Шеф бюро Хенрик П. Нэслюнд с первых же минут визита двух немецких коллег пришел в плохое расположение духа. Сейчас он сидел и вполуха слушал одного из них, обстоятельно сообщавшего о неких новых "объективных обстоятельствах" в стратегии борьбы Федеративной Республики против так называемого четвертого поколения террористов. Доклад даже на шведском был невыносимо нудным, а из-за перевода все затягивалось еще больше. Немцы не говорили по-английски, шведы - по-немецки.

Нэслюнд едва сдерживал зевоту и все время медленно проводил расческой по волосам, не замечая, что гости томятся. Было утро понедельника, полдевятого, еще темно, и его секретарша зажгла свечи в подсвечниках ручной работы с традиционными гномами и серым мхом. Предложила она и выпить кофе с "рождественскими булочками" домашнего приготовления - ведь первый рождественский пост уже прошел. Нэслюнд вообще-то не одобрял эти год от года становившиеся все более ранними рождественские приметы - булочки, например, не следует есть до дня Лусии, а в такое время суток это самое неподходящее дело.

К тому же и чувствовал он себя не очень удобно: никак не мог решить, где и как должны расположиться важные немецкие коллеги. Сам он так и продолжал сидеть за своим столом, а посетители тем самым превращались как бы в подчиненных, сидя напротив него друг за другом на вращающихся стульях с одной ножкой. Это, наверное, не вполне отвечало служебному этикету. Но сейчас их было уже пятеро - он сам, начальник отдела безопасности, начальник полиции Кристиан Каллен, военный переводчик, а также двое высокопоставленных немецких коллег. За низким маленьким столиком в кабинете начальника, предназначенном для шефа и максимум двоих посетителей, они чувствовали себя крайне стесненно. Но, с другой стороны, в одном из залов для заседаний службы безопасности им было бы слишком просторно и тоже неуютно. Это обстоятельство сильно раздражало Нэслюнда.

Кроме того, он чувствовал, что самое трудное - не показать свое нетерпение. Немцы попросили о встрече с большой поспешностью, они очень нуждались в помощи, по крайней мере, именно это вытекало из их краткого телекса.

Но вместо того чтобы перейти к делу, они начали со второстепенных деталей, суть которых можно было выразить очень коротко. На данный момент террористов не так уж много. Но время от времени они устраивают настоящие погромы, и захватить их становится все труднее. Мы можем помочь им поймать террористов. Больше того, можем помочь им окончательно решить проблему терроризма.

Примерно к этому сводилось содержание первых тридцати минут сообщения немцев.

Если не считать некоторой неловкости из-за того, что они никак не могли подойти к сути дела, Нэслюнд чувствовал себя вполне комфортно. Шведско-немецкое сотрудничество развивалось примерно так же, как и с другими партнерами. Но в данном случае шведы были в долгу, и они это знали.

"Вот так, - думал Нэслюнд. - Именно это и неприятно. Для нас платить долги - значит быть непритязательными в своих требованиях, а немцы даже не намекают, в чем дело".

Наконец подошла очередь невысокого, кругленького, похожего на колбасника немца, который до сих пор больше помалкивал.

- Я хочу начать с описания чисто оперативных условий, после этого перейду к юридической стороне дела, - сказал Хехт и, ожидая перевода, разложил перед собой бумаги.

"О черт, все начинается сначала", - подумал Нэслюнд.

Но условия, представленные Хехтом, отличались от изложенного его начальником из Кёльна. Хехту потребовалась всего минута, чтобы заинтересовать шведских коллег.

Итак, Ведомство по охране конституции с довольно большой уверенностью сделало вывод, что центр "основного ядра" РАФ переместился из Южной Германии в Гамбург. Двух членов группы опознали во время их телефонного разговора (Хехт зачитал записанную беседу, пододвинув к себе распечатку).

Таким образом, открывались две оперативные возможности. Одна - о чем, конечно, уважаемые шведские коллеги уже догадались - усилить наблюдение в квартале Сан-Паули Гамбурга, определить тайное убежище группы, а это, вероятно, была одна или больше конспиративных квартир.

Из перехваченного телефонного разговора следует, что террористы задумали крупную операцию в Швеции или со шведским участием. Это - серьезное основание для чисто оперативного сотрудничества со шведскими коллегами. В интересах обоих партнеров - помешать любой исходящей от немцев террористической акции на шведской территории. Ведь создаваемая группа может осуществить любые диверсии, угрожать человеческим жизням, если не удастся вовремя расстроить ее планы.

Главное в том, что сейчас террористы ищут шведского сообщника. И они его очень обстоятельно описали: молодой швед с военным образованием, разбирающийся в диверсионной технике, хорошо вооруженный, с коммунистическим прошлым.

Понятно, конечно, что такие агенты вряд ли есть в распоряжении полиции ФРГ.

- Условие задуманной нами операции, - продолжал Логе Хехт со значением, - состоит в том, что вы через вашу организацию или среди оперативных служб находите человека, который нужен нам.

Затем он выложил пачку бумаг, ожидая, пока переводчик закончит и его слова будут поняты.

- Но прежде чем перейти к соображениям по оперативной модели, я хочу изложить некоторые чисто юридические аспекты, - продолжил Хехт. - Шведский гражданин располагает совершенно иной свободой - будь он служащим шведской службы безопасности или обыкновенным туристом. Что касается немца, то для него не существует никаких юридических возможностей избежать в Западной Германии служебной ответственности, когда дело касается внедрения в преступную группу, ибо это приравнивается к террористической деятельности. Суть, таким образом, состоит в том, что деятельность шведа в задуманной операции отнюдь не будет означать нарушения законности и он может продолжать действовать, разумеется весьма скрытно.

Здесь Хехт заметил, что оба шведа, слушавшие его, без сомнения, очень напряженно, несколько озадачены, поэтому он вынужден был сделать небольшое отступление, чтобы пояснить свои слова:

- Это означает: Ведомство по охране конституции не обязано вмешиваться или останавливать подобное сотрудничество, хотя иногда это необходимо в разведывательной работе. Законодательство Федеративной Республики в данном отношении совершенно однозначно.

С другой стороны, может возникнуть сложность с обычной полицией. По той или иной причине она имеет право вмешаться в деятельность агента, но и здесь существует юридически обоснованный выход. Даже если полиция вмешается, против агента непосредственно не может быть выдвинуто обвинение. Согласно немецким законам, факт преступления при исполнении служебных обязанностей должен быть доказан судом. Но - и это решающий момент - юридическое обоснование обязательно будет содержать ссылку на государственную безопасность, а также на необходимость согласования действий с иностранными властями. А поскольку суд будет проходить при закрытых дверях, контакт между агентом и Ведомством по охране конституции проблем не вызовет и сотрудники Ведомства без труда смогут засвидетельствовать реальное положение вещей. После чего суд без ненужных проволочек вынесет оправдательный приговор. Прецеденты уже есть, и необходимые практические процедуры отработаны.

Короче: в операции должен быть использован швед. Для этого есть как юридические, так и оперативные обоснования. Если попытка внедрения не удастся - а такую возможность нельзя исключать, - то вопрос будет закрыт сам собой. Если же операция пройдет успешно, то такое сотрудничество, несомненно, принесет удовлетворение обеим сторонам. Шведская акция, планируемая террористами РАФ, должна быть, безусловно, остановлена. Кроме того, надо раз и навсегда покончить с действующей группой четвертого поколения "основного ядра" террористов. Возможно, также удастся установить контакт с аналогичными организациями Франции и Бельгии.

Итак, опасность велика. И дело - крайне важное. А значит, есть прекрасная возможность для шведских служб отблагодарить немцев за оказанные прежде услуги.

Последнее казалось скорее едва прикрытой угрозой, чем простым указанием на обстоятельства дела. Но это также входило в намерения Хехта. Поэтому он замолк, ожидая реакции шведов.

Было очевидно, что теперь настала очередь Нэслюнда сказать что-нибудь. Он подавил желание еще раз провести расческой по волосам, тем более что в кабинете все напряженно за ним наблюдали.

- Значит, вы ищете шведа, служащего в органах безопасности, с военным образованием и военным прошлым, для особо секретной операции в Гамбурге и берете на себя юридическую ответственность при возможных осложнениях со стороны немецких властей? - спросил Нэслюнд больше для того, чтобы выиграть время и обдумать следующий ход.

Но много времени Нэслюнд не выиграл.

- Черт возьми, это же совершенно ясно! - ответил немец постарше. И он продолжал настойчиво поддакивать после каждого слова переводчика, хотя было ясно, что слова эти в переводе не нуждаются.

Существенным преимуществом в карьере Нэслюнда было то, что прежде он был прокурором в Верхнем Норрланде и теперь, работая в службе безопасности, довольно легко мог справляться с юридическими проблемами. Но сейчас он был далек от какого-нибудь решения. Ведь речь шла не просто о шведском законодательстве, но и о том, как его применить в случае чего к шведскому служащему, находящемуся под западногерманской юрисдикцией, в распоряжении западногерманских властей. Нэслюнд снова попытался потянуть время.

- Конечно, все это весьма заманчиво, - начал он неуверенно и привел еще один ненужный довод, прежде чем сообразил, что он, собственно, должен что-то возразить, - и совершенно очевидно, что жизненные интересы... Но, как вы понимаете, у нас тоже есть определенные сложности с поиском подобного агента, иначе я бы ни минуты не колебался и сразу же сделал все возможное, чтобы удовлетворить вашу просьбу.

Последнее замечание было решающей ошибкой в ходе переговоров - практически чистая отговорка, наряду с принципиальной готовностью сотрудничать. Как вспоминал Нэслюнд впоследствии, именно в этот момент на лице немецкого начальника появилась ухмылка, сразу, впрочем, пропавшая, подобно тому как вампир в кинофильме быстро прячет показавшиеся клыки. Все решил телекс, который немец положил на полированную поверхность стола перед Нэслюндом.

- Эту информацию мы получили с помощью собственной разведки. Если хотя бы половина из написанного здесь о Coq Rouge правда, то мы нашли как раз нужного нам человека. Не так ли, господин начальник?

Нэслюнду достаточно было только бросить взгляд, чтобы убедиться, что немцы правы. Карл Густав Гильберт Хамильтон был, по мнению Нэслюнда, чрезвычайно несимпатичным, а главное ненадежным человеком. Но трудно отрицать, что Хамильтон полностью отвечает всем требованиям, выдвинутым немцами.

- Да, это так, - устало ответил Нэслюнд. - Этот человек имеет исключительную оперативную подготовку, с этим надо согласиться. Но в то же время мы сталкиваемся с целым рядом трудноразрешимых бюрократических проблем.

- С какими же? - холодно спросил немецкий начальник.

- Ну... этот человек сейчас получает некое военное образование. Для нас он - в отпуске. То есть в данном случае мы можем его заполучить только через военных...

Нэслюнд, почувствовав, что его слова начинают звучать слишком туманно, остановился, чтобы дать возможность переводчику передать его возражения по-немецки более выразительно и отчетливо. Но оба немца, казалось, выслушивали его возражения как что-то не имеющее большого значения. Если между двумя дружественно настроенными государствами намечается тесное сотрудничество в национальных интересах, не сочтут ли военные власти эти возражения не столь уж важными?

Да, теперь Нэслюнд был вынужден согласиться. Тем более что то, чем сейчас занимался Хамильтон, - курсы в Высшей военной школе на Валхаллавеген - действительно не имело первостепенного значения. Нет, военные не должны возражать.

Спустя пять минут Нэслюнд окончательно сдался и пообещал сделать все возможное, чтобы служащий шведской безопасности в любом случае мог поехать в Федеративную Республику для участия в операции.

Оба немца уходили чрезвычайно довольные. Они сердечно попрощались со шведскими коллегами, могли, как и рассчитывали, вернуться в "Шератон" и спокойно выехать из отеля до двенадцати. Их самолет вылетал в Гамбург через Копенгаген в 14.30.

Таким образом, Хенрик П. Нэслюнд остался один на один с начальником отдела по борьбе с терроризмом Кристианом Калленом. Нэслюнд несколько раз энергично провел расческой по волосам.

- Это Хамильтон. Они говорили о нем, не так ли? - полюбопытствовал начальник отдела, еще не видевший немецкой копии телекса. Каллен был преемником убитого примерно год назад коллеги.

- Без сомнения, - вздохнул Нэслюнд, - конечно, о нем, о ком же еще?

- Если я правильно информирован, это он в одиночку убил четверых израильских агентов? Я имею в виду сплетни о нашей новой специальной технике и другой чепухе, о которой трубили газеты. Они ведь только туману напустили, а действовал он один, не так ли?

Кристиан Каллен остановился в нерешительности, поскольку все дело было засекречено, на нем стоял специальный зеленый гриф, что, разумеется, породило множество слухов. Но слухи - это только слухи, и сейчас Каллен получил неожиданную возможность узнать правду.

- Ну да-а-а, - снова вздохнул Нэслюнд, - тогда мы не смогли его остановить, и, боюсь, сейчас может быть еще хуже. Это чертовски неприятный тип.

- Но его квалификацию ты не подвергаешь сомнению?

Нэслюнд внимательно посмотрел на своего подчиненного. В вопросе ему послышалась скрытая ирония. Но новый шеф антитеррористического отдела поднял голову, невинно глядя ему в глаза.

- Вовсе нет, - ответил Нэслюнд, подойдя к окну и созерцая хмурое декабрьское утро. Шел мокрый снег.

"Хамильтон, - думал Нэслюнд, - дьявольская военная выдумка, абсолютно чужеродное явление в шведской службе безопасности. И военная разведка, за чей счет Хамильтон создан, или как еще это называется, не хотела его брать, что, очевидно, было связано с его политическим прошлым. Может, они действительно были такими недалекими в штабе обороны?"

- Но если он один имеет необходимую квалификацию, - продолжал Каллен, - то что плохого, чтобы передать его немцам в качестве рождественского подарка? Они же открыто подчеркивают, что на этот раз просят оказать им услугу.

Вопрос на секунду повис в воздухе. Да, Каллен, похоже, не может понять чувств своего шефа. Вот предшественник Каллена - тот бы понял. Ведь речь шла о том самом Хамильтоне, который практически самостоятельно выследил свои жертвы, а затем - теперь это уже доказано - собственноручно прикончил их всех в перестрелке.

- Не вижу ничего путного в этом человеке, - пробормотал Нэслюнд, продолжая смотреть на мокрый снег за окном. - Он - машина для убийства. Обучен где-то в США, с деталями я, конечно, незнаком. В общем, эта дьявольская идея с террористами разработана в военной разведке FD6.

- FD6. Что еще за FD6?

- Да, это они занимались, точнее, прежде занимались оперативной стороной разведки. Это была контора подготовки нового поколения для военных. По-видимому, что-то произошло, что - я не знаю, но мы получили Хамильтона. На свою голову.

- Откровенно говоря, я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду. - Каллен помедлил, прежде чем продолжить свою мысль. Нэслюнд отнюдь не пользовался репутацией шефа, ценившего возражения. А Каллен сам попал впросак из-за собственного любопытства. Сказав "а", надо сказать "б", и он вздохнул, прежде чем продолжить.

- Я имею в виду... Если у Хамильтона не было... Вы поймали израильтян, стрелявших в Фолькессона?

- Нет, - ответил Нэслюнд, отвернувшись от окна и взглянув Каллену прямо в глаза. - Во-первых, мы не сделали этого, потому что операция могла потребовать с нашей стороны больших потерь. Но не в этом проблема... Такой человек больше подходит именно военной службе, а не разведке. Думаю, уважаемым немецким коллегам будет не так уж легко остановить этого оборотня.

В комнате снова стало тихо, и Нэслюнд в нерешительности повернулся к темному окну. Он не ожидал никаких дальнейших комментариев от начальника антитеррористического отдела. Но и закончить совещание без каких-либо конкретных распоряжений он не мог. Впрочем, какое бы решение ни было принято в данной ситуации, оно гарантировало одни неприятности.

Вначале ему показалось, что он ослышался, но, повернувшись, увидел, что начальник полиции Кристиан Каллен стоял посередине комнаты и хохотал.

- Что в этом такого уж смешного? - ледяным тоном спросил Нэслюнд.

- Подумай сам. Мы по меньшей мере полтора часа выслушивали развернутый доклад о западногерманской конституции и демократических гарантиях, запутанных законах и черт знает, о чем еще. И что же? После разговоров о демократической юрисдикции, после перечисления всех этих законов дело кончается тем, что государство с крепким демократическим порядком просто нанимает парня. Держу пари, что дон Корлеоне вряд ли смог бы все провернуть быстрее.

- Дон Карлионе? Какой еще чертов Карлионе?

- К-О-Р-Л-Е-О-Н-Е. "Крестный отец", мафиози. Хотя здесь все прозвучало более развернуто с юридической точки зрения, но в принципе это то же самое. Мы должны заключить контракт с этими ребятами или как?

Нэслюнду было не до смеха. Он не понял, о чем речь, и не собирался просить пояснений. Положение его удручало. Деться ему некуда, хочешь не хочешь, но придется просить об одолжении этого Хамильтона. Конечно, этого ему хотелось меньше всего, но что поделаешь? Немцы были правы. Слишком многое поставлено на карту.

Если сотрудничество в этом деле сорвется, то более чем вероятно, что в дальнейшем поток сообщений из Кёльна иссякнет. А для шведской службы безопасности немецкое Ведомство по охране конституции было неоценимо важным партнером и источником информации.

Внезапно Нэслюнд понял, что имел в виду Каллен, говоря о Корлеоне. Он вспомнил фильм.

- О'кей, - сказал он, - они сделали нам предложение, от которого мы просто не можем отказаться. Что ж, нам это подходит.

Он нажал кнопку селектора и убедился, что секретарша на месте.

- Соедините меня с этим Хамильтоном, вы знаете: Карл Густав Гильберт Хамильтон, где-то в Старом городе.

* * *

На свете существовал только один человек, вызывавший у Карла отвращение. И вот секретарша этого человека уже трижды настойчиво уведомляла Карла по автоответчику, что ее шеф его разыскивает и речь идет о деле чрезвычайной важности. Слова звучали неестественно в ее устах. Разумеется, это должно было быть что-то важное. Но поскольку это исходило от Нэслюнда, дело заведомо представлялось неприятным.

Карл лежал на кровати с махровым полотенцем вокруг бедер. Он только что закончил тренировку в отделанном им самим спортивной зале, бывшем одновременно и тиром, который находился за стальной дверью в дальней части квартиры. В последние месяцы он достаточно много тренировался, поскольку, с одной стороны, понимал, что начинает стареть, а с другой - это была хорошая отдушина от агрессивности и отчаяния, если только "отчаяние" было уместным сейчас словом. Он не мог припомнить ни одного дня в своей жизни, сравнимого с фиаско 2 декабря.

В то утро, прежде чем он пошел в Высшую военную школу сдавать последний теоретический экзамен на капитанских курсах, почту принесли необычно рано. Казалось, там было только несколько счетов, но когда он задумчиво разглядывал их, то заметил открытку из Калифорнии. Она была от Тесси, и в ней сообщалось что-то абсолютно непонятное:

Дорогой Чарли!

Сегодня выхожу замуж. Надеюсь быть счастливой. Хочу только, чтобы ты знал.

Тесси.

Сюжет на открытке был тривиальный: серфинг в закатных солнечных лучах на красиво набегавших волнах. Это могла быть фотография тех времен, когда они были еще вместе, и она это прекрасно понимала, когда выбирала открытку.

Почему она ставит его в известность? Хочет его задеть? Поняла ли она наконец за два с половиной года совместной жизни, почему он не мог ей толком объяснить свои почти еженедельные отлучки из города?

И почему он ничего не рассказал ей? Тогда все могло бы быть иначе. Нет, все равно, по сути своей ничего бы не изменилось. Гражданская часть его калифорнийского образования не вызывала особых подозрений, компьютерные курсы можно не принимать во внимание. Но в основном его образование было военным, а поэтому секретным, так что едва ли он мог переехать в США. Она же изучала право, что практически невозможно применить в Швеции. Нет, в любом случае из этого, вероятно, ничего бы не получилось.

И в конце концов они разошлись врагами, ибо он не мог объяснить, почему изредка, а иногда и регулярно, исчезал из Калифорнийского университета в Сан-Диего, брал машину и отправлялся на север.

В течение пяти лет Карл учился и работал помощником инспектора на калифорнийской ферме "Солнечный закат", которую американские военные и ФБР в Мэриленде, на восточном берегу, в шутку окрестили "фермой ЦРУ". Об этом можно было рассказать, но требовались только некоторые разъяснения.

Но могло случиться и так, что, начав объяснять что-то, чтобы развеять ее нелепые сомнения, он мог запутаться и пришлось бы говорить о технике убийства при помощи ножа или пистолета, или о том, как взорвать ТНТ посредством радиопередатчика, или о детонаторах в выхлопной трубе автомобиля. Карл мог бы ей продемонстрировать миниатюрные инструменты, открывающие все замки, набор их в виде обычного красного перочинного ножа, но с насадками и с зажигательным стеклом он носил в кармане брюк, - а также и другие универсальные инструменты в том же роде.

Но нет, это бы не прошло. Это было просто невозможно. Правильней было ничего ей не говорить. Карл понимал, что в худшем случае это могло привести к разрыву между ними. Так и произошло. И в течение нескольких лет рана почти зарубцевалась. А сейчас ее снова разбередили до крови одной-единственной открыткой с непонятным смыслом. "Тесси значила для меня больше, чем кто бы то ни было", - сказал он вслух, чтобы отбросить от себя эти мысли.

Карл рывком поднялся с кровати и быстро вернулся в дальнюю комнату, прошел через дубовую дверь, скрывавшую еще одну - стальную с кодовым замком, открыл ее и подошел к шкафу с оружием. Он взял револьвер 22-го калибра (надежная изоляция позволяла стрелять, во всяком случае, до сих пор никто из соседей не жаловался).

Стрелял он в течение получаса по нарисованной мишени - это был его способ забыться. С оружием в руке Карл мог концентрироваться, в каком бы настроении ни находился еще минуту назад. Гнев, сомнения, усталость, страх - все исчезает, как только указательным пальцем начинаешь нажимать на спусковой крючок. Нажимать нужно четко и в то же время очень легко, иначе попадешь только в семерку.

Не только Тесси О'Коннор с ее очаровательной белозубой улыбкой хотел он выкинуть из головы. Дело в том, что после письменного экзамена на улице Валхаллавеген он побывал в банке, в отделе ценных бумаг. (Экзамен, кстати, еще больше ставил его в двусмысленное положение - между полицией безопасности, где Карл еще числился, и военной разведкой, где по непонятным причинам для него в данный момент не оказалось должности. А ведь после экзамена он из лейтенанта превращался в капитана военно-морского флота в запасе - разница, правда, всего в одну нашивку на униформе, а ее он так и не удосужился получить.) Итак, сразу после экзамена он оказался в банке, в отделе ценных бумаг.

Речь шла о необходимом распоряжении относительно его капитала, распоряжении, которое должно было серьезно повлиять на налоговую декларацию в следующем году. Карл не мог ничего понять, вернее, отказывался что-либо понимать. Короче, его состояние будет оцениваться в пятнадцать или двадцать пять миллионов крон - в зависимости от того, как заполнить декларацию.

Банк предлагал клиенту, в котором был весьма заинтересован, декларировать свое состояние в ноль крон, а сумму годового дохода указать равной его годовой зарплате в отделе безопасности Государственного полицейского управления (хотя зарплата в сравнении с его реальными доходами больше походила на карманные деньги). А все было очень просто. В начале года надо взять в банке такой большой заем, чтобы долг в несколько миллионов покрывал миллионные доходы. Процентные издержки по такому большому краткосрочному займу могли позднее быть использованы для того, чтобы списать долг с недвижимости и ценных бумаг. Так что хотя общая стоимость всего, чем Карл владел, колебалась между пятнадцатью и двадцатью пятью миллионами - точного ответа он так и не получил, - в декларации будет указана сумма в ноль крон. И, как ни странно, все было законно, причин для сомнений не было.

Нужно было только подписать несколько бумаг. Однако он отказался и попросил еще один день на размышление.

Не так уж много лет назад Карл считал себя марксистом-ленинцем. Но сейчас это все казалось каким-то очень далеким и туманным, из совершенно другого времени, когда он еще входил в студенческий союз "Кларте". Но все же пытался убедить себя, что остался социалистом.

Он и в самом деле не собирался участвовать в большом переливе состояний, происходившем в восьмидесятых годах, от шведских трудящихся к небольшой кучке важных шишек - держателей акций и биржевых воротил. Это было просто дьявольским стечением обстоятельств, повторял он себе.

Отец возненавидел его за левые политические взгляды, и до самой его смерти они так и не виделись, однако из завещания были выкинуты все, кроме Карла, что его не удивило, но и не огорчило. Все же эти триста-четыреста тысяч крон, оставшиеся после налога на наследство, он передал своим товарищам-студентам через посредническую биржевую контору "Якобссон и Понсбах". Потом он пять лет находился в США за счет шведского государства, совершенно не думая о том, что владеет акциями. Это был для шведских бирж наиболее нестабильный год, когда курс поднялся больше, чем где бы то ни было в мире, когда одна за другой проводились экономические экспертизы и политики соглашались, что народ должен сопротивляться росту зарплаты и потребления, из солидарности должен потуже затянуть пояса и выдержать все тяготы, лишь бы поставить на ноги шведскую экономику. В этот год Карл, сам того не ведая и не отдавая себе отчета в реальном положении вещей, стал миллионером, причем первой категории.

Когда Карл вернулся домой из США и, к своему изумлению, понял, что к чему, то быстро продал акции - никаких проблем с налогами, поскольку он к тому времени владел ими больше чем два года, - и купил недвижимость, что было не так уж глупо, поскольку акции снова стали падать, а недвижимость - это то, на чем вырастал новый класс миллионеров и даже миллиардеров.

Так что положение было не таким уж сложным, и если он хотел следовать принципам всей своей сознательной жизни - принципам справедливости, то надо было перестать лицемерить. Тогда он может платить все положенные налоги, а деньги (согласно банковской экспертизе) без сложностей могли быть возвращены за эти три года, ему нужно было лишь отказаться подписывать предлагаемые бумаги и сомнительный заем"

Проблема была в том, что, очевидно, никогда нельзя быть вполне богатым и никогда нельзя остановиться на каком-то уровне, например в пять миллионов. И потом, нужно выбирать: или идти по законной, но узкой дорожке и платить все положенные налоги, или так же законно выбрать широкую дорогу, что означает возможность через пару лет удвоить свои настоящие пятнадцать или двадцать пять миллионов. Это была абсолютно абсурдная ситуация. И ему совершенно не хотелось забивать себе этим голову.

Сейчас, когда Карл стоял и стрелял серию за серией из малокалиберного револьвера, все эти проблемы он выкинул из головы, но как только прекратил стрельбу, вновь окунулся в хаос бытовых вопросов.

Но было еще одно дело, мучавшее его, пожалуй, больше, чем вопрос о том, быть ли специалистом на практике и распоряжаться особым образом быстро сколоченными миллионами. Он больше не сможет играть в гандбол из-за происшествия, вызвавшего у него одновременно и жгучий стыд, и испуг.

Перед поездкой в США Карл прилично играл в гандбол, выше среднешведского класса. Но годы в Америке были заполнены исключительно американским футболом, играл он четвертьзащитником в университетской команде Сан-Диего.

Он считал, что гандбол - хороший способ завести новых знакомых, выйти из изоляции. Старых друзей Карл избегал, они могли спросить то, на что он никогда не смог бы ответить. А среди новых друзей можно спокойно быть полурадикалом, дворянином, офицером в запасе, играющим в свободное время в гандбол. Ничего странного в этом не было. Так он думал.

На первых двух вечерних тренировках все шло нормально. Хотя сноровки, понятно, пока не было, и не удивительно, что игра вначале шла не очень быстро. Да и за годы, что он отсутствовал, приемы, похоже, стали жестче.

В тот вечер, который оказался последним, они играли "оранжевой" командой против "желтой". Карл постоянно пытался сдерживать себя, видя, как один из защитников применял борцовские приемы к нападающим противникам.

Карл играл в нападении, на одной линии с этим защитником. Четыре раза его внезапно блокировали, причем третий и четвертый раз - с захватом сзади, когда он уже, считалось, прорвался, а ведь это были нарушения, которые во время матча обязательно наказывались штрафом. Но матч - это другое дело. А применять такие приемы к товарищам по команде во время тренировки? Нет, это невозможно.

Когда они столкнулись в пятый раз, Карл совершенно неожиданно для себя сорвался. Вместо броска по воротам он сделал полуоборот назад, к этому типу, и локтем двинул его в солнечное сплетение.

Этот прием Карл выполнял, наверное, больше десяти тысяч раз и ввел его в свой обычный репертуар. Да и для рейнджеров, с которыми он обучался, удар этот был стандартным. Но результат для обычного человека - сломанное ребро, а то и несколько, или мгновенная потеря сознания.

В момент, когда этот защитник уже падал, нагнувшись вперед, подставив шею и затылок, Карл, к своему ужасу, заметил, что уже занес руку для смертельного удара. И в этот момент застыл, потрясенный, над своим товарищем по команде, мгновение назад лишившимся сознания. Всем показалось, что произошел несчастный случай.

Покидая площадку, Карл понял, что уже туда не вернется.

Больше всего его мучило неспортивное поведение. Сам он твердо был привержен английскому идеалу спортивной чести: никогда не обманывать, не утверждать, что мяч вне игры, зная, что это не так, не валяться на площадке, корчась от пустячной боли и привлекая к себе внимание, вроде того как это нередко делают итальянские или испанские футболисты, никогда не допускать сознательно грубой игры, которая могла бы повредить противнику.

То, что сделал Карл, было абсолютно недопустимо. Не отдавая себе отчета, он внезапно совершил спортивное преступление, которому нет оправдания.

Но больше, чем нарушение джентльменского поведения в игре, его беспокоило то, что он сейчас впервые использовал свои приемы в повседневной жизни. А этого с ним никогда не должно было случиться. Карл всегда избегал неприятностей, искушения мгновенно нанести сокрушительный удар, например, когда один пьяный сокурсник приставал к Тесси и пытался вызвать его на дуэль. Он всегда мог контролировать свою силу так же легко, как свои слова, когда даже Тесси не сказал, что шведское государство с американской помощью обучает его в Калифорнии.

Карл отстрелял восемь серий. Два патрона остались в обойме. Никаких особых различий в фигурных мишенях не было. Обычно к концу стрельбы результаты ухудшались. Судя по меткости выстрелов, он был уравновешен, хотя именно сейчас испытывал полное смятение. На секунду он ощутил в руке тяжесть револьвера и тут же почувствовал, как бремя дневных забот возвращается.

В этот момент зазвонил телефон, который он незаконно провел в свой спортивный зал. Это опять была секретарша Нэслюнда. Карл согласился быть у Нэслюнда через полчаса, - почему бы не покончить со всеми неприятностями одним махом? - убрал револьвер в шкаф с оружием, даже не почистив его, открыл кодовый замок, погасил свет и пошел одеваться.

Когда он вышел на улицу, было темна - типичная грустная шведская дневная темень в декабре. Перед его подъездом на площади Святого Йорана и Дракона выпало около пяти сантиметров мокрого тяжелого снега. Можно было вернуться и вызвать такси, но, скорее всего, автоответчик сообщит, что в такую погоду проще поймать такси на улице.

Его машина стояла в переулке через пару кварталов. Как обычно, "дворников" не было, и он очистил снег пластмассовой карточкой с государственным гербом. Машина сразу завелась. Вероятно, предыдущая его американская машина так бы не смогла: она никогда бы не приспособилась к смене Калифорнии на Швецию (да и в остальном была слишком необычной машиной для секретной службы). Кроме того, такой автомобиль не годился для езды по скользкой дороге. Карл быстро сменил машину, заплатив разницу наличными, и выбрал новую, исходя исключительно из ее скромного вида, что было крайне необходимо, а также из-за драматического названия, очень ему понравившегося: "Форд Скорпио". И не сожалел. Это была прекрасная машина для преследования, скоростная, к тому же совсем не броская. На дороге она не очень отличалась от других менее экстравагантных европейских автомобилей.

Карл решил, что Нэслюнд наконец-то нашел способ уволить его с работы, поскольку в контракте шефа бюро было записано, что он "ответствен перед Государственным полицейским управлением за подбор кадров в службу безопасности". Все это с самого начала походило на временное прибежище, хотя история тянулась уже много лет.

Нэслюнд и Карл не выносили друг друга. Что ж, в этот ужасный день Карл наконец получит отставку со службы в полиции безопасности, казавшейся ему ненужной ношей. Может быть, через несколько часов он начнет абсолютно новую жизнь. До сих пор он был в тупике, а сейчас, казалось, подошел вплотную к самой глухой стене. И уже следующий день сможет посвятить мыслям о Сан-Диего. Если, разумеется, это чему-нибудь поможет - ведь было уже слишком поздно все объяснять Тесси.

Нэслюнд был отвратительным типом: лгал, изворачивался и навязывал окружающим свои собственные непродуманные решения. Основой их вражды было подозрение Карла, что Нэслюнд некоторое время назад сотрудничал с израильтянами (и фактически покрывал одного из них), делая вид, будто это были палестинцы.

Когда несколько часов спустя после кровавой бойни, докладывая Нэслюнду и другим начальникам, Карл сказал, что четверо израильтян умерли, а один схвачен, он точно заметил реакцию Нэслюнда - тот, казалось, в это не мог поверить. Карл чувствовал, что Нэслюнд знает больше, чувствовал это наверняка. И было совершенно ясно, почему Нэслюнд запретил продолжать охоту на других соучастников. Словом, в глазах Карла он был скорее государственным изменником, чем полицейским из службы безопасности.

Карл припарковался прямо напротив главного входа в Государственное полицейское управление, не беспокоясь о совершенно очевидных последствиях - штрафах, квитанции на которые по непонятным причинам особенно усердно наклеивали на ветровые стекла машин в квартале вокруг здания полиции в районе Кунгсхольма. Спустя пять минут, пройдя через контроль, поднявшись на лифте и миновав последнего секретаря, он предстал перед Нэслюндом.

- Садись и прочти вот это. Из Ведомства по охране конституции, - перешел Нэслюнд прямо к делу.

Карл молча кивнул в ответ, взял стопку бумаг, сел в одно из кресел для посетителей, зажег настольную лампу и спокойно читал в течение получаса, в то время как Нэслюнд, стараясь не показывать своего беспокойства, делал вид, что занимается корреспонденцией и другими обычными бумагами.

Когда Карл прочел все бумаги, он сложил их в том порядке, в каком получил, и вложил в серую немецкую папку. Проделывая это, он изучал Нэслюнда.

- Ты хочешь меня угробить в Германии, ты ведь это задумал? - спросил Карл тоном, каким можно попросить коробок спичек.

Нэслюнд взирал на самого омерзительного ему человека в управлении, стараясь не дать волю бешенству, и в то же время продумывал, как ответить на дерзость. Слишком многое было поставлено на карту.

- Да, ты не лицемеришь, Хамильтон, - медленно начал он. - Но если я буду столь же откровенен, то, во-первых, ты лучше меня можешь судить о риске в подобной операции. Во-вторых, западные немцы тебя обеспечат поддержкой и прикрытием. В-третьих, это чертовски важно для нашего сотрудничества, я имею в виду не твое и мое, а между Западной Германией и Швецией. В-четвертых, ты можешь сам оценить ситуацию, поехав туда и побеседовав с ними. Я оставляю, таким образом, решение полностью за тобой.

- И преисподнюю ты тоже даруешь мне, Нэслюнд. То есть ты мне, по сути дела, не оставляешь никакого решения. Я не знаю, имеешь ли ты какое-нибудь представление о сложности подобной операции уже на первом ее этапе - внедрении. И потом, неизвестно, как долго я буду жить среди этих сумасшедших буквально с пистолетом у виска. О'кей, а почему ты думаешь, что я должен включиться в это? Ради спортивного интереса? Чтобы насладиться радостью от игры в "русскую рулетку"? Или просто сослужить службу моему высокоуважаемому старому другу Нэслюнду, который получит еще один повод для зазнайства?

Нэслюнд сидел за письменным столом, на котором стояла зеленая лампа. В комнате горели две настольные лампы, и собеседники на расстоянии нескольких метров не могли видеть лиц друг друга. Прежде чем ответить, Нэслюнд на некоторое время погрузился в бумаги, лежавшие перед ним. Затем спокойным голосом, без провоцирующих интонаций, объяснил:

- Тут две вещи, Хамильтон. Во-первых, у нас здесь собственный полицейский интерес, поскольку эти дьяволы, очевидно, задумали нанести удар в Швеции. Мне не нужно описывать тебе возможные последствия. Но если ты хочешь иметь благородный повод для вмешательства, ты его получишь. Или он для тебя не так уж важен?

- Это звучит как отговорка. Вполне возможно, что эти бандиты по какой-либо причине хотят заполучить шведа, но я не вижу никакой естественной причины для возникновения новой лиги Баадер-Майнхоф в Швеции. Этого недостаточно.

- Нет, мне так не кажется. Используя логику гангстеров, я пришел к выводу, что если ты овладеешь... Я сделаю тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться.

- Не думаю, что ты это сумеешь.

- Сумею. Дело в том, что есть один момент, в котором мы сходимся. Ты считаешь, что больше подходишь военным, ведь с самого начала попасть туда было твоим желанием?

- Да, абсолютно правильно. В принципе я ничего не имею против гражданской службы безопасности, но меня не устраивают подобные махинации.

- Прекрасно. И здесь мы сходимся. Я тебе тоже желаю сотрудничества с военными. Это больше подходит к твоему типу мышления: черное - белое, хорошо - плохо.

- Но я действительно не хочу служить в твоей команде.

- Попытайся стать реалистом, Хамильтон, не будь таким легкоранимым. Для операции, задуманной немцами, с нашей стороны подходишь только ты. Никто другой даже сравниться не может с твоим профессионализмом. И ты сам это прекрасно знаешь. У нас есть только один парень, который в состоянии провести подобную операцию, и этот парень - ты.

- Интересно! Ты оказываешь немцам услугу и платишь по старым счетам. Я же помогаю тебе и в лучшем случае прокалываюсь и попадаю в черный мешок для покойников. Выходит, одним махом убиты оба зайца.

- Нет, не согласен. Ты забываешь, что я думаю о твоей военной карьере. И надеюсь, что операция будет успешной и проколов у тебя не будет.

- А почему ты хочешь, чтобы я служил в военной разведке, не поздновато ли это после четырех лет здесь, в "фирме"?

Карл почувствовал себя неуверенно. Он не видел лица Нэслюнда, а тон шефа все время был неизменно спокойным. Это не соответствовало представлениям Карла о нем как об истерике, раздражающемся при малейшей стрессовой ситуации.

А Нэслюнд в другом конце полутемной комнаты, наоборот, чувствовал себя весьма уверенно, полагая, что все идет по плану. Хамильтон не представлял, какие документы лежат перед шефом, понимая, что не имеет права просто взять их и посмотреть. Нэслюнд же не сомневался, что в любом случае будет правильно дать ему возможность с ними ознакомиться, и, таким образом, чувствовал себя более чем уверенно, когда выложил решающую карту.

- Знаешь ли ты, кто такой подполковник Леннарт Бургстрём? - спросил Нэслюнд прежним тоном.

- Это нервный тип из штаба обороны, из их отдела безопасности. Очкарик, несдержанный, с каплями пота на верхней губе.

- Не так уж глупо, Хамильтон. Но только он шеф Первого отдела безопасности. Просмотри бумаги в папке, и ты сам ближе познакомишься с этим гениальным военным, его должность соответствует моей.

Нэслюнд протянул Карлу около двадцати листов с грифом повышенной секретности.

Спустя десять минут Нэслюнд был у цели и уже мог, без сомнения, делать Карлу то самое предложение, от которого тот не сможет отказаться.

Документ был годичной давности. Причиной для появления этого дела послужило письмо от Старика Главнокомандующему, в котором тот указывал, что Карл награжден за храбрость при исполнении служебных обязанностей согласно решению прежнего премьер-министра, и тогда возник вопрос о введении новой службы в оперативном отделе службы безопасности, ранее называвшемся SSI, а теперь переименованным в IB. Главнокомандующий дал Старику положительный ответ и в то же время передал дело для ознакомления в отдел безопасности штаба. А там к делу подключился подполковник Первого отдела безопасности. Он составил на Карла подробное досье, в котором тот характеризовался как фанатичный коммунист крайнего толка, марксист-ленинец, входящий либо в "Кларте", либо в КПМЛ (здесь Карл оторвался от бумаги: эти две организации были настроены враждебно друг к другу, их позиции во многом расходились, хотя обе они могли быть отнесены к левым группировкам; этот шеф безопасности не так-то уж много знает о своих предполагаемых врагах).

Далее в информации говорилось о том, что Карл до военной службы принадлежал к экстремистской группе, ставившей перед собой цель проникнуть в оборонные структуры. Тот факт, что Карл, по данным гражданской службы безопасности, успешно справлялся с делом, ничего не менял: Карл мог оставаться на своем месте при условии, что ему не будут поручаться какие-либо секретные дела особой важности.

Речь, таким образом, шла о его будущем. Главнокомандующий пока не принял окончательного решения, но это, "пока" тянулось уже больше года.

- Так, - выдохнул Карл, вставая и выходя из темноты, чтобы вернуть бумаги на письменный стол Нэслюнда. Затем он сел обратно в свое кресло и сказал: - Там, наверху, сидит этот идиот, начальник Первого отдела безопасности, и поэтому ты не можешь избавиться от меня, а я - от тебя. Ты имеешь это в виду?

Нэслюнд почувствовал, что выиграл, и поэтому медлил с ответом.

- Да, он идиот, это очевидно. Итак, Хамильтон, езжай к немцам и узнай, что они хотят. Эта идиотская ситуация не помешает тебе войти в игру, но, с другой стороны, я хочу, чтобы ты вернулся домой и доказал мне, такой ли уж идиот этот шеф Первого отдела. Попытайся. У тебя есть еще три месяца отпуска с 25-процентным вычетом из зарплаты. Когда ты вернешься домой, то подготовишь доклад Главнокомандующему. Тогда мы сможем обойти этого идиота и рекомендовать перевести тебя в военное ведомство.

- Я могу дать тебе ответ завтра?

- Да.

- Можем мы здесь встретиться в 830?

- Скажем, лучше в 8.15.

- Ты можешь до этого связаться с немцами?

- Да.

- Я хочу знать, какое снаряжение я беру отсюда, из Швеции: одежду, техническое оснащение. Ты сможешь получить точные указания?

- Да. Увидимся завтра утром.

* * *

Вначале Карл уединился на несколько часов со своим оружием, чтобы отогнать от себя все мысли, все до единой. Это внушало иллюзию, будто он держит ситуацию под контролем. Из чего и как бы он ни стрелял - или быстрыми сериями из американского револьвера, или из итальянского пистолета, - для него всегда все становилось на свои места. В любой ситуации, когда Карл держал оружие в руке, он мог точно отделить хорошее от плохого. Возможно, это служило ему утешением, но он никогда так четко и ясно не ощущал его, как в этот тихий декабрьский вечер.

Из тира, расположенного в районе Юрхольма. Карл вернулся домой и занялся снаряжением. Он упаковал летную сумку, приспособленную для перевозки оружия: в ее стенки была вмонтирована оригинальная система из пластинок плексигласа, так что на таможне, в специальных просвечивающих аппаратах, она ничем не отличалась от обычной сумки для фотоаппарата или видеокамеры. Понятно, что свое оружие он не мог взять с собой - и револьвер и пистолет были именными, с гербом на рукоятке: черный щит, три красные розы и золотая графская корона. Вряд ли это соответствовало тому представлению, которое немцы имели о нем, что бы они сейчас ни выдумали.

Старик хотел, как обычно, встретиться на квартире на Гревгатан. Но Карл настоял на обеде, и это предложение Старик, как старый гурман, не мог не оценить. Теперь они вдвоем ехали в полной темноте по декабрьской слякоти к ресторанчику "Ульриксдаль". Этот ресторан несколько лет подряд был отмечен в путеводителе "Мишлен", и цены поэтому были вдвое выше. Так что те, кто расплачивался по пластиковым карточкам за счет предприятий, толпились здесь, как пингвины на антарктическом берегу. Но сейчас ресторан казался пустынным.

Они сели в углу рядом с верандой, напротив покрытой инеем входной двери. Карл заказал филе из лося и бургундское вино марки "Шамбертен" 1981 года, а Старику удалось получить брусничное варенье вместо желе к мясу, официанты при этом старались не гримасничать. Старик беспокоился, что Карл может выпить слишком много вина, он и так уже выпил достаточно для дорожной инспекции. Это было немного смешно и типично по-шведски. Во множестве других случаев Старик пренебрегал законами, которые он рассматривал либо как ненужные препятствия для расследований, либо как пустяковые постановления, касающиеся других групп общества. Говоря об этом, он часто повторял слова своей бабушки, родом из Смоланда: "Есть различие между законами Бога и людскими предписаниями". Эта смоландская, свободно трактуемая церковная мудрость наложила большой отпечаток на всю оперативную деятельность шведской военной разведки за последние двадцать пять лет - именно столько Старик был ее шефом.

Они вернулись к делу. Первоначально Старик, без сомнения, был за то, чтобы Карл ехал в Германию. И не столько потому, что условия казались такими уж заманчивыми, сколько из-за надежды, что этот чертов Нэсберг, или как его там зовут, мог сдержать данное им обещание, произвести своего рода "чистку" в службе безопасности и ускорить переход Карла под командование военных, так что неприятная и слишком затянувшаяся для Хамильтона пауза в "полиции" (Старик всегда использовал этот пренебрежительный термин, говоря о государственной службе безопасности) в конце концов должна была кончиться.

К тому же два новых агента проходили подготовку в Сан-Диего. Это означало, что Старик сделал еще один шаг для продвижения своей идеи создания команды из квалифицированных агентов внутри разведывательной службы. Прототипом для нее послужил Карл, и после прошлогодней успешной операции против израильтян стало очевидно, что нужно найти еще двух добровольцев. Кроме того, за две недели до бойни эту идею одобрил сам премьер-министр. Следовательно, это решение теперь было священно, и Старик надеялся, что новый Главнокомандующий будет проявлять ту же заботу о развитии службы безопасности, как и он сам. Но Карл понимал, что это предположение было уж очень оптимистично.

Военные слишком полагались на свою технику, считая, что техническая разведка - это самая сильная карта в шведской разведывательной службе, поскольку в мирное время она позволяла перехватывать все советские военные радиосообщения в районе Балтийского моря.

- Абсолютно беспочвенное заявление, - сказал Старик. - Наивно думать, что это может иметь какое-либо значение в сложившемся положении. Что бы ты сам делал на месте русских, если бы действительно речь шла о столкновении со Швецией?

- Ты уже спрашивал об этом прежде. Я бы, конечно... начал с того, что сделал паузу в эфире, а затем сменил бы все коды, но, скорее всего, это не поможет, так как разведка, если не хвастается, уверяет, что она сможет расколоть новый код за два дня. Спустя два дня вы еще существуете или как?

- Да, ты прав, как обычно.

Старик замолчал. Было естественно, что он может читать по выражению лица своего ученика, представляющего первый образец военных нового толка: он ведь упоминал об этом раньше. Они вернулись к разговору об условиях немецкой операции.

Но тут много говорить не пришлось. Этой операции придавалась особая секретность, и она целиком зависела от того, какое будет создано прикрытие или изобретена легенда. Швеция - страна небольшая, и нельзя, например, где-то откопать абсолютно никому не известного террориста, какого-нибудь Андерссона из Тролльхетена. А это означает, что немцы во многом недооценили сложность такой операции. Затем было бы очень важно вытянуть из этого "господина Нэсберга" парочку письменных документов. Во-первых, Карл должен иметь бумагу, чтобы закрыть банковский счет или перевести его на Старика. Это означало бы, что он - сотрудник шведской службы безопасности и офицер, отданный в распоряжение службы безопасности Федеративной Республики Германии для операции, которой занимаются немцы и которая может войти в противоречие с немецким или шведским законодательством. То есть то, о чем Карл уже упоминал. Он должен и от немцев также получить подобный документ.

Нэслюнд, а возможно, и немцы могут заартачиться. Но, конечно, абсолютно ясно, что Карл не будет предъявлять эти документы террористам или бульварной прессе, чтобы удостоверить свою личность. Свидетельства могут быть использованы только в случае провала операции, если он попадет в руки полиции и окажется под судом. Карлу, понятно, не надо отказываться от этих подстраховочных бумаг. Они не позволят бросить его на произвол судьбы и в случае ареста будут служить гарантией, тем более если дело дойдет до процесса и он будет проводиться при закрытых дверях, как немцы заверяют в своем докладе; Старик никогда не слыхал о подобной системе, хотя знал немало о немецких порядках, но во всяком случае не исключал такой поворот событий.

Другой важный момент состоял в том, что Карл должен попытаться заставить этого Нэсберга, или как его там зовут, уже загодя написать свои рекомендации Главнокомандующему, чтобы обойти этого идиота из Первого отдела безопасности.

В остальном проблем не было. Оставалось только полететь туда и выслушать немцев и отказаться, если их легенда не подойдет, что было наиболее вероятно.

Они перешли к десерту и кофе. Карл заставил Старика выпить коньяку.

Был еще один вопрос, который Карлу не терпелось задать. Прямо к делу этот вопрос не относился, но ситуация смущала, поскольку была абсурдной. Карл все еще не мог решить, как декларировать не указанные в спецификации миллионы из своего личного состояния, а поскольку Старик был социалистом, точнее социал-демократом, Карла интересовало, как бы он поступил в этой ситуации.

Карл изложил свои проблемы, уставившись в кофейную чашку и аккуратно помешивая сахар, оставшийся на дне. Затем взглянул в лицо Старика и, к своему удивлению, заметил, как восторженно заблестели глаза старого разведчика.

- Так, так, - сказал Старик, выслушав излияния Карла. - Что ты хочешь услышать сначала: формальные разъяснения того, что требует от тебя долг, или мой взгляд на моральную сторону дела?

- Давай вначале объяснения.

- Ну, здесь дело обстоит так. Это действительно превосходно, что в ответ на каждую попытку получить информацию о твоем кредите на следующий год можно будет услышать, что твоя собственность равна нулю. Ты будешь находиться среди террористов около полугода под видом одинокого шведского студента, занимавшегося в прошлом в Калифорнии серфингом или чем-то там еще, что там выдумали немцы, а потом вдруг окажется, что ты миллионер. Нет, так дело не пойдет.

Карл пытался отмахнуться от этих практических возражений, говоря, что все это может произойти, только если немецкая операция осуществится, а она, по всей вероятности, провалится, с чем Старик соглашался, то есть в этом плане было много неясного.

- Что касается моральной проблемы, то она, между нами, социалистами, говоря, существует, - и Старик имел по этому поводу несколько неожиданное суждение. Когда старая служба была расформирована, то вся недвижимость была записана персонально на Старика. Своего рода видоизмененное денежное вознаграждение от государства. Старик, таким образом, получил освобожденный он налогов подарок в два-три миллиона.

Так что проблема с декларированием собственности была ему хорошо знакома. В год, когда налоги были сравнительно низкими, это смущало Старика. И на другой год он попытался все компенсировать, заплатив налог чуть больше. Хотя к чему бы это привело, если б перестали платить налоги: мир ведь от этого не стал бы справедливее и лучше?

Нужно смотреть на вещи практично, а не только с моральной точки зрения, к чему склоняется Карл, хотя он немного и утрирует. Взять, например, отношение к профсоюзам. Если ты всю жизнь социалист, как Старик, то совершенно ясно, что участвуешь в профсоюзном движении. И какой от этих профсоюзов толк? Не говоря уж о различных абсурдных историях с офицерами. О каком праве на труд может идти речь, например, в разведывательной службе - вопрос, который стоял достаточно остро, когда Старик и Карл встретились. А взять обычный союз землевладельческих рабочих...

Все в Кивике точно знали, что, нынешний пенсионер, Старик когда-то был главным шпионом. И теперь он, как и все другие садоводы в округе, имел большие проблемы с профсоюзом. Когда приближается сбор яблок, приезжают польские студенты, чтобы выполнять эту черную работу. По сути дела, это единственный способ собрать яблоки. Со шведской зарплатой, гарантиями на рабочем месте, медицинской страховкой и деньгами на отпуск яблоки вряд ли были бы собраны, а оказались бы на земле, только если бы сами начали падать.

Так что собранные польскими студентами яблоки оплачиваются незаконно, но для студентов это отличное дело. Ведь они контрабандой везут домой эти деньги, незаконно их обменивают и могут оплатить свое обучение как минимум за год, до следующего своего приезда на сбор яблок в Сконе.

И это было в порядке вещей. Кроме того, польские студенты, приезжавшие из сезона в сезон, были весьма привлекательным объектом для любой разведки. Но этому, казалось бы, всем выгодному делу был нанесен серьезный удар.

Началось с того, что шведские профсоюзы стали совершать рейды, охотясь за сборщиками яблок. Несколько польских студентов были задержаны, их передали в полицию, а затем депортировали в Польшу.

Теперь и все сборщики из Кивика знали, что Старик был главным шпионом. Однажды они большой группой пришли к нему и обратились с просьбой, которая любого социал-демократа, даже если бы он не был раньше главным шпионом, поставила бы в трудное положение. Они хотели, чтобы Старик выразил озабоченность и через систему безопасности оказал давление на профсоюзы.

После некоторых колебаний Старик согласился. Система действовала уже два года, и притом замечательно. Агенты безопасности внутри профсоюзов добились, чтобы профсоюзы изменили свое отношение к польским сборщикам яблок во всем районе Кивика. После этого все вернулось на круги своя, и теперь в Швеции мы можем продолжать пить шведский яблочный сок.

- Ты, как всегда, считаешь, что есть разница между Божьим законом и человеческим предписанием, в данном случае - законами социалистов? - спросил Карл, которого, без сомнения, позабавила эта история, но он все еще не видел здесь никаких параллелей с собой.

В это время вернулся официант со счетом и пластиковой карточкой Карла, а Старик ответил на вопрос не раньше, чем они тронулись в обратный путь к городу по запорошенной мелким снегом дороге.

- Давай отложим это дело. Ты можешь спокойно подождать до следующего года и с уплатой налога поступить, как я. Считай, что из уважения к государственной безопасности ты должен в этом году декларировать ноль, хе-хе.

* * *

Во второй половине следующего дня Карл сидел у окна в банке и подписывал бумаги, которые подтверждали, что его состояние равно нулю, и давали ему возможность заработать еще несколько миллионов. Из окна открывался вид на самую большую в Стокгольме улицу, где располагались различные увеселительные заведения, на старое здание риксдага, на то место в городе, где особенно бойко шла торговля наркотиками. Этот вид навеял на него тоску, и вся сделка показалась еще более неприглядной.

Чтобы получить именной сейф в банке, Карлу потребовалась бумага из отдела безопасности Государственного полицейского управления с гарантиями шефа бюро Нэслюнда. И тот дал их без промедления. Понадобилось и завещание, в котором Карл, находясь в здравом уме и так далее, завещал все свои средства в случае смерти перевести на шведский счет поддержки палестинцев.

Двое ошеломленных банковских служащих удостоверили подпись Карла, и он направился домой по той самой разгульной улице в свою квартиру в Старом городе. Дома упаковал одну-единственную сумку, оделся в простую, неброскую одежду. Из своего арсенала взял с собой только две вещи - швейцарский армейский нож, который внешне выглядел как обычный перочинный, и нож американских "коммандос" с цветной пластмассовой ручкой.

Все горшки с цветами, которых было много в его квартире, Карл перенес в библиотеку и поставил на покрытый газетой стол. А затем буквально залил их водой. Часть растений могла, конечно, погибнуть от такого обильного полива. Впрочем, в домашнем цветоводстве он был новичком, и цветы у него погибали постоянно.

Да и эти, скорее всего, не выживут за время его отсутствия. Ведь в Германии он, видимо, пробудет месяца полтора. А за полтора месяца цветы наверняка погибнут.

Но что цветы? В последующие месяцы могут погибнуть в общей сложности шестнадцать человек, и в их числе вполне может оказаться молодой офицер, сотрудничающий с разведкой Федеративной Республики. Молодой офицер, получивший задание внедриться в ряды западногерманских террористов.

Надев стереонаушники, Карл уселся в английское кожаное кресло и включил меланхоличный скрипичный концерт Брамса, а зимние сумерки окутывали потихоньку его квартиру, делали почти черной старинную мебель из красного дерева и кожи. Эта мебель стояла здесь вовсе не потому, что ему так нравилось. Это был стиль, к которому Карл привык еще в детстве, и сейчас красное дерево и кожа больше служили своеобразной данью прошлому. Все в его квартире внешне выглядело так, будто она принадлежала молодому и знатному миллионеру-биржевику, - все, не считая потайной комнаты за стальной дверью с кодовым замком.

Карл смотрел на расплывчатые контуры растений, едва различимые в темноте, и думал, что и сам он в один прекрасный день может вот так раствориться и исчезнуть навсегда.

Потягивая виски, он восстановил мысленно события дня до момента возвращения домой. Это были его последние шведские впечатления. Самолет авиакомпании Люфтганза вылетал рано утром.