Крушение карьеры Власовского

Герасимова Валерия Анатольевна

Савельев Лев Исомерович

Военно-приключенческая повесть о сложной и опасной работе разведчиков.

 

Глава первая

В гостях у старого друга

Преподобный Порфирий Храпчук вышел на улицу в отличном настроении.

Он только что спрятал в бумажник, покоившийся в боковом кармане его светло-серого «с рябинкой» костюма, листок с долгожданным адресом.

Какие воспоминания просыпались в нем, когда он видел это родное имя: Антон Сенченко!

Ведь то, что на своей бывшей родине, которую преподобный Храпчук оставил в далекие мальчишеские годы, он, возможно, встретит старого друга, было едва ли не основной причиной, побудившей его проделать утомительное для его возраста путешествие в Советский Союз.

И такой радостной неожиданностью оказалось то, что чиновник консульского отдела посольства, визировавший паспорт, не только не чинил препятствий, но даже проявил исключительную заботливость.

Порфирий Иванович был готов к тому, что в консульстве его встретят с той официальной безликой вежливостью, под которой служащие подобных учреждений умеют скрывать истинные мысли и намерения. Но на этот раз, как ему показалось, он встретил даже дружескую заинтересованность.

Ему не было задано стереотипных вопросов о цели приезда в СССР. Чиновник только осведомился о сроке его пребывания, а затем спросил, не собирается ли он, кроме Москвы, побывать еще в каких-либо городах Советского Союза?

Порфирий Иванович учитывал, что эти люди ставят себе в особую заслугу понимание юмора даже в самой официальной обстановке. Поэтому, улыбнувшись, он ответил, что, помимо желания посмотреть на перемены, происшедшие в этой стране, у него имелась еще одна задача — наконец взять реванш у своего друга детства Антошки, 45 лет назад обыгравшего его в лапту…

— Лапта? — улыбнулся чиновник, оценивший шутку, — я знаю, это народная игра.

А дружеская привязанность, сохранившаяся столько лет, его не удивляет… Дружба священна! Все с той же любезной улыбкой он тут же помог господину Храпчуку уточнить местонахождение его друга…

Признаться, Порфирий Иванович не намеревался сегодня же начать эти поиски. Но раз ему сразу же пошли навстречу — он решил воспользоваться случаем.

Перед изумленными глазами Порфирия Ивановича все совершалось с непостижимой быстротой.

Не прошло и нескольких минут, как секретарша принесла справку.

— Вот видите, господин Храпчук, вам чертовски повезло. Ваш… — взглянул чиновник на бумажку, — Антон Матвейевитш Сентшенко живет здесь, в Москве. И даже недалеко от Кремля. Адрес — вот. Как проехать туда, объяснит портье вашей гостиницы.

Очутившись на величественно просторной улице Горького, Порфирий Иванович с волнением следил за потоком машин. Их совершенная обтекаемая форма восхищала его. А разноцветная окраска — бежевая, красная, синяя — радовала глаз. Подумать только, что в его Сумах, где он родился и рос, извозчик с рессорным фаэтоном был редкостью, а тот, кто проезжал в нем по главной Соборной улице, чуть ли не зачислялся в разряд богачей…

Что же — правда есть правда. И он расскажет ее всем тем, кто так же, как он, ищет прежде всего непререкаемую истину. Он беспристрастно расскажет, что происходит сейчас, в 1951 году, на его бывшей родине. Да, видать, многое изменилось за 45 лет его отсутствия!

А вот внешне кое-что не очень изменилось. Глаза преподобного остановились на двух старушках, что, тихо переговариваясь, стояли у входа в магазин. Одна из них была в знакомом ему с детских лет черном плисовом салопчике, а в облике другой, скромно повязанной черным платком, почудилось ему нечто монашеское.

Интересно, свободен ли дух таких вот старых женщин в коммунистической стране?

— Матушка, — из предосторожности понизив голос, обратился он к одной из них. — Чи есть тут поблизости храм?

— А как же, — откликнулась женщина в черном платке, — в субботу литургию отстояла, — и с добродушной словоохотливостью посоветовала: — Ступай на метро до Новокузнецкой станции, а там до Скорбящей — рукой подать.

И так как изрезанное морщинами лицо было явной реальностью, Порфирий Иванович сделал свой первый молчаливый и несомненный вывод о существовании в Советском Союзе известной духовной независимости. Стараясь придерживаться способа выражений, как он полагал, неизбежных в Советской стране, Порфирий Иванович продолжал:

— Спасибо, товарищ!.. «А это далеко от Кремля?» — осенила его неожиданная мысль. И он протянул бумажку с адресом друга детских лет.

Сначала старушка в плисовом салопчике внимательно взглянула на Порфирия Ивановича. Ни широкополая шляпа, ни костюм от лучшего портного, ни ботинки на светлой резине не привлекли ее внимания. Перед ней было лицо пожилого человека с добрым — как она решила про себя — выражением глаз.

Затем вооружившись очками, она всмотрелась в бумажку и сообщила, что это совсем недалеко и проехать туда можно или на метро или автобусом номер шесть.

Мы не будем говорить о тех сложных и по-своему глубоких чувствах, которые Порфирий Иванович испытывал, когда оказался в мраморном подземном дворце станции метро Охотный ряд. Взятая на себя обязанность быть беспристрастным экспертом его оставила. Он был восхищен и даже несколько растроган.

Ему даже показалось, что и безликие строки адреса приведут его к великолепному зданию. Однако дом, в котором проживал его друг, оказался самым обычным, даже несколько казенным на вид.

Но, конечно, не это волновало Храпчука…

И все же ему мерещилось, что, когда распахнется дверь в квартиру Антона Сенченко, он снова увидит голубые просторы родной Малороссии, заросшие ивняком и черемухой берега тихого Пела и услышит разбойничий посвист коновода Антошки, сзывавшего свою команду в набег на вишневые сады Засумки…

Сидевшая в вестибюле лифтерша вопросительно взглянула на вошедшего.

— Вам к кому?

— Сенченко! — волнуясь, только и выговорил священник.

— К Василию Антоновичу?

— Да нет, какому… Василию? — удивился Храпчук. — К Антону! К Антону Матвеевичу! — поправился он.

— А… к их папаше!.. Так они вместе живут… Шестой этаж, квартира семнадцать.

Когда Храпчук позвонил в дверь квартиры семнадцать, ему открыла маленькая женщина с седыми волосами. Остановившись на пороге, она всматривалась в гостя.

— Антон Матвеевич дома? — с трудом произнес Порфирий Иванович.

— Антон Матвеевич? Он как раз сегодня выходной. Та вы проходьте, пожалуйста, — с мягкой улыбкой сказала хозяйка.

Пройдя просторную переднюю, Порфирий Иванович очутился в комнате. Она не гармонировала с современным стилем большого каменного дома, в котором жил друг его детских лет. Преподобный Порфирий увидел комнату вроде той, в которой протекало его детство: здесь были и сшитый из лоскутков коврик над покрытым белым чехольчиком диваном, и расшитые петушками рушники, и алые цветочки гераньки на подоконнике.

Но, тем не менее, стоящий на видном месте поблескивавший лаком радиоприемник сразу же вводил в современность.

— Та вы кто такие будете? — с певучей интонацией, так много напомнившей Порфирию Ивановичу, спросила женщина.

— А я… да долго рассказывать, — задумчиво ответил он. — А вы, верно, жинка Антоши будете? Звиняйте, як вас величают?

— Та вы не из наших краев? — и седая женщина улыбнулась совсем молодо. — Марьей Кузьминишной колысь величали… Та вы сидайте, в ногах правды нет, — пододвигая кресло под безукоризненно белым чехлом, сказала она. — А там и мой Матвеич подойдет.

— Спасибо.

Размышляя о том, возможно ли достаточно сложную жизнь втиснуть в короткие и понятные фразы, преподобный Храпчук устало опустился в кресло.

Да и действительно нелегко в двух — трех словах рассказать о том, как он — друг детских лет ее «Матвеича» — попал за тысячи километров от уездного городишка Сумы…

Это было 45 лет тому назад. В семье священника Храпчука произошло неожиданное событие. С далекой чужбины пришло письмо. Земляки, которых безработица и безземелье погнали искать счастье вдали от родины, приглашали отца Иоанна возглавлять приход. Батюшка соблазнился. Продав за бесценок дом и фруктовый садик с памятным Порфирию «белым наливом», отец Иоанн оставил насиженное гнездо и вместе с женой и четырнадцатилетним сыном отправился в далекий путь.

Порфишку, конечно, прельщала перспектива увидеть водные просторы с акулами, коралловыми рифами, а возможно, и китами. Но когда пришла пора расставаться с заветным садиком и кустами акаций — а из них получались такие замечательные пищики! — с косогором, под которым пролегал подземный ход, еще в шведскую войну прорытый Петром Первым, — тоска сжала его сердце. Но самым большим его горем была разлука с Тошкой, сыном соседа Сенченко — мастерового — человека «на все руки».

Как клялись парнишки в ночь накануне отъезда помнить друг о друге вечно! Клятва была скреплена позеленевшей от времени медной монетой из подземного хода. Эта старинная монета со стертым двуглавым орлом проделала немалый путь вместе с Порфишкой.

Некоторое время клятва соблюдалась строго. Шла бурная переписка. Каждый рассказывал о своей жизни. Антона отдали в слесарную мастерскую. Порфирий окончил духовную школу, пошел по стопам отца и стал священником.

Затем письма начали приходить реже. Осенью 1914 года далекий друг сообщил Порфирию, что из слесарной мастерской его забрали на германский фронт. Это письмо было последним…

И как бы снова выискивая предметы далекого прошлого, Порфирий Иванович еще раз осмотрел чистенькую просторную комнату… Затем его испытующий взгляд задержался на хозяйке.

— Матвеич?! Какой-то он стал наш Матвеич? Ведь мы с ним когда-то за вишнями лазили… — и добавил помолчав: — Я Храпчук из Сум. Может, слышали о таком?

— Храпчук? — переспросила старушка, припоминая. — Не из тех, що с Козацкого вала? Садок у них был на косогоре?

— Тот самый, Мария Кузьминична, тот самый…

Старушка засуетилась.

— Земляка угостить надо. Да вы располагайтесь как дома.

И в то время как Храпчук снова и снова любовно рассматривал знакомые ему рисунки на полотенцах простого холста, старушка ставила перед ним на стол вазочки с вареньем и румяные крендельки домашней выпечки.

Прихлебывая крепкий ароматный чай, Порфирий Иванович рассказывал о себе. Он сразу же сообщил, что приехал из страны, люди которой стремятся узнать всю правду о Советском Союзе. А знать народу всю правду тем более важно, что он настроен дружественно к советским людям и так же, как они, стремится к миру. Ведь только корыстно заинтересованные лица — пушечные короли и им подобные, наживающиеся на войне, — сеют недоверие и пытаются раздуть пожар войны.

И, уловив сочувственный взгляд хозяйки дома, добродушно продолжал:

— Но смею вас заверить, уважаемая Мария Кузьминична, что на свете существуют люди, чей дух свободен и независим. Их взгляды не затуманены враждой и ненавистничеством. Они беспристрастные судьи мирских дел и страстей человеческих. Так думаем мы, служители истинной веры.

— Разве вы тоже священнослужитель, как и ваш папаша? — с удивлением оглядывая его штатский костюм, спросила старушка.

— Вас удивляет мое светское облачение? — с легкой улыбкой Храпчук показал на свой костюм. — Дело в том, что в далекую поездку мне эта одежда кажется более удобной. Впрочем, какая бы одежда на мне ни была, люди той страны, где я родился, найдут во мне истинного друга. Не так ли, моя дорогая землячка? — и преподобный положил свою мягкую руку на сухонькую, но крепкую руку собеседницы.

И когда через полчаса появился Антон Матвеевич, он застал жену оживленно беседующей € незнакомцем в светло-сером костюме.

Не станем излагать подробности встречи друзей детства. Скажем только, что старая позеленевшая монета, во-время вынутая господином Храпчуком из жилетного кармана, многое пояснила.

— Порфишка!.. — воскликнул хозяин.

— Он самый, — ответил гость, крепко обняв плечистого и уже седого человека.

— Изменился, изменился, Антоша!.. Смотри, и тебя снежком припорошило, — Порфирий Иванович с сочувственной лаской взглянул на побелевшую голову друга. — А в старички тебя все же не запишешь… Усища у тебя вон какие…

— А что же, Порфишка, прямо гусарские! — Антон Матвеевич не без удовольствия провел по своим пышным рыжеватым, лихо подкрученным усам. В них действительно не было ни одного седого волоска.

Несмотря на заверения отца Порфирия, что он «не приемлет горячительных напитков», на столе как бы сам собою возник графинчик.

И надо сказать, что его содержимое иссякло довольно быстро.

Для беседы это обстоятельство не прошло бесследно. Она становилась все сердечней и откровенней.

— Не знаю, Порфирий, чи знайшов я, як то ка-жуть, свою звезду, — невольно переходя на родную им обоим речь, говорил Антон Матвеевич, — только ты возьми, чем мы были, Сенченки? Батя меня дальше четвертого класса так и не дотянул, пустил по слесарному делу. А там — грянула германская, и вернулся оттуда, як то кажуть, себя не досчитавшись… — Антон Матвеевич потряс над столом своей мощной, но изуродованной левой рукой.

— Да, война, она проклятая, — сокрушенно покачал головой гость. — И давно бы этого не было, если бы…

— Ну, кажи, кажи! — горячо воскликнул Антон Матвеевич.

— Если б все мы вот так по-соседски да по душам разговаривали…

— А кто же мешает?

— Да мало ли кто? Ты от войны вот это самое в награду получил, — показал он на руку приятеля, — а те, кто пушки продавал…

— Понимаю, понимаю… — похлопал себя по карману Антон Матвеевич, — наша кровь кой-кому сюда потекла… Чистоганом… А мне вот с тех пор доля пришла — рыбой торговать… Потому грамоты не добрал! Эх, да что говорить, — и он снова наполнил стопки. — Зато у молодежи у нашей путь далекий… Выпьем, Порфирий Иванович, по последней, под груздочек — хозяюшка сама солила…

— Сильный напиток, — крякнул гость, поддевая на вилку скользкий грибок. — Образование — оно у вас, пожалуй, для всех имеется. Но ведь, друг любезный, — всматриваясь в разгоряченное лицо хозяина, продолжал гость, — образование — оно по-разному служить может. И на хорошее и на плохое.

— Как это на плохое? — изумился Антон Сенченко. — Ты про что?

— Да говорят, что у вас те ученые в чести, что подумывают, как больше народу перебить.

— Это кто ж такое говорит? Брехуны, из тех, кто сами на войне наживаются. Да неужто ты, Порфишка, им веришь? — даже приподнявшись, спросил Антон Сенченко.

И гость увидел в глазах старого приятеля неудержимые огоньки былого задора.

Антон Матвеевич выпрямился во весь свой могучий рост. Его лицо пылало негодованием.

— Ты не греми, Антон, — миролюбиво заметил приятель. — Ты не думай, что я под дудку тех брехунов пляшу. Только есть такие газеты, которые нас той отравой кормят.

— А чтоб тебе тот корм впрок не пошел… Да что там долго балакать! Я тебе лучше на факте докажу… Вот тут рядом в комнате сын живет, — указал старик на стену, — нашего корня, Сенченко, вихрастый… Подбавь-ка груздочков нам, мать, — передавая жене тарелку, горячо продолжал Антон Матвеевич. — Разговор больно серьезный пошел…

— Ну и что с того, что он твоей кости, что вихрастый? — съязвил гость.

— А то, — с жаром воскликнул Антон Матвеевич, — что у нас такие вихрастые со всеми народами хотят в мире жить… Да я тебе фактически докажу, — упрямо повторил разгоряченный вином старик. — Пройдем к сынку, сам посмотришь…

И крепко ухватив гостя за рукав, хозяин увлек Храпчука в соседнюю комнату, которая была совсем иной, чем обиталище стариков. Во всю стену тянулись полки с книгами, большой письменный стол был завален папками и журналами. Все показывало, что здесь живет человек науки.

Старик взял с этажерки фотографию в скромной рамочке.

— Вот смотри на эту личность, — указал он на фотографию. — Смотри хорошенько, Порфирий!

Гость не без любопытства стал вглядываться в фотокарточку.

В облике молодого человека он невольно выискивал так называемые «корни Сенченко». Прямых признаков «вихрастости» Храпчук, правда, не обнаружил, хотя над затылком молодого человека и впрямь ему померещилось нечто подозрительное.

И все же эти широко расставленные темные глаза, упрямо стиснутою, чуть насмешливые губы и мужественный постав головы воскресили перед ним образ того самого Антошки, каким он знал его в хибарке на Казацком валу…

— Да… твой корень… это сразу видать, — решительно признался Порфирий Иванович. Он был втайне растроган.

— Вот он, мой Васька, — чуть задыхаясь, произнес Антон Матвеевич. — Ученый. Профессор. Лауреат. Бо-ольшая личность! Всей стране известен. Да что стране! И у вас, небось, Василия Сенченко знают. А такой почет ему все за то, что он о людях болеет, на мирный труд работает… Вот погляди.

И Антон Матвеевич торжествующе поднес к лицу несколько озадаченного гостя другую фотографию, на которой был запечатлен один из моментов работы Всемирного Конгресса сторонников мира. В зале, украшенном лозунгами на многих языках, в дружеском окружении людей самых различных национальностей Порфирий Иванович увидел все то же характерное и, казалось, даже с детских лет знакомое ему лицо.

— Вот он, Василий мой какой! — гордо сказал Сенченко-старший. — А сейчас он за такое взялся, что и вы у себя там о нем услышите… Все на мирный труд. Эх, да что тут говорить, — оборвал старик.

— Да будет вам спорить! — приоткрыв дверь, окликнула их Мария Кузьминична. — Оладьи стынут!

— Оладьи от нас не убегут, уважаемая хозяюшка, тут у нас разговор серьезный, мужской, — и обращаясь к Антону Матвеевичу, гость продолжал: — А что живете вы не плохо, это я сам вижу. Зря брешут…

— Вот ты и расскажи это там, у себя, — воскликнул хозяин, — пусть узнают. Да разве может быть такое, чтоб трудовые люди друг другу врагами были!

— Расскажу, Антоша, — загорелся в свою, очередь гость. — В этом можешь не сомневаться. И не только расскажу, но и покажу…

И к большому удивлению Антона Матвеевича, священнослужитель вынул из вместительного кармана пиджака портативный фотоаппарат.

— Разрешишь, Матвеич?

— Валяй, валяй, это на пользу…

Щелкнув несколько раз аппаратом, гость вместе с хозяевами вернулся в комнату стариков.

Там их уже ждали аппетитно подрумяненные оладьи.

— Милости прошу, — радушно пригласила хозяйка к столу.

Старики сели. Впрочем, в полной мере отдать должное кулинарному искусству Кузьминичны они не могли. Сейчас их увлек спор на высокие научные темы, которые едва ли были обоим доступны.

И кто бы мог подумать, что этот невинный визит и дружеская беседа за столом будут иметь для семьи Сенченко самые неожиданные последствия…

Читатель напрасно стал бы искать на карте место, откуда приехал в Москву преподобный Порфирий Храпчук. Ведь те, кто способен извлекать выгоду из такого бедствия человечества, как война, не закреплены за какой-нибудь определенной страной!

Во всяком случае два человека в силу ряда соображений были бы очень довольны, увидев, как Антон Матвеевич гостеприимно раскрыл перед своим другом дверь рабочего кабинета ученого Василия Антоновича Сенченко.

 

Глава вторая

Человек-рептилия

Перенесемся из реального мира с такими теплыми бытовыми подробностями, как лоскутный коврик, расшитые петушками рушники и радушное хозяйское гостеприимство Марии Кузьминичны, в совсем иной, как бы сошедший со страниц произведений Герберта Уэллса, холодный, почти фантастический мир.

Казалось бы, человек создан для того, чтобы ходить по земле, жить на ней, трудиться, украшать ее, а иногда и подниматься над земными просторами в заоблачную высь, к солнцу. Недаром так часто поэты воспевают легкий и вольный полет птиц.

Но едва ли может показаться заманчивым и поэтичным перевоплощение человека в нечто среднее между рептилией и рыбой, как это случилось с разведчиком Францем Кауртом.

Это перевоплощение произошло в самый глухой час безлунной ночи, когда шпион в трех километрах от советского берега был спущен в морскую глубь с торгового судна «Леонора». Несмотря на то, что пароход направлялся в Мурманск с чисто торговыми целями, все же его капитану Бобу Свэнсону приказали доставить и этот груз, на который, впрочем, не было запроса со стороны советских торговых организаций.

В специальном костюме из абсолютно непромокаемой ткани, с кислородным прибором на груди, трубки от которого своими наконечниками крепко схватывали ноздри и рот человека-амфибии, Каурт плыл под водой, ориентируясь по светящейся на руке фосфорной стрелке компаса.

Отлично натренированный в специальной школе, он бесшумно и ловко двигал гуттаперчевыми ластами, обтянувшими его руки и ступни ног, направляясь к советскому берегу.

Конечно, как он в этом убедился во время тренировок, кислородный прибор действовал безотказно, а оболочка с системой внутреннего прогрева надежно поддерживала пловца на нужной глубине — один — два метра под поверхностью воды.

Казалось бы, все необходимое для подводного обитателя было предусмотрено. Не хватало одного: спокойного отношения к окружающему.

Первые шаги по суше, которая пугала Каурта больше, чем находившаяся под ним морская глубь, представлялись ему особенно опасными.

Удастся ли незаметно выйти на Мурманский берег, ускользнуть от встречи с пограничниками? Зарыть снаряжение, не привлекая постороннего взгляда?

И, наконец, самый главный и роковой для него вопрос: что же ждет его на этой земле, где он вырос, но которая всегда оставалась для него чужой?

Черт возьми этого борова Петер-Брунна! Ведь существует же в мире Иран, Исландия, Кашмир…

Работы хватает повсюду. И каким-то счастливчикам перепадают неплохие кусочки нашей планеты! А вот ему постоянно приходится расплачиваться за свою специальность «знатока России».

Да, конечно!.. Кое-что он знает о коммунистической стране и ее обитателях…

Биография Франца Каурта вполне отвечала требованиям, предъявляемым к людям его профессии.

Его предки прочно обосновались в России издавна. Еще в начале нынешнего века отец Франца, имевший просторный особняк на Большой Морской в Санкт-Петербурге, нажил миллионное состояние на спекуляциях с кавказской нефтью. Он был крупной фигурой в так называемом «Русско-Азиатском обществе», созданном иностранными капиталистами в 1912 году. Много новых миллионов сулило этим и им подобным хищникам намечавшееся разграбление богатств Урала и Сибири.

Но наступила Октябрьская революция, и незадачливые колонизаторы вынуждены были в спешном порядке покинуть столь гостеприимную к ним до сих пор страну. Вместе с остальными ретировался и родитель Франца.

В тридцатых годах старый Каурт вернулся в Россию, но уже в ином качестве — сотрудником одного из посольств. Францу тогда пошел двенадцатый год. После долгих колебаний его отдали в советскую школу: чтобы победить врага — его надо хорошо знать! Франц не смешался с окружающими. С детских лет он был проникнут ненавистью к тем, кого в их семье называли черной костью. Надо было видеть, как сдержанно негодовал маленький Франц, когда он оказался на одной парте с сыном трамвайной кондукторши Борей Филаткиным! С какой брезгливостью подвигался он на край парты, чтобы не прикоснуться хотя бы рукавом к этому мальчишке! А позднее, в советском вузе, изучая исторический и диалектический материализм, он утешал себя мыслью, что постигает обряды и обычаи той страны, в которую он рано или поздно надеялся вернуться хозяином.

«Идите, мой мальчик, и знайте, что вы будете не один», — вспомнились напутственные слова его шефа Петер-Брунна.

Мысли Франца Каурта были тревожными, отрывочными, а тем временем привычные руки выполняли свою работу.

При свете звезд он торопливо закапывал уже не нужный ему фантастический наряд. Счастье, что хоть эта новинка, всученная Петер-Брунном, не подвела…

Как знать! Возможно, не подведет и остальное?

И, действительно, даже в этой стране он найдет надежных и энергичных помощников… В порученном ему трудном, почти несбыточном деле они значили так много!

Каурт облачился в самый обыденный москвошвеевский плащ темно-синего цвета на рябенькой подкладке и поношенную непритязательную кепочку. Он извлек их из непромокаемого мешка, тотчас же закопанного им вместе с остальным снаряжением амфибии.

Естественно, что в то время, как он пробирался, скрываясь сначала за песчаными дюнами, а затем в кустарнике прибрежного леса, мысли шпиона работали в одном, волнующем его направлении.

Не подведут ли эти «вольные» или «невольные» союзники?..

Насколько, например, окажется реальной помощь вот этого?..

Каурт вспомнил, как незадолго до отъезда его патрон Петер-Брунн показал ему фотокопии письма, отправленного в Советский Союз в город Сумы. Письмо пришло обратно с пометкой на конверте: «Адресат выбыл в Москву».

Автор письма — священник украинской колонии Порфирий Храпчук — обращался к другу детства некоему Антону Матвеевичу Сенченко. Он хотел на старости посетить родину и воочию убедиться, что там происходит… Он просил своего друга откликнуться.

«Захочет он этого или не захочет, но этот полоумный поп поможет нам», — обнадеживал Каурта патрон.

— Полоумный поп! — зло усмехнулся Каурт. Довольно точный термин, если принять во внимание все, что ему было известно о священнике Порфирии Храпчуке. Разве он не разводит в своих проповедях демагогию о «неправедных богачах» и не скулит о «дружбе между народами»?..

И вот этот полоумный поп должен помочь ему в таком трудном, почти невозможном деле, как «Операция альфа».

Легко ли заставить известного советского ученого и активного борца за мир бежать из родной страны!

При каких обстоятельствах профессор Сенченко пойдет на то, чтоб своим бегством расписаться перед всем светом, что независимый творческий труд в коммунистической стране невозможен?

А другие обещанные помощники? Насколько надежными и оперативными окажутся они?

Он вспомнил, с какой многозначительной торжественностью Петер-Брунн достал из сейфа два объемистых, переплетенных в кожу альбома. Развернув один из них, он вынул фотографию, которая показалась Каурту в высшей степени ординарной. На него взглянуло простоватое солдатское лицо. Подобные лица Франц тысячами видел в лагерях для перемещенных… Под снимком значились имя, отчество и фамилия оригинала, а также и кличка «Михайловка».

— А вот совсем иной жанр, — усмехнувшись, протянул ему Петер-Брунн второй, очевидно, от времени сильно выцветший фотоснимок.

На фоне средневекового замка с луной на полотняном небе — декорации, столь излюбленной когда-то провинциальными фотографами, — фривольно положив набалдашник тросточки на плечо, стоял молодой мужчина в визитке. Лицо его с щегольски закрученными усиками выражало бойкость, жизнелюбие и самодовольство. Волосы молодого щеголя были тщательно разделены на прямой пробор и прилизаны. Будь Каурт лет на сорок старше, он безошибочно узнал бы модную в те времена прическу, называвшуюся «Макс Линдер».

В общем на фотографии был тип дешевого прожигателя жизни. Но к этой банальной фотографии Петер-Брунн в виде пояснения добавил увеличенный групповой снимок. На нем тот же франт с усиками был уже в ином облачении — в шинели колчаковского офицера и напоминавшем современную пилотку головном уборе. Это были сотрудники миссии Красного Креста, находившейся в 1918–1919 годах в Сибири, а из подписи явствовало, что снимок сделан в Омске.

Но и к этому «помощнику» Каурт отнесся скептически:

— Сколько же этому кавалеру сейчас лет? — спросил он шефа.

Но ведь тот так хорошо умел заговаривать зубы!

— Я же не предлагаю вам заставлять старичков прыгать с парашютом или прогуливаться по морскому дну!.. Важно, что через него вы получите верный путь к другой, самой интересной особе…

— Интересная особа? Женщина? — спросил Каурт. В Силу своей счастливой, как он считал, наружности он привык к поручениям подобного рода.

— Ну, об этом мы поговорим позднее. Повторяю, многое уже подготовлено. Этот Сенченко уже в петле, а вам будет принадлежать почетное право в нужный момент окончательно захлестнуть ее!

Милое дело предаваться оптимизму в удобном кресле за письменным столом и загребать миллионные дивиденды на поставках оружия. Ведь как ни верти, а Петер-Брунн прежде всего один из заправил известной во всем мире оружейной компании. И, можно сказать, что только из любви к искусству он разведчик.

Облачное небо кажется черным… Но вот мелькнула звездочка. Возможно, он видел ее и у себя дома. Дома… Разве можно забыть ту проклятую улицу с многотысячной демонстрацией родных ему по крови людей, которые несли плакаты о дружбе и мире между народами…

Ему почудилось, что, вероятно, под чьей-то ногой треснул сучок.

Не патруль ли это?

Каурт приник к сырой земле, как бы стараясь с ней слиться.

 

Глава третья

Потерянное письмо

— На этом пока закончим, Маша!

Василий Антонович Сенченко свернул бумажную ленту в рулон.

Лаборантка Мария Григорьевна Минакова, в просторечье — Маша, удивленно посмотрела на него.

Нездоров он, что ли? Да, скорее всего он болен и перемогается из последних сил. Бледное лицо, усталые, запавшие глаза. Неожиданная морщина между бровей… Машу не утешил даже непослушный вихорчик на затылке, который обычно, как ей казалось, лишь подчеркивал энергию и напористость ученого.

Сенченко, открыв массивную дверцу стоявшего в углу кабинета сейфа, бережно спрятал бумажный рулон, полученный им сегодня с машинносчетной станции.

Тщательность, с которой ученый укладывал рулон, его помощнице была так понятна! Возможно, только она одна знала, ценой каких мучительных исканий и кропотливого труда куплены зафиксированные на этом рулоне математические выкладки.

А ведь именно бесстрастный язык этих цифр шаг за шагом делал все рельефнее и отчетливее контуры смелого научного открытия.

Кто лучше Маши знал, как близок к победе ее учитель! Исполинскую энергию, которая в недобрых руках могла бы пойти на цели разрушения, советский ученый заставляет служить созиданию и мирному труду…

Ведь она видела, как каждый новый успех в работе озаряет лицо Василия Антоновича та-кой радостью!

Так что же случилось сегодня?

Может быть, кто-нибудь болен в его семье? Его жена?

Но Маше, которая живет в том же институтском доме, что и Сенченко, и даже на одной с ним площадке, это наверняка было бы известно. А его жену видела она не далее, как сегодня утром. Людмила Георгиевна подъехала вместе с мужем. Василий Антонович сошел у института, а ее, как обычно, машина повезла дальше — на работу в Издательство иностранной литературы.

Не могло быть речи о каких-либо семейных недоразумениях. Уж кому-кому, а Маше известно, какая прочная любовь связывает эту чету.

С высоты своих двадцати четырех лет Маше трудно было предположить, что семейное спокойствие может быть разрушено одним ударом.

Голубая записка. Этот маленький, такой невинный листочек бумаги был словно пропитан медленно действующим, но разрушительным ядом.

Только что шофер Петрянов неожиданно вернулся в институт лишь для того, чтобы отдать профессору найденное им письмо. Очевидно, в спешке оно было обронено в машине.

Надо сказать, что водитель Петрянов отличался усердием, которое подчас доставляло множество неприятностей тем, кому он от души хотел «удружить». Похоже, что так оно было и на этот раз.

Когда Василий Антонович пробежал старательно как бы неопытной рукой выведенные строки, в первое мгновение он ничего не ощутил.

Письмо было смято, точно его сжала нервная рука… Впрочем, это не было удивительным, поскольку шофер заявил, что конверт он нашел под ковриком на сиденье. Удивительнее всего то, что письмо хотя и было адресовано Людмиле Георгиевне Сенченко, но, судя по конверту, пришло не по почте.

«Значит, Мила получает письма каким-то другим путем и что-то скрывает? У нее есть какая-то неизвестная ему потаенная сторона жизни?»

И хотя между мужем и женой существовал молчаливый уговор, что их личная переписка неприкосновенна, Василий Антонович впервые за все восемь лет их совместной жизни нарушил им же самим установленное правило.

И как ни пытался он включиться в свой любимый труд, как ни пытался скрыть от внимательных глаз Минаковой свое состояние, строчки, написанные незнакомым почерком, то и дело вставали перед ним:

Уважаемая Людмила Георгиевна!
Александр.

Не скажу, как я вам много благодарен. Все полученное от вас сделало меня счастливым. Рад быть для вас тем, чем вы есть для меня.

И все. Ни даты, ни обратного адреса, ни даже города. Впрочем, какой-то адрес, видимо, был, но на смятом и загрязненном конверте ничего разобрать было нельзя.

Итак, это роман?

Нет, не может этого быть!

Эту подлую двойную игру он считал исключенной и для себя и для Людмилы.

До оих пор в отношениях супругов Сенченко не было ни ревности, ни мелких подозрений. Василий Антонович вспомнил, как совсем еще недавно они вместе с Милой подтрунивали над тем, что с наступлением весны секретарша Инна Зубкова украшает его рабочий стол то веточками мимозы, то букетиками фиалок… Верил и он жене.

Разве мог он предположить, что уже сегодня эта его вера будет поколеблена?

Ласково проводя рукой по волосам Василия, Мила тогда пошутила, что она спокойна за сердце мужа, так как даже в условиях хорошо поставленной лаборатории она считает его достаточно тугоплавким. А он, целуя эту маленькую ручку, серьезно сказал, что его сердце мягче воска только для одной-единственной женщины в мире…

Неожиданно в его памяти возник и еще один эпизод. В свое время он не придал ему значения. На днях, когда дружившая с его женой Минакова обратилась к Людмиле с самым невинным вопросом: что та делала на главном почтамте? — жена почти по-детски до смешного смутилась и залепетала что-то невнятное…

Чувство, схожее с отвращением, шевельнулось в его душе.

И все же легко ли зачеркнуть любимый, светлый образ!

Перед ним возникла жена совсем не такой, какой он знал ее теперь — красивой, нарядной женщиной. Он вспомнил ее почти девочкой, в тапочках на босу ногу, в ситцевом сарафанчике, в сиянии стриженых золотистых волос… Такой, какой он встретил ее в студенческие годы.

Почему именно ему, выросшему в домишке на пыльной уличке, страстному голубятнику и лучшему городошнику с Казацкого вала, оказалась так нужна именно эта беспечная, немножко избалованная девушка?

Ведь над Милой Русаковой товарищи нередко подсмеивались. Весь факультет Харьковского университета, где он впервые встретился с ней, знал, что за возможность послушать приехавших на гастроли столичных знаменитостей, Мила Русакова могла целую неделю довольствоваться холодными пирожками с повидлом и оставаться без обеда.

А как трудно было Миле определить свое жизненное призвание!

Неожиданно, даже не окончив второго курса физико-математического факультета, она перешла в Институт иностранных языков!

Мила утверждала, что решила изучить язык, искусство, литературу Испании в надежде когда-нибудь стать полезной исстрадавшемуся народу. И Василий объяснил это столь свойственной Людмиле романтической приподнятостью и душевной отзывчивостью. Вероятно, эта внутренняя поэтичность и была для него — жестковатого, вихрастого и упрямого паренька — так привлекательна.

Но для остальных этого, очевидно, было маловато. Ведь даже в старых глазах матери, устремленных на его жену, Василий порой улавливал настороженность, но он старался не замечать этого.

Василий Антонович тревожно взглянул на квадратик ручных часов.

Золотые часы…

Это был дорогой подарок, привезенный Милой из последней заграничной командировки. Родители назвали такой подарок мотовством. А его это тронуло. Он предполагал, что часы достались ей ценой тех же трогательных жертв и лишений, как и посещения в студенческие годы концертов столичных мастеров…

Василий нервно позвонил.

— Товарищ Зубкова, вызовите, пожалуйста, Петрянова, — обратился он к появившейся секретарше.

Облик Инны Зубковой был настолько для нее обычным, что по-своему это успокаивающе подействовало на Сенченко.

На этот раз на отвороте ее жакетика красовались фиалки, стройные ножки в чулках паутинка казались обнаженными, а утяжеленные тушью ресницы напоминали синие стрелы.

Однако если бы Сенченко сегодня пристальней вгляделся в нее, то наверняка его удивило бы выражение ее маленького личика.

Было время, когда Инна даже в короткие деловые реплики, обращенные к Василию Антоновичу, старалась вложить все богатство оттенков своего голоса. Так делают начинающие актеры, мечтающие выдвинуться на первые роли. Но теперь она не затрудняла себя больше… И на это у нее имелись свои собственные основания. Бесстрастно выслушав приказание, она вызвала машину.

— По Ленинградскому, Василий Антонович? — выглянув из кабины и по каким-то ему одному понятным признакам угадав состояние Василия Антоновича, спросил Петрянов. — С ветерком?

Быстрая езда — прекрасное и испытанное средство успокоения. Обычно Василий Антонович применял это средство, когда его до предела возбужденный мозг, казалось, не мог уже служить. После такой зарядки ученый возвращался к прерванной работе посвежевшим, обновленным… Этого же искал он и сейчас.

Невольно улыбнувшись, Василий Антонович кивнул.

А когда машина тронулась, Петрянов, как всегда без нужды заботливый, сообщил, что у него есть один сюрприз. В «Победе» на щитке, на самом видном месте, появился новенький радиоприемник.

— Теперь, Василий Антонович, будем с музыкой, — похвастался он. — Если согласны, конечно. Совсем недорого, — добавил он помолчав, — всего три сотни.

— Это не вэфовский? — равнодушно спросил Василий.

— А бес его знает. Зато дешевый. Он мне его пока на пробу дал. Вернем, если забарахлит.

— Кто это он? — машинально спросил Василий Антонович.

— Дружок из автобусного парка, — ответил Петрянов. — Хороший парень, из фронтовиков. Механик первостатейный. Не раз выручал. Глазырин его фамилия…

Думая о своем, Сенченко едва ли слышал объяснение.

Уже изучивший вкусы Василия Антоновича, Петрянов сам избрал маршрут. От Москворецкого моста машина неслась прямой магистралью.

А вырвавшись на простор Ленинградскою шоссе, Петрянов взял третью скорость.

— На Химки? — спросил водитель.

Демонстрируя свое приобретение, он включил приемник.

— На Химки, — повторил Сенченко, машинально вслушиваясь в зазвучавшую мелодию.

За городом мимо него проносились домишки, палисадники, серые заборы… А среди них, словно предвестники недалекого будущего, возвышались многоэтажные светлые и просторные каменные громады.

«Какой жалкой кажется вон та избенка, — подумал Василий, взглянув на покосившийся деревянный домик. — Видно, ей не долго осталось стоять на земле… Наверное, и в нас самих также есть и большое и маленькое, и высокое и низкое, то, чему принадлежит будущее, и то, что уже отживает — эгоизм, равнодушие к другим и… — Василий нашел в себе мужество додумать, — ревность…»

Значит, и в нем самом живет то, что уже давно стоило бы отдать на слом?

И он — такой же маленький, никчемный, как вот этот покосившийся серый заборишко?

Нет, это не так!

Что-то запротестовало в нем против беспощадного приговора. Разве лишь ревность мучила его?

В нем было оскорблено другое — очень глубокое. Словно его коснулось что-то непонятное, как видно, уже давно идущее параллельно с его жизнью.

С детских лет он привык к чистому воздуху, к ясности, простоте, неустанному творческому труду… А вышло так, что рядом с ним гнездилась ложь… Рядом с ним шла чужая, потаенная иг может быть, грязная жизнь.

Что значили слова записки о том, что она какого-то Александра сделала счастливым?

Василий поежился и словно от холода застегнул пиджак, хотя вокруг был весенний ликующий день.

Они стремительно приближались к спокойно блещущей под солнцем глади химкинского водохранилища.

А в машине нежно, почти вкрадчиво звучала музыка.

Это была «Песнь Сольвейг». Ею так восхищалась Мила…

 

Глава четвертая

Синий плащ

До закрытия гастрономического магазина Райпищеторга оставалось несколько минут. Заведующий рыбной секцией вышел в торговый зал. Его вызвали к какому-то, очевидно, предъявившему претензию покупателю.

— Когда у вас будет копченая скумбрия по четырнадцать рублей? — вежливо спросил молодой человек в синем плаще.

— Как раз только что получили, еще в ящиках. Завтра пустим в продажу, — последовал столь же вежливый ответ.

— Значит, можно зайти прямо с утра, Антон Матвеевич? — многозначительно подчеркнув имя и отчество, продолжал покупатель.

— Да, заходите с утра.

Антона Матвеевича Сенченко не слишком удивило, что его назвали по имени и отчеству. Многие из постоянных посетителей магазина обращались к нему именно так. Но молодого человека, который был перед ним, он, кажется, видел впервые.

А незнакомец произнес вполголоса:

— Нам надо серьезно поговорить. Дело идет о чести и благополучии вашего сына.

Сердце замерло и на секунду как бы остановилось в груди старика. Он тревожно взглянул на бесстрастное лицо стоявшего перед ним молодого человека.

— Сразу после работы пройдите, пожалуйста, в скверик… — И уже поворачиваясь, чтобы уйти, молодой человек добавил: — Так помните, я вас там жду под часами…

Незнакомец исчез. И только резкий звонок, извещавший о конце работы, вывел Антона Матвеевича из оцепенения. Как в тумане, он снял свой белый рабочий халат и вышел на улицу.

Полквартала до условленного места показались ему бесконечными. Не пришло ли сейчас так неожиданно объяснение тому гнетущему чувству, которое испытывал Антон Матвеевич все последнее время? Это было связано с семейной жизнью сына.

От внимания родителей не ускользнуло, что с некоторых пор сын уклоняется от разговоров с Людмилой, а лицо его становится холодным и замкнутым даже при упоминании ее имени. Они с Кузьминичной уже собирались напрямик спросить Васю — что происходит у него с женой? Как вдруг…

А вот и часы, под которыми назначена встреча. Антон Матвеевич машинально отметил, что они показывают пятнадцать минут седьмого. Сейчас все объяснится…

Незаметно рядом с ним появилась фигура неизвестного. Приветливо улыбнувшись, молодой человек прикоснулся к кепке.

— Будем знакомы, Николай Петрович, — протягивая руку, представился он. — Пройдемте вон туда. Там, кажется, есть свободные скамейки.

Оказавшись в скверике, где сейчас действительно было малолюдно, они сели. Только теперь Антон Матвеевич имел возможность разглядеть нового знакомого.

Если бы Антон Матвеевич имел склонность анализировать, то неизбежно пришел бы к выводу, что самым примечательным в облике сидящего рядом с ним человека было отсутствие всякой примечательности. Поношенная кепка, темно-синий, не новый прорезиненный плащ… Все это такое же, как на многих других. А подобное лицо встречается среди людей самых различных профессий — от бухгалтера до инженера.

— Так вот какое дело, господин Сенченко… — спокойно начал молодой человек.

Старика покоробило давно забытое слово. Но он не придал этому значения. У каждого своя манера выражаться!..

— Я должен вам передать привет от господина Храпчука, вашего друга, — с едва заметной иронией произнес «Николай Петрович». — Он благополучно покинул Советский Союз и сейчас уже в своем городке. Ваш приятель попросил, чтобы мы поблагодарили вас от его имени за гостеприимство.

Ошеломленный, Антон Матвеевич не сразу понял, о чем идет речь.

Незнакомец спокойно закурил папиросу. Выпустив колечко дыма, он продолжал:

— Господин Храпчук написал бы лично, но он не хотел бросать на вас тень. Тем более, что у вас такой сын, которым вы, надеюсь, дорожите?

Мысль Антона Матвеевича — а она до сих пор работала лишь в одном мучительном для него направлении — лихорадочно устремилась в новое русло. Так вот о какой «чести» говорил этот фрукт! Значит, дело не в Людмиле!

Растерянность первых минут проходила.

— Ну что ж. За привет от дружка спасибо. А что ваш господин поп еще велел передать?

Это прозвучало уже явной насмешкой. «Старик, оказывается, не так уж глуп…» И «Николай Петрович» внимательно посмотрел на собеседника.

— Вы, вижу, не верите мне. Другом, мол, прикидывается, приветы передает, а у самого нож наготове… Напрасно вы так думаете, Антон Матвеевич. Но будем откровенны, — умиротворяюще произнес собеседник. — Я, конечно, искал встречи с вами не для того, чтобы передать привет. Должен сообщить вам нечто более важное. Дело в том, что Храпчук сильно вам напортил. Об этом мы решили предупредить вас, хотя бы ради вашего сына…

Услышав это «мы», Антон Матвеевич обрел в себе неожиданные силы. Они были рождены вспыхнувшим в нем возмущением.

— Вот что я вам скажу, господин хороший, — гневно сказал он. — Эти ваши уловки напрасны. Не на того напали. Никуда вам меня не затянуть и под сына не подкопаться. А в случае чего — там за углом милиционер гуляет.

Но жар старика был растрачен впустую. «Николай Петрович» неторопливо поднялся и аккуратно опустил в урну окурок. С ненавистью следил старик за этими размеренными движениями.

— Зачем такие слова, Антон Матвеевич? Разве я собираюсь вас куда-то «втягивать»?! Вы просто напуганы книжками о бдительности, и вам повсюду мерещатся шпионы. — Неизвестный секунду выждал пока малыш, озабоченно кативший обруч по дорожке, не скрылся. — Я просто как доброжелатель хочу предостеречь вас от неприятностей.

Вслушиваясь в этот размеренный голос, Антон Матвеевич напряженно думал об одном: как повести себя дальше? Он жалел уже, что огрызнулся. Только спугнул. Ведь задержать этого молодчика сейчас все равно не удастся. Не станет же тот дожидаться, пока дозовешься милиционера!

А «Николай Петрович», словно угадывая его мысли, продолжал:

— Что касается милиционера, то мне его опасаться нечего, уважаемый Антон Матвеевич. Такой вариант я предвидел. Но заранее рассчитывал на ваш разум. Ведь этим вы бы ровно ничего не достигли, — лицо молодого человека было по-прежнему невозмутимо. — Дело в том, что над вами есть глаз. И он довольно зоркий. Об этом вы можете судить хотя бы по моей информированности. Мы не позволим ни вам, ни вашему сыну ускользнуть от нас в какую-нибудь лазейку.

Антон Матвеевич беспомощно оглянулся.

— Лучше не горячиться, дорогой мой. Рекомендую спокойно выслушать меня. Убежден, что когда мы откровенно поговорим, ваше мнение обо мне изменится… Так вот. Будучи в Москве, господин Храпчук совсем растаял. Всему он верил, от всего приходил в восторг. Перед отъездом он встретился с корреспондентом одной очень влиятельной газеты, которую субсидирует небезызвестный Петер-Брунн. Вероятно, поэтому имеются люди, которые называют ее «голосом монополий». Но не будем сейчас вдаваться в подробности.

Скажу лишь, что тираж этой газеты не одна сотня тысяч и она выходит в пятнадцати странах… Так вот этому корреспонденту господин Храпчук заявил, что те газеты, которые находятся в руках биржевиков и монополистов, сеют рознь между народами и извращают советскую действительность. В качестве примера преподобный привел вас — рядового труженика, вашу семью, а главное вашего сына, которому, мол, советская власть помогла стать крупным ученым.

«Николай Петрович», расстегнув плащ, достал из внутреннего кармана несколько сложенных вчетверо листков бумаги. Он вложил их в специально припасенный экземпляр «Правды» и продолжал:

— А корреспондент этим воспользовался и написал статью. Вот ее перевод. Советую прочесть.

Руки старика дрожали, когда он полез в карман за очками.

— Впрочем, давайте-ка лучше я прочту вам вслух.

Статья называлась:

«СЕНТИМЕНТАЛЬНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ ПРЕПОДОБНОГО ХРАПЧУКА В СТРАНУ БОЛЬШЕВИКОВ»

«Оказывается, что сентиментальность не отошла в прошлое вместе с исчезновением дилижансов, каминов и цветных фраков. Повышенной чувствительности подвержены также сердца некоторых современников атомного века. К таким мы относим преподобного Порфирия Храпчука. Несмотря на преклонный возраст, преподобный отправился в далекое путешествие с единственной целью — навестить своего друга детства, с которым он не виделся 45 лет. Этот друг — некий Антон Сенченко, живущий сейчас в Москве, Пятницкая улица, дом 33, квартира 17…»

Услышав свое имя и даже точный адрес, старик впился глазами в читающего.

«Но прежде чем попасть в объятия друга и попить с ним московского чая, наш турист столкнулся с немалыми препятствиями. Преподобный не был волен в своих путешествиях по улицам советской столицы, как об этом трубит наша так называемая „демократическая“ пресса.

Пронюхав о намерениях господина Храпчука посетить старого друга, чекисты проявили свойственную им оперативность. В течение суток старой лачуге, в которой проживает семья Сенченко, был придан комфортабельный вид. В квартире появились радиоприемник последней марки, телефон. Срочно были доставлены продукты…»

— Так это ж брехня! — вырвалось у Антона Матвеевича. — Подлая брехня.

Старик заметался на скамейке.

Кое-что он, конечно, слышал о том, что собой представляет Петер-Брунн, и не удивился, что его газета помещает всякие бредни о советской стране. Но до сих пор ему не приходилось читать подобной галиматьи. На мгновение он даже забыл, что речь идет о его семье, о нем самом, и невольно усмехнулся. Зорко поглядывавший на него во время чтения «Николай Петрович» этого как бы не заметил и все так же невозмутимо продолжал:

«Очевидно, не имея желания попасть в концентрационный лагерь, Сенченко, тем не менее, уверял старого друга, что это обычный для их семьи уровень жизни и что он крайне счастлив. Не имея, впрочем, возможности привести более веские доводы, он стал ссылаться на своего сына — молодого, но уже известного ученого, Василия Сенченко. Под влиянием винных паров он даже рассказал, над чем тот работает. Затем он продемонстрировал старому приятелю фотографию сына с орденами, которыми тот был награжден за свои открытия. Оказалось, что новое изобретение молодого ученого дает большевикам оружие колоссальной разрушительной силы. И вот в результате словоохотливости Антона Сенченко была сорвана маска еще с одного лидера так называемого „движения за мир“. Ведь профессор Сенченко занимает в этом движении достаточно заметное место!

Потрясенный своим открытием, преподобный заявил нашему корреспонденту, что по при, езде домой он выступит с циклом лекций, в которых разоблачит истинное лицо того, кто под дымовой завесой „миролюбия“ скрывает захватнические, агрессивные планы своей страны».

Закончив чтение, «Николай Петрович» не спеша убрал листки в карман.

— Я вижу, вы не ожидали? В этой статье, Антон Матвеевич, конечно, не все соответствует действительности. Но ведь у нас свобода печати, и каждый волен писать все, что ему заблагорассудится. Тем не менее, — дружески прикоснулся он к плечу Сенченко, — нам, организации достаточно мощной, эту статью удалось задержать. Она не увидит света. — И сочувственно добавил: — Напрасно, Антон Матвеевич, вы наговорили в тот вечер господину Храпчуку так много лишнего… Видите, что получилось.

— Так это же все выдумки, — вскипел Антон Матвеевич. — Ничего такого я не говорил!

— Ну как же, — мягко, но настойчиво перебил его «Николай Петрович». — Разве вы не помните, что обстановка кабинета вашего сына была зафиксирована на пленке? Ведь Храпчук фотографировал у вас дома? И вас, и Марию Кузьминичну…

— Ну и что с того? Пусть видят, как живет у нас сын рабочего человека, ученый…

— Все это прекрасно. Но вы упускаете из виду, что, кроме домашней обстановки, фотография запечатлела и кое-что посерьезнее…

— А что там могло быть такого?

— Это вы так думаете… Уверяю вас, что глаз опытного специалиста сможет обнаружить на этой фотографии некоторые детали, и они подскажут, что научные работы вашего сына направлены на гибель и разрушения… Так вот. Вы понимаете, что могло произойти, не задержи мы эти материалы?!

Старик не ответил. Он мучительно думал. Ему было непостижимо, что все это происходит здесь, почти в центре Москвы, в знакомом скверике, неподалеку от его дома… И никто, по-видимому, не в силах разорвать эту липкую паутину.

Как бы проверяя подлинность окружающего, Антон Матвеевич посмотрел на дорожки скверика, на играющих невдалеке детей и даже на синий поношенный плащ собеседника. Конечно, и сейчас он может призвать на помощь милиционера, который, как он знает, прохаживается неподалеку от их магазина. Но разве это отведет удар от его сына? Разве это помешает запачкать его доброе имя какому-нибудь Храпчуку? А, кроме того, где уверенность, что вслед за этим не вмешается в их жизнь второй такой «Николай Петрович» из все той же непонятной, но, как видно, и впрямь мощной организации. Ведь узнали же они все — и адрес, и даже как его старуху зовут…

А вкрадчивый голос журчал, словно где-то далеко-далеко:

— Но поймите, Антон Матвеевич, мы вовсе не желаем вам зла. Не думайте, что мы бесчеловечны. За нашу маленькую услугу мы ничего не требуем взамен. Уверяю вас, что в нашем лице вы имеете искренних друзей и в трудную минуту мы можем вам еще очень и очень пригодиться…

— Убереги меня бог от подобных «друзей», — горько усмехнулся Антон Матвеевич.

— Нет, это вы напрасно, — все так же вкрадчиво продолжал «Николай Петрович». — Поверьте, что мы уважаем простых русских людей, чуждых политических авантюр и далеких от властолюбия… В нашем представлении вы являетесь именно таким простым человеком. Возможно, мы даже вместе будем изыскивать пути, чтобы нейтрализовать действия «господина попа», как вы выразились.

Встав со скамьи, «Николай Петрович» предупредительно помог подняться старому человеку.

— А что касается этого разговора, — произнес он вполголоса, — то я уверен, что вы не откроете ни одной душе, даже вашей Марье Кузьминичне. Ведь вы не хотите, чтобы ваш единственный сын лишился не только своего положения, но и, — многозначительно улыбнулся он, — свободы.

И легко коснувшись кепки, посланец Петер-Брунна направился к выходу из сквера. Походка Франца Каурта была уверенной и твердой. Во всяком случае никто не узнал бы в нем то фантастическое существо, которое еще не так давно выползло на советский берег, тревожно всматриваясь в ночной мрак.

Жадно следил Антон Матвеевич за отдалявшимся от него человеком. А потом, словно заразный, боясь к кому-нибудь прикоснуться, старик тихо побрел знакомыми переулочками к дому.

Вот, значит, в какую ловушку он попал. Вот кто стал распоряжаться его судьбой и судьбой его семьи!

Но какая же фотография оказалась у них в руках?

Неужели и правда Храпчуку удалось заснять что-нибудь секретное у Василия в кабинете?

Это могло быть. Сын действительно говорил о том, что начал новую большую работу.

Воспаленные глаза Антона Матвеевича растерянно блуждали, и даже воинственные усы как бы опустились… И, задержавшись взглядом на этой точно обвисшей, пошатывающейся фигуре, какой-то веселый прохожий выразительно щелкнул себя по шее.

— Заложил, папаша? — фамильярно подмигнул он, обратив внимание на нетвердую походку старого человека.

И, сделав первый шаг по пути лжи и обмана, Антон Матвеевич, сокрушенно махнув рукой, подтвердил:

— Заложил малость…

 

Глава пятая

Тревожные раздумья

В этот яркий весенний день Василию Антоновичу был нанесен еще один меткий удар. Так, во всяком случае, расценивал его тот, кто этот удар наносил.

Сегодня наступил конец тех волнующих, хотя и несколько односторонних отношений, которые вот уже два месяца тянулись между доктором физико-математических наук Сенченко и его личным секретарем Инной Семеновной Зубковой.

Эти отношения прошли несколько фаз. Начались они с благоговения Инны перед солидным, почетным положением ее патрона, увенчанного медалью лауреата. Ей нравилось все, что окружало ученого, тем более, что назначение многого в его кабинете ей не было ясно. Она с уважением косилась на красные стрелки и синие кружочки непонятных диаграмм, развешанных по стенам. Кроме того, рассудок подсказывал ей, что люди, которые много сидят за письменным столом и как бы совсем не замечают девушек, достигают в жизни больших успехов.

Правда, Инна не находила костюмы Василия Антоновича достаточно элегантными. Какой-нибудь Генка Дудников в этом смысле дал бы ему сто очков вперед. К тому же во всем облике ученого чувствовалось, что он, как выражалась ее подружка Эрочка Подскокова, «совсем из простых». Но Инна не удивилась, когда узнала, что у Василия Антоновича есть персональная машина одобренного ею жемчужного цвета и даже дача во Внуково. А как часто получает профессор приглашения на самые различные приемы!

По мере того как все это выяснялось, ощущения Инны приобретали иной характер. Во взгляде Василия Антоновича эта пламенная любительница кино уловила тот стальной блеск, который так восхищал ее у Кадочникова («Подвиг разведчика»). Неприступность была почти такой же, как у Галлиса («Поезд идет на восток»), а широкоплечая фигура будила самые заповедные воспоминания («Тарзан в Нью-Йорке»).

Надо было добиться одного — чтобы этот многогранный герой нашел и в ней свою «Джен»… Но как это сделать?

Прежде всего следовать заветам мамы — а Инна их слышала с малых лет — «главное в жизни — не теряйся!»

Что ж! Первые шаги пришлось делать самой. Обычно трезво рассчитывающая каждый рубль, она стала тратиться на маленькие безымянные подношения: на письменном столе ученого букетики фиалок выглядели так поэтично…

По расчетам Инны, этой фазе отводился срок примерно в полтора месяца. После этого следовало ожидать, что герой, преодолев мучительную неловкость, наконец спросит, как она намеревается провести сегодня вечер.

Но подобное развитие событий задерживалось. Это было просто непонятно! Это изумляло. Ведь Инна уже давно пришла к выводу, что семейная жизнь ее патрона неудачна. По ее наблюдениям, ему недоставало той маленькой, но твердой женской руки, которая была бы достойна его положения.

Он был «явно недосмотрен». Это получило объяснение, когда Инна узнала, что супруга профессора тоже что-то такое «по научной части».

В ее представлении Людмила Георгиевна Сенченко была скучным, безнадежным «синим чулком».

Эти скучные «чулки», по ее мнению, были терпимы только на вечерах воспоминаний о гражданской войне или за столом президиума в день 8 марта. Но могли ли они идти в сравнение с элегантной и привлекательной молодой девушкой, которая к тому же наделена от природы богатым вкусом и утонченными потребностями? И Инна твердо решила, что полное поражение ее соперницы неизбежно.

Почти невольно она начала готовиться к новой увлекательной жизни.

Обычно по выходным дням, «прочесывая» магазины — так называл это занятие нахал Генка — в поисках очередной новинки сезона — вроде сережек-клипс или фиолетовой губной помады, Инна тщательно высматривала мебельный гарнитур из птичьего глаза или трехстворчатое трюмо, которое так мило выглядит в спальне молодой хозяйки дома. Мысленно она даже советовалась со своим воображаемым спутником — чуть грубоватым, замкнутым ученым. Она мягко иронизировала над его безразличием к расцветке намеченного ею домашнего халатика. А уломав его присоединить к гарнитуру из птичьего глаза еще стильный рояль, Инна с небрежным изяществом («Девушка моей мечты») выбивала в кассе чек на оригинальную булавку-заколку «божья коровка» стоимостью один рубль семнадцать копеек…

В то время как для убранства будущего уютного гнездышка оставались сущие пустяки: вроде машинки для выжимания лимонного сока и лампочки-грибка на тумбочку у кровати — произошла неожиданная катастрофа.

Наступил день, когда Инна увидела, что к подъезду института подкатила знакомая машина жемчужной окраски. Из машины вышел «ее» ученый. Он ласково попрощался со своей спутницей — молодой женщиной. Даже на расстоянии — через раскрытую дверцу автомобиля — незнакомка показалась Инне не только элегантной, но даже похожей на ее кумира — киноактрису Грету Гарбо.

— Кто это? — взволнованно спросила она лаборантку Машу Минакову, склонившуюся за соседним столом над развернутой тетрадкой.

— Как, разве вы не знаете? — удивилась Маша. — Это жена Василия Антоновича — Людмила Георгиевна!

— Но вы ведь рассказывали совсем другое!

— Почему другое, — в свою очередь удивилась Маша. — Я говорила, что это интересный, содержательный человек.

Инна промолчала. Она действительно слышала от Маши нечто подобное. Но оценка женских качеств в устах такой особы, как Мария Минакова, была для нее неавторитетной. Ведь эту Минакову Инна была готова зачислить в разряд «безнадежных».

И все-таки какого же дурака сваляла она! Инне казалось, что даже этот прохвост Генка в свое время обманул ее меньше, чем прикинувшийся таким святошей Сенченко. Вот тебе и маленькая, но крепкая женская ручка, которая вмешается в его жизнь! Вот тебе и «птичий глаз»! Обидно только, что о своих планах она уже поделилась с мамой и Зойкой.

— И он ее любит? — небрежно спросила Инна.

— Еще бы! — усмехнулась Маша, уже давно проникшая в тайну скромных цветочных подношений. — Ведь мы живем в одном доме и даже на одной площадке — дверь в дверь. Все на глазах.

Но Инна была не из породы людей, которые легко сдаются.

Итак, ее заботы, вкус, ум не потребовались этому человеку. Маленькое, готовое любить сердце Инны не было понято! Что ж, найдутся люди, которые в полной мере оценят это сокровище…

И в то время как Инна нервно сортировала полученную на имя профессора В. А. Сенченко почту, один образ возник перед ней в неотразимом сиянии.

Вот уже две недели, как Инна чувствует себя окруженной настоящим мужским вниманием. Правда, это знакомство началось не слишком поэтично. Смешно сказать, что, когда он предложил ей отрез, она приняла его чуть ли не за спекулянта. Но разве спекулянт уступит за полцены? Разве его проймет даже такая внешность, как у Инны? Держи карман шире! А этот — прямо рот разинул, когда увидел ее.

Инна раздраженно отшвырнула два билета на вечер, присланных Домом ученых на имя В. А. Сенченко, и снова погрузилась в волнующие воспоминания.

…Бостон был цвета терракот, который великолепно гармонирует с ее волосами совсем светлой, так называемой «платиновой» блондинки. Не хватало всего 60 рублей. Так мало того, что он уступил, — он даже помог ей донести сверток до дому.

А по дороге выяснилось, что она имеет дело с культурным, интеллигентным человеком. Свой отрез он продал в силу чисто временных затруднительных обстоятельств.

Кто бы мог подумать, что эта случайная встреча будет иметь продолжение?

Ему не надоедает звонить ей чуть ли не каждый день, даже справляться, достаточно ли тепло она сегодня одета — такой ветер — и провожать ее от автобусной остановки до дому. Кроме того, он, очевидно, не солгал, когда говорил, что затруднения у него временные. Инна опустила глаза на стильное кольцо, украсившее ее пальчик не далее чем два дня назад.

Точно в ответ на ее мысли раздался звонок, и в трубке послышался уже знакомый ей мягкий баритон.

— Ниточка? — произнес он изобретенное им ласкательное имя. — Что мы сегодня делаем? Вечером вы свободны?

— Сегодня? — стараясь удержать на лице маску служебной деловитости, переспросила Инна и покосилась на стол, за которым сидела Маша. Затем она употребила обычно применявшийся код.

— Я ему скажу. Он, очевидно, сможет…

— Встречаемся как всегда у Киевского метро?

— Да, я ему передам, — все так же деловито отчеканила она.

— У меня есть в кино билеты… На «Миклухо-Маклай».

— Это ему не нравится, — с внезапной горячностью оборвала Инна.

В запальчивости она не заметила, что, видимо, привлеченная этой неожиданной интонацией, на нее взглянула Минакова. А дальнейшие фразы заставили Машу прислушаться еще внимательнее.

— Что? Опять «Кама»? Нет, «Кама» ему не нравится!..

Вспомнив, что, вернувшись из поездки рейсом Москва — Молотов, Василий Антонович восхищался Камой и ее берегами, Маша уже с удивлением вслушивалась в телефонный разговор.

— В «Каму» он не пойдет!.. «Астория»?.. Я ему скажу… Это культурно, — уверенно сказала Инна. — Это ему понравится, — и снова надев суровую маску службистки, положила трубку на рычажок.

Для Маши Минаковой этот разговор показался странным. Впрочем, дело было не только в этом разговоре. С самого начала Маше не понравился тот путь, которым Зубкова попала в стены института… Разве можно было, устраиваясь на работу, так откровенно щеголять какими-то связями отца в Академии наук? Подчеркивать, что на фронте погиб ее единственный брат. Разве решилась бы Маша холодным анкетным языком рассказывать о бессмертном подвиге своего брата — Дмитрия Минакова?

И все-таки именно такой факт биографии Зубковой помешал Маше прямо высказать свои соображения о новой кандидатке на должность секретаря. Общее горе как бы сближало ее с этой девушкой.

Тем большую ответственность испытывала она теперь за работу Инны Зубковой. А главное, вопрос, очевидно, коснулся человека, который был Маше почти так же дорог, как брат Митя…

Она начала, как только могла, мягко.

— «Он», о котором вы сейчас говорили, это, как я понимаю, Василий Антонович?

— Я говорила? — пожала плечами Зубкова. Однако определив, что Маша все слышала, мужественно подтвердила — Да, это он.

— В таком случае окажите, Инна, почему вы уверены, что «Кама» ему «не нравится», а «Астория» обязательно «понравится»?

— Разве это не понятно? — снова вздернула Зубкова плечиками. — Каждый культурный человек предпочтет…

— И кому это, — перебила Зубкову Маша, — столь важно знать, какие рестораны предпочитает Василий Антонович?

Небрежно поправляя прическу — так она обычно делала в самых затруднительных случаях, — Инна молчала. Вдруг новая мысль осенила ее.

Из непродолжительного знакомства с одним из своих поклонников, литератором Б. А. Силинским, она вынесла твердое убеждение, что работники прессы интересуются личными вкусами, склонностями и привычками выдающихся лиц.

— Это из редакции…

— Допустим. Но какой это редакции понадобилось приглашать Василия Антоновича в ресторан? — усмехнулась Маша.

Усмешек по своему адресу Инна не переносила и вспыхнула.

— А какое вам в конце концов дело, с кем я разговариваю? Это касается только меня.

— Нет, это касается не только вас, — спокойно сказала Маша. — Когда треплют без нужды имя Василия Антоновича, это касается нас всех.

— Очень мне нужен ваш Василий Антонович, — раздраженно воскликнула Инна.

Взглянув на разгоряченное лицо девушки, Маша неожиданно вспомнила о скромненьких букетиках Зубковой, так безвозвратно увядших сегодня, и нечто схожее с жалостью шевельнулось в ее душе. В конце концов эта пустенькая девчонка многого может не понимать. И Маша сказала дружески:

— Знаете, Инна, вот еще что: совершенно напрасно вы присвоили себе мужской пол. Ничего не было бы странного, если бы, не таясь от меня, вы сказали товарищу, где вам приятнее провести вечер… Честное слово, ничего дурного в этом я не вижу…

Зубкова исподлобья, так, как иногда смотрят маленькие пойманные зверьки, поглядела на Минакову.

На этот раз она искренне удивилась. Обычно она распределяла все явления по одной ей понятным категориям и давно уже отнесла Минакову в разряд людей «непонимающих».

Уже тот факт, что Мииакова являлась секретарем комсомольской организации лаборатории, в глазах Инны ставил ее в разряд людей, с которыми меньше всего надлежало откровенничать. Ведь как-никак, а какое-то начальство!

Инна взглянула на старомодную каштановую косу, аккуратно уложенную вокруг головы Минаковой. И ей пришла в голову озорная мысль подразнить эту ходячую добродетель, эту несомненную кандидатку в старые девы, той настоящей жизнью, которая, очевидно, ей и не снилась.

— Ну и что же?.. Да. Свидание, — похвасталась она. — А разве это запрещено?.. Тем более, когда имеешь дело с интересным человеком…

— Нет, почему запрещено?! Почему не сходить в ресторан, — весело ответила Маша. — Особенно с человеком, которого знаешь.

И, против воли, Маша вспомнила тот незабвенный вечер, когда она с Костей Сумцовым сидела в ресторанчике «Красный мак»… Они ели пломбир, кекс, заказали даже бутылочку портвейна. А как жаль, что потом между ними завязался этот нелепый «теоретический» спор! Какое горе принес он ей! Маша попыталась отогнать от себя это воспоминание.

— Конечно, я его знаю! Уже почти две недели, — воскликнула Инна. — Он такой культурный, вежливый, прямо прелесть!

— Да… Скоростные методы существуют, оказывается, не только на производстве, — с иронией заметила Маша.

Она еще раз пристально посмотрела на Зубкову и почувствовала, что та уже живет не здесь, в мире рабочих столов, диаграмм и резких звонков из кабинета начальства, а в шумной суматохе какой-нибудь веселой «Камы»…

Другие мысли захватили Машу. Лежавшая перед ней развернутая, испещренная столбиками цифр тетрадка была ей так дорога! Ведь здесь часть труда многих месяцев напряженной работы Василия Антоновича.

Работая с Василием Антоновичем, она чувствовала себя взрослее, сильнее, умнее. Она вспомнила его непреклонность в выводах, когда эти выводы опираются на проверенный фактический материал. Недаром его любимым изречением были слова Павлова, что ученому нужны факты, «как птице воздух».

Она видела Сенченко в часы творческих побед, когда он приходил к бесспорным выводам и встречал всеобщее признание. Но именно в эти дни он казался особенно озабоченным и, пожалуй, даже суровым. Она долго не могла понять это его состояние, а однажды, даже несколько обиженно, прямо спросила. В ответ он высказал мысль, что открытое и закрепленное — уже пройденный этап. Лестница же, по которой идет ученый, — бесконечна!

Но почему же сегодня, когда подводятся итоги важного этапа работы, он вдруг изменил себе?

Может быть, это все же личное? И Маше вспомнилось, как несколько дней тому назад произошла «мелочь», которая все же поколебала сложившееся у Минаковой представление о Людмиле Георгиевне Сенченко.

Маша часто брала у нее новинки иностранной литературы, переведенные на русский язык. На этот раз она зашла, чтобы взять книгу Джерома Дэвиса «Капитализм и его культура».

Был выходной день, и Маша застала обычную и безотчетно приятную для нее картину. Василий Антонович, тихо покачиваясь в кресле-качалке, листа л журнал, а Людмила Георгиевна сидела на тахте, уютно поджав ноги, и мастерила что-то воздушное из белого органди. Она, как всегда, приветливо встретила Машу.

— А! Машенька! Что-то вас давно не видно?

— А вот вас я только вчера видела, — улыбнулась Маша.

— Где? — изумленно спросила Людмила Георгиевна.

— На главном почтамте, — ответила Маша. — Только вы меня не заметили.

Василий Антонович, перестав листать журнал, посмотрел на жену.

Перехватив взгляд мужа, Людмила Георгиевна внезапно смутилась.

— Да?.. — отложив материю, протянула она. — Но на почтамт я не заходила…

— Возможно, мне показалось, — ответила Маша. Ей припомнилось, что у женщины, столь похожей на Людмилу Георгиевну, была какая-то странная шляпка с Голубой вуалеткой. На Сенченко она ни разу ее не видела.

А позже, уходя с книгой Дэвиса подмышкой, Маша, задержавшись в передней, заметила на подзеркальнике ту самую маленькую шляпку с голубой вуалеткой, которая промелькнула перед ней вчера на главном почтамте.

Значит, ей солгали? Значит, эта женщина с большими ясными глазами, в хрупком облике которой было что-то детское, способна на ложь?

И еще…

Недели две тому назад, возвращаясь к себе домой, Маша заметила человека, тщетно звонившего в дверь к Сенченкам. Зная, что Василий Антонович находится в кратковременной командировке и что ни Людмилы Георгиевны, ни стариков нет дома, она вступила с незнакомцем в разговор. Маша сразу же обратила внимание на несколько необычную внешность незнакомца — на оливковый оттенок его кожи, на широкий разлет бровей над черными глазами. А когда он заговорил, в звуках несколько гортанного голоса она уловила непонятный ей акцент.

Незнакомец был явно огорчен неудачей, причем заявил, что ему сегодня же придется уехать из Москвы.

Маша предложила передать Сенченкам что-нибудь от его имени, и он оставил для Людмилы Георгиевны письмо в голубом конверте. Вообще Маше показалось, что держится он так, словно Василия Антоновича не существует на свете.

В тот же вечер Маша передала конверт Людмиле Георгиевне. Та лишь кратко поблагодарила и как-то странно, слишком поспешно перевела разговор на другую тему.

Маша понимала, что в конце концов это чужие дела и над ними так же, как и над сомнительным знакомством Инны, может быть, не следует ломать голову. Тем более, что у нее самой есть свое собственное горе. Но слишком дорог был ей Василий Антонович, а судьба его творческой работы в известном смысле ведь была и ее собственной судьбой.

Она знала его доверчивость. Погруженный в непрестанные научные искания, он был так далек от всего фальшивого и тем более — грязного.

Так не было ли долгом ее — комсомолки — оградить своего учителя?

А видимо, дело заходит так далеко, что Василий Антонович уже и сам начинает это чувствовать. И перед Машей возникло выражение лица Василия Антоновича, когда он сегодня неожиданно заявил: «Пока закончим, Маша!» И спрятал в сейф работу.

Вспоминая все это, Минакова неприязненно следила, как после служебного дня Инна проводит алой палочкой помады по губам, видимо, подготавливаясь к встрече со своим «сверхскоростным» кавалером.

Наблюдая за этими невинными в сущности манипуляциями, Маша думала о своем. Все вспомнившиеся ей и непонятные для нее мелочи складывались в одну общую и недобрую картину: она уже почти не сомневалась, что над ее учителем и старшим товарищем сгущаются какие-то тучи. Возможно, это угрожает и тому делу, которое так нужно стране. А чего стоят сомнительные «скоростные знакомства», которые тут под боком завела эта девчонка! И к Маше неведомыми путями приходила уверенность, что только один человек мог бы облегчить ей эти тревожные раздумья, беспокойные предположения.

Этот человек был самым лучшим, самым близким другом ее погибшего брата Мити — подполковник госбезопасности Адриан Петрович Сумцов.

Но судьба словно хотела посмеяться над ней.

Что из того, что до сих пор сердце Маши замирает, если ей случается проезжать трамваем «А» по Оружейному переулку, мимо большого серого дома! Там, на третьем этаже, квартира, порог которой после ссоры с Костей Сумцовым она запретила себе переступать.

Но ведь дело сейчас не в Косте, а в его отце… Только он поможет ей разобраться во всем…

Жить и работать с такой тяжестью трудно…

Наверно, хорошо подчас быть такой бездумной, как эта Зубкова!

И все-таки Маша чувствовала, что преодолеет все и откроет знакомую дверь квартиры Сумцовых.

 

Глава шестая

Агент Госстраха

— Пелагея Игнатьевна, я хочу попросить вас о маленьком одолжении, — войдя на кухню, сказал стройный молодой человек.

Пелагея Игнатьевна Мундштукова вытерла влажные руки о фартук, и разгоряченное от жара плиты морщинистое лицо ее расцвело улыбкой. Новый жилец нравился старушке. Ей даже странно вспомнить, что в свое время она ни за что не хотела сдать комнату одинокому мужчине. Еще будет водить бог знает кого, пьянствовать, хулиганить. Но как только взглянула на этого, сразу решила: скромный, обходительный.

— Я у вас там на этажерке видел учебники. Разрешите взять? Готовлюсь к занятиям…

— Берите, берите, Анатолий Петрович, — ласково ответила хозяйка. Ей была приятна мысль, что книгами Коли — вот уже второй год работающего геодезистом Заполярья — будет пользоваться такой же молодой и, видно, хороший человек.

Бережно взяв с этажерки нужную книгу, квартирант ушел в свою комнату, положил учебник на видное место и, развернув общую тетрадь с конспектами, задумался.

А Францу Каурту было о чем подумать.

Проблемы градостроительства, конечно, вне сферы его деятельности. Тем не менее он с удовлетворением отмечал удобства такой, казалось бы, скромной детали городского хозяйства, как проходной двор. Не далее как сегодня утром именно эта деталь, возможно, сыграла в его судьбе решающую роль.

Угораздило же его чуть ли не лицом к лицу столкнуться с тем долговязым — как его?.. Сынком кондукторши. Филаткин, что ли?.. С этим Филаткиным он в свое время сидел на одной парте в школе, а потом оказался в одном вузе… Ведь сколько лет прошло с тех пор, сколько было всякого, а он сразу же узнал эти остренькие коричневые глазки… Только теперь они были за очками…

К несчастью, в устремленных на него коричневых глазах тоже мелькнуло нечто похожее на воспоминание. Оставалось одно: не дав воспоминанию оформиться — мгновенно юркнуть в первые попавшиеся ворота.

По иронической случайности — это дошло до сознания Франца позднее — над воротами дома, где произошла встреча, красовался роковой номер «13».

Черт возьми! Положение не предвещало ничего хорошего. Однако отступать было уже поздно. Миновав груду кирпича и досок, а также выстроившуюся, как на параде, колонну алюминиевых бачков для мусора, Каурт обнаружил, что двор проходной, и не замедлил этим воспользоваться. И только находясь уже в безопасности, с усмешкой подумал, что зловещая цифра «13», очевидно, относилась не к нему, а к долговязому субъекту, который на этот раз его проворонил.

«На этот раз…» Но разве он будет единственным?

Невольная дрожь пробежала у шпиона по спине, когда он вспомнил некоторые детали своего последнего путешествия.

Странно, но тут же перед ним возникло не по возрасту румяное лицо Петер-Брунна…

Занимались бы они там своими мясорубками для человечины да игрой на «повышение» и «понижение»… Да и, помимо всего, работы хватило бы и дома — крикунов хоть отбавляй! Так нет, лезут еще в чужие страны. А попробовал бы этот король пушек сам двадцать дней задыхаться в тайнике, который идиоты расположили рядом с трубой парохода. Каурт чуть не изжарился живьем! Невесело также за три километра от берега в шкуре презренной рептилии окунуться в ледяную воду… А на берегу — ждать, что из-за каждого прибрежного камня выскочит пограничник.

Попробовали бы они вызубрить все мельчайшие факты и обстоятельства жизни некоего Анатолия Петровича Коровина из Инсбрукского лагеря для перемещенных! Хорошо еще, что сам Коровин не может дать свидетельских показаний — мертвые крепко держат язык за зубами. А легко ли досконально зазубрить всех сородичей и друзей этого Коровина, чтобы, боже упаси, не попасть в их родственные объятия!

А главное — все может полететь к чертям, если напорешься на какого-нибудь долговязого, как тот, что вынырнул сегодня из подъезда дома «13».

Конечно, то, что юность Каурта протекала в Советском Союзе облегчает положение. Ведь именно это обстоятельство дало ему возможность так легко стать рядовым агентом Госстраха. Все — начиная с принявшего его на работу завкадрами товарища Мокроусова, квартирной хозяйки Пелагеи Игнатьевны до вздорной девчонки Ниточки — никто не находит в товарище Коровине чего-либо подозрительного.

Но кто поручится за то, что высветленные перекисью волосы являются столь надежной защитой? Есть ли гарантия, что кто-нибудь из бывших однокашников в конце концов не узнает его?

Ведь Франца Каурта прямо до костей прожег взгляд пытливых, словно вспомнивших что-то глаз Филаткина.

Но нельзя распускать нервы и останавливаться на неприятностях. Почтенный патрон даже представить себе не может, что, кроме непосредственной смертельной опасности, подстерегающей агента, он еще должен трудиться — в этой «загадочной» стране от любого человека требуется вполне реальная работа.

Не так много времени прошло с тех пор, как на улицах Москвы появился «демобилизованный офицер Советской Армии Анатолий Коровин». А сколько самых реальных будничных трудностей уже преодолено!

Чего стоит рьяный месткомщик, который брал его на профсоюзный учет! Сейчас, когда все позади, пожалуй, можно лопнуть от смеха, вспомнив, как тот из кожи вон лез, чтобы сохранить Коровину довоенный профсоюзный стаж! Подавай ему старый билет — и баста! А где его возьмешь, если петербрунновские остолопы подобного случая не предусмотрели? Хорошо еще, что месткомовец не дозвонился до своего начальства и выдал на руки соответствующее письменное ходатайство. Нужно ли говорить, что это ходатайство нашло свой точный адрес в канализационной системе города Москвы…

Черт бы побрал эту заботу о демобилизованных! Если удалось отвертеться от восстановления профсоюзного стажа, то гораздо хуже обстоит дело с непосредственной работой. Желая помочь «бывшему воину», страховому агенту подсыпали малоосвоенный участок. «Здесь вам, товарищ Коровин, будет легче выполнять план…» Вот и таскайся с этажа на этаж и доказывай какому-нибудь здоровяку, которому самое место в футбольной команде форвардом, что ему грозит инфаркт…

А главная пружина развертывается так медленно!

Жди, когда, наконец, в начатую против Сенченко игру вступит та самая «основная сила», на которую Петер-Брунн возлагал такие надежды…

Впрочем, надо думать, что два анонимных доноса на Василия Сенченко попали в цель. Их удалось составить с такой убедительностью и таким знанием деталей жизни профессора…

Но, к сожалению, пока большая игра не началась, приходится возиться с паршивым старикашкой из скупочного пункта да с грязным мужланом, к которому надо сейчас идти.

В красном уголке автобусного парка, как всегда, оживленно. Водители и кондуктора, заступающие на смену, забегают сюда просмотреть газету, послушать радио, сразиться в шашки или шахматы, а то и «забить козла».

У покрытого красным сукном стола, где разложены газеты и журналы, сидел широкоплечий, средних лет человек. Его лицо грубых, как бы каменных, очертаний было серьезно и сосредоточено. Склонившись над газетой, сжав в пальцах карандаш, он изучает тиражную таблицу.

Кое-кто, увидев старшего механика Глазырина за этим занятием, усмехается. Любовь к деньге, как он сам выражается, и прижимистость Алексея Трифоновича Глазырина хорошо известны работникам автобусного парка. Правда, некоторые не находят в этом ничего плохого. Ведь он сам, не таясь, говорит, что хочет скоротать свой век в собственном домике у себя на родине в Красноярском крае и именно на это сколачивает деньги.

— Ну как, Алексей Трифонович, клюнуло? — задорно и в то же время сохраняя некоторую осторожность в обращении, спросил слесарь Щученко.

Глазырин недружелюбно посмотрел на Игната. Между ними существовал затаенный антагонизм.

— Так это только дуракам счастье, — ответил он угрюмо. Алексей Трифонович не любил, если к нему, как он выражался, заглядывали в карман. Особенно такой молокосос, как этот Игнашка.

— Что же вы себя так хаете, товарищ Глазырин? — не без ехидства отпарировал молодой слесарь, от внимания которого не укрылось, что механик поставил «галочку» на лежавшей перед ним бумажке.

Нередко в погоне за деньгами старший механик берет работу на стороне. Руководство парка не чинит ему в этом никаких препятствий. И это тоже понятно. Ведь Глазырин — опытный производственник, в этом парке работает около двадцати лет. Как никто, он умеет обнаружить самый скрытый дефект в моторе, буквально из-под земли достает дефицитные запасные части, а главное — без ненужных окриков, но с большой твердостью поддерживает среди своих подчиненных строгую дисциплину.

Некоторых удивляет, что этот умеренный положительный человек, как бы созданный для семейной жизни, не так давно разошелся с женой, живет одиноко, замкнуто, отчужденно. А если и случалось кому-нибудь побывать у старшего механика на дому, то потом он долго рассказывал какие-то странные вещи о птичьем садке, разведенном у себя Глазыриным, и о каком-то диковинном говорящем скворце, любимце сурового хозяина дома.

Свою нелюдимость старший механик как бы смягчал дисциплинированностью. Профоргу никогда не приходилось напоминать Алексею Трифоновичу об уплате членских взносов. Одним из первых он спешил подписаться на заем, а на демонстрациях добивался чести нести во главе колонны знамя парка.

Все это было так. Но стоило Игнату Щученко встретиться с тяжелым взглядом недоверчивых глаз Глазырина, — и водителя подмывало мальчишеское желание тем или иным способом «подковырнуть» механика, задеть его, вывести из равновесия.

В свою очередь острое, по-мальчишески озорное лицо Щученко, вертлявость всей его маленькой фигурки и залихватски сдвинутая на затылок танкистская фуражка с засаленным бархатным околышем тоже вызывали в Глазырине неприязнь.

Вот и сейчас, процедив вместо ответа короткое «шкет», он аккуратно сложил листик бумаги с выписанными номерами облигаций и уже собрался уходить, как вдруг его окликнули.

— Снова по вашу душу, товарищ Глазырин!

В красном уголке появился агент Госстраха. Этого молодого человека со скромной картонной папочкой подмышкой тут встретили как знакомого. В последние дни он зачастил, выискивая наиболее предусмотрительных и дальновидных людей. Одним из первых клиентов молодого человека оказался старший механик Глазырин.

Поскольку разговор с агентом Госстраха иногда носит интимный характер, оба отошли в самый отдаленный уголок комнаты, туда, где у окна стоял темно-зеленый, видавший виды диван. Никто не обращал внимания на занятых своим делом людей.