней, орошали листья папоротников, растущих в расщелинах скал.

Мы кого-то спугнули: в воду бросилась ящероподобная тварь с длинным телом.

— Я же говорил: здесь крокодилы!

— Это не крокодил, а варан, — ответил я. — Глядите, вон он плывет!

Громадное скользкое существо, энергично загребая лапами, проплыло вдоль скалы, а затем, подтянувшись, начало карабкаться по расщелине. Оно преодолело вертикальную стену, залезло на террасу и пропало из виду. Но перед моими глазами еще долго стояла эта ящерица с недоброй, древней как мир чешуйчатой мордой.

Впрочем, я все-таки выкупался. Лучшего места для того, чтобы сделать привал и перекусить, мы бы не нашли. Массивные теплые камни. Солнечные лучи, длинными копьями пробивающиеся сквозь листву. Раздевшись, я поплыл туда, где вода бурлила и кипела. Ко мне частично вернулись те чувства, которые я испытывал давно, во время своих одиноких странствий по бушу. Но, разумеется, теперь я не один. Здесь со мной Лоуренс. Мой друг.

Он сидел поодаль, уткнувшись подбородком в колени, и наблюдал за мной. На его лице выражалось огорченное недоумение. По-видимому, хаос дикой природы действовал на него угнетающе. Ему явно хотелось выдрать все заросли и разбить на их месте газон. Я подплыл поближе, поманил его рукой:

— Идите купаться!

Он покачал головой:

— Мне и здесь хорошо.

— Вода отличная!

— Хотите пива?

— Что ж, может, и поедим заодно?

Я выполз на берег и, не вытираясь, улегся на камень.

— По сандвичу?

— Здесь?

— А почему нет?

— Не знаю… Еще рано. Я рассчитывал, что мы поедим повыше.

— Повыше? Что это вы затеяли?

— Мы еще не пришли на место, Фрэнк.

— На какое место?

— У нас поход, помните?

— Ja.

Он снял очки. Протер рукавом. Повернул ко мне свое по-детски невинное лицо, на котором выражался легкий испуг.

— Видимо, я не был с вами до конца откровенен.

Я молча выжидал.

— Точнее, слово «откровенен» тут не подходит.

— А какое подходит?

— Я не все объяснил. Это действительно поход. Увеселительная прогулка.

— Но?

— Но я хочу добраться до одного места.

— И где же это место, Лоуренс?

Он надел очки, достал карту и уселся на камень со мной рядом. Рубашку он снял. Его бледная, безволосая грудь с выступающими ребрами казалась какой-то ненастоящей. В комнате именно я проявлял стеснительность — чтобы переодеться, запирался в ванной или закрывался полотенцем. Лоуренсу же было все равно, вижу я его тело или нет. Но здесь, под открытым небом, мы словно поменялись ролями.

— Вот оно, — сказал он, указывая на карту.

Я никак не мог уразуметь, что он имеет в виду. Синюю нить реки я на карте нашел, но больше ничего примечательного не обнаружил, только кривые горизонталей, отметки высот да кружочки без подписей, обозначающие деревни.

— Сюда я и хочу добраться.

— Но куда?

— Вот. Неужели не видите? — Он забарабанил по карте своим сплюснутым пальцем.

— По-моему, это всего лишь какая-то деревня.

— Почему «всего лишь деревня»? Это же деревня.

— Но… но…

Я всмотрелся в его лицо, ища объяснения. За недолгое время нашего знакомства он еще ни разу не сострил, но эта фраза походила на шутку. Его глаза смотрели серьезно.

— Не понимаю, — сказал я наконец.

— Чего именно?

— Зачем вам туда?

— Просто хочу посмотреть.

Я глянул на карту. Его намерения оставались для меня загадкой. Район кишел кружочками, символизировавшими населенные пункты. Не все из них достаточно велики, чтобы заслужить собственное имя. Но лишь один кружочек Лоуренс обвел карандашом. Я уставился на эту отметку, и через некоторое время волнистые линии горизонталей сложились в осмысленную картину. Я нашел скалы, у подножия которых мы сейчас сидели. Пресловутый кружочек находился на этой возвышенности, примерно в двух-трех километрах к северу, неподалеку от западного берега реки.

Чушь какая-то. В такую даль мы потащились не для того, чтобы «просто посмотреть». Он преследует какую-то свою цель, о которой не хочет говорить. Вообще-то с самого начала я почуял: он что-то задумал. И из любопытства согласился участвовать в походе.

— Вы не могли выбрать деревню, до которой еще труднее добраться?

Дорога на карте отсутствовала. Не было даже тропки. Местность холмистая, сильно пересеченная.

— Понимаете, в том-то и весь смысл! — возбужденно воскликнул он.

На стеклах его очков осели капельки воды, и потому казалось, словно он плачет.

— Нет, не понимаю, — сказал я. — В чем смысл вашей идеи, Лоуренс?

— Мне нужна самая труднодоступная деревня. Такая, куда просто так не доберешься.

У меня впервые возникло ощущение, что Лоуренс слегка не в себе. Возможно, он прочел эту мысль на моем лице — и тут же поник головой, отвел взгляд, принялся нервно теребить уголок карты:

— Вам не хочется туда идти, верно?

— Я никак не пойму, о чем речь. Что мы здесь делаем?

— Я же сказал, — упорствовал он. — Я просто хочу посмотреть.

— Зачем?

— Просто так.

— Нет.

— Штурмовать гору не придется, — сказал он. — Есть обходной путь. Я вам покажу на карте.

— Нет.

— Ну пожалуйста.

— Для меня поход закончен, — сказал я. — Я подожду здесь. Идите в одиночку.

Я словно бы захлопнул дверь перед его носом. Никогда еще я не говорил с ним в таком тоне. Если и говорил, то в шутку. Но теперь я не шутил. Во мне поднялась волна холодной злости. Кто он такой, этот пылкий сопляк, вчерашний студент? Навязался мне со своей дружбой, со своими тайными планами и замыслами. Он вдруг стал мне противен. Я не собирался следовать за ним дальше.

А он понял все по моему лицу. И остолбенел. Вытаращил глаза. Его губы затряслись, но он не разрыдался. Некоторое время он сидел, созерцая свои ноги. Потом встал, начал надевать рубашку. Застегнул с демонстративной неспешностью пуговицу за пуговицей. И наконец произнес небрежным тоном:

— Ну, ладно.

— Что?

— Побудьте здесь. Еду я вам оставлю. Думаю, я обернусь быстро, часа за два. До скорого.

Последние слова он выкрикнул на ходу, уже удаляясь. Я хотел было ответить, но что тут ответишь? Он оставил меня позади и в буквальном, и в фигуральном смысле. Я отвернулся к деревьям. Когда я вновь повернул голову, его и след простыл.

Некоторое время я хорохорился. Достал сандвичи, выпил бутылку пива. Но моя мальчишеская обида отступила, и вскоре мне стало стыдно. Невелик труд взобраться на гору. Ничего бы со мной не сделалось. Намерения у Лоуренса самые благие. Я чуть было не принялся собирать вещи, чтобы отправиться вдогонку, но мне даже не было известно, в какую сторону он пошел.

Лучезарный день померк. Здесь, в этой небольшой низине, тоже стало сумрачно. Под напором воды омут превратился в темное зеркало, все в трещинах и пятнах. Ледяные брызги водопада. Тень скал, неумолимо наползающая на лес. Там, наверху, жара, но мне внизу холодно и одиноко. Я вспомнил чудовищную ящерицу, извивающуюся в воде.

Появилось ощущение, что за мной следят. Вокруг, куда ни глянь, темные, загадочные силуэты деревьев. В недрах камней пульсирует напряженная внутренняя жизнь. Я уже был когда-то объектом слежки со стороны окружающего мира — много лет тому назад. Вспомнились задворки нашего сада. Какой громадной чащобой сад был в тот день, когда умерла моя мать!

Я встал и пошел — но не вслед за Лоуренсом. Не одеваясь, побрел по лесу. Не знаю, что я искал. Просто хотелось двигаться. Шевелиться. Растительность покрывала землю сплошным ковром. Но в одном месте ковер был немного примят. Практически тропа. Животные протоптали к водопою. Вскоре о присутствии реки стал напоминать лишь шум водопада за моей спиной. Чаща кончилась. Теперь вокруг были лишь подлесок да небо в филигранной рамочке из веток.

И вдруг передо мной возник дом. А точнее, то, что я заметил сначала, — металлическая сетка, оплетенная вьюнками, проржавевшая. Забор. А за ним утопающая в зеленом море, призрачная крыша и покосившееся крыльцо.

Дом. Здесь. Почему? Я отпрянул. Попятился. Ничего нельзя трогать.

Но здесь никто не живет. Заметно сразу. Давно уже никто не живет. От сада не осталось и следа — сплошные дикие заросли. Темные окна без стекол. А забор, когда-то очень внушительный, разрушается, клонится к земле.

Я подошел поближе. Одна из секций забора совсем упала, и можно было войти внутрь. Все, что осталось от дорожки, — несколько гладких камней, призрачный след бордюра. Клумбы самоуничтожились — вырвались из своих границ, заросли сорняками. Я поднялся на крыльцо. Трещины, паутина, подтеки. Сорванная с петель входная дверь. Я переступил порог. Зачем меня сюда понесло? Просто посмотреть.

Я оказался в длинном коридоре со множеством дверей. За дверями — пустые комнаты. Ни мебели, ни картин. Вообще ничего. Хоть шаром покати. Вряд ли дом обчистили его законные хозяева. Люди бывали здесь и после разорения. Вот тут, в углу — следы костра — не сказать чтобы свежие. Валяются окурки, старые, совсем выцветшие. На стене коридора кто-то нацарапал: «ЗВЕРЮГА». Буквы огромные, кривые, близко друг к дружке. Но на крохотных песчаных дюнах, выросших на полу, не было отпечатков ног. Только мои.

Установить предназначение комнат было трудно. Лишь с самой дальней было более-менее ясно: линолеум на полу, надтреснутая раковина. Но остальные были как пустые скорлупки, из которых вытекла вся жизнь. Кое-где между половицами пробивался бурьян. Трещины змеились по стенам, как вены. Присутствие леса ощущалось даже внутри дома.

Это место наводило на меня страх. Но не того рода, какой я испытал недавно у водопада. Там причиной было уединение. Тут чувствовалось нечто иное, полная противоположность уединения. Со мной никого не было, но я ощущал: рядом кто-то есть. Маячит на самом пределе видимости. Прячется за углом при моем приближении. Безликая фигура, почти человек, недочеловек. Призрак… Нет, у призрака есть какая-то индивидуальность, а это аморфная стихия. Недобрая, но склонная к насмешкам. Тварь, которую эта страна породила, чтобы не подпускать меня к себе. Колдовское исчадие заброшенного дома и девственной природы, чуждое им обоим. Неясный силуэт. Расплывчатый сгусток тьмы. Тварь желает мне зла.

Я вышел через заднюю дверь. Не смог себя заставить снова пройти через дом. Как славно было снова оказаться под открытым небом! В заборе оказались другие ворота. За ними — грунтовая дорога, утопающая в траве. И никаких примет, проливающих свет на то, откуда здесь взялись дом и дорога. И почему теперь здесь ни настоящего дома, ни настоящей дороги…

Я вернулся к водопаду. Там уже ждал Лоуренс.

— Где вы были?

— В той стороне.

— И что делали?

— Просто прогулялся, — ответил я и, помедлив, добавил: — Там есть дом.

— Дом? Чей?

— Ничей. Заброшенный. Не знаю.

— Вы мне покажете? Пойдемте.

— Нет, — сказал я.

Это слово было сказано таким тоном, что он сразу поник. Внезапно мне стало совестно, я повернулся к нему спиной и начал одеваться.

— Наверно, хозяева были белые. Когда на этих землях создали хоумленд, владельцы бросили дом и уехали.

— Правда?

— Ну, это лишь догадка. Я ничего об этом доме не знаю.

— Может, мне сходить посмотреть? — произнес он без особого энтузиазма.

— Как там ваша деревня?

— Я до нее не добрался. — Он покосился с разочарованным видом на скалы.

— Почему же?

— Не знаю, карта… Какая-то ошибка. Может быть, там больше нет никакой деревни.

Его одежда была облеплена репьями. Он пытался смирить свою досаду, нервно сжимая и разжимая кулаки. Выждав, пока я полностью оденусь, он сказал:

— Фрэнк, простите меня за сегодняшнее.

— Ничего, ничего.

— Нет, я должен был вам сказать с самого начала. Нехорошо это — завлечь человека в такую даль и поставить перед фактом. Но я надеялся, вы получите удовольствие от похода.

— Я получил удовольствие.

— Правда?

— Правда.

Зловещая атмосфера рассеялась, и я снова испытывал радость от того, что нахожусь здесь. Но что-то все-таки осталось невысказанным. Ощущая бремя непроизнесенных слов, мы вернулись назад по реке молча.

Возможно, разговор, не состоявшийся между нами тогда, был бы отложен навечно. Но поздно ночью нас разбудил звук глухого удара по стене, за которым последовала визгливая скороговорка испанской брани. Это Сантандеры яростно ссорились в соседней комнате. Кто из них затеял спор, догадаться было невозможно, тем более что в этот час Хорхе полагалось дежурить в ординаторской.

Лоуренс в панике вскочил и замер посреди комнаты. Его белая футболка и трусы во мраке походили на испуганное привидение.

— Ох ты господи! — сказал он. — Что такое?

— Наша замечательная пара. Самоотверженные люди. Они там друг дружку убивают.

— В каком смысле? Это драка?

— Я же вам говорил.

Он прислушался.

— Ох ты господи!

В стену вновь что-то ударилось. Странное дело, но та самая трещина, которая расколола брак Сантандеров, трещина, через которую они все время гневно перекрикивались и каждый пытался перетащить супруга на свою сторону, теперь пролегла и в нашей комнате, между Лоуренсом и мной. Я встал, вышел в коридор и постучал в соседнюю дверь. Мне не открыли, но крики моментально прекратились. Слышалось лишь слабое всхлипывание. Постепенно и оно стихло.

Когда я вернулся в комнату, Лоуренс лежал на полу и курил, глядя в потолок. После разочарования в Сантандерах его обуяла полночная меланхолия.

— Знаете, Фрэнк, — печально сказал он, — по-моему, здесь меня никто по-настоящему не понимает, только вы.

— Да неужели?

— Я говорю совершенно серьезно. Все остальные… они эгоисты. Им меня не понять.

— Я тоже эгоист, Лоуренс.

— Вы им только притворяетесь.

— Ничего подобного. Клянусь, я самый эгоистичный человек в этой больнице.

— Неправда, Фрэнк, вы просто любите возводить на себя напраслину. У вас слишком низкая самооценка.

— Да будет вам! Давайте спать.

— Вряд ли я теперь усну. Что они там — дрались?

— Вроде того.

— Фрэнк, вы мой друг. Запомните это.

Это признание прозвучало как гром среди ясного неба. Я лег, укрылся простыней. Через минуту он приподнялся с пола на локтях. Я почувствовал на себе его взгляд.

— Понимаете, мне пришла в голову одна идея.

Я мгновенно интуитивно понял: начинается тот разговор, который не состоялся между нами сегодня днем у водопада. Я молча ждал. Наконец он проговорил:

— Я думал о больнице.

— Да.

— Она неэффективна. Это же очевидно, от нее нет никакой пользы.

— Да.

— И я сказал себе: «Если люди не приходят в больницу, пусть больница придет к ним».

Он затянулся сигаретой. За время паузы я обо всем догадался. Но не стал его прерывать.

— Я подумал… Возьмем деревню. Не просто среднестатистическую деревню, а самую далекую, ту, которую почти невозможно отыскать. И поедем туда. Ну, знаете, привезем лекарства. Раздача презервативов, лекция о СПИДе, прививки. Что угодно. Надо же что-то делать.

— Мобильная поликлиника.

— Да. Такой принцип. Нельзя просто сидеть в больнице и вздыхать, что ничего нельзя поделать. Давайте, по крайней мере, ездить по деревням и объяснять им, где находится больница.

— Вы хотели, чтобы вчерашний поход стал выездом поликлиники?

— Нет, нет, это была просто разведка на местности. Я хотел посмотреть. Установить, в чем там люди нуждаются. Я же сам пока не знаю, что на себя взваливаю. Фрэнк, это безумная идея? Скажите мне. Я должен знать.

— Да.

— Безумная?

— Лоуренс, это безумная идея. Полный идиотизм.

— Но почему?

Я не стал ему ничего объяснять — не мог подобрать слов. Вместо этого я спросил:

— А зачем вам обязательно искать какую-то отдаленную деревню в неведомой глуши? Выберите любую деревню. Например, ту, что около магазина Марии, — чем плохо?

— Марии? — недоуменно переспросил он. — A-а, да, Мария. Помню.

— Так зачем же?..

— Это был просто жест, Фрэнк. Ну, понимаете… Символ. Если мы можем это сделать в самом отдаленном месте, то сможем и в ближайшем.

Тот же принцип он применил, выбрав нашу больницу. Ему было недостаточно отправиться туда, куда его толкала судьба или обстоятельства. Нет, ему требовался какой-то размашистый показной жест, смысл которого не поймет никто, кроме самого Лоуренса.

— В медицине нет места символам, — разозлился я.

— Разве?

— Лоуренс, вы что, с луны свалились? В каком мире вы живете?

Некоторое время он просидел молча, надувшись, созерцая огонек своей сигареты. Прохладный ветерок раздувал занавески.

— Ну, ладно, — сказал он наконец.

— Ну, ладно.

— Это была всего лишь идея. И нам нет смысла из-за нее ссориться, я же все равно не смог найти деревню.

— Лоуренс, мне спать хочется. Будет вам. Уймитесь.

— Хорошо, — сказал он и тут же улегся на кровать.

Довольно долго он молчал — только вздыхал и сопел. Затем произнес:

— Простите меня, Фрэнк.

— Ничего, ничего.

— Я вовсе не хотел вас расстраивать.

— Ничего, ничего.

— Ведь вы мой друг, Фрэнк. Я очень не хотел бы, чтобы между нами что-то изменилось.

— Ничего не изменится.

— Вы мне обещаете, Фрэнк?

— Обещаю, Лоуренс. Доброй ночи.

— Доброй ночи, Фрэнк. Доброй ночи.