Восток и Запад

Генон Рене

Часть вторая

ВОЗМОЖНОСТИ СБЛИЖЕНИЯ

 

 

Глава I.

БЕСПЛОДНЫЕ УСИЛИЯ

Формулируя идею сближения Востока и Запада, мы вовсе не претендуем на то, что выдвигаем новую идею, что впрочем, отнюдь не мешает ей быть интересной; любовь к новшеству, являющаяся ничем иным, как потребностью в изменении, и поиск оригинальности как следствие интеллектуального индивидуализма, граничащего с анархией, таковы черты, свойственные современной ментальности, с помощью которых утверждаются ее антитрадиционные тенденции. Фактически, эта идея сближения приходила уже на ум многим на Западе, что не лишает ее ценности и значения; но мы вынуждены констатировать, что она до сих пор не привела ни к какому результату, а противоположное постоянно с неизбежностью даже усиливается, начиная с того времени, как Запад стал двигаться в своем отклоняющемся направлении. В действительности, только одному Западу должно вменяться в вину это удаление, потому что Восток никогда в существенном не менялся; и все попытки, не учитывающие этот факт, должны потерпеть неудачу. Большим недостатком этих попыток является то, что они всегда предпринимаются в направлении, противоположном тому, которое должно быть, чтобы достичь результата: это Запад должен сближаться с Востоком, потому что это он отдалился, и напрасно он старается внушить Востоку приблизиться к нему, так как Восток не считает, что у него сегодня есть причины для изменения так же, как их не было в ходе предшествующих веков. Разумеется, речь никогда не шла для восточных людей о том, чтобы исключить адаптацию, совместимую с сохранением традиционного духа, но если им предлагают изменение, равнозначное переворачиванию всего установленного порядка, то они могут только воспротивиться этому; спектакль, который им предлагает Запад, далек от того, чтобы позволить им себя убедить. Даже если восточные люди окажутся принужденными в определенной мере принять материальный прогресс, то это никогда не произведет глубокого изменения, потому что, как мы уже говорили, они им не интересуются; они его терпят как необходимость и находят в нем только дополнительный мотив для ненависти к тем, кто заставляет их ему подчиняться; отнюдь не собираясь отказываться от того, что является для них основанием бытия, они замкнутся в себе еще больше, чем когда-либо, и сделаются еще более недоступными и не идущими на сближение.

К тому же, именно западной цивилизации, являющейся самой молодой из всех, элементарные правила вежливости достаточно ясно показывают, когда она вступает в отношения с другими народами, расами и индивидами, что именно ей, а не другим, более старшим, надлежит сделать первый шаг. Конечно, именно Запад пришел к восточным людям, но совершенно с противоположными намерениями: не для того, чтобы учиться у них, как подобает молодым при встрече со стариками, а чтобы стараться, иногда грубо, иногда неявно, навязать им свою манеру видения, чтобы проповедовать среди них всякого рода вещи, в которых они не нуждаются или о которых они не желают слышать. Восточные люди, которые все очень ценят вежливость, шокированы этим неуместным прозелитизмом и грубостью; когда в этом упражняются в их собственной стране, то возникает нечто еще более худшее, по их мнению, а именно, пренебрежение законами гостеприимства; не следует обманываться, восточная вежливость вовсе не является пустым формализмом, подобно соблюдению всевозможных внешних обычаев, которым западные люди дают то же самое имя: она покоится на очень глубоких основаниях, потому что соотносится со всем ансамблем традиционной цивилизации, тогда как на Западе эти основания исчезли вместе с традицией, а то, что продолжает существовать, есть не больше, чем суеверие в собственном смысле слова, не говоря уже о нововведениях, вызванных просто «модой» и ее неоправданными капризами, все превращающими в пародию. Но, даже оставляя в стороне все вопросы вежливости, прозелитизм является доказательством только лишь невежества и непонимания, знаком интеллектуальной недостаточности, потому что он заключает в себе сентиментализм и, по существу, основывается на его доминировании: нельзя пропагандировать некую идею, не связывая с ней какую-нибудь сентиментальную идею, в ущерб ее чистоте; что касается чистых идей, то довольно того, чтобы их предъявлять тем, кто способен их понять, но никогда не надо убеждать кого бы то ни было. Прозелитизм дает повод такому неблагоприятному суждению, а все дела и слова западных людей его подтверждают; все, в чем они надеются доказать свое превосходство, для восточных людей, наоборот, есть знак низшей ступени.

Если стать вне любых предрассудков, то необходимо согласиться с тем, что Запад ничему не может научить Восток, разве что в чисто материальной области, не очень интересной для Востока, поскольку в его распоряжении есть вещи, по сравнению с которыми это почти ничего не стоит и которыми он не расположен жертвовать ради пустых и напрасных случайностей. В конечном счете, промышленное и экономическое развитие, как мы уже сказали, могут провоцировать только соперничество и борьбу между народами; таким образом, это не может быть почвой для сближения, если только не предположить, что способ сблизить людей именно и состоит в том, чтобы побудить их сражаться одних против других; но мы это понимаем не так, в противном случае, это было бы лишь очень дурной игрой слов. Для нас, когда мы говорим о сближении, речь идет о согласии, а не о соперничестве; к тому же сам способ, которым соблазняют восточных людей принять у себя экономическое развитие, не оставляет для этого никакой надежды. Вовсе не механические изобретения, облегчающие внешние отношения между народами, помогут им лучше понимать друг друга; из этого могут происходить, вообще, только еще более частые столкновения и обширные конфликты; что же касается соглашений, основанных на чисто коммерческих интересах, то слишком хорошо известно, какую ценность следует им придавать. Материя, по самой своей природе, есть принцип разделения и разногласия; все, что происходит из нее, не может служить основанием реального и длительного союза; к тому же, законом здесь является постоянное изменение. Мы не хотим сказать, что вовсе не следует заниматься экономическими интересами; но, как мы все время повторяем, надо каждой вещи находить ее место, а место, нормально им принадлежащее, скорее последнее, чем первое. Тем более не следует говорить, что надо их заменить сентиментальными утопиями на манер некоего «сообщества наций»; это еще менее надежно, если вообще возможно, так как здесь в основании нет даже той насильственной и грубой реальности, которую, по крайней мере, нельзя оспаривать у вещей чисто чувственного характера; чувство само по себе является не менее изменчивым и непостоянным, чем то, что принадлежит чисто материальной области. В конечном счете, «гуманизм» со всеми его мечтаниями часто есть лишь маска материальных интересов, накладываемая «моралистическим» лицемерием; мы не очень верим в бескорыстие апостолов «цивилизации», впрочем, бескорыстие не является политической добродетелью. По сути, ни на экономической, ни на политической почве не могут быть обретены средства согласия; и только лишь задним числом и вторичным образом экономическая и политическая деятельность будет призвана способствовать этому согласию; его средства, если они существуют, относятся не к области материи и не к области чувства, а к области гораздо более глубокой и стабильной, которая может быть только интеллектом. Но только мы хотим здесь понимать интеллект в его подлинном и полном смысле; речь никоим образом не идет, по нашей мысли, о тех подделках интеллектуальности, которые Запад, к несчастью, с упорством предъявляет Востоку, и которые, впрочем, есть все, что он может себе представить, потому что он не знает ничего другого и даже для самого себя он ничем другим не располагает; ему недостает существенного; то, чем может удовлетвориться Запад, совершенно непригодно для того, чтобы дать Востоку хотя бы малейшее интеллектуальное удовлетворение.

Западная наука, даже тогда, когда она не смешивается просто с промышленностью и когда она независима от практических приложений, есть в глазах восточных людей всего лишь «незнающее знание», о котором мы говорили, потому что она не связана ни с каким принципом высшего порядка. Ограниченная чувственным миром, принимаемым ею в качестве своего единственного предмета, она, как таковая, не имеет чисто умозрительной ценности; если бы еще она была подготовительным средством для достижения знаний более высокого порядка, тогда восточные люди были бы весьма склонны ее уважать, полностью учитывая, что это средство очень искажено и, в особенности, что оно мало приспособлено к их собственному складу ума; но дело обстоит совсем не так. Эта наука, напротив, учреждена таким образом, что она фатально создает умонастроение, приводящее к отрицанию всякого другого познания, это то, что мы назвали «сциентизмом»; или же она принимается как цель в себе, или же она имеет выход только в направлении практических приложений, т. е. в самом низшем порядке, где само слово «познание», в той полноте смысла, который ему придают восточные люди, может использоваться лишь только при чрезмерно расширенном толковании. Теоретические результаты аналитической науки, сколь бы значительными они ни казались западным людям, являются для восточных людей весьма ничтожными, на них все это производит впечатление детских забав, недостойных длительного внимания тех, кто способен приложить свой интеллект к другим предметам, можно сказать, тех, кто обладает подлинным интеллектом, потому что остальное есть только его более или менее смутное отражение. Вот к чему сводится «высокая идея», которую могут создать себе восточные люди о европейской науке со слов западных людей (здесь вспоминается пример Лейбница, приведенный нами выше) и это даже тогда, когда перед ними предстает самая подлинная и самая полная продукция, а не только элементарные понятия «популяризации»; и с их стороны этот совсем не неспособность ее понять и оценить, напротив, это понимание ее истинной ценности при сравнении ее с тем, чего не хватает западным людям. Действительно, европейская наука, поскольку в ней нет ничего поистине глубокого, нет ничего сверх того, чем она кажется, является легко доступной любому, кто захочет взять на себя труд изучить ее; несомненно, всякая наука конкретно приспособлена к ментальности народа, ее создавшего, но там нет ни малейшего эквивалента тем трудностям, которые встречают западных людей, желающих проникнуть в «традиционные науки» Востока; эти трудности состоят в том, что традиционные науки исходят из принципов, о которых у них нет ни малейшего представления и из того, что в них используются совершенно другие исследовательские средства, превосходящие узкие рамки, замыкающие в себе западный дух. Недостаток адаптации, если он и существует с обеих сторон, выражается совершенно различным образом: для западных людей, которые изучают восточную науку, это почти что непоправимое непонимание, как бы прилежно они этого не делали, если не учитывать всегда возможные, но очень немногочисленные индивидуальные исключения; для восточных людей, изучающих западную науку, это только отсутствие интереса, вовсе не мешающее пониманию, но, очевидно, мало располагающее посвящать этому изучению силы, которые можно использовать лучше. И пусть не рассчитывают на научную пропаганду или на какой-нибудь другой вид пропаганды, чтобы достичь сближения с Востоком; сама важность, которую западные люди придают такого рода вещам, дает об их ментальности довольно невыгодное представление восточным людям, и даже когда они их считают интеллектуальными, то их интеллектуальность имеет для тех и для других разный смысл.

Все то, что мы говорим о западной науке, мы можем сказать и о философии, и даже с отягчающими обстоятельствами, состоящими в том, что хотя ее умозрительная ценность не является более реальной и значительной, она не обладает даже той практической ценностью, пусть относительной и вторичной, которая все же еще кое-что собою представляет; и с этой точки зрения, мы можем отнести к философии все то, что в самой науке обладает характером чистых гипотез. Впрочем, в современном мышлении нельзя произвести никакого глубокого различения между научным познанием и философским: первое пришло к тому, что охватывает все, доступное этому мышлению, а второе в той мере, в которой оно еще сохраняет свое значение, есть уже не более чем часть первого или его модальность, которому дают место только из-за привычки или же по причинам, по сути, гораздо более историческим, нежели логическим. Если философия имеет более значительные притязания, то тем хуже для нее, так как эти притязания не могут быть ни на чем основаны; когда же хотят придерживаться современного состояния западной ментальности, то легитимной оказывается только позитивистская концепция, нормальным образом приводящая к «сциентистскому» рационализму или к прагматической концепции, которая решительно отбрасывает всякое умозрение, чтобы придерживаться утилитарного сентиментализма: таковы всегда две тенденции, между которыми колеблется вся современная цивилизация. Для восточных людей, напротив, так выраженная альтернатива не имеет никакого смысла, потому что то, что их интересует по существу и на самом деле, находится по другую сторону этих двух определений, так же как и их концепции находятся по другую сторону от всех искусственных проблем философии, а их традиционные учения находятся по ту сторону от всех систем, чисто человеческих измышлений в самом прямом смысле этого слова, мы хотим сказать, измышлений индивидуального разума, который, не признавая своих ограничений, считает себя способным охватить всю Вселенную или же реконструировать ее по прихоти своей фантазии и который, в особенности, полагает в качестве принципа абсолютное отрицание всего того, что его превосходит. Под этим надо понимать отрицание метафизического познания, которое относится к сверхрациональному порядку и является чисто интеллектуальным, т.е. познанием по преимуществу; современная философия не может признать существование истинной метафизики без того, чтобы самой не разрушиться, а что касается «псевдометафизики», которая входит в ее состав, то это всего лишь более или менее искусное собрание исключительно рациональных гипотез, на самом деле, научных, которые, в основном, ни на чем серьезном не основаны. В любом случае, значение этих гипотез всегда крайне ограничено; некоторые значимые элементы, которые могут быть туда включены, никогда не выходят слишком далеко за обычную научную сферу, а их тесная связь с самыми жалкими фантазиями, не в меньшей степени, чем систематическая форма, в которой они предстают, может лишь окончательно подорвать уважение к ним в глазах восточных людей. У них нет того особого способа мышления, к которому подходит наименование философии: у них не встречается ни систематического духа, ни интеллектуального индивидуализма; но если у них нет несообразностей философии, то они имеют освобожденный от всякой примеси эквивалент всего того, что она может содержать в себе интересного и что в их «традиционных науках» принимает даже гораздо более высокое значение; и сверх того они имеют несравненно больше, потому что в качестве принципа всего остального они имеют метафизическое познание, сфера которого абсолютно не ограничена. Таким образом, философия с ее попытками объяснения, с ее абстрактными разграничениями, с ее бесполезными изысками, ее бесцельными дискуссиями и поверхностными разглагольствованиями, кажется им как бы особой детской игрой; мы уже приводили оценку того индуса, который, в первый раз услышав концепции некоторых европейских философов, заявил, что в них были идеи, более или менее походящие для ребенка восьми лет. Таким образом, в еще меньшей степени можно рассчитывать на философию, чем на обычную науку, чтобы вызвать восхищение у восточных людей или хотя бы произвести на них благоприятное впечатление, и не надо воображать себе, что когда-нибудь они примут этот способ мышления, отсутствие которого в цивилизации не вызывает никакого сожаления и характерная узость которого является одной из самых больших опасностей интеллекта; все это для них является, как мы говорили, подделкой интеллектуальности, предназначенной исключительно для тех, кто, будучи неспособным видеть дальше и выше, из-за своей собственной ментальной конституции или под воздействием воспитания, навсегда обречен игнорировать то, чем является истинная интеллектуальность.

Мы добавим еще несколько слов относительно того, что специально касается «философии действия»; эти теории, в целом, посвятили себя полному отречению от интеллекта; может быть, в этом смысле, было бы лучше открыто отказаться от всякой видимости интеллектуальности, чем бесконечно продолжать создавать иллюзии при помощи ничтожных спекуляций; но тогда зачем упорствовать в своем желании все еще создавать теории? Допускать, что действие должно быть поставлено надо всем, потому что неспособны достичь чистого умозрения, — это отношение, поистине, слишком напоминает лисицу из басни… Как бы то ни было, не следует льстить себя надеждой конвертировать их в похожие учения восточных людей, для которых умозрение несравненно выше действия; наконец, вкус к внешнему действию и поиски материального прогресса тесно связаны между собой, и незачем лишний раз повторять, не испытывают ли наши современники потребности «философствовать» по этому поводу, что хорошо показывает, что их понимание философии может быть чем угодно, кроме истинной мудрости и чисто интеллектуального познания. Поскольку представился случай, мы им воспользуемся, чтобы рассеять возможное непонимание: сказать, что умозрение выше действия, вовсе не означает сказать, что все должны устраниться от участия в последнем; в человеческом сообществе, иерархически организованном, каждому должна быть отведена функция, которая соответствует его собственной индивидуальной природе, на этом принципе в Индии основан, в сущности, институт каст. Если же Запад когда-нибудь придет к иерархическому и традиционному устройству, т. е. основанному на истинных принципах, то мы ни в коем случае не думаем, что основная масса людей станет исключительно созерцательной или даже что она будет на той же ступени, что и восточные массы; это, действительно, возможно на Востоке, но на Западе особые климатические условия и темперамент противостоят и всегда будут противостоять этому. Интеллектуальные способности будут, несомненно, гораздо более распространены, чем сегодня; но еще важнее то, что умозрение будет нормальным занятием элиты и даже под истинной элитой не будут понимать никакую другую, кроме интеллектуальной. Впрочем, одного этого довольно, чтобы такое положение вещей было полностью противоположным тому, которое мы видим в настоящее время, когда материальное богатство почти полностью занимает место всякого действительного превосходства, прежде всего потому, что оно непосредственно соответствует занятиям и амбициям, доминирующим на современном Западе с его чисто земным горизонтом, а также потому, что оно является единственным видом превосходства, который может приспособиться к посредственности демократического духа. Такой переворот позволит оценить весь объем изменений, которые должны осуществиться в западной цивилизации, чтобы она стала нормальной и сравнимой с другими цивилизациями и чтобы она перестала быть причиной потрясения и беспорядка в мире.

До сих пор мы намеренно воздерживались от упоминания о религии среди того, что Запад может представить Востоку; ведь если религия тоже представляет собою нечто западное, то она совсем не является чем-то современным, и как раз против нее современный дух концентрирует всю свою враждебность, потому что на Западе она является единственным элементом, сохраняющим традиционный характер. Мы, разумеется, говорим только о религии в собственном смысле слова. А не о деформациях или имитациях, которые, напротив, родились под влиянием современного духа и которые им отмечены до такой степени, что они почти полностью подобны философскому «морализму». Относительно религии в собственном смысле слова восточные люди могут испытывать только уважение как раз по причине ее традиционного характера; и даже если бы западные люди проявили бы себя более привязанными к своей религии, каковыми они обычно не являются, то, конечно, их больше бы уважали на Востоке. Однако не надо забывать, что у восточных людей традиция не облекается специально в религиозную форму, за исключением мусульман, которым присуще кое-что западное; однако, различие внешних форм является только делом адаптации к различным типам ментальности, там же, где традиция не приняла спонтанно религиозной формы, то она вовсе и не должна ее принимать. Ошибка состоит здесь в том, что хотят к восточным людям приспособить формы, которые не созданы для них, которые не отвечают требованиям склада их ума, но которые они, впрочем, считают превосходными для западных людей: так, иногда можно видеть индусов, убеждающих европейцев вернуться к католицизму и даже старающихся помочь им его понять, не имея при этом ни малейшего желания самим к нему присоединиться. Несомненно, нет полного равенства между всеми традиционными формами, потому что они соответствуют реально различным точкам зрения; но в той мере, в какой они эквивалентны, замена одной формы на другую была бы, очевидно, бесполезна; а в той мере, в которой они различаются не одним только выражением (что вовсе не означает, что они будут противоположны или будут противоречить друг другу), эта замена может быть только вредной, потому что она неизбежно будет провоцировать недостаток адаптации. Если же восточные люди не имеют религии в западном смысле слова, то они имеют все то, что им соответствует; в то же время, они имеют больше с интеллектуальной точки зрения, потому что у них есть чистая метафизика, по отношению к которой теология есть только частичный ее перевод, затронутый сентиментальной окраской, присущей религиозной мысли как таковой; если у них чего-то меньше, то только с сентиментальной точки зрения, потому что у них в этом нет потребности. Только что сказанное показывает, почему предпочтительным решением, как мы полагаем, для Запада является возвращение к его собственной традиции, восполненной в области чистой интеллектуальности, если она имеется (это, впрочем, касается только элиты); религия не может занять место метафизики, но она никоим образом не является с ней несовместимой, и в мусульманском мире есть этому доказательство в двух взаимодополняющих аспектах, в которых предстает ее традиционная доктрина. Добавим, что даже если западные люди отрекаются от сентиментализма (мы под этим понимаем доминирование, приписываемое чувству над разумом), то основные западные массы будут сохранять потребность в сентиментальном удовлетворении, которое может им предоставить только религиозная форма, так же как они будут сохранять потребность во внешней деятельности, совершенно несвойственную восточным людям; каждая раса имеет свой собственный темперамент, и если правда, что это только незначащие случайности, то все же только достаточно немногочисленная элита может не принимать этого во внимания. Что же касается упомянутого удовлетворения, то собственно говоря именно в религии западные люди могут и должны находить его нормальным образом, а не в более или менее экстравагантных суррогатах, питающих «псевдомистицизм» некоторых наших современников, беспокойная и сбившаяся с пути религиозность, тоже представляющая собою симптом умственной анархии, которой страдает современный мир, из-за которой он даже рискует погибнуть, если ему не доставят лекарство до того, как будет уже слишком поздно.

Таким образом, среди проявлений западной мысли одни являются просто смешными в глазах восточных людей (все, имеющие специфически современный характер), другие же пользуются уважением, но они не являются исключительно достоянием Запада, хотя сегодня западные люди имеют тенденцию обесценивать или отбрасывать их, потому, несомненно, что они все еще представляют для них нечто слишком возвышенное. Следовательно, с какой бы стороны на этот вопрос не посмотреть, осуществить сближение за счет восточной ментальности оказывается совершенно невозможным; как мы уже говорили, это Запад должен сближаться с Востоком; но для того, чтобы он действительно с ним сблизился, одной доброй воли недостаточно; прежде всего, нужно понимание. Однако до сих пор западные люди, кото­рые более или менее серьезно и искренне стремились понять Восток, достигли, в основном, весьма жалких результатов, потому что они привнесли в свое изучение все предрассудки, загромождающие их разум, тем более, что это были «специалисты», приобретшие предварительно определенные умственные установки, от которых невозможно было освободиться. Разумеется, среди европейцев, которые жили в непосредственном контакте с восточными людьми, все же были способные понять и усвоить некоторые вещи, и как раз потому, что они не были «специалистами», а были более свободны от предвзятых идей; но обычно, они ничего не написали; то, что они узнавали, они хранили для себя, впрочем, если бы им довелось говорить об этом с другими западными людьми, то непонимание, которое в подобных случаях обнаруживают западные люди, обескуражило бы их и привело бы к такой же осмотрительности, как и у восточных людей. Запад, в целом, никогда не умел извлекать пользу из некоторых индивидуальных исключений; что же касается трудов, которые там составляются относительно Востока и его учений, то лучше было бы иногда даже и не знать об их существовании, потому что простое незнание лучше, чем ложные идеи. Мы не хотим повторять все то, что мы уже сказали о продукции ориенталистов: с одной стороны, они, в результате, сбивают с толку западных людей, которые обращаются к ним, не имея средства их очистить от ошибок, а с другой стороны, способствуют тому, что дают (ввиду выставленного там напоказ непонимания) восточным людям еще более досадное представление о западной интеллектуальности. В этом отношении, это только подтверждает оценку, которую восточные люди уже сформулировали через посредство того, что они знают о Западе, и еще больше усилили у них эту установку осмотрительности, о которой мы только что упоминали; но первое препятствие более тяжелое, особенно, если инициатива сближения должна придти с западной стороны. Действительно, кто-нибудь, обладающий непосредственным знанием Востока, может, читая самый плохой перевод или самый причудливый комментарий, выявлять частички истины, которые несмотря ни на что, продолжают там существовать без ведома автора, который, не понимая, выполнил только переложение и который если что-то угадал, то как-то случайно (это часто происходит в английских переводах, которые выполнены добросовестно и без излишней предвзятости, но также и безо всякой заботы об истинном понимании); часто можно там даже восстановить смысл, который был извращен, и во всяком случае, можно безо всякого вреда обращаться за справками к работам этого рода, даже не извлекая никакой другой пользы; но совершенно иным образом обстоит дело для обычного читателя. Ведь он, не имея никакого средства контроля, может обладать только двумя установками: или он безоговорочно верит в то, что восточные концепции именно таковы, какими их ему представляют, и он испытывает вполне объяснимое к этому отвращение, в то время как все западные предубеждения еще сильнее укрепляются; или же он отдает себе отчет, что эти концепции не могут, на самом деле, быть такими абсурдными и лишенными смысла, он более или менее смутно чувствует, что там должно быть что-то другое, но не знает, что же это может быть, и отчаявшись узнать это когда-нибудь, он отказывается этим заниматься и даже не хочет больше думать об этом. Таким образом, окончательным результатом будет всегда отдаление, а не сближение; мы, естественно, говорим только о людях, которые интересуются идеями, потому что только среди них находится тот, кто смог бы понять, если бы ему предоставили для этого средства; что касается остальных, которые видят в этом только предмет любопытства и эрудиции, то мы не хотим даже заниматься ими. В конце концов большинство ориенталистов являются всего лишь эрудитам и хотят ими быть; пока они ограничиваются историческими или филологическими трудами, это не имеет большого значения; очевидно, что работы такого рода ничем не могут служить для достижения той цели, которую мы здесь рассматриваем, их опасность, в общем, та же, что и во всех злоупотреблениях эрудицией, мы хотим сказать, распространение «интеллектуальной близорукости», ограничивающей любое знание поисками деталей и напрасной тратой сил, которые могли бы быть лучше использованы во многих случаях. Еще более важно, по нашему мнению, то, что деятельность, осуществляемая некоторыми ориенталистами, которые претендуют на понимание и интерпретацию учений и извращают их при этом самым невероятным образом, иногда заявляя, что они их понимают лучше, чем сами восточные люди (как Лейбниц воображал, что нашел истинный смысл знаков Фу-Си), и даже не думают узнать мнение авторитетных представителей тех цивилизаций, которые они хотят изучать, что, однако, следовало бы сделать в первую очередь, вместо того, чтобы поступать так, как будто речь идет об реконструкции исчезнувших цивилизаций.

Эта невероятная претензия только лишь выражает веру западных людей в свое собственное превосходство: даже когда они соглашаются принять к рассмотрению идеи других, они считают самих себя настолько умными, что считают себя способными понимать эти идеи гораздо лучше, чем те, кто их выработал, и что им достаточно на них посмотреть извне, чтобы полностью понять, как к этому относиться; когда имеют такое доверие к самими себе, то вообще утрачивают всякую возможность реального обучения. Среди предрассудков, вносящих свой вклад в поддержание такого умонастроения, есть такой, который мы назвали «классическим предрассудком» и о котором мы уже упоминали по поводу веры в единственную и абсолютную «цивилизацию», лишь частной формой которой является эта: поскольку современная западная цивилизация считает себя наследницей греко-романской цивилизации (что верно лишь до определенной степени), то не хотят ничего знать кроме нее и убеждены, что все остальное лишено интереса или может быть лишь предметом чего-то вроде археологического интереса; заявляют, что в других местах нельзя найти никакой стоящей идеи или что, по крайней мере, если случайно таковая встретится, то она должна также существовать и в греко-романской античности; и хорошо еще, если не доходят до утверждения, что это может быть только заимствованием, сделанным у этой последней. Те же, кто так специально не думает, не в меньшей степени подвержены влиянию этого пред­рассудка: есть и такие, кто афишируя определенную симпатию к восточным учениям, всеми силами хотят втиснуть их в рамки западной мысли, что полностью искажает их, это доказывает, по сути, что они ничего в них не понимают; некоторые, например, хотят видеть на Востоке только религию и философию, т. е. то, чего там нет, но не хотят видеть то, что там существует в действительности. Никто никогда не заходил дальше в этих ложных уподоблениях, как немецкие ориенталисты, у которых как раз самые большие претензии и которым удалось почти полностью монополизировать интерпретацию восточных учений: с их узко систематическим складом ума они делают из них не только философию, но нечто совершенно похожее на их собственную философию, тогда как речь идет о вещах, никакого отношения к этим теориям не имеющих; очевидно, они не могут смириться со своим непониманием и не могут удержаться от того, чтобы все привести в соответствие со своей ментальностью, веря, что они доставили большое счастье тем, кто оценивает их идеи «пригодными для детей восьми лет». Наконец, в Германии сами философы непосредственно в этом замешаны, Шопенгауэр, в частности, во многом ответственен за то, каким образом там интерпретируют Восток; и сколько людей, даже вне Германии, начавших повторять (вслед за ним и его учеником фон Гартманом) готовые фразы о «буддистском пессимизме», который они даже охотно положили в основание индуистский учений! Есть большое число европейцев, которые воображают себе, что Индия является буддистской, столь велико их невежество, и как бывает в подобных случаях, они не упускают случая говорить об этом кстати и некстати; наконец, если публика приписывает буддизму чрезмерное значение, то вина за это лежит на невероятном количестве ориенталистов, специализировавшихся на этом, которые к тому же нашли средства все деформировать, отклонившись от восточного духа. Истина состоит в том, что ни одна восточная концепция не является «пессимистической» и что даже буддизм не является таковым; правда, что там нельзя найти и большого «оптимизма», но это просто доказывает, что такие этикетки и классификации сюда не приложимы, а также и все другие, также созданные для европейской философии, и что восточными людьми вопросы ставятся иным образом; чтобы рассматривать вещи в терминах «оптимизма» и «пессимизма», нужен западный сентиментализм (этот самый сентиментализм подтолкнул Шопенгауэра искать «утешения» в Упанишадах); глубокая безмятежность, которую дает индуса чистое интеллектуальное созерцание, находится по ту сторону от этих случайностей. Мы не сможем закончить если захотим обнаружить все ошибки такого рода, даже одной из этих ошибок было бы достаточно, чтобы доказать полное непонимание; у нас совсем нет намерения давать здесь каталог неудач (немецких и других), которыми заканчивается изучение Востока, предпринятое на ошибочных основаниях и вне всякого истинного принципа. Мы упомянули Шопенгауэра только потому, что он является очень «показательным» примером; из ориенталистов в собственном смысле слова мы уже выше цитировали Дойссена, интерпретирующего Индию в соответствии с концепциями того же Шопенгауэра; напомним также Макса Мюллера, пытающегося обнаружить «семена буддизма», т. е. инакомыслия, даже в ведических текстах, которые являются главным основанием традиционной индуистской ортодоксии. Мы могли бы продолжать таким образом почти без конца, даже приводя всего один или два момента для каждого; но мы ограничимся еще одним, последним примером, потому что он поможет четко показать конкретную, очень характерную, предвзятую точку зрения: это Ольденберг, «априори» отбрасывающий все тексты, в которых сообщается о фактах, кажущихся чудесными, и утверждающий, что в этом надо видеть позднейшие добавления, не только от имени «исторической критики», но под предлогом, что «индогерманцы» (sic) не допускают чудес; пусть бы он говорил, если он хочет, от имени современных немцев, которые не зря ведь являются изобретателями так называемой «науки о религии»; но то, что он приписал индусам свои мнения, свойственные антитрадиционному духу, вот что переходит все границы. Мы уже в другом месте сказали, что следует думать о гипотезе «индогерманизма», причина существования которой чисто политическая: ориентализм немцев, как и их философия, стал инструментом на службе их национальных амбиций, что, впрочем, не говорит о том что его представители необходимым образом бесчестны; нелегко постичь, до чего может дойти ослепление, причина которого во вторжении сентиментальности в те области, которые должны быть резервированы для интеллекта. Что касается антитрадиционного духа, находящегося в глубине «исторической критики» и всего того, что более или менее прямо с этим связано, то он является чисто западным, а на самом Западе — чисто современным; мы не будем на этом останавливаться слишком долго, потому что именно это глубже всего отвращает восточных людей, которые в высшей степени традиционалисты и которые были бы ничем, если бы они не были таковыми, потому что все, что образует их цивилизации, является строго традиционным; следовательно, именно от этого духа следует в первую очередь освободиться, если хотят иметь какую-то надежду на взаимопонимание с ними.

Кроме более или менее «официальных» ориенталистов, у которых, по крайней мере, за отсутствием других интеллектуальных качеств, есть добрая воля, в общем, неоспоримая, есть (как западное представление восточных учений) только мечтания и бредни теософов, представляющие собою ткань из грубых ошибок, усугубляемых к тому же приемами самого низкого шарлатанства. Мы посвятили этому предмету специальное исследование, где мы обращались только к самым строго установленным фактам, чтобы полностью обличить все претензии этих людей и чтобы показать, что у них нет никакого основания говорить от имени Востока, а как раз наоборот; поэтому мы не хотим к этому возвращаться, но мы не можем удержаться от упоминания об их существовании, поскольку одним из их притязаний как раз является осуществление на свой манер сближения Востока и Запада. Здесь тоже, даже не говоря о политической изнанке, играющей значительную роль, присутствует антитрадиционный дух, который под покровом фантастической псевдотрадиции безудержно пускается в беспочвенные теории, ведущая нить которых образована эволюционистской концепцией; под обрывками, заимствованными из самых разных доктрин и за санскритской терминологией, используемой почти всегда вопреки смыслу, стоят совершенно западные идеи. Если бы и могли быть там элементы сближения, то Восток должен был бы все взять на себя: ему же уступают на словах, но требуют отказаться от всех его основных идей, а также от всех институтов, к которым он привязан; однако, восточные люди, в особенности, индусы, которых имеют в виду прежде всего, вовсе этим не обманываются и прекрасно знают как поступать с подлинными тенденциями такого рода; нельзя льстить себе, что их можно соблазнить, предлагая им грубую карикатуру на их же учения, если бы даже у них не было иного мотива остерегаться и отстраняться от них. Что касается тех западных людей, которые даже при отсутствии истинного интеллекта, все же обладают простым здравым смыслом, то они почти не задерживают свое внимание на этих экстравагантностях, но, к несчастью, их слишком легко убедить, что они являются восточными, тогда как в них ничего восточного нет; впрочем, и здравый смысл сегодня на Западе встречается крайне редко, нарушение умственного равновесия постигает его все больше и больше, что и способствует современному успеху теософии и всех других аналогичных предприятий, которых мы объединили под одним родовым именем «неоспиритуализм». Если нет и следа «восточной традиции» у теософов, то и у оккультистов не больше подлинной «западной традиции»; повторим, во всем этом нет ничего серьезного, есть только сбивчивый и бессвязный «синкретизм», в котором древние концепции интерпретируются самым ошибочным и произвольным образом и который, представляется, существует только затем, чтобы служить прикрытием самого явного «модернизма»; и если в нем имеется некоторый «архаизм», то только во внешних формах, концепции античности и западного средневековья в нем почти так же плохо поняты, как концепции Востока в теософии. Конечно, не в этом Запад мог бы когда-нибудь вновь обрести свою собственную традицию, тем более он не мог бы соединиться с восточной интеллектуальностью, и по тем же причинам; эти две вещи здесь тесно связаны, что бы не думали те, кто видит оппозиции и антагонизмы там, где их нет; именно среди оккультистов есть те, кто считает себя обязанным говорить о Востоке, о котором они ничего не знают, с оскорбительными эпитетами, выдающими их настоящую ненависть и, возможно, досаду от чувства, что там есть познания, в которые им никогда не удастся проникнуть. Мы вовсе не упрекаем ни тех, ни других в недостаточном понимании, в конце концов, они не ответственны за это; но являясь западным человеком, надо признавать это открыто (мы имеем в виду интеллектуальную точку зрения), а не надевать восточную маску; если обладают современным духом то пусть осмелятся, по крайней мере, признаться в этом (столько есть людей, гордящихся этим!) и пусть не упоминают о традиции, которой не владеют. Выступая против такого лицемерия, мы думаем, естественно, только о руководителях тех движений, о которых идет речь, а не об обманутых ими; следует еще сказать о том, что бессознательность часто соединяется с недобросовестностью, определить вклад той и другой в точности довольно трудно; не является ли также бессознательным у большинства людей «морализирующее» лицемерие? Впрочем, для последствий этого не имеет значения, кто есть те, о которых мы хотим напомнить, последствия будут не менее плачевными: западная ментальность становится все более и более искаженной и самым различным образом; она блуждает и рассеивается во всех направлениях, среди самых тревожных беспокойств, посреди самых мрачных фантасмагорий безумного воображения; будет ли это, на самом деле, началом конца? Мы не хотим здесь давать случайных предположений, но тем не менее, много дается знаков для размышления тем, кто еще на это способен; удастся ли Западу вовремя прийти в себя?

Мы же, придерживаясь того, что было констатировано раньше и не стараясь предвидеть будущее, скажем следующее: все попытки, предпринимавшиеся до сих пор по сближению Востока и Запада, осуществлялись в пользу западного духа, и поэтому они потерпели поражение. Это справедливо не только по отношению к откровенно прозападной пропаганде (это самый распространенный случай), но также и к тем попыткам, которые претендуют, что они основаны на изучении Востока: не столько стремятся понять сами восточные учения, сколько свести их к западным концепциям, что ведет к их полному извращению. Даже когда нет осознанной и явной предвзятой позиции обесценить Восток, все равно, имплицитно предполагается, что все то, чем обладает Восток, должен также обладать и Запад; однако, это совершенно ошибочно, особенно, когда речь идет о современном Западе. Таким образом, из-за неспособности понимания, которая, по большей части, есть следствие предубеждений (так как кроме неспособных по естественной причине, есть и другие, кто приобрел эту неспособность только в силу предвзятых идей), западные люди ничего не постигают из восточной интеллектуальности; тогда же, когда они воображают себя постигшими ее и способными ее выразить, они создают только карикатуры, а в текстах и символах, которые они хотят объяснить, они находят только то, что они сами туда вложили, т. е. западные идеи: ведь буква сама по себе это ничто, а дух от них ускользает. В этих условиях, Запад не может выйти за границы, в которых он заключен; а так как внутри этих границ, вне которых для него на самом деле больше ничего нет, он продолжает непрестанно устремляться по материальному и, одновременно, сентиментальному пути, все больше удаляющему его от интеллектуальности, то, очевидно, расхождение с Востоком только увеличивается. Мы только что видели, почему ориенталистские и псевдоориенталистские попытки сами способствуют этому; повторим, именно Запад должен взять на себя инициативу, но чтобы на самом деле идти навстречу Востоку, а не стараться притягивать Восток к себе, как он делал до сих пор. Для Востока нет никакой причины принимать инициативу на себя, даже если условия западного мира не делали бы бесполезным всякое усилие в этом направлении; но если бы серьезная и осознанная попытка была предпринята со стороны Запада, то авторитетные представители всех восточных цивилизаций могли бы продемонстрировать только крайнюю благосклонность. Теперь нам осталось только сказать, как можно рассматривать такую попытку после того, как мы увидели в этой главе подтверждение и применение тех соображений, которые мы развивали по ходу первой части нашего исследования, так как мы там показали, что, в основном, тенденции, присущие современному западному духу, делают невозможным всякую интеллектуальную связь с Востоком; а пока не начнут друг друга понимать на интеллектуальной почве, все остальное будет совершенно напрасным и бесполезным.

 

Глава II.

СОГЛАСИЕ В ПРИНЦИПАХ

Когда намереваются говорить о принципах наших современников, то не следует надеяться без труда их понять, так как большинство из них совершенно не знают, что это такое и даже сомневаются, что они могут существовать; конечно, они тоже часто говорят о принципах, они даже говорят о них слишком много, но применяют это слово всегда к тому, к чему оно не подходит. Так, в наше время, называют «принципами» несколько более общие, чем остальные, научные законы, которые, на самом деле, как раз являются их противоположностью, потому что они суть индуктивные результаты и выводы, если только не являются простыми гипотезами. Еще чаще это название прилагают к моральным концепциям, т. е. даже не идеям, а выражениям неких сентиментальных устремлений, или к политическим теориям, часто тоже сентиментальным в своей основе, как слишком известный «принцип национальностей», что способствовало беспорядку в Европе больше, чем можно вообразить; разве не дошли до того, что стали говорить о «революционных принципах», как если бы это не было противоречием в понятиях? Когда злоупотребляют словом до такой степени, то об его истинном значении полностью забывают; это совершенно сходно с подобным же случаем со словом «традиция», применяющемся, как мы уже раньше отмечали, к любому чисто внешнему обычаю, сколько ни был бы он банален и незначителен; можно привести еще один пример: если бы западные люди сохранили религиозный смысл своих предков, то разве не стали бы они избегать использования по любому поводу таких выражений, как «религия отчизны», «религия науки», «религия долга» и другие того же рода? В этом не столько пренебрежение нормами языка, что не так важное, сколько симптомы той путаницы, которая встречается повсюду в современном мире: больше не делают различия между самыми разными точками зрения и областями, между тем, что должно оставаться разделенным самым тщательным образом; ставят одну вещь на место другой, к которой она не имеет никакого отношения; язык же только верно, в целом, представляет состояние умов. А поскольку, кроме того, существует соответствие между ментальностью и ее установлениями, то причины этой путаницы являются также причинами, по которым воображают себе, что кто бы то ни был может выполнять какую бы то ни было функцию; демократический эгалитаризм есть только проявление и следствие интеллектуальной анархии в социальном плане; сегодня западные люди во всех отношениях являются поистине людьми «без каст», как говорят индусы, и даже «без семьи», в том смысле, как это понимают китайцы; у нет больше ничего того, что составляет основу и сущность других цивилизаций.

Эти размышления возвращают нас к исходной точке: современная цивилизация страдает от отсутствия принципов и она от этого страдает во всех областях; из-за странной аномалии она является единственной цивилизацией, среди всех остальных, у которой нет принципов или же есть только негативные принципы, что одно и то же. Это как обезглавленный организм, который продолжает жить жизнью одновременно интенсивной и беспорядочной; социологи, которые так любят сравнивать общности с организмами (и часто совершенно неоправданным образом), должны несколько поразмыслить над этим сравнением. Если чистая интеллектуальность устранена, то каждая специальная и конкретная область рассматривается как независимая; одна вторгается в другую, все смешивается и спутывается в безысходный хаос; естественные отношения переворачиваются, то, что должно быть подчиненным, становится автономным, вся иерархия устраняется от имени химерического равенства, как в умственном, так и в социальном порядках; а так как равенство фактически невозможно, то создаются ложные иерархии, в которых на первые места выдвигается все, что угодно: наука, промышленность, мораль, политика или финансы, за неимением единственной вещи, которой может и должно быть возвращено превосходство, т. е., повторим еще раз, за неимением истинных принципов. Пусть не торопятся кричать перед этой картиной о преувеличении; пусть сперва возьмут на себя труд искренне изучить состояние дел, и если не будут ослеплены предубеждениями, то поймут, что оно именно таково, как мы это описываем. В беспорядке находятся ступени и последовательность, для нас это бесспорно; такое не случилось внезапно, одним ударом, но фатальным образом должно было произойти, раз в современном мире отсутствие принципов, так сказать, доминирует и конституирует то, чем он является; и там, где мы сегодня существуем, результаты уже достаточно явны, чтобы кто-нибудь начал уже беспокоиться об этом и предчувствовать угрозу окончательного распада. Есть вещи, которые правильно можно определить только через отрицание: анархия, в каком бы плане она не проявлялась, есть только отрицание иерархии, в этом нет ничего позитивного; анархическая цивилизация или отсутствие принципе вот что лежит в основе современной западной цивилизации, и это то же самое, что мы в других терминах выразили, когда сказали, что, в противоположность восточным цивилизациям, она не является традиционной То, что мы называем традиционной цивилизацией, есть цивилизация, покоящаяся на принципах в истинном смысле слова, т. е. в ней интеллектуальный порядок доминирует над всеми остальными, все из него следует прямо или опосредованно, а когда речь идет о науках или социальных институтах, то это, в конечном счете, лишь вторичные, случайные и подчиненные приложения чисто интеллектуальных истин. Таким образом, возвращение к традиции или возвращение к принципам реально есть одно и то же; но, очевидно, что надо начинать с восстановления познания принципов, там, где оно было утрачено, прежде чем думать об их приложении; не может быть вопроса о восстановлении традиционной цивилизации во всей целостности без овладения изначальными и фундаментальными данными, которыми следует руководствоваться. Хотеть действовать иначе означает вносить еще большую путаницу туда, где предполагают от нее избавиться, это означает непонимание того, чем является традиция по своей сущности; таков случай всех изобретателей псевдотрадиций, о которых мы упоминали выше; и если мы настаиваем на столь очевидных вещах, то нас к этому обязывает состояние современной ментальности, так как мы знаем, насколько сложно достичь того, чтобы она не переворачивала нормальные отношения. Люди с самыми наилучшими намерениями, если они обладают чертами такой ментальности, то даже вопреки им самим и при провозглашении себя ее противниками, очень даже могли бы соблазниться и начать с конца, т. е. просто поддаться тому особому головокружению от скорости, охватившей весь Запад, или же захотеть сразу же получить те видимые и ощутимые результаты, которые являются «всем» для современных людей, настолько их ум, в силу того, что он повернулся к внешнему, стал неспособным постичь что-либо другое. Вот почему мы так часто повторяем, рискуя наскучить, что прежде всего надо поместить себя в область чистой интеллектуальности и что никогда ничего не сделать важного, если не начать с этого; и все, что относится к этой области, хотя и не поддается чувствам, имеет гораздо более громадные последствие, чем то, что зависит только от случайного порядка; может быть, это трудно понять тем, кто к этому не привык, но тем не менее это так. Только не надо смешивать чисто интеллектуальное с рациональным, универсальное с общим, метафизическое познание с научным; по этому поводу мы отсылаем к объяснениям, которые мы уже дали в другом месте, и мы не думаем, что нам следует извиняться, так как бесконечное и ненужное воспроизведение одних и тех же размышлений будет излишним.Когда мы говорим о принципах в абсолютном смысле (безо всякой спецификации) или о чисто интеллектуальных истинах, то речь идет всегда об исключительно универсальном порядке; это область метафизического познания, познания самого по себе сверхиндивидуального и сверхрационального, интуитивного, а вовсе не дискурсивного, независимого от всякой относительности; надо также добавить, что интеллектуальная интуиция, которой достигается такое познание, ничего общего не имеет с той инфрарациональной интуицией, присущей сентиментальному, инстинктивному или чисто чувственному порядку, которая только и рассматриваются современной философией. Естественно, концепция метафизических истин должна отличаться по своей формулировке, в которой может принять участие и дескриптивный разум (при условии что он принимает прямое отражение чистого и трансцендентного интеллекта), чтобы по мере возможности выразить эти истины, которые безгранично превосходят его области и значение, и которым, по причине их универсальности, любая символическая или вербальная форма всегда может давать только неполный, несовершенный и неадекватный перевод, пригодный, скорее, чтобы служить «опорой», чем действительно передать то, что, по большей части, является само по себе невыразимым и непередаваемым, что может быть «принято» только прямо и лично. Напомним, наконец, что если мы и придерживаемся термина «метафизика», то исключительно потому, что он лучше всего подходит из всего того, что западные языки предоставляют в наше распоряжение; если философы стали применять его к совершенно другим вещам, то путаница идет с их стороны, а не с нашей, потому что только этот смысл, который мы имеем в виду, согласован с этимологическим словообразованием, путаница же, происходящая от их полного незнакомства с истинной метафизикой, совершенно аналогична тому, что мы отмечали выше. Мы вовсе не считаем, что должны учитывать эти неправильности языка, достаточно предохранить от ошибок, которым они могут дать место; раз мы приняли все нужные предосторожности в этом отношении, то мы не видим никакой серьезной помехи, чтобы пользоваться таким словом; мы не любим прибегать к неологизмам, когда это не является настоятельно необходимым; наконец, во многих случаях можно избежать затруднения, если позаботиться с наибольшей точностью зафиксировать смысл используемых терминов, это лучше, конечно, чем изобретать запутанную и сложную терминологию ради удовольствия, в согласии с обычаем философов, придающих себе, таким образом, задешево блеск оригинальности. Если кто-то считает это наименование «метафизика» неудобным, то можно еще сказать, что речь идет о «познании» по преимуществу, без эпитетов, а у индусов, действительно, другого слова для обозначения этого нет; но мы не думаем, что для европейских языков использование этого слова само по себе может устранять недоразумения, потому что его привыкли применять, к тому же без всяких ограничений, также и к науке и к философии. Таким образом, мы будем продолжать просто говорить о метафизике, как мы это всегда делали; мы надеемся, что не сочтут бесполезным отступлением разъяснение о том, что мы, по возможности, всегда стараемся говорить ясно, что только по видимости отдаляет нас от предмета нашего рассмотрения.

Именно по причине самой универсальности принципов согласие должно быть легко достижимым, причем совершенно непосредственным образом: их понимают или не понимают, но как только их поняли, то уже нельзя не придти к согласию. Истина одна, и для познающих ее она открывается одинаково при условии, разумеется, что ее действительно и достоверно познают; а интуитивное познание не может быть иным, нежели достоверным. В этой области оказываются вне и над всякой частной точкой зрения; различия заключаются всегда не в самих принципах, а в более или менее внешних формах, что является лишь вторичной адаптацией; можно даже сказать, что речь здесь идет о «неформальном» по своей сути. Познание принципов строго одно и то же для всех людей, которые им обладают, так как ментальные различия могут затрагивать лишь то, что относится к индивидуальному, следовательно, случайному порядку, они не достигают чисто метафизической области; несомненно, каждый будет по-своему выражать то, что он понял, в той мере, в какой он сможет это выразить, но тот, кто на самом деле понял, всегда будет признавать за внешним разнообразием выражений единую истину, это неизбежное разнообразие никогда не будет причиной несогласия. Однако, чтобы видеть сквозь все множественные формы скорее то, что они более скрывают, чем то, что выражают, надо обладать истинной интеллектуальностью, ставшей совершенно чуждой для западного мира; трудно поверить, насколько тогда покажутся пустыми и ничтожными все философские дискуссии, касающиеся в гораздо большей степени слов, нежели идей, даже если идеи там не полностью отсутствуют. Для того, что является истинами случайного порядка, множественность применяемых там индивидуальных точек зрения может дать место реальным различиям, которые, впрочем, не являются, с необходимостью, противоречиями; ошибка систематических умов состоит в том, что они признают законной только свою собственную точку зрения и объявляют ложным все то, что ей не соответствует; но когда различия становятся реальными, но еще примиримыми, согласие может перестать быть непосредственным, тем более что каждый, естественно, испытывает некоторое затруднение занять точку зрения других, его ментальная конституция не может без отвращения пойти на это. В области принципов ничего такого нет, и в этом находится объяснение того видимого парадокса, что самое высокое в какой-нибудь традиции может одновременно быть и самым доступным для понимания и усвоения, не зависимо от рас и эпох, только при условии достаточной способности понимания; это свободно от всяких случайностей. Напротив, для всего остального, а именно, для «традиционных наук», нужна специальная подготовка, в общем, довольно трудная для тех, кто родился не в создавшей эти науки цивилизации; только потому, что речь идет о случайных вещах, сюда привносятся ментальные различия; наиболее подходящий способ, которым люди определенной расы рассматривают вещи, вовсе не является подходящим в той же мере для других рас. В данной цивилизации можно увидеть, в этом ряду, различные способы приспособления в соответствии с эпохами, состоящие, однако, лишь в строгом развитии содержащегося в принципе фундаментального учения, который, таким образом, становится явным, чтобы отвечать на нужды определенного момента, но никогда нельзя сказать, что какой-то новый элемент привнесен сюда извне; если речь заходит о традиционной цивилизации, то здесь уже не будет ни чего-то большего, ни иного.

В современной западной цивилизации, напротив, принимаются во внимание только случайные вещи, и рассматриваются они, поистине, беспорядочным способом, потому что там отсутствует направление, открываемое только чисто интеллектуальной доктриной, к которой ничего нельзя добавить. Разумеется, речь не идет о том, чтобы оспаривать результаты, к которым таким путем пришли или о том, чтобы отрицать их относительную ценность; представляется даже естественным, что в конкретной области достигают тем больше, чем более узко ограничена там деятельность: если науки, так интересующие западных людей, никогда прежде не приобретали развития, сравнимого с тем, которое они им придали, то дело в том, что они не были столь важны, чтобы им посвящать столько усилий. Но если результаты являются ценными, когда их берут по отдельности (что хорошо согласуется с аналитическим характером современной науки), то все в целом может производить впечатление только беспорядка и анархии; заботятся не о качестве аккумулируемых знаний, а только об их количестве; это рассеивание в бесконечных деталях. Более того, над этими аналитическими науками нет ничего: они не привязаны ни к чему и ни к чему не ведут в ин­теллектуальном плане; современный дух замыкается во все более и более сокращающейся относительности, и в этой области, столь мало распространенной в реальности, хотя ее считают огромной, он смешивает все, соединяет самые различные предметы, прилагает к одному методы, которые соответствуют исключительно другому, переносят в одну науку условия, отличающие ее от другой, в конце концов, он теряется и не может там больше ориентироваться, потому что ему не хватает направляющих принципов. Отсюда хаос бесчисленных теорий, гипотез, которые сталкиваются, противоречат друг другу, разрушаются, заменяют друг друга, вплоть до того, что, отказываясь от знания, некоторые доходят до заявления, что надо исследовать ради исследования, что истина недостижима для человека, что, может быть, она даже и не существует, что уместно заниматься только тем, что полезно и выгодно, и сверх того, если одобряют это, называя истинным, то здесь нет никакой несообразности. Интеллект, отрицающий истину, отрицает, таким образом, основание своего бытия, т. е. он отрицает сам себя; последнее слово западной науки и философии это самоубийство интеллекта; может быть, в этом только прелюдия того чудовищного космического самоубийства, о котором грезили некоторые пессимисты, принявшие за «небытие» (le neant) высшую реальность метафизическое «не-бытия» (le non-etre), а за инерцию высшую неподвижность «недеяния» (non-agir)!

Единственная причина всего этого беспорядка — это незнание принципов; если восстановят чистое интеллектуальное познание, то все остальное вновь может стать нормальным: можно восстановить порядок во всех областях, установить окончательное вместо временного, устранить все пустые гипотезы, прояснить синтезом все фрагментарные результаты анализа и, разместив эти результаты в ансамбле истинного познания, достойного этого имени, придать им (хотя они должны занимать только подчиненный ранг) несравнимо более высокое значение, чем то, на которое они могут претендовать в настоящее время. Для этого сначала надо искать истинную метафизику там, где она действительно существует, т. е. на Востоке; и затем, после этого, сохраняя западные науки в их значимой и законной части, можно будет думать о том, чтобы придать им традиционную основу, привязывая их к принципам тем способом, который соответствует природе их объектов, и указывая им то место, которое им принадлежит в иерархии познания. Желать начинать с учреждения на Западе чего–то сравнимого с «традиционными науками» Востока, означает желать абсолютно невозможного; и если правда, что Запад когда-то тоже, особенно, в Средние века, имел свои «традиционные науки», все же надо признать, что они почти полностью потеряны, а для того, что осталось, уже нет ключа, и что для современных западных людей они были бы так же мало доступны, как и те, которые бытуют на Востоке; измышления оккультистов, которые хотели вмешаться в восстановление таких наук, служат тому достаточным доказательством. Это не означает, что когда будут иметь необходимые для понимания данные, т. е. когда будут владеть познанием принципов, то смогут отчасти взять за образец эти древние науки или же восточные науки, почерпнуть в тех и других некоторые пригодные для использования элементы, в особенности, найти там пример того, что надо сделать, чтобы придать другим наукам аналогичный характер; но речь должна идти всегда об адаптации, а не о простом копировании. Как мы уже говорили, только принципы являются строго неизменными; только их познание не подвержено никакой модификации, и тем не менее, они в себе содержат все необходимое, чтобы реализовать все возможные приложения в любом относительном порядке. Следовательно, вторичная разработка, о которой идет речь, может происходить как бы сама собой, как только это познание начнет главенствовать; и если этим познанием владеет элита, достаточно мощная, чтобы определять подобающее общее состояние духа, то все остальное будет делаться с видимостью спонтанности, подобно тому, как представляется спонтанной продукция современного духа; это всегда только видимость, потому что массы всегда находятся под влиянием и управляемы без их ведома, но можно направлять их в нормальную сторону, а можно провоцировать и поддерживать в них ментальное отклонение. Работа чисто интеллектуального порядка, которую надо выполнять в первую очередь, является, следовательно, первой во всех отношениях, будучи одновременно и самой важной и самой необходимой, потому что от этого все зависит и исходит; но когда мы используем выражение «метафизическое познание», то сегодня очень мало существует тех среди западных людей, кто может, даже смутно, предположить все, что оно в себе заключает.

Восточные люди (мы говорим только о тех, кто на самом деле может таким считаться) никогда не согласятся принимать во внимание какую-нибудь иную цивилизацию, не обладающую, как их собственные, традиционным характером; но не может быть и речи о том, чтобы однажды вдруг, без всякой подготовки, придать такой характер цивилизации, полностью его лишенной; мечтания и утопии не в нашем вкусе, стоит оставить для неосмотрительных энтузиастов тот неизлечимый «оптимизм», который делает их неспособными признать, что можно, а что нельзя выполнить в определенных условиях. Восточные люди, придающие времени лишь очень относительную ценность, хорошо знают, что это такое, и они не стали бы совершать те ошибки, в которые могут быть вовлечены западные люди из-за своей болезненной спешки, вносимой в любое их начинание и непоправимо подрывающее стабильность: когда думают, что достигли цели, все рушится; это как если бы захотели построить здание на зыбкой почве, не дав себе труда начать с закладки прочного фундамента под тем предлогом, что его не видно. Конечно, те, кто предпринимает труд, о котором идет речь, не должен надеяться немедленно достичь видимых результатов; но их работа не будет из-за этого менее эффективной и реальной, как раз наоборот, не имея никакой надежды когда-нибудь увидеть внешний расцвет, они лично приобретут отнюдь не меньше удовлетворения и неоценимых преимуществ. Нет даже никакой общей меры между результатами внутренней работы самого высокого порядка и всем тем, что может быть обретено в области условного; если западные люди думают иначе и здесь также переворачивают естественные отношения, то потому, что они не могут возвыситься над чувственными вещами; всегда легко отрицать ценность того, о чем не знаешь, а когда не способны достичь этого, то это лучшее средство утешиться в своей немощи, средство, к тому же, доступное всем. Может быть, скажут: если это так и если эта внутренняя работа, с которой надо начинать, только и является существенной, то почему занимаются другими вещами? Потому что, хотя условное лишь только вторично, но оно, тем не менее, существует; когда мы находимся в проявленном мире, мы не можем полностью от него отрешиться; однако, поскольку все должно исходить из принципов, остальное может достигаться в некотором роде «сверх этого»; очень ошиблись бы, запрещая себе предполагать такую возможность. Существует еще одна причина, в большей степени присущая современным условиям западного духа: этот дух, будучи тем что он есть, имеет мало шансов заинтересовать даже возможную элиту (мы хотим сказать, тех, кто обладает необходимыми, но еще не развитыми интеллектуальными способностями) реализацией, которая должна оставаться чисто внутренней, по крайней мере, она предстает только в этом аспекте; гораздо легче будет ее заинтересовать, показав, что сама эта реализация должна произвести, пусть отдаленные, результаты во внешнем; что, на самом деле, является истинной правдой. Если цель всегда одна и та же, то существует много различных путей ее достижения или, лучше сказать, приближения к ней, ибо с того момента, как в трансцендентной области достигли метафизики, все различия исчезают; среди всех этих путей надо выбрать наилучшим образом соответствующий тем умам, которым он адресован. Особенно, вначале, все, что угодно или почти все может служить «опорой» иди поводом; там, где не организовано никакое традиционное образование, где интеллектуальное развитие встречается исключительно редко, иногда очень трудно сказать, чем оно было определено; самые разные и самые неожиданные вещи могли ему послужить отправной точкой, сообразно индивидуальной природе и согласно внешним обстоятельствам. Во всяком случае, не тому, что посвящали себя чистой интеллектуальности, обязаны потерей того влияния, которое она может и должна, пусть не прямо, оказывать во всех областях, и даже не обязательно это влияние должно быть намеренным. Добавим (хотя это и трудно для понимания), что никакая традиция никогда не запрещала тем, кого она привела к определенным вершинам, направлять затем в более низшие области, не теряя при этом то, что они приобрели и что не может быть у них отнято, «духовные влияния», сконцентрированные в них, которые, распределяясь по ступеням согласно их иерархическим отношениям, распространяются там как отражение и причастность к высшему интеллекту .

В познании принципов и восстановлении «традиционных наук» существует еще одна задача или другая часть той же задачи, действие которой непосредственно заставит себя почувствовать в социальном плане; она, впрочем, является единственной, для которой, в значительной степени, Запад может найти решение в самом себе; это требует некоторых разъяснений. В Средние века западная цивилизация обладала неоспоримо традиционным характером; трудно сказать, можно ли его сравнивать по полноте с восточными цивилизациями, в особенности, приводя те или иные формальные свидетельства. Если придерживаться того, что известно, то западная традиция, существовавшая в это время, была по форме религиозной традицией; но это не означает, что там не было ничего другого, по этой причине элита не может быть лишена чистой интеллектуальности, высшей из всех форм. Мы уже говорили, что здесь не существует никакой несовместимости, и приводили в этом отношении пример ислама; мы вспомнили здесь об этом, потому что мусульманская цивилизация по своему типу в наибольшей степени, за небольшим отступлением, приближается к типу европейской цивилизации Средних веков; эту аналогию следовало бы учитывать. С другой стороны, не надо забывать, что религиозные или теологические истины, так таковые, не рассматриваются с чисто интеллектуальной точки зрения и не обладают универсальностью, принадлежащей только метафизике, они суть принципы лишь в относительном смысле; и если бы принципы в собственном смысле слова, приложением которых они являются, не были бы известны совершенно осознанным образом хотя бы некоторым, сколь немногочисленными бы они ни были, то трудно было бы предположить, что внешне религиозная традиция могла иметь такое влияние, которое она, действительно, имела в течение столь длительного периода, и что она производила в различных областях, не относящихся к ней непосредственно, все те результаты, которые засвидетельствованы историей и которые не могут полностью скрыть ее современные фальсификаторы. Наконец, надо сказать, что в схоластической доктрине есть по крайней мере часть метафизической истины, может быть, недостаточно свободной от философских условностей и слишком нечетко отделяемой от теологии; конечно, это не всеобщая метафизика, но все же это метафизика, в то время как у наших современников ее нет и следа; говорить, что там есть метафизика, означает, что эта доктрина, со всем тем, что она охватывает, должна с необходимостью находиться в согласии со всеми другими метафизическими доктринами. Восточные учения идут гораздо дальше и в разных направлениях; но, может быть, в Средние века на Западе были дополнения к тому, чему обучали внешним образом, и эти дополнения, предназначенные исключительно для очень закрытой среды, никогда не были сформулированы в каком-нибудь письменном тексте, так что самое большее, что можно найти в этом отношении, это только символические намеки, достаточно ясные для того, кто знает, о чем идет речь, но совершенно непостижимые для любого другого. Мы хорошо знаем, что в настоящее время в различных религиозных средах существует очень четкая тенденция отрицать всякий «эзотеризм» как для прошлого, так и для настоящего; но мы думаем, что эта тенденция, помимо того, что она заключает в себе неко­торые добровольные уступки современному духу, по большей части происходит от того, что слишком много думают о ложном эзотеризме некоторых наших современников, не имеющем абсолютно ничего общего с подлинным эзотеризмом, который мы имеем в виду и многие следы которого еще можно найти, если не быть затронутым никакой предвзятой идеей. Как бы то ни было, есть бесспорный факт: Европа Средних веков делала несколько попыток установить отношения с восточными народами, и эти отношения оказали значительное воздействие в сфере идей; известно, хотя, может быть, еще недостаточно, чем она обязана арабам, естественным посредникам между Западом и самыми отдаленными районами Востока; были также прямые отношения с Центральной Азией и с самим Китаем. Уместно было бы более внимательно изучить эпоху Карла Великого, а также крестовых походов, когда, если имелись внешние битвы, то в равной степени были и знания на более внутреннем плане, если можно так выразиться; мы должны отметить, что битвы обеих традиций друг против друга, порожденные в равной мере их религиозной формой, не имеют никакого основания и не могут происходить там, где традиция не облекается в эту форму, как это имеет место в более восточных традициях; в этом последнем случае не может быть ни антагонизма, ни даже простой конкуренции. У нас еще будет случай вернуться к этому; в настоящий момент мы хотим подчеркнуть то, что западная цивилизация Средних веков со всеми ее истинно умозрительными познаниями (даже оставляя в стороне вопрос о том, как далеко они простирались) и с ее социальным иерархическим устройством была, в достаточной мере, сравнима с восточными цивилизациями, чтобы был возможен определенный интеллектуальный обмен (с той же оговоркой), характер современной цивилизации, напротив, делает его абсолютно невозможным.

Если же кто-то, все еще предполагая, что возрождение Запада состоится, примет решение прибегнуть только к чисто западным средствам (лишь сентиментализм мог бы их к этому склонить), то они, несомненно, выдвинут такое возражение: почему бы тогда просто не вернуться к религиозной традиции Средних веков, привнеся все необходимые модификации в социальные отношения? Другими словами, почему бы не удовлетвориться тем, чтобы, не ища ничего другого, предоставить католицизму былое доминирование, восстановить в соответствующей древней форме «Христианский Мир», единство которого было разбито Реформой и последующими событиями? Конечно, если бы это было реализуемо, то это уже было бы кое-что, это было бы даже немало для исцеления от ужасающего беспорядка современного мира; но, к несчастью, это не так легко, как может показаться некоторым теоретикам, отнюдь нет; препятствия разного рода не замедлят возникнуть перед теми, кто захотел бы осуществить в этом направлении эффективную деятельность. Мы не будем перечислять здесь все эти трудности, но отметим, что современная ментальность в целом, кажется, вовсе не хочет поддаваться трансформации такого рода; следовательно, здесь нужна также подготовительная работа, которая будет, возможно, не менее длительной и не менее тягостной, чем рассмотренная нами, а ее результаты никогда не будут такими же глубокими, даже если предположить, что те, кто ее захочет предпринять, будут на самом деле располагать нужными средствами. Кроме того, ничто не свидетельствует о том, что в традиционной цивилизации Средних веков была только эта внешняя и чисто религиозная сторона; несомненно, есть еще что-то, и не только схоластика; мы только что сказали, почему мы думаем, что должно быть еще что-то, так как все это, несмотря на свой неоспоримый интерес, все же есть нечто внешнее. Наконец, когда замыкаются подобным образом в одной специальной форме, согласие с другими цивилизациями может реализовываться только в довольно ограниченной мере, вместо того, чтобы создаваться на чем-то более фундаментальном; следовательно, среди относящихся сюда вопросов, многие не будут разрешены, даже если не учитывать того, что крайности западного прозелитизма всегда будут препятствием и постоянно создавать риск все скомпрометировать; этот прозелитизм может быть окончательно остановлен только через полное постижение принципов и согласие по существу, которое за этим непосредственно последует, даже не нуждаясь в том, чтобы его специально формулировали. Тем не менее, само собою разумеется, что если работа в метафизической и религиозной областях будет осуществляться одновременно и параллельно, то мы увидим только преимущества, будучи при этом убеждены, что даже если она будет вестись в них совершенно независимо одна от другой, то результаты, в конце концов, могут быть только совпадающими. В конечном счете, если возможности, которые мы имеем в виду, должны реализоваться, то рано или поздно, собственно религиозное обновление состоится, как специально присущая Западу возможность; оно может быть частью работы, предназначенной для интеллектуальной элиты, когда она будет создана, или же, если это произойдет раньше, то элита найдет в нем опору, пригодную для своей собственной деятельности. Религиозная форма содержит все то, что нужно для западных масс, которые, действительно, могут там найти удовлетворение требуемое их темпераментом; эти массы никогда нё будут иметь потребности в чем-то другом, а через эту форму они должны получать влияние высших принципов, влияние, которое, оставаясь непрямым, будет ее реальным соучастием. Таким образом, в полноте традиции могут иметься оба взаимодополняющих и накладывающихся друг на друга аспекта, никоим образом не противоречащих друг другу или вступающих в конфликт, потому что они соотносятся с существенно различающимся областям; чисто интеллектуальный аспект прямо касается только элиты, только ей, с необходимостью, надлежит осознавать связь, устанавливаемую между двумя областями, чтобы обеспечить всеобщее единство традиционного учения.

В общем, мы ничего не хотим исключать из мира и полагаем, что никакая работа не бесполезна, лишь бы она шла в желаемом направлении; усилия, относящиеся только ко второстепенным областям, все же могут кое-что дать, не совсем ничтожное, последствия чего, непригодные для непосредственного приложения, могут проявиться впоследствии и, согласовавшись со всем остальным, со своей стороны содействовать, пусть и в слабой степени, созданию того ансамбля, который мы предвидим в будущем, несомненно, довольно далеком. Поэтому, если есть кто-нибудь, кто захочет уже теперь начать изучение «традиционных наук», каково бы ни было их происхождение, (не во всей их полноте, что в настоящее время невозможно, но, по крайней мере, некоторых элементов), то это кажется нам вещью, достойной одобрения, но при двойном условии, что изучение будет происходить при достаточных данных, чтобы не впасть заблуждение, что уже предполагает гораздо больше, чем можно было бы подумать, и чтобы оно никогда не теряло из виду главного. Впрочем, оба эти условия тесно связаны: тот, кто обладает достаточно развитой интеллектуальностью для того, чтобы с уверенностью приняться за такое изучение, больше уже не подвергается соблазну принести в жертву высшее низшему; в какой бы области он не осуществлял свою деятельность, он всегда будет иметь в виду, что делает работу, вспомогательную по отношению к той, которая осуществляется в сфере принципов. В этих условиях, если иногда случается, что «научная философия» совпадает в некоторых своих заключениях с древними «традиционными науками», то, в определенной степени, было бы интересно выделить это, тщательно избегая их объединения с какой угодно конкретной научной или философской теорией, так как всякая теория этого рода меняется и проходит, тогда как все, что покоится на традиционной основе, приобретает постоянную ценность, независимую от результатов всех позднейших исследований. Наконец, из наличия совпадений или аналогий, никогда не надо делать заключения о подобии, невозможном в силу того, что речь идет о существенно различных способах мышления; и надо быть очень внимательным, чтобы не сказать ничего такого, что могло бы быть интерпретировано в этом смысле, так как большинство наших современников, ввиду самого способа, которым ограничен их умственный горизонт, придают слишком большое значение этим неоправданным подобиям. С этими оговорками, мы можем утверждать, что все то, что делается, имеет свое основание в поистине традиционном духе, и основание глубокое; но, тем не менее, существует определенный порядок, который следует соблюдать, по меньшей мере, общим образом, в соответствии с необходимой иерархией различных областей. Впрочем, чтобы обладать в полной мере традиционным духом (а не только «традиционалистским», что предполагает только тенденцию или стремление), надо уже проникнуть в область принципов, а этого достаточно, чтобы получить внутреннее направление, от которого нет больше возможности отклоняться.

 

Глава III.

ОБРАЗОВАНИЕ И РОЛЬ ЭЛИТЫ

Мы уже не раз говорили выше о том, что мы называем интеллектуальной элитой; можно легко понять, что мы под этим имеем в виду совсем не то, что этим же именем обозначается на современном Западе. Самые знаменитые в своих областях ученые и философы могут не иметь никакой квалификации для того, чтобы составить часть этой элиты; у них для этого не много шансов из–за приобретенных ими умственных привычек и многих предрассудков, неотделимых от этого, а в особенности, из-за той «интеллектуальной близорукости», которая является самым обычным следствием этого; всегда могут быть почетные исключения, но не стоит слишком на это рассчитывать. Вообще, больше ресурсов есть у незнающего, чем у тех, кто специализировался в существенно ограниченном порядке исследований и кто претерпел деформацию, присущую определенному воспитанию; незнающий может в себе иметь возможности понимания, которые ему не представился случай развить, и это происходит тем чаще, что способ распределения западного образования является самым ущербным. Говоря об элите, мы имеем в виду способности чисто интеллектуального порядка, которые не могут определяться никаким внешним критерием; это не имеет ничего общего с «профанным» образованием; в некоторых странах Востока есть люди, не умеющие ни читать, ни писать, достигшие, тем не менее, очень высокой ступени в интеллектуальной элите. Впрочем, ничего не надо преувеличивать, как в одном направлении так и в другом: из того, что две вещи являются независимыми, не следует, что они несовместимы; и если в условиях современного мира, «профанное» или внешнее образование может предоставить дополнительные действенные средства, то было бы, конечно, неправильно чересчур ими пренебрегать. Однако есть некоторые исследования, которые можно безнаказанно осуществлять только тогда, когда, приобретя это неизменное внутреннее направление, становятся уже окончательно неуязвимы для всякой умственной деформации; когда достигли этой точки, то больше нет никакой опасности, так как всегда известно, куда направляются: можно приступить к любой области, не рискуя затеряться там или задержаться дольше, чем надо, так как заранее известно ее точное значение; больше не впадают в ошибки, в какой бы форме они не представали, не смешивают их с истиной, не путают условное с абсолютным; если мы захотели бы использовать здесь символический язык, то мы могли бы сказать, что здесь одновременно обладают и непогрешимым компасом и непробиваемой броней. Но чтобы достичь этого, часто нужны большие усилия (мы все же не говорим, что при этом время не является существенным фактором), необходимы самые большие предосторожности, чтобы избежать всякой путаницы по крайне мере в современных условиях, так как очевидно, что таких опасностей не существует в традиционной цивилизации, где по-настоящему одаренные интеллектуально, обретают все благоприятные условия для развития своих способностей; на Западе, напротив, они могут встретить только препятствия, часто непреодолимые, и лишь благодаря исключительным обстоятельствам можно выйти за рамки, навязываемые как ментальными, так и социальными конвенциями.

Таким образом, интеллектуальная элита, как мы ее понимает, в наше время на Западе поистине не существует; исключения слишком редки и слишком изолированы, чтобы их можно было рассматривать как нечто достойное этого имени, и на самом деле они, по большей части, являются здесь чужаками, так как речь идет об индивидах, в интеллектуальном отношении всем обязанных Востоку, которые оказываются почти в такой же ситуации, как и восточные люди, живущие в Европе, которые слишком хорошо знают, какая пропасть отделяет их ментально от окружающих людей. В этих условиях, конечно, пытаются закрыться в самих себе, чтобы избежать риска, выражая некоторые идеи, наткнуться на полное безразличие или даже спровоцировать враждебные реакции; однако, если убеждены в необходимости определенных изменений, надо начинать что-то делать в этом направлении, и дать, по крайней мере, тем, кто способен (поскольку такие должны быть, несмотря ни на что), шанс развить их скрытые способности. Первая трудность состоит в том, чтобы найти тех, кто обладает такими качествами и кто вообще может и не подозревать о своих собственных возможностях; затем, вторая трудность состоит в осуществлении отбора и отстранении тех, кто может себя считать квалифицированным, не будучи таковым, но мы должны сказать, что весьма вероятно, это устранение произойдет само по себе. Все эти вопросы не должны ставиться там, где существует традиционно организованное образование, которое каждый может получить согласно мере своих собственных способностей и в точности до той степени, которую он способен достичь; на деле, существуют средства точно определить зону, на которую могут простираться интеллектуальные возможности данного индивида; но это предмет «практического» порядка, если можно в подобном случае использовать это слово, или если предпочитают, «технического», который нет никакого смысла рассматривать для современного состояния западного мира. Наконец, мы хотим теперь дать почувствовать некоторые трудности, пусть отдаленные, которые могут возникнуть в самом начале при учреждении, даже эмбриональном, элиты; было бы слишком преждевременно пытаться сейчас определять для такого учреждения средства, которые, если когда-то придется их рассматривать, будут сильно зависеть от обстоятельств, как и все то, что является делом адаптации в собственном смысле слова. Единственно, что можно реализовать до нового порядка, это до некоторой степени дать возможность осознать самих себя элементам будущей элиты, а это можно сделать только предъявляя некоторые концепции, которые (как только способные к этому их поймут) покажут им существование того, что они игнорировали, и заставят их увидеть возможность идти еще дальше. Все то, что относится к метафизическому порядку, само по себе способно открыть неограниченные горизонты тому, кто его правильно понимает; это не гипербола и не образное выражение, это надо понимать буквально, как непосредственное следствие самой универсальности принципов. Те, кому просто говорят о метафизических исследованиях и о вещах, содержащихся исключительно в сфере чистой интеллектуальности, могут поначалу даже не догадываться, обо всем том, что в этом заключается; но пусть они не обманываются: речь там идет о самых потрясающих вещах, какие только могут быть, и все остальное по сравнению с этим есть лишь детская игра. Именно поэтому тот, кто хочет приступить к этой области, не обладая требуемой квалификацией для достижения хотя бы первых ступеней истинного понимания, сразу же отступает, как только оказывается перед необходимостью предпринимать серьезную и действенную работу; истинные таинства сами защищают себя от профанного любопытства, сама их природа гарантирует их от всяких посягательств как человеческой глупости, так, не в меньшей степени, и от иллюзорных сил, которые можно квалифицировать как «дьявольские» (каждый сам свободен понимать под этим словом все, что ему нравится, в буквальном или переносном смысле). Совершенным ребячеством было бы прибегать здесь к запретам, не имеющих ни малейшего смысла в этом порядке вещей; может быть, подобные запреты законны в других случаях, о чем мы здесь не собираемся дискутировать, но они не могут касаться чистой интеллектуальности; на тех ступенях, превосходящих простую теорию, которые требуют определенной осторожности, вовсе нет необходимость принимать (для тех, кто знает, как к этому относиться) какие-нибудь договоры, чтобы обязать их всегда хранить необходимые осмотрительность и сдержанность; все это вне досягаемости внешних формул, какими бы они ни были, и не имеет никакого отношения к более или менее странным «тайнам», к которым взывают те, в особенности, кому нечего сказать.

Поскольку нам пришлось говорить об организации элиты, то мы должны по этому поводу отметить недоразумение, неоднократно упоминавшееся нами: многие, слыша слово «организация», тотчас воображают, что речь идет о чем-то сравнимым с образованием какой-то группы или ассоциации. Это грубая ошибка, и те, у кого возникают подобные идеи, доказывают тем самым, что они не понимают ни смысла, ни важности вопроса; только что сказанное нами, уже должно было указать на причины этого. Как истинная метафизика не может заключаться в формулах некой системы или частной теории, так же и интеллектуальная элита не может удовлетвориться формами «общества», учреждаемого с уставами, регламентами, собраниями и всякими другими внешними проявлениями, предполагаемыми с необходимостью этим словом; речь идет здесь совсем о другом нежели подобные условности. И пусть не говорят, что для начала, чтобы образовать первое ядро, можно было бы рассмотреть организацию такого рода; это очень плохая отправная точка, способная привести только к поражению. На самом деле, не только форма «общества» была бы бесполезна в данном случае, но она крайне опасна из-за отклонений, которые не замедлили бы возникнуть: каким бы тщательным ни был отбор, очень трудно помешать, особенно, вначале и в столь плохо подготовленной среде, чтобы туда не попали какие-нибудь единицы, непонимания со стороны которых было бы достаточно, чтобы скомпрометировать все; можно предвидеть, что такие группы подвергаются сильному риску соблазниться перспективой непосредственного социального действия, может быть, даже политического в самом узком смысле этого слова, что было бы самым досадным из всего возможного и самым противоположным предполагаемой цели. Есть слишком много примеров подобных отклонений: сколько ассоциаций, которые могли бы выполнять очень возвышенную роль (если не чисто интеллектуальную, то, по крайней мере, граничащую с интеллектуальностью), если бы следова­ли намеченной вначале линии, но деградировали настолько, что речь уже должна идти о противоположном, по отношению к начальному, направлении, маски которого они, тем не менее, продолжали носить, что слишком явно для тех, кто умеет их распознавать! Именно так, начиная с XVI века, было полностью утрачено то, что еще могло быть спасено из наследия, оставшегося от Средних веков; мы уже не говорим обо всех других привходящих неподобающих вещах: низменных стремлениях, личной ревности и других причин разногласия, фатально возникающим в учрежденных таким образом группах, особенно, если учесть западный индивидуализм. Все это достаточно ясно показывает, чего не надо делать; может быть не так ясно видно, что же нужно делать, и это естественно, потому что с того места, на каком мы сейчас находимся, ничего нельзя сказать, как будет учреждаться элита, предполагая, что она когда–то будет существовать; вероятно, речь идет о далеком будущем, и не надо создавать себе иллюзий на этот счет. Как бы то ни было, но мы утверждаем, что на Востоке самые могущественные организации, которые на самом деле работают глубоко, ни в коем случае не являются «обществами» в европейском смысле этого слова; иногда под их влиянием образуются более или менее внешние общества, с точной и определенной целью, но эти, всегда временные общества рассеиваются сразу же, как только исполнили предназначенную для них функцию. Внешнее общество есть, таким образом, только случайное проявление заранее существующей внутренней организации, и последняя во всем том, что в ней существенного, всегда абсолютно независима от него; элита не вмешивается в борьбу, разумеется, чуждую ее собственной сфере, как ни была бы она важна; ее социальная роль может быть только непрямой, но из-за этого она не является менее эффективной, так как, на самом деле, для управление тем, что движется, самому не надо быть вовлеченным в движение. Таким образом, это в точности противоположно плану тех, кто хочет сначала создать внешние общества; они могут быть только следствием, но не причиной; они могли бы иметь смысл и быть полезными только в том случае, если бы элита предварительно уже существовала (согласно схоластической поговорке: «чтобы действовать, надо быть») и если бы она была достаточно хорошо организована чтобы уверенно противодействовать всякому отклонению. В настоящее время, только на Востоке можно найти примеры, которыми надо вдохновляться; у нас есть основания думать, что Запад в Средние века тоже имел некоторые организации этого типа, но весьма сомнительно, чтобы от них остались следы, достаточные для того, чтобы можно было создать о них представление иначе, чем только по аналогии с тем, что существует на Востоке, по аналогии, основанной не на произвольных предположениях, а на знаках, которые не обманывают, когда уже известны определенные вещи; все же чтобы их узнать, надо адресоваться туда, где можно найти их в настоящее время, ибо речь идет не об археологических редкостях, но о познании, которое, чтобы быть полезным, может быть только прямым. Это идея организаций, никогда не облекающихся в форму «обществ» и не имеющих никаких внешних элементов, характерных для последних, они являются более чем надежно учрежденными, поскольку реально основаны на том, что есть неподвижного и не предполагают в себе никакой преходящей примеси, эта идея, повторим, совершенно чужда современному складу ума, и мы во многих случаях можем отдавать себе отчет о возникающих для понимания трудностях; может быть, нам удастся вернуться когда-нибудь к этому, ибо слишком пространные объяснения по этому поводу не входят в планы настоящей работы, где мы об этом упоминаем попутно и чтобы сразу пресечь недоразумение.

Однако мы не собираемся закрывать двери перед любой возможностью, как на этой территории, так и на любой другой, или же отвергать какую бы то ни было инициативу, лишь бы она могла привести к значимым результатам и не окончилась простой растратой сил; мы только хотим предостеречь от ложных мнений и слишком поспешных выводов. Разумеется, что если несколько человек, вместо того, чтобы работать изолированно, предпочтут объединиться для создания чего-то вроде «учебных групп», то в этом мы не видим опасности или помехи, но при условии их убежденности, что у них нет никакой нужды прибегать к тем внешним формальностям, которым большинство наших современников придает такое значение как раз потому, что внешние вещи являются для них всем. К тому же, даже для того, чтобы просто организовать «учебные группы», если хотят там выполнять серьезную работу и продвинуться достаточно далеко, все таки будут необходимы предосторожности, так как все, что происходит в этой области, приводит в действие силы, о которых простой люд и не подозревает, и если не хватает осторожности, то подвергают себя чуждым воздействиям, по крайней мере, пока не будет достигнута определенная ступень. С другой стороны, вопросы метода тесно связаны с самими принципами; это значит, что они здесь имеют гораздо большую важность, чем в других областях, и последствия гораздо более значительные, чем в научной области, где ими тоже отнюдь нельзя пренебрегать. Здесь не место предаваться этим размышлениям; мы ничего не преувеличиваем, но как мы сказали вначале, не хотим также и скрывать трудности; приспособление к тем или иным определенным условиям всегда крайне деликатно, надо обладать непоколебимыми и очень обширными теоретическими данными, прежде чем мечтать приступить к малейшей реализации. Само приобретение этих данных не является столь легкой задачей для западных людей; в любом случае, не будет лишним это повторить, она есть то, с чего необходимо начинать, она составляет обязательную подготовку, без которой ничего нельзя сделать, и от которой существенно зависят все последующие реализации, в каком бы плане они не происходили.

По этому поводу мы должны еще раз объясниться: мы говорили в другом месте, что со стороны восточных людей никогда не будет недостатка в помощи интеллектуальной элите в выполнении этой задачи, естественно, потому что они всегда будут благоприятствовать сближению, если оно будет тем, чем нормально оно должно быть; но это предполагает уже существующую западную элиту, а для самого ее учреждения нужно, чтобы инициатива исходила от Запада. В современных условиях авторитетные представители восточных традиций не могут быть интеллектуально заинтересованы в Западе; по крайней мере, они могут интересоваться только редкими индивидами, которые прямо или непрямо до них добираются и которые представляют собою лишь исключительные случаи, чтобы можно было их рассматривать как распространенную деятельность. Мы можем утверждать следующее: никогда никакая восточная организация не устанавливала «ответвлений» на Западе; пока условия полностью не изменятся, она никогда не сможет даже поддерживать отношения с какой-нибудь западной организацией, какова бы она ни была, так как она может это делать только с элитой, учрежденной в согласии с истинными принципами. Таким образом, до сих пор ничего нельзя было требовать от восточных людей, кроме вдохновения, что уже немало, а это вдохновение может передаваться только через индивидуальные влияния, служащие посредниками, а не через прямую деятельность организаций, которые вообще не несут никакой ответственности в делах западного мира, если не непредвиденные потрясения, и это понятно, поскольку эти дела, в конечном счете, их не касаются; только западные люди охотно вмешиваются в то, что происходит у других. Если никто на Западе не обнаруживает одновременно волю и способность понять все то, что необходимо для истинного сближения с Востоком, последний остерегается участвовать в этом, зная, что это бесполезно, и когда сам Запад устремляется в сторону потрясений, он ничего не может другого сделать, как только предоставить его самому себе; действительно, как воздействовать на Запад, допуская, что он этого хочет, если там нельзя найти никакой точки опоры? Во всяком случае, повторим еще раз, именно западным людям надлежит сделать первые шаги; естественно, что здесь вопрос не стоит о массах западных людей, и даже не о значительном числе индивидов, что может быть даже более вредно, нежели полезно в некоторых отношениях; чтобы начать, достаточно нескольких людей, при условии, что способны на самом деле и глубоко понимать то, о чем идет речь. Есть еще кое-что: те, кто непосредственно усвоил восточную интеллектуальность, могут претендовать только на роль посредников, о которых мы только что говорили; они слишком близки к Востоку из-за этого усвоения, чтобы сделать что-то сверх того; они могут внушать идеи, представлять концепции, указывать на то, что надлежит сделать, но не могут сами предпринимать инициативу какой-либо организации, которая не будет по-настоящему западной, раз она исходит от них. Если бы на Западе были индивиды, пусть изолированные, сохранившие контакт с хранилищем чисто интеллектуальной традиции, которая должна была существовать в Средние века, то все было бы гораздо проще; но тогда этим индивидам надлежит подтвердить свое существование и свидетельствовать о себе, а поскольку они этого не делают, то и нам не следует решать этот вопрос. За неимением этой возможности, к сожалению, достаточно невероятной, мы может только призвать к усвоению второстепенных восточных учений, которые могли бы составить первые элементы будущей элиты; мы хотим сказать, что инициатива должна идти от индивидов, достаточно развитых для понимания этих учений, но не имеющих прямых связей с Востоком, и, напротив, сохраняющих контакт со всем тем, что могло еще сохраниться значимого в западной цивилизации и, особенно, с остатками традиционного духа который мог там удержаться, главным образом, в религиозной форме, вопреки современной ментальности. Это не значит, что контакт должен с необходимостью прерваться для тех, чей интеллект стал слишком восточным, тем более, что они, по существу, являются представителями традиционного духа; но у них слишком особая ситуация, чтобы, даже с большими оговорками, можно было привлечь их к сотрудничеству, тем более, что к ним специально не взывают; на них надо продолжать надеяться, как и на восточных людей по рождению, а все, что они могут сделать большего, чем последние, это представить традиционные учения в форме, лучше приспособленной для Запада и проявить возможности сближения, которые связаны с их познаниями; еще раз, они должны довольствоваться быть посредниками, присутствие которых доказывает, что всякий дух согласия не утрачен окончательно.

Пусть же не принимают наши размышления за то, чем они не являются, пусть не извлекают из них следствия, слишком чуждые нашей мысли; если многие пункты остались не разъясненными, то потому что мы не могли сделать этого иначе, и только обстоятельства позволят мало помалу впоследствии их прояснить. Во все то, что не относится строго к учению, обязательно привходят условности, и из них можно извлечь дополнительные средства для всякой реализации, предполагающей предварительную адаптацию; мы говорим о дополнительных средствах, потому что единственное главное средство, не надо забывать, покоится в плане чистого познания (в качестве просто теоретического ознания, т. е. подготовки полностью эффективного дознания, являющегося не средством, а целью самой по себе, по отношению к которой всякое приложение имеет только характер «случая», который не может ничего ни вызывать, ни определять). Если мы в этих вопросах стараемся о том, чтобы не сказать ни слишком много, ни слишком мало, то потому, что, с одной стороны, мы хотим быть понятыми насколько можно более ясно, а с другой, мы всегда должны учитывать непредвидимые сейчас возможности, которые обстоятельства могут заставить проявиться позже; элементы, способные вступить в игру, являются чрезвычайно сложными, и в такой нестабильной среде, как современный мир, было бы не слишком большим преувеличением говорить о непредвиденном, пусть не в абсолютном смысле, относительно чего мы не признаем за собой права предвосхищения. Вот почему возможные уточнения являются, в первую очередь, негативными, в том смысле, что они отвечают на возражения, если они действительно сформулированы или просто могут возникнуть, и они освобождают от ошибок, недоразумений, различных форм непонимания в той мере, в какой представился случай их отмечать; но, следуя, таким образом, через исключение и устранение, можно придти к более четкой постановке вопроса, что, в целом, уже есть ценный и позитивный результат, несмотря ни на что. Мы хорошо знаем, что западная нетерпеливость трудно приспосабливается к подобным методам, и что она скорее склонна пожертвовать надежностью в пользу быстроты; но мы не должны учитывать эти требования, не позволяющие воздвигнуть ничего стабильного и совершенно противоположные той цели, которую мы имеем в виду.

Тот, кто неспособен обуздать свое нетерпение меньше будет способен вести хоть какую-нибудь работу метафизического порядка; в качестве начального упражнения пусть просто попытаются ни во что не вовлекаться, сконцентрировать свое внимание на одной единственной идее, все равно какой, в течение полминуты (кажется, это не слишком много), и они увидят что мы не ошиблись, поставив под сомнение их способности.

Итак, нам нечего больше добавить относительно тех средств, с помощью которых интеллектуальная элита может быть учреждена на Западе; даже предположив самые благоприятные обстоятельства, нельзя сказать, что ее учреждение сразу станет возможным, но это не значит, что не надо думать о ее подготовке уже сейчас. Что касается выпавшей на долю этой элиты роли, то она выявляется достаточно четко из всего того, что было сказано до сих пор: это, по существу, возврат Запада к традиционной цивилизации, с ее принципами и всем ансамблем ее установлений. Этот возврат должен осуществляться по порядку, идя от принципов к следствиям, спускаясь постепенно до самых случайных приложений; это можно сделать только используя одновременно восточные данные и то, что осталось от традиционных элементов на самом Западе, восполняя одни другими, наслаивая их, но не изменяя их самих, предоставляя им, в том самом глубоком направлении, к которому они восприимчивы, всю полноту их собственного смысла существования. Мы говорили, что прежде всего надо придерживаться чисто интеллектуальной точки зрения, и, как совершенно естественное отражение, мало-помалу последствия будут распространяться, более или менее быстро, во всех других областях, включая и сферу социальных приложений; кроме того, если какая-нибудь значимая работа окажется уже выполненной в других областях, то, очевидно, это надо только приветствовать, но не на это надо обращать внимание в первую очередь, так как не следует давать преимущество второстепенному перед главным. До тех пор, пока не достигнут желательного момента, соображения, касающиеся второстепенных точек зрения, должны приниматься во внимание только в качестве примеров или, скорее, «иллюстраций»; действительно, они могут, если они представлены вовремя и в соответствующей форме, содействовать облегчению понимания самых существенных истин, давая им что-то вроде опоры, и пробуждать внимание людей, которые, из-за ошибочной оценки своих собственных возможностей, считают себя неспособными достичь чистой интеллектуальности, не зная, впрочем, что это такое; пусть вспомнят то, что мы сказали выше о неожиданных средствах, которые могут при случае определить индивидуальное развитие в самом начале. Необходимо самым решительным образом указать на различие между существенным и случайным; но, установив это различие, мы не хотим определять никаких ограничивающих роль элиты пределов, в которых каждый всегда сможет найти (как бы сверх необходимого) применение своих специальных способностей и без всякого ущерба для существенного. В общем, первоначально элита будет работать на саму себя, поскольку, естественно, ее члены приобретут от своего собственного развития непосредственное преимущество, составляющее постоянное и неотчуждаемое приобретение; но в то же время и в силу этого, она будет работать с той же необходимостью, хотя и не непосредственно, и для всеобщего, потому что невозможно, чтобы подобная работа осуществлялась в некой среде, не произведя рано или поздно значительных изменений. Более того, умственные течения подвержены совершенно определенным законам, и знание этих законов позволит действовать гораздо более эффективно, чем при использовании чисто эмпирических средств; но здесь, чтобы достичь применения и реализации во всей ее полноте, надо опереться на надежно устроенную организацию, это не означает, что частные, ощутимые результаты не могут быть получены до этого момента. Сколь бы ни были неполны и несовершенны имеющиеся в распоряжении средства, надо, тем не менее, начинать с того, чтобы их пускать в ход как они есть, без чего никогда нельзя приобрести чего-то более совершенного; добавим, что самое малое, но исполненное в гармоническом согласии с порядком принципов, несет в себе виртуально возможности, распространение которых способно вызвать самые необыкновенные последствия, причем, во всех областях, по мере того, как его отражения будут распространяться в соответствии с их иерархическим распределением и путем бесконечной прогрессии .

Естественно, говоря о роли элиты, мы предполагаем что ничто внезапно не прервет ее воздействия, т.е. мы принимаем самую благоприятную гипотезу; но ведь может быть, что западная цивилизация погибнет в каком-нибудь катаклизме до того, как осуществится это воздействие, так как существует прерывность в исторических событиях. Если такое произойдет даже до того, как элита будет полностью сформирована, то результаты предшествующей работы, очевидно, ограничатся интеллектуальными преимуществами, которые приобретут те, кто будет участвовать в этом; но эти преимущества сами по себе являются чем-то бесценным, таким образом, даже не имея от этого ничего другого, все же стоит предпринимать эту работу; результаты в таком случае будут предназначены для кого-то другого, но и они достигнут существенного для себя. Если элита, будучи уже созданной, не будет иметь времени для осуществления воздействия, достаточно всеобщего для того, чтобы глубоко изменить западную ментальность во всем ее ансамбле, то кое-что все-таки будет получено: эта элита в течение периода потрясений и переворотов будет поистине символическим «ковчегом», плавающим на водах потопа, и впоследствии она сможет послужить точкой опоры, через воздействие которой Запад, вероятно, совершенно утративший свое самостоятельное существование, получит, тем не менее, от других выживших цивилизаций принципы нового развития, на этот раз нормального и правильного. Но в этом втором случае следует еще рассмотреть, по ходу дела, досадные случайности: этнические революции, о которых мы уже упоминали, будут, конечно, более пагубными; более того, для Запада было бы предпочтительней, вместо того, чтобы просто исчезнуть, суметь трансформироваться так, чтобы приобрести цивилизацию, сравнимую с восточными, но приспособленную к собственным условиям, избавляя массы от более или менее тяжкого усвоения традиционных форм, не созданных для него. Такую трансформацию, осуществляющуюся плавно и как бы спонтанно, мы только что назвали благоприятной гипотезой; такова будет работа элиты, конечно, с опорой на держателей восточных традиций, но с западной инициативой как отправной точкой; теперь надо понять, что последнее условие, даже если бы оно не было столь строго необходимым, каким оно является в действительности, принесло бы не менее значительное преимущество в том смысле, что это позволило бы Западу сохранить свою автономию и даже сберечь для своего дальнейшего развития ценные элементы, которые он смог приобрести, несмотря ни на что, в своей современной цивилизации. Наконец, если бы у этой гипотезы было время для реализации, то она бы избежала катастрофы, которую мы имеем в виду в первую очередь, потому что западная цивилизация, вновь став нормальной, заняла бы свое законное место среди других и не была бы, как сегодня, угрозой для остального человечества, фактором притеснения и нарушения равновесия в мире. Во всяком случае, надо действовать так, как если бы цель, нами здесь указанная, была достижимой, потому что, даже если обстоятельства помешают этому, ничто из того, что будет выполнено в этом направлении, которому надлежит следовать, не будет утрачено; стремление к этой цели может предоставить тем, кто способен войти в состав элиты, мотив для приложения своих усилий к пониманию чистой интеллектуальности чем вовсе не следует пренебрегать, пока полностью не приобретут осознания чего-то менее случайного, мы хотим сказать, интеллектуальности, ценной самой по себе, независимо от результатов, которые она может дополнительно производить в более или менее внешних порядках. Рассмотрение этих результатов, какими бы вторичными они ни были, может оказаться, тем не менее, «вспомогательным средством» и, с другой стороны, не будет препятствием, если позаботятся, чтобы оно занимало точно свое место и во всем соблюдалась необходимая иерархия, т.е. чтобы существенное никогда из виду не терялось и не приносилось в жертву случайному; мы уже достаточно объяснились выше, чтобы подтвердить в глазах тех, кто эти вещи понимает, принимаемую нами точку зрения, если это не передает нашу мысль полностью (и не может этого, с тех пор как чисто доктринальное и умозрительное рассмотрение для нас является выше всех других), то все же представляет вполне реальную ее часть.

Мы здесь не имеем в виду ничего большего, чем очень отдаленные, по всей вероятности, возможности, которые все же являются возможностями и только в этом качестве заслуживают того, чтобы их приняли во внимание; даже сам факт их рассмотрения, уже может способствовать, в некоторой степени, приближению реализации. Однако в такой, существенно подвижной среде, как современный Запад, события могут, при определенных обстоятельствах, развернуться с быстротой, намного превосходящей всякие предвидения; не будет слишком рано взяться за дело, чтобы подготовиться к противостоянию, лучше видеть как можно дальше, чем позволить непоправимому захватить себя врасплох. Конечно, мы не создаем себе иллюзий относительно шансов, что предупреждения такого рода могут быть услышаны большинством наших современников; но, как мы сказали, интеллектуальная элита не обязана быть многочисленной, особенно, вначале, для того, чтобы ее влияние могло осуществляться весьма эффективным образом даже на тех, кто не догадывается о ее существовании или совсем не подозревает о важности ее работы. Это позволит понять бесполезность всяких «тайн», о чем упоминалось выше: есть действия, которые по самой своей природе остаются совершенно неизвестными публике не потому, что их от нее скрывают, а потому, что она не способна их понять. Элита никогда не будет публично демонстрировать средства своей деятельности прежде всего потому, что это бесполезно, а также потому, что, при желании, она не смогла бы их объяснить на понятном для большинства людей языке; она заранее будет знать, что это напрасный труд и что усилия, которые она на это затратит, могли бы получить гораздо лучшее употребление. Мы не оспариваем, впрочем, опасность или несвоевременность разглашения некоторых сведений: многие могли бы, если им укажут средства, соблазниться и попробовать свои силы в реализации, для которой у них ничего не было бы готово, только для того, «чтобы посмотреть», не понимая ее истинного смысла и не зная, куда она может их привести; и это было бы только еще одной дополнительной причиной нарушения равновесия, которые вовсе не следовало бы прибавлять ко всем остальным, сотрясающим сегодня западную ментальность (они, несомненно, еще долго будут ее сотрясать), и это тем более досадно, что речь идет о вещах самой глубокой природы; но все те, кто обладает определенными познаниями, являются, тем самым совершенно квалифицированными для оценки подобных опасностей и они всегда знают, как вести себя в соответствии с этим, не будучи связанными другими обязательствами, кроме тех, которые совершенно естественно предполагаются достигнутой ими степенью интеллектуального развития. Наконец, необходимо начинать с теоретической подготовки, единственно существенной и поистине необходимой, а теория может быть всегда предана гласности без ограничений, или, по крайне мере, только с одним ограничением, что она невыразима и непередаваема; каждый понимает в меру своих возможностей, а что касается тех, кто не понимает, то если они не извлекают никакой пользы, то они тем более не испытывают неудобства и просто остаются такими, какими были раньше. Возможно, удивятся, что мы так настаиваем на вещах, которые, в общем, являются такими простыми и не должны вызывать никаких трудностей; но опыт нам показывает, что в этом отношении предосторожности никогда не будут излишни, и мы предпочитаем о некоторых моментах дать больше объяснений, чем подвергнуться риску увидеть нашу мысль ложно истолкованной; уточнения, которые нам осталось сделать, вызваны той же заботой, а поскольку они отвечают на непонимание, которое мы, действительно, во многих обстоятельствах констатировали, то они достаточно подтверждают, что наше опасение перед недоразумениями отнюдь не преувеличено.

 

Глава IV.

СОГЛАСИЕ, А НЕ СЛИЯНИЕ

Все восточные цивилизации сравнимы между собой, несмотря на очень большое разнообразие форм, в которые они облекаются, потому что все они, по существу, обладают традиционным характером; каждая традиция обладает своим выражением и своими собственными модальностями, но повсюду, где есть традиция в собственном и глубоком смысле слова, необходимо существует согласие относительно принципов. Различие заключается исключительно во внешних формах, в случайных приложениях, естественно, обусловленных обстоятельствами, особенно, этнического характера, способных, в определенных границах, изменяться для данной конкретной цивилизации, поскольку это область адаптации. Но там, где существуют лишь внешние формы, ничего не передающие из более глубокого порядка, уже ничего нельзя найти, кроме различий по отношению к другим цивилизациям; согласие больше невозможно с того времени, как нет принципов; вот почему отсутствие эффективной связи с традицией нам представляется как бы началом западного отклонения. Таким образом, мы четко заявляем, что основной целью, которую должна для своей деятельности принять интеллектуальная элита, если однажды она будет учреждена, является возврат Запада к традиционной цивилизации; добавим, что если когда-нибудь было собственно западное развитие в этом направлении, то мы можем привести в качестве примера Средние века, но речь идти не о копировании или простом восстановлении того, что существовало в то время (что явно невозможно, потому что история не повторяется, как это думают некоторые, в мире существуют только аналогичные вещи, но не идентичные), а о том, чтобы вдохновиться этим при необходимом приспособлении к обстоятельствам. Мы всегда говорим буквально это и намеренно воспроизводим в терминах, которыми мы уже пользовались; нам все кажется достаточно ясным, чтобы не оставить места ни для какой двусмысленности. Однако некоторые составляют себе об этом ложное представление самым необычным образом и приписывают нам самые фантастические намерения, например, намерение восстановить нечто вроде александрийского «синкретизма»; мы позже к этому вернемся, но прежде уточним, что, говоря о Средних веках, мы имеем в виду период, простирающийся от царствования Карла Великого до начала XIV века; это довольно далеко от Александрии! Поистине странно, что когда мы утверждаем фундаментальное единство всех традиционных учений, то нас понимают так, как будто речь идет о том, чтобы произвести «слияние» между различными традициями, не отдавая себе отчет, что согласие относительно принципов не предполагает никакого единообразия; не происходит ли это от весьма западного недостатка, состоящего в неспособности идти дальше внешней видимости? Как бы то ни было, представляется полезным вернуться к этому вопросу и остановиться на нем подольше, чтобы наши намерения не извращались подобным образом; но даже помимо таких соображений, это интересно и само по себе.

По причине универсальности принципов, как мы уже говорили, все традиционные учения обладают одинаковой сущностью; есть и может быть только одна метафизика, каковы бы ни были различные способы ее выражения, в той мере, в какой она выражаема, в соответствии с имеющимся в ее распоряжении языком, который впрочем играет всегда только роль символа; и это так просто потому, что истина одна, потому что, будучи абсолютно независимой от любых концепций, она заставляет одинаковым образом ее признать всех тех, кто ее понимает. Следовательно, две истинные традиции ни в коем случае не могут противостоять как противоречащие друг другу; если существуют неполные доктрины (были ли они всегда таковыми или утратили одну свою часть) и те, которые идут более или менее далеко, то тем не менее, верно, что до того пункта, где эти доктрины останавливаются, согласие с другими продолжает существовать, если даже современные их представители не осознают этого; для всего того, что по ту сторону, не может быть вопроса ни о согласии, ни о несогласии, только дух системы может оспаривать существование этого «по ту сторону»; за исключением этого предвзятого отрицания, слишком напоминающего привычные предубеждения современного духа, все, что может сделать неполная доктрина, это признать свою некомпетентность по отношению к тому, что ее превосходит. В любом случае, если находят видимое противоречие между двумя традициями, то из этого не следует заключать, что одна истинная, а другая ложная, но что одну, по крайней мере, понимают несовершенным образом; исследуя более внимательно, замечают, что, действительно, там есть одна из тех ошибок интерпретации, которые очень легко возникают из-за разницы выражения, если недостаточно освоились в этом. Однако мы должны сказать, что не находим таких противоречий, напротив, мы очень ясно видим, как под всеми различными формами проявляется сущностное единство всех учений; и нас удивляет, что те, кто в принципе принимает существование единой «изначальной традиции», общей для всего человечества при его происхождении, не видят последствий, заключающихся в этом утверждении, или не знают, как их извлечь, а иногда так же, как и другие, упорно стремятся обнаружить оппозиции, всегда совершенно воображаемые. Мы, разумеется, говорим только об истинно традиционных учениях, если угодно, «ортодоксальных»; существуют средства для того, чтобы безошибочно распознавать их среди всех остальных, так же как и определить точную степень понимания, соответствующую определенному учению; но сейчас речь идет не об этом. Чтобы обобщить нашу мысль в нескольких словах, мы можем сказать следующее: всякая истина исключает ошибку, но не другую истину (или, лучше сказать, другие аспекты истины); повторим, любое другое исключение присуще только духу системы, не совместимому с постижением универсальных принципов.

Согласие, относящееся, главным образом, к принципам, может быть поистине сознательным только для учений, содержащих в себе по крайней мере частично, метафизику или чистую интеллектуальность; его нельзя достичь для тех учений, которые строго ограничены частной, например, религиозной формой. Тем не менее, в подобном случае это согласие может существовать не менее реально в том смысле, что теологические истины могут рассматриваться как перевод, с особой точки зрения, некоторых метафизических истин; но чтобы проявить это согласие, надо осуществить преобразование, которое восстановит в этих истинах их самый глубокий смысл, и только метафизик может это сделать, потому что он располагается по ту сторону всех частных и специальных форм во всех отношениях. Метафизика религия не находятся и никогда не будут находиться на одном уровне; из этого следует, что чисто метафизические учения и религиозные доктрины не могут ни соперничать, ни вступать в конфликт, потому что их сферы четко различаются. Но, с другой стороны, из этого также следует, что существования одной религиозной доктрины недостаточно, чтобы установить глубокое согласие, подобное тому, которое мы имеем в виду, когда говорим об интеллектуальном сближении Востока и Запада; поэтому мы и настаиваем на необходимости в первую очередь выполнить работу метафизического порядка, и только после этого религиозная традиция Запада, восстановленная и ожившая в своей полноте, смогла бы снова стать полезной для этой цели, благодаря присоединению внутренних элементов, недостающих ей в настоящий момент, которые очень хорошо могут туда включиться безо всякого внешнего изменения. Если согласие между представителями различных традиций возможно, а мы знаем, что в принципе этому ничего не мешает, то это согласие может совершиться только сверху, таким образом, чтобы каждая традиция всегда сохраняла свою полную независимость, со всеми свойственными ей формами; народные же массы, разделяя выгоды от этого согласия, не будут этого сознавать непосредственно, так как это касается только элиты, и даже «элиты из элит», согласно выражению, употребляемому в некоторых мусульманских школах.

Очевидно, насколько от нас далеки все эти проекты «слияния», совершенно нереализуемые, по нашему мнению; традиция это не то, что может быть искусственно создано или изобретено; собирая кое-как элементы, заимствованные в разных учениях, никогда не сконструируют ничего другого, кроме псевдотрадиции, лишенной ценности и значения, эти фантазии надо оставить оккультистам и теософам; чтобы так действовать, надо игнорировать то, чем является традиция на самом деле, не понимать реального и глубокого смысла элементов, соединяемых в один более или менее бессвязный ансамбль. Все это есть только некий вид «эклектизма»; нет ничего, чему бы мы противостояли более решительно, как раз потому, что мы видим глубокую согласованность под разнообразием форм и в то же время мы видим смысл существования этих множественных форм в различии условий, к которым они должны быть приспособлены. Если изучение различных традиционных учений имеет очень большое значение, то потому, что оно позволяет констатировать это утверждаемое нами согласие; но речь не идет о том, чтобы извлечь из этого изучения новую доктрину, что совсем не согласуется с традиционным духом, а абсолютно ему противоположно. Несомненно, когда элементы некоторого определенного порядка отсутствуют, как дело обстоит со всем, чисто метафизическим на современном Западе, то эти элементы надо искать в другом месте, там, где они есть; но не надо забывать, что метафизика, по существу, универсальна, так что это не то же самое, как если бы дело касалось элементов, относящихся к любому частному порядку. Кроме того, восточная выразительность может быть усвоена только элитой, которая должна затем предпринять работу по адаптации; знание учений Востока позволило бы при разумном использовании аналогии восстановить саму западную традицию в ее целостности, оно также могло бы позволить понять исчезнувшие цивилизации: оба эти случая совершенно сравнимы, поскольку, надо признать, что, по большей части, западная традиция полностью утрачена.

Там, где мы рассматриваем синтез трансцендентного порядка, как единственно возможную отправную точку всех последующих реализаций, кое-кто воображает себе, что вопрос может быть только о более или менее беспорядочном «синкретизме»; однако, эти вещи не имеют ничего общего между собой, не имеют никакого отношения друг к другу. Есть, также, такие, кто, услышав слово «эзотеризм» (можно убедиться, что мы им не злоупотребляем), не могут сразу же не вспомнить об оккультизме или о чем-нибудь подобном, в чем нет и следа подлинного эзотеризма; невероятно, что самые необоснованные претензии столь легко выдвигаются как раз теми, кто больше всего заинтересован в их опровержении; единственным средством победить оккультизм было бы показать, что в нем нет ничего серьезного, что он является совершенно современным изобретением, и что эзотеризм в подлинном смысле слова есть, на самом деле, нечто совершенно иное. Есть также те, кто, из-за другого заблуждения, думают, что можно переводить «эзотеризм» как «гностицизм»; здесь речь идет о концепции, доподлинно более древней, но ее интерпретация не становится поэтому более строгой и более правильной. Сегодня достаточно трудно узнать в точности, чем были эти довольно разнообразные доктрины, объединяемые под этим родовым именем «гностицизм», среди которых, разумеется необходимо проводить различия; но в целом, представляется, что там имеются более или менее обезображенные восточные идеи, возможно, плохо понятые греками и облеченные в фантастические формы, почти несовместимые с чистой интеллектуальностью; конечно, можно найти и более достойные внимания вещи, менее смешанные с чужеродными элементами, ценность которых менее сомнительна, а значение гораздо более несомненно. Это вынуждает сказать нас несколько слов о том, что касается в целом александрийского периода: нам кажется бесспорным, что греки тогда находились в достаточно непосредственном контакте с Востоком и что их дух, следовательно, открывался перед концепциями, для которых он раньше оставался закрытым; но к несчастью, результатом этого, видимо, был в большей мере «синкретизм», чем истинный синтез. Мы не хотим чрезмерно умалять значение таких доктрин, как неоплатонизм, которые, в лю­бом случае, несравненно выше всей продукции современной философии; наконец, лучше прямо подняться к восточному истоку, чем проходить через каких-либо посредников; более того, преимущество здесь в том, что это сделать гораздо легче, потому что восточные цивилизации существуют всегда, тогда как греческая цивилизация реально больше не имеет продолжателей. Знакомством с восточными учениями можно воспользоваться, чтобы лучше понять не только неоплатонические доктрины, но и чисто греческие идеи, поскольку, несмотря на значительные различия, Запад тогда был гораздо ближе к Востоку, чем сегодня; но невозможно поступить обратным образом, желая приступать к Востоку через посредство греков, подвергают себя многим ошибкам. Ведь чтобы восполнить то, чего не хватает на Западе, можно обращаться только к тому, что сохранило свое действенное существование; речь вовсе не идет о занятиях археологией, а рассматриваемые здесь вещи не имеют ничего общего с забавами эрудитов; если познание античности и может играть здесь роль, то только в той мере, в какой оно на самом деле поможет понять определенные идеи и еще раз подтвердить то единство доктрин, в котором сходятся все цивилизации, за исключением одной лишь западной, не имеющей ни принципов, ни доктрины и находящейся вне нормальных путей человечества.

Если нельзя допустить никакой попытки слияния разных доктрин, то тем более не может быть вопроса о замене одной традиции на другую; множественность традиционных форм не только не имеет никакого неудобства, но напротив, она имеет вполне определенные преимущества; ; в то время, как эти формы по сути совершенно равнозначны, каждая из них обладает своим смыслом существования, потому что она лучше приспособлена, чем все другие, к условиям данной среды. Тенденция сводить все к единообразию происходит, как мы уже говорили, от эгалитаристских предрассудков; намерение проводить ее тут означало бы сделать уступку западному духу, пусть невольную, но не менее реальную и способную привести к плачевным последствиям. Только если Запад решительно продемонстрирует свою неспособность вернуться к нормальной цивилизации, тогда могла бы быть им принята чужестранная традиция; но тогда бы не было слияния, поскольку ничего специфически западного больше не осталось бы; тем более не было бы и замены, так как чтобы дойти до такой крайности, надо, чтобы Запад потерял все до последнего остатка от традиционного духа, за исключением небольшой элиты, без которой, не будучи в состоянии даже воспринять эту чужестранную традицию, он неизбежно погрузился бы в самое худшее варварство. Но, повторяем, еще можно надеяться, что дело не дойдет до этой крайней точки, что элита сможет полностью организоваться и исполнит свою роль до конца, так что Запад не только будет спасен от хаоса и распада, но и обретет принципы и подходящие для него средства развития, оставаясь в гармонии с развитием других цивилизаций.

Что касается роли Востока во всем этом, то для большей ясности и насколько можно более точно подведем итоги; в этом отношении мы можем различить период учреждения элиты и период ее эффективного действия. В течение первого периода, призванные принять участие в этой элите смогут приобрести и в самих себе развить чистую интеллектуальность изучением восточных доктрин больше, чем любыми другими средствами, потому что ее нельзя обрести на Западе; и также только через это они смогут узнать то, чем является традиционная цивилизация с ее различными элементами, так как в этом случае важно насколько можно более прямое познание, при исключении всякого просто «книжного» знания, бесполезного для рассматриваемой нами цели. Чтобы изучение восточных доктрин было таким, каким оно должно быть, необходимо, чтобы некоторые индивиды служили посредниками, как мы это уже объясняли, между держателями этих доктрин и не сложившейся еще западной элитой; вот почему мы говорим, что познание для нее должно быть не абсолютным, а насколько возможно более прямым, по крайней мере, вначале. Но позже, когда начальная работа будет исполнена, ничего уже не будет мешать тому, чтобы сама элита (поскольку именно она должна будет взять на себя инициативу) обращалась более непосредственным образом к представителям восточных традиций; и те, заинтересовавшись судьбой Запада из-за самого присутствия этой элиты, не будут пренебрегать ответом на этот призыв, так как им нужно только одно условие — понимание (это единственное условие вызвано силой вещей); мы можем утверждать, что никогда не видели ни одного восточного человека, продолжающего замыкаться в себе со своей привычной осмотрительностью, когда он встречает кого-то, способного, по его мнению, его понять. Именно во второй период может действенно проявиться поддержка восточных людей; мы уже сказали, почему это предполагает уже созданную элиту, т. е., в общем, западную организацию, способную вступить в отношения с восточными организациями, которые работают в чисто интеллектуальном плане, и получать от них для своей деятельности помощь, которую могут предоставить силы, аккумулированные с незапамятных времен. В подобном случае, восточные люди всегда будут для западных руководителями и «старшими братьями»; но Запад, не претендуя обращаться с ними на равных, не в меньшей степени будет заслуживать, чтобы его рассматривали как самостоятельную силу с того самого времени, как он будет владеть такой организацией; глубокое отвращение восточных людей ко всему, что напоминает прозелитизм, будет достаточной гарантией независимости Запада. Восточные люди отнюдь не стремятся ассимилировать Запад, они предпочтут способствовать западному развитию в согласии с принципами, как только они увидят хоть малую возможность этого; для тех, кто входит в элиту, эта возможность состоит в том, что им надлежит показать, доказывая это собственным примером, что интеллектуальное падение не является непоправимым. Речь идет, следовательно, не о навязывании Западу восточной традиции, формы которой не соответствуют ее складу ума, но о восстановлении западной традиции с помощью Востока; сначала непрямой помощью, а затем и прямой, или, если угодно, в первый период — вдохновение, а во второй — действенная поддержка. То, что невозможно для большинства западных людей, должно быть возможным для элиты: для того, чтобы она могла реализовать необходимое приспособление, ей надо, постичь и воспринять традиционные формы, существующие в других местах; надо также пойти дальше, по ту сторону всех форм, каковы бы они ни были, чтобы постичь то, что составляет сущность любой традиции. Тем самым, когда Запад снова будет владеть правильной и традиционной цивилизацией, роль элиты еще сохранится: тогда она будет тем, посредством чего западная цивилизация будет постоянно сотрудничать с другими цивилизациями, так как такая связь может установиться и поддерживаться только посредством того, что в каждой из них есть самого высокого; чтобы не быть просто случайной, она предполагает присутствие людей, свободных (в том, что их касается) от всякой частной формы, полностью осознающих то, что стоит за всеми формами, которые, находясь области наиболее трансцендентных принципов, могли бы участвовать во всех традициях без различия. Иными словами, надо, чтобы Запад, в конце концов, достиг своего представительства в том, что символически обозначается как «центр мира» или другими подобными выражениями (это не должно пониматься буквально как указание на определенное место, каково бы оно ни было); но здесь уже речь идет о вещах слишком отдаленных, слишком недоступных сейчас и еще долгое время, чтобы стоило на этом останавливаться дольше.

Поскольку, чтобы пробудить западную интеллектуальность, надо начинать с изучения доктрин Востока (мы говорим об истинном и глубоком изучении, со всем тем, что оно в себе заключает относительно личностного развития тех, кто ему себя посвящает, а не о том внешнем и поверхностном изучении на манер ориенталистов), то мы теперь должны указать на мотивы, по которым вообще следует предпочтительно обращаться к этим учениям, нежели к другим. Действительно, можно было бы спросить, почему мы принимаем за главную точку опоры скорее Индию, чем Китай, или почему мы не рассматриваем возможность, как более предпочтительную для нас, опираться на то, что ближе всего к Западу, т.е. на эзотерическую сторону мусульманского учения. Мы ограничимся рассмотрением этих трех больших подразделений Востока; все остальное является или менее важным, или, как тибетские доктрины, настолько плохо известными европейцам, что было бы очень трудно о них говорить вразумительным образом, пока они поймут вещи, даже менее чуждые их обычной манере мыслить. Что касается Китая, то имеются сходные причины, по которым ему не отводится первое место; формы выражения этих доктрин, поистине далеки от западной ментальности, а методы обучения, используемые там, такой природы, что они могут быстро обескуражить самых одаренных европейцев; очень немногочисленны те, кто смог бы выдержать работу, предпринимаемую такими методами, и если бы в любом случае имелся основательный отбор, то все равно надо было бы избегать, насколько возможно, трудностей, зависящих только от обстоятельств и исходящих от темперамента, присущего расе, чем от реального недостатка интеллектуальных способностей. Формы выражения индуистских доктрин, совершенно отличных от всего того, к чему привыкла западная мысль, являются относительно легче усваиваемыми и предоставляют больше возможностей для адаптации; мы можем сказать, что в этом отношении, Индия, занимая среднюю позицию в ансамбле восточных стран, является ни слишком далекой, ни слишком близкой к Западу. При опоре на наиболее близкую к нам цивилизацию также имелись бы несоответствия, которые, находясь на другом плане, чем только что упоминавшиеся, являются не менее серьезными; реальных преимуществ для их компенсации не так много, ведь мусульманская цивилизации почти так же плохо известна западным людям, как и более восточные цивилизации, и ее метафизическая составляющая, особенно нас интересующая, ускользает от них полностью. Это правда, что мусульманская цивилизация с ее двумя сторонами, эзотерической и экзотерической, и с облекающей ее религиозной формой, более всего походит на то, чем могла бы быть западная традиционная цивилизация; но само присутствие этой религиозной формы, в силу которой ислам в некотором роде принадлежит Западу, рискует пробудить определенную самолюбивую чувствительность, которая, как ни была бы она оправдана, все же заключает в себе определенную опасность: тот, кто неспособен отличать разные области, ошибочно надеется на сотрудничество на религиозной почве; конечно, на Западе в массе (среди которой, мы думаем, большинство псевдоинтеллектуалов) есть гораздо больше ненависти по отношению ко всему мусульманскому, чем ко всему остальному Востоку. Страх составляет большую часть движущих сил этой ненависти, особенно яростной в англосаксонских странах; это состояние духа обязано только непониманию, но раз оно существует, то самая элементарная осторожность требует, чтобы ее в определенной мере учитывали; элита на своем пути становления должна приложить усилия для того, чтобы победить враждебность, с которой она сталкивается со всех сторон, не увеличивая ее без нужды, давая место ложным предположениям, чем не замедлят воспользоваться глупость и недоброжелательство вместе взятые; они могут быть разного вида, но если их можно предвидеть, то лучше сделать так, чтобы они не возникали, сделав все возможное для того, чтобы не вызвать более тяжелых последствий. Поэтому нам не кажется своевременным опираться главным образом на мусульманский эзотеризм, что, естественно, не мешает этому эзотеризму, метафизическому по своей природе, предлагать эквивалент тому, что встречается в других доктринах; следовательно, повторяем, речь идет только о своевременности, вопрос о которой возникает только потому, что для всего следует находить наиболее благоприятные условия, но он не задевает сами принципы.

Наконец, если мы примем индуистскую доктрину в качестве центра исследования, о котором идет речь, то это не означает, что мы будем соотноситься только с ней; напротив, важно при любом случае и каждый раз, когда позволяют обстоятельства, обнаруживать согласие и единообразие всех метафизических доктрин. Надо показать, что под различными выражениями имеются тождественные концепции, потому что они соответствуют одной и той же истине; иногда встречаются аналогии, тем более поразительные, что они относятся к очень частным точкам зрения, есть также определенная общность символов между различными традициями; было бы нелишне привлечь внимание к этому, ведь реальные сходства констатируются вовсе не из за «синкретизма» или «влияния»; этот вид параллелизма, существующий между всеми цивилизациями, обладающими традиционным характером, может удивлять только людей, которые не верят ни в какую трансцендентную истину, одновременно превосходящую и находящуюся вне человеческих концепций. Что касается нас, то мы не думаем, что такие цивилизации, как Индия и Китай должны были необходимым образом общаться между собой непосредственно по ходу их развития; это не мешает, наряду с очень четкими различиями, объясняемыми этническими и другими условиями, обнаруживаться в них замечательным сходствам; мы здесь говорим не о метафизическом порядке, где эквивалентность всегда совершенная и абсолютная, а о приложениях к порядку условного. Естественно, всегда надо сохранять то, что принадлежит к «изначальной традиции»; но она, будучи по определению предшествующей конкретному развитию цивилизаций, о которых идет речь, своим существованием не ущемляет ничем их независимости. К тому же, «изначальную цивилизацию» надо рассматривать как касающуюся, главным образом, принципов; однако, на этой почве всегда была определенная постоянная связь, установленная изнутри и свыше, как мы только что отмечали; но это тоже не влияет на независимость различных цивилизаций. Если везде встречаются одни и те же определенные символы, то очевидно, в этом надо признать проявление фундаментального традиционного единства, так повсеместно не признаваемого в наши дни, которое «сциентисты» упорно отрицают как особенно неприемлемую вещь; такие находки не могут быть случайными, тем более, что сами по себе модальности выражения подвержены бесконечным вариациям. В итоге, всегда можно увидеть единство, стоящее за разнообразием; оно является как бы следствием единообразия принципов: то, что истина равным образом предстает перед людьми, которые не имеют между собой никакой непосредственной связи или то, что между представителями различных цивилизаций поддерживаются фактические интеллектуальные отношения, становится возможным только в силу этой универсальности; и если хотя бы немногие не придут к единству относительно нее, то никакое стабильное и глубокое согласие будет невозможным. А общим для всех нормальных цивилизаций являются принципы; если их теряют из виду, то для каждой из них не остается ничего другого, кроме особенных характерных черт, отличающих их друг от друга, когда даже сами сходства становятся чисто поверхностными, потому что их истинное основание игнорируется. Нельзя сказать, что абсолютно ошибаются, объясняя некоторое общее сходство ссылками на человеческую природу; но обычно это делают очень неясным и совершенно недостаточным образом, к тому же умственные различия гораздо значительнее и заходят гораздо дальше, чем могут предположить те, кто знает только один человеческий тип. Само это единство не может быть четко понято и получить свое четкое значение без определенного знания принципов, вне которого это единство является несколько иллюзорным; истинная природа человечества и его глубинная реальность — вот об этом эмпиризм не может создать себе никакой идеи.

Но вернемся к вопросу, который привел нас к этим размышлениям; речь никоим образом не может идти о «специализации» в изучении индуистских доктрин, поскольку порядок чистой интеллектуальности полностью ускользает от всякой специализации. Все полностью метафизические доктрины, совершенно эквивалентны между собой, мы можем даже сказать, что они по сути и с необходимостью идентичны; таким образом, осталось только спросить себя, какая из них предоставляет наибольшие преимущества для изложения, и мы думаем, что в самом общем смысле, это индуистская доктрина; именно поэтому мы принимаем ее в качестве основы. Если, тем не менее, некоторые моменты будут трактоваться при помощи других доктрин в форме, представляющейся более приемлемой, то, очевидно, здесь нечего возразить; в этом заключается еще одно средство выявления той согласованности, о которой мы только что говорили. Мы пойдем дальше: традиция, вместо того, чтобы быть препятствием для адаптации, требуемой обстоятельствами, напротив, всегда предоставляет адекватный принцип для всякого необходимого приложения, и эта адаптация абсолютно законна до тех пор, пока она проявляется в строго традиционном направлении, что мы называем также «ортодоксией». Таким образом, когда потребуется новая адаптация (тем более это естественно, когда имеют дело с отличающейся средой), тогда ничего не будет мешать сформулировать ее, вдохновляясь тем, что уже существует, но учитывая также ментальные условия среды, лишь бы это делалось с надлежащей осторожностью и компетенцией, а в первую очередь, был бы глубоко понят традиционный дух со всем тем, что он заключает в себе; рано или поздно интеллектуальная элита должна сделать то, для чего невозможно найти на Западе выражения. Очевидно, насколько далеко это от точки зрения эрудиции: происхождение идеи нас само по себе не интересует, так как эта идея, если она истинна, не зависит от человека, выражающего ее в той или иной форме; исторические случайности не должны сюда привходить. И раз мы не претендуем сами и без всякой помощи достичь идей, известным нам как истинные, то мы полагаем, что хорошо назвать тех, через кого они нам были переданы, тем более, что так мы покажем и другим, куда они могут направиться, чтобы тоже их найти; действительно, только восточным людям мы обязаны этими идеями. Что же касается вопроса древности, то он, если его рассматривать только исторически, отнюдь не имеет большого значения; только когда его связывают с идеей традиции, он принимает совершенно другой вид, но тогда, если понимают, что такое традиция на самом деле, этот вопрос сразу же разрешается, потому что известно, что все уже изначально заключено в принципе, т. е. в том, что представляет собою саму суть доктрины, и ее надо только извлечь оттуда посредством развертывания, которое по сути, если не по форме, не содержит в себе никакого новшества. Конечно, такого рода достоверность почти не передаваема; но если ею обладают некоторые, то почему же и другим не достичь этого так же хорошо, особенно, если им предоставлены средства во всем возможном размере? «Цепь традиции» иногда возобновляется самым неожиданным образом; некоторые люди, веря, что они спонтанно поняли некоторые идеи, получают помощь, которая, хотя она может ими не осознаваться, оказывается, тем не менее, эффективной; по очень важной причине эта помощь не должна принести вред тем, кто специально готовится, чтобы ее получить. Разумеется, мы не отрицаем возможности непосредственной интеллектуальной интуиции, потому что мы как раз предполагаем, что она абсолютно необходима и что без нее не существует действительной метафизической концепции; но для этого надо быть подготовленным, и каковы бы ни были скрытые способности индивида, мы сомневаемся, чтобы их можно было развить только его собственными средствами; по крайней мере, нужно какое-то обстоятельство, послужившее поводом для этого развития. Это обстоятельство, бесконечно изменчивое в зависимости от конкретного случая, может быть произвольным только лишь по видимости; в реальности, оно порождается действием, модальности которого, хотя они, разумеется, избегают всякого внешнего наблюдения, могут предчувствоваться теми, кто понимает, что «духовное потомство» не является пустым словом. Важно, однако, отметить, что случаи такого рода всегда исключительны и если они происходят при отсутствии всякой непрерывной и регулярной передачи, осуществляющейся традиционно организованным образованием (примеры этого можно найти как в Европе, так и в Японии), то они никогда не смогут восполнить это отсутствие, во-первых, потому что они редки и рассеяны, а также потому, что они завершаются приобретением знания, всегда остающегося фрагментарным, какова ни была бы его ценность; надо еще добавить, что одновременно не могут быть предоставлены средства координации и выражения того, что получено таким образом, поэтому польза от этого остается почти исключительно личной. Конечно, это уже кое-что, но не надо забывать, что даже с точки зрения личной пользы, частичная и неполная реализация, достигаемая в подобных случаях, представляет собою только незначительный результат по сравнению с истинной метафизической реализацией, определяемой любой восточной доктриной как высшая цель для человека (не имеющей, скажем по ходу дела, ничего общего с «квиетистским сном», странная интерпретация, которую мы однажды встретили и которая, разумеется, ничем, из того, что мы сказали, не подтверждается). Более того, там, где реализации не предшествовала достаточная теоретическая подготовка, могут возникнуть многочисленные неясности и всегда есть возможность затеряться в одной из этих областей-посредников, где совершенно нет защиты от иллюзии; только в области чистой метафизики можно иметь такую гарантию, которая, будучи раз приобретенной, впоследствии позволяет безо всякой опасности приступать к любой другой области, как мы это уже раньше говорили.

Истина факта может показаться почти незначительной перед истиной идей; однако, даже в порядке условного надо соблюдать степени, и существует способ рассматривать вещи, привязывая их к принципам, придающим им совершенно иное значение, чем то, которое они имеют сами по себе; того, что мы сказали о «традиционных науках», должно быть достаточно, чтобы это было понятно. Совсем нет необходимости заниматься вопросами хронологии, часто неразрешимыми, по крайней мере, обычными методами истории; но не безразлично знать, какие идеи принадлежат к традиционному учению, а также какой способ их представления имеет традиционный характер; мы полагаем, что больше нет необходимости останавливаться на этом после всех представленных нами размышлений. Во всяком случае, если истина факта, являющаяся вспомогательной, не должна заслонять собою истину идей, являющуюся существенной, то было бы ошибкой отказываться учитывать дополнительные преимущества, которые она может дать, и которыми, хотя они тоже случайны, как и она, все же не следует пренебрегать. Знать, что определенные идеи нам предоставляют восточные люди, тоже является истиной факта; но это не столь важно, как понимание этих идей и признание того, что они сами по себе истинны; и если они к нам пришли из другого места, то это не может быть причиной отказа от них «априори»; поскольку мы нигде на Западе не нашли эквивалента этим восточным идеям, то мы считаем, что это надо сказать. Конечно, можно было бы достичь легкого успеха, представляя некоторые концепции, как если бы они были целиком заново созданы, скрывая их реальное происхождение; но мы не принимаем такие подходы, более того, это привело бы, с нашей точки зрения, к лишению этих концепций их истинного значения и авторитета, так как в этом случае они сводятся к тому, что они предстают как «философия», тогда как на самом деле они являются совершенно иным; мы еще раз здесь касаемся вопроса об индивидуальном и универсальном, который лежит в основе всех различений этого рода. Останемся пока на почве случайного: решительно заявляя, что чистое интеллектуальное знание может быть получено только на Востоке, стремясь в то же время пробудить западную интеллектуальность, тем самым подготавливают сближение Востока и Запада единственно эффективным способом; и мы надеемся, что поймут, почему этой возможностью не следует пренебрегать, ведь к этому вело все то, что мы здесь сказали. Реставрация западной цивилизации может быть только случайностью, но, еще раз, является ли это основанием, чтобы полностью остаться к этому равнодушным, даже если являешься прежде всего метафизиком? К тому же, кроме собственного значения, которое эти вещи имеют в их относительном порядке, они могут быть средством реализации, уже не принадлежащей к области случайного и для всех, кто в этом прямо или косвенно в этом участвует, имеющей последствия, перед которыми все временное сотрется и исчезнет. Для этого есть множество причин; может быть мы остановились не на самых глубоких из них, потому что мы не могли в настоящее время помышлять об изложении метафизических теорий (и даже в некоторых случаях космологических, например, относящихся к «циклическим законам»), без которых полностью их нельзя понять; мы намереваемся это сделать в других исследованиях в свое время. Как мы сказали вначале, мы не можем объяснить все сразу; но мы ничего не утверждаем попусту, и по крайней мере за неимением других заслуг, никогда не говорим того, чего мы не знаем. Если же кто-то находит странным размышления, непривычные для него, то пусть лучше он потрудится более внимательно об этом подумать, и, возможно, он заметит, что эти размышления, далеко не поверхностные и не бесполезные, как раз являются одними из самых важных, или же то, что им кажется на первый взгляд посторонним для нашего предмета, напротив, относится к нему самым непосредственным образом. Существуют, на самом деле, вещи, связанные между собой совершенно иным образом, чем обычно думают, а истина имеет столько аспектов, что западные люди об этом даже и не подозревают; лучше показаться слишком скромным, выражая определенные вещи, чем дать повод предполагать слишком обширные возможности.