Маша с папой приехали из Москвы. В Москве Машин папа работает на фабрике «Красный Октябрь» — на той знаменитой фабрике, где делают шоколады и мармелады. Его прислали в Таллин на фабрику «Калев», где тоже делают шоколады и мармелады, чтоб он поглядел, нельзя ли чему-нибудь дельному научиться на фабрике «Калев».

И вот они прибыли в Таллин и поселились у хорошей знакомой папы — тёти Милэ, в её пригородном домишке.

Папа у Маши был молодой, удалой, весёлый. Ещё бы! Ему хорошо жилось: каждый день он, сколько ему угодно, наедался шоколаду и мармеладу.

Так и жили они втроём: отец — что ни день, он ездил в город, Маша — она гуляла в саду под присмотром тёти Милэ, а тётя Милэ — у неё был отпуск — с утра до вечера поливала кусты и грядки.

Хорошо ещё, что в соседнем доме жил человек, которого звали Ганс. Гансу минуло семь лет, и Маше было с кем слово сказать. Его папа был русский, а мама — эстонка, поэтому он умел говорить и по-русски и по-эстонски. Мальчик приехал на лето в гости к своему деду. Дед был очень умный, солидный дедушка. Но и Ганс был неглупый мальчик. Он хорошо читал, считал и придумывал разные разности. И разные разности рассказывал ему дедушка. А Ганс их отлично запоминал. Ганс и сам умел хорошо рассказывать сказки, а Маша отлично умела слушать.

Она совсем не мешала тёте Милэ.

Тётя Милэ и Маша ходили вдоль грядок и улыбались друг другу — молча, не говоря ни слова…

Тётя Милэ совершенно особенная, удивительная — вся золотая: волосы ярко-рыжие, щёки и нос в веснушках, таких, как будто на носу и щеках у неё очень много маленьких солнц. Когда она улыбалась, становилось видно, что у неё два красивых передних золотых зуба. Маше очень хотелось бы иметь хоть один такой блестящий, золотой зуб. Но ничего не поделаешь, у неё и вообще то не было никаких передних зубов: молочные зубы у Маши выпали. Выпали, и не видно было, чтобы взамен прорезался хотя бы один золотенький.

А тётя Милэ улыбалась почти всегда. Ещё бы! Ведь у неё такой расчудесный сад! Одно только огорчало её: она никак не могла объясниться с Машей. Ведь тётя Милэ эстонка — она говорила и пела по-своему, по-эстонски, а Маша русская — она понимала только по-русски.

Поэтому если тёте Милэ, например, хотелось сказать ей: «Маша, иди-ка в дом и пей молоко», — она кричала: «Ганс! Ганс!»

Из соседнего дома сейчас же выходил умный Ганс. Он останавливался у изгороди.

— Маша, тётя Милэ велела, чтобы ты пошла в дом и выпила молока.

— Маша, — сказал он однажды шёпотом, — ты видела? Нет, погляди, погляди… Вот он, вот!.. Теневой человек у изгороди.

— Какой ещё такой теневой человек?

И вдруг Маша сама увидела…

От большого дерева, что на той стороне проезжей дороги, когда садилось солнце, осторожненько отделилась тень. Очень длинная!.. Высокая, узкая…

Был ветер — ветки дерева едва приметно раскачивались, и получалось, что человек закутан в плащ. Плащ шевелится. А зубы у человека подвязаны были большим носовым платком. Кончики носового платка — словно уши у зайца.

Никто почему-то не обращал на него внимания. Странные люди взрослые. Им бы только работать, кататься в автобусах, троллейбусах и загорать.

Теневой человек опирался локтем об изгородь… Вот он, вот!.. На голове у него большущая шляпа, накидка вздувается на остроконечных плечах. Бедняга подпирает свободной рукой раздутую щёку…

— А ты слышала, Маша, что он сказал? — шёпотом спросил Ганс.

— Нет, — ответила Маша. — А чего он такое сказал?

— «Грамапутра, гу-гу! Грамапутра, гу-гу!» — ответил Ганс.

— Это что ж?.. По-эстонски?

— Не по-эстонски. По-сказочному… Но я понимаю… Я понял всё! Он бормочет: «Тётушка Зубная Боль!.. Гу-гу! Сжалься, сжалься, тётушка Зубная Боль!..»

…Ганс и Маша стояли по разные стороны изгороди. Мальчик смотрел на Машу сквозь прутья высокой изгороди голубыми блестящими смеющимися глазами.

— Слышишь, он опять говорит: «Грамапутра, гу-гу, грамапутра, гу-гу!» — «Тётка-а Зубная Боль! Пожалей, пожалей меня, тётка Зубная Боль!» Мне его очень жалко! — вздохнул потихоньку Ганс. — И подумать только, как у него развезло щёку! Мой дедушка говорил, что это от сырости болят зубы. А ещё они очень болят от сладкого.

— Мне его тоже жалко! — сказала Маша. — Так жалко, так жалко! Бедняга! Ганс, а Ганс… Ну, а ещё чего говорил твой дедушка?

— Ого-го! — отвечал ей Ганс. — Дедушка, он — ого-го-го! Он много, много чего говорит. Он мне рассказал про эту тётушку, про Зубную Боль.