Когда леди Этельрида сошла вниз к чаю, ее милое лицо горело ярким румянцем — слишком непривычны были для нее мужские ласки и поцелуи.

Ее серые глаза сияли от счастья, сердце переполняло чудесное чувство и доставляла радость мысль, что у нее есть тайна — тайна, о которой не знает даже ее самая близкая подруга — Энн. А леди Анингфорд, уверенная, что все время после обеда Этельрида была занята письмами, не подозревала, что она провела его с финансистом, и удивлялась, глядя на счастливое лицо Этельриды и не понимая, что ее так обрадовало.

«Она положительно хорошеет с каждым днем, и вообще она милейшее существо на свете», — думала леди Анингфорд. Но почему у нее такое счастливое выражение лица и такой непривычный румянец? Это было уже совсем загадочно, и леди Анингфорд решила, что необходимо посоветоваться с Вороном.

— Ворон, — подозвала она полковника Ловербая, — посмотрите на Этельриду! Что значит это блаженное выражение ее лица? Можно подумать, что ее целовал мужчина, которого она любит!

— А почему вы думаете, что этого и не случилось с нашей милой Этельридой? — проворчал Ворон. — Она ведь сегодня не ходила с нами на прогулку, так что лучше разузнайте, кто еще оставался дома.

Леди Анингфорд рассмеялась — такая мысль показалась ей нелепой.

— Кто же оставался в самом деле? Оставался лорд Мельтон, но и леди Мельтон тоже; затем оставались супруги Торнбай, но ведь смешно всех их заподозрить; кроме них оставался только Тристрам, который со страшной головной болью все время сидел в курительной комнате, да еще с герцогом оставался мистер Маркрут.

— А вы уверены, что он был с герцогом? — спросил Ворон.

— Ворон! — в ужасе воскликнула леди. — Неужели вы думаете, что у Этельриды может быть такое счастливое лицо из-за этого иностранца? Милый друг, вы, по-видимому, начинаете терять всякое соображение!

Но, произнеся эти гневные слова, леди Анингфорд вдруг умолкла, потому что вспомнила некоторые мелкие факты, которым раньше не придавала значения, но которые под влиянием подозрения, зароненного Вороном, внезапно получили совершенно новое освещение. Этельрида, например, часто и подолгу говорила о Заре, когда леди Анингфорд заходила к ней в комнату, но никогда не высказывала своего мнения о Френсисе Маркруте. Тут, возможно, что-то таилось, но этого было недостаточно, чтобы всегда бледное лицо леди Этельриды так заалелось. Это должно было иметь более основательную причину, и такой причиной могли быть только поцелуи мужчины! Но Этельрида никогда не позволила бы целовать себя мужчине, если бы не обещала ему выйти за него замуж. Следовательно, если у Этельриды за завтраком был обыкновенный цвет лица и если нельзя было предположить такой нелепости, как, например, то, что она просидела все время в промежутке между завтраком и чаем, наклонившись над огнем, значит в этот отрезок времени произошло нечто необыкновенное. Но что?

— Ворон, милый, я никогда еще во всей моей жизни не была так заинтересована, — проговорила леди Анингфорд, дойдя в своих размышлениях до этого пункта, — даже трагедия новобрачной пары не представляет для меня такого интереса, как все, что касается моей милой Этельриды. Поэтому вы обязаны пустить в ход свой проницательный ум и раскрыть эту тайну. Смотрите, вот идет мистер Маркрут. Будем наблюдать за ним.

Но как внимательно они ни наблюдали за финансистом, они ничего не прочли на его лице. Войдя в комнату, он спокойно сел и стал беседовать с другими гостями, сидевшими за столом. Он даже ни разу не взглянул на Этельриду и не сказал ей ни одного слова. Что же это могло быть?

— Я думаю, что мы все-таки ошибаемся, Ворон, — разочарованно сказала леди Анингфорд. — Посмотрите, лицо его совершенно спокойно.

Ворон только хихикнул и, продолжая прихлебывать чай, спокойно ответил:

— Человек не мог бы ворочать миллионами и держать в руках пол-Европы, если бы не умел владеть своим лицом! Милейший друг, не забывайте, что Френсис Маркрут не младенец! — и он снова захихикал.

— Вы, может быть, очень мудры, Ворон, но ничего не понимаете в любви, — сурово заметила леди. — Если человек влюблен, то будь он сам Макиавелли, а любовь скажется в его взгляде, если только за ним понаблюдать!

— В таком случае, дорогая Энн, вы наблюдайте, — сказал, смеясь, Ворон, — а я пойду посмотрю, что делает другая пара; они мои любимцы, и мне кажется, что сегодня они плохо провели день. Тристрам с головной болью сидел все время в курительной, а за его женой на прогулке попеременно ухаживали то лорд Эльтертон, то юный Билли. Этот юнец, кажется, влюблен в нее по уши, не менее, чем Тристрам!

— Так вы думаете, что Тристрам влюблен в нее? — спросила Энн, снова заинтересовавшись. — Он, во всяком случае, этого не выказывал вчера, и я не понимаю, как он мог удержаться, чтобы не схватить ее в свои объятия, когда она была с распущенными волосами и платье так соблазнительно обрисовывало ее стройное тело! Он должен был быть холоден, как лед, но прежде он мне таким не казался, а вам?

— Нет, конечно, он не холоден. Знаете, моя дорогая леди, я уверен, что между ними стоит какое-то трагическое недоразумение. Зара из тех женщин, которые возбуждают сильную страсть, а Тристрам в таком состоянии, что если у него действительно появятся основания для ревности, то он может убить свою жену.

— Боже мой, Ворон, какой ужас! — шутливо воскликнула Энн, но увидев, что лицо ее друга серьезно и он не шутит, она тоже стала серьезной. — Так что же делать?

— Не знаю. Я об этом думаю все время с тех пор, как я здесь. Сегодня я застал Тристрама в курительной, когда он сидел и бесцельно смотрел в огонь, даже не стараясь делать вид, что читает. И когда я его спросил, как его головная боль и не следует ли ему выпить бренди с содовой, он только ответил: «Благодарю вас, не хочу, это вряд ли поможет моему горю». Затем он сказал, что, пожалуй, лучше выпить, но, налив себе рюмку, только раз отхлебнул из нее и сейчас же забыл о ней. Потом он вскочил на ноги и, бросив, что ему нужно писать письма, ушел. Мне очень жаль его, беднягу, и если между ними не трагедия, а только каприз со стороны Зары, то она заслуживает хорошего наказания за то, что сделала его таким несчастным.

— А вы бы не могли сказать ей об этом, Ворон, милый?

Но полковник Ловербай покачал головой.

— Это очень щекотливое дело, — проворчал он, — мое вмешательство может и помочь, и повредить, поэтому вмешиваться опасно.

— Ну вот, вы совсем расстроили меня, — сказала леди Анингфорд, — я сегодня должна буду поговорить с Тристрамом: может быть, мне удастся выяснить, что можно для них сделать.

— Будьте только очень осторожны, милый друг, это все, что я могу вам посоветовать.

Тут они прекратили разговор, потому что к ним подошел герцог.

Тристрам же, расставшись с Вороном, отправился гулять. Ему хотелось обдумать в подробностях предстоящие празднества в Рейтсе и решить, как вести себя в это время. Завтра в одиннадцать часов они с Зарой в автомобиле должны будут выехать в Рейтс. Так как от Монтфижета до Рейтса всего только сорок миль, то часа через два они уже достигнут первой триумфальной арки, где их будут приветствовать местные жители, затем подъедут к дому и там в большом пиршественном зале, оставшемся нетронутым еще со времен Генриха IV, должны присутствовать на парадном завтраке со всеми их крупными арендаторами, в то время как мелкие арендаторы будут пировать в огромной палатке, разбитой на дворе.

Здесь, при традиционных тостах, придется изображать довольных и счастливых молодоженов и поддерживать общее веселье. Затем старая экономка поведет их в приготовленные для них огромные покои, и тут им ни на минуту не будет отдыха до поздней ночи, так как после торжественного обеда вдвоем, когда за каждым их взглядом и движением будет следить множество любопытных глаз, они должны присутствовать на балу служащих замка. Да, при существующих обстоятельствах все это представлялось Тристраму большим искусом, и неудивительно, что он стремился почерпнуть бодрость в морозном вечернем воздухе.

В результате всех этих размышлений он пришел к заключению, что остается сделать только одно — пойти и поговорить с Зарой, объяснить ей, что им обоим предстоит, и попросить сыграть свою роль.

Вернувшись в дом, Тристрам сразу же отправился в ее комнату. Он так перестрадал за последние сутки, что уже не страшился искушений. Онемев от усталости и боли, он постучал в дверь комнаты Зары и, услышав равнодушное «войдите», приоткрыл дверь и сказал: «Это я, Тристрам. Мне нужно кое-что сказать вам. Можно мне войти или, может быть, вы предпочтете спуститься в гостиную? Теперь там, вероятно, никого нет, и мы можем свободно поговорить».

— Пожалуйста, войдите, — ответила Зара и почувствовала трепет во всем теле.

Он вошел, закрыл за собой дверь и подошел к камину. Зара лежала на кушетке, закутавшись в мягкий голубой пеньюар. Косы ее были распущены, так как она, оставаясь одна, всегда распускала их, чтобы голова могла отдохнуть от их тяжести. Когда Тристрам вошел, она поднялась и села в углу кушетки. Тристрам, взглянув на нее, отвернулся и, облокотившись на камин, холодно и сурово начал:

— Я хочу попросить вас об одолжении — помочь мне завтра и в последующие дни сыграть свою роль. Дело в том, что в обычае нашего рода устраивать всевозможные глупые развлечения, когда кто-нибудь из Танкредов приводит домой свою молодую жену. То же самое будет и теперь. В парке построят триумфальные арки, народ будет приветствовать нас радостными восклицаниями; нам придется присутствовать на парадном завтраке и выслушивать всякие спичи и тосты, затем пройти через торжественный обед вдвоем, причем все слуги будут находиться тут же и следить за каждым нашим движением, и в конце вечера — присутствовать на балу, даваемом в большом зале для служащих и арендаторов. Все это очень тяжело и утомительно, как вы сами легко можете себе представить.

Тристрам умолк, но затем снова заговорил, причем даже не взглянул на Зару и не изменил тона своего голоса, хотя подошел к самой трудной части своей речи.

— Все эти люди, считающие себя моими друзьями, — продолжал он, — придают большое значение этим обычаям, так как они любят нас, то есть меня, как своего хозяина, и вас, как мою жену. Мы всегда очень мирно жили с местными жителями Рейтса, а мою мать они положительно обожали. Все они ждут нашего приезда и открытия дома и… и всего прочего… — тут Тристрам снова умолк, так как у него пересохло в горле — он вспомнил свои мечты, когда перед свадьбой сидел в обшитой высокими дубовыми панелями комнате и смотрел на старые доспехи Гвискардов. Теперь действительность насмешливо смотрела ему в лицо.

Зара сжала руки, и если бы он взглянул на нее в этот момент, то увидел бы в ее глазах любовь и тоску, которая погасила их блеск.

Но Тристрам не взглянул; он овладел своим волнением и продолжал спокойным тоном:

— Я прошу вас только об одном — чтобы вы взяли на себя роль в этой комедии: были нарядно одеты, улыбались и делали вид, что все это доставляет вам удовольствие; а если мне необходимо будет взять вас за руку и даже поцеловать, то чтобы вы не хмурились и не думали, что я делаю это по собственному желанию. Я знаю, что вы так же горды, как и я, поэтому надеюсь, что вы не откажете мне в моей просьбе.

Теперь Тристрам взглянул на Зару, но она, чувствуя буквально душевную агонию, низко опустила голову. Так, значит, если он возьмет ее за руку и поцелует, это будет не по собственному желанию! Вот то главное, что дошло до ее женского сердца и поразило его, как кинжалом!

— Вы можете рассчитывать на меня, — ответила Зара так тихо, что он едва расслышал ее слова; но затем она гордо подняла голову и глядя прямо перед собой, сказала уже громче: — Я сделаю все, что вы пожелаете и что сделала бы на моем месте ваша мать. Я не слабонервна, как вы знаете, и, как вы сказали, так же горда, как и вы.

Тристрам, не осмелившись взглянуть на нее, направился к двери, но все-таки обернулся и сказал:

— Благодарю вас и прошу верить, что если возникнут такие ситуации, что вам будет казаться, будто они устроены нарочно, чтобы сблизить нас, как если бы мы действительно были мужем и женой, то я в этом нисколько не буду виноват. Вы можете рассчитывать на то, что я сделаю все, что возможно, чтобы облегчить вам всю эту процедуру, и когда она кончится, мы обсудим, как нам жить дальше.

И хотя Заре страстно хотелось громко закричать: «Я люблю вас, я люблю вас! Вернитесь ко мне и бейте меня, если хотите, но только не будьте таким холодным и равнодушным!», она не сказала ни слова — железная привычка, выработанная всей ее жизнью, удержала ее, и Тристрам вышел из комнаты.

Когда дверь за ним закрылась, Зара не могла дольше сдерживаться и, забыв о том, что может войти горничная и что скоро нужно идти к обеду, бросилась на медвежью шкуру, разостланную перед камином, и отчаянно разрыдалась. Но долго предаваться отчаянию она не могла — в следующий же миг она вспомнила о своих обязанностях перед обществом и, проклиная судьбу, цивилизацию, обычаи и всю жизнь, поднялась с пола и принялась уничтожать следы слез. Даже поплакать нельзя вволю, так как все время приходилось играть роль! Обмыв глаза холодной водой и подышав свежим воздухом у открытого окна, Зара несколько успокоилась, и когда раздался гонг, призывающий к обеду, и в комнату вошла ее горничная, могло показаться только, что у нее болела голова.