Самые разнообразные чувства наполняли сердце молодой леди Танкред, когда они приблизились к парку, неподалеку от ворот которого расположилась деревня. Так вот, значит, где был дом ее лорда и идола ее души и куда они должны были въехать, держась за руки и с переполненными любовью сердцами. Увы! Сейчас ее собственное сердце было полно только горечи и боли…

Под радостные возгласы местных жителей новобрачные проехали триумфальную арку, украшенную зеленью и флагами, на которых пестрели надписи: «Да здравствуют лорд и леди Танкред» и «Благослови, Боже, новобрачных», и Тристрам, взяв Зару за руку, поднял ее и, обняв за талию, держал так некоторое время, весело размахивая шляпой и отвечая на приветствия народа.

— Друзья мои, — говорил он, — леди Танкред и я сердечно благодарим вас за ваши добрые пожелания и за ваши приветствия!

Но когда они затем сели и автомобиль двинулся дальше, лицо Тристрама снова стало суровым, и он отодвинулся в угол.

У следующей арки повторилась та же история, только в более грандиозных размерах, потому что здесь были фермеры-охотники, с которыми Тристрам всегда очень дружил. Все они были верхом на лошадях, и приветствиям и маханию платками не было конца. Затем вся кавалькада двинулась за ними и провожала до самых ворот замка.

Здесь их поджидали дети, старухи из богадельни в своих красных плащах и черных чепцах, и на молодых супругов снова посыпались приветствия и пожелания счастья, а одна старая женщина срывающимся голосом прокричала: «Дай Бог прекрасной леди много маленьких лордов и леди!». Эта шутка всем очень понравилась, снова посыпались радостные приветствия и восклицания, а Тристрам, державший свою жену за руку, вдруг выпустил ее, словно обжегся, но затем опомнился и снова взял ее руку. Когда они, наконец, подъехали к парадному крыльцу, на котором выстроились рядами все слуги дома, оба были бледны как смерть.

Тристрам, отличный хозяин, прекрасно знал, чем и как нужно распорядиться. Когда они подъехали, вперед выступила величественная экономка в черном шелковом платье и от имени всех подвластных ей слуг и своего собственного приветствовала новую госпожу и поднесла ей букет белых роз.

— Мы подносим вам белые розы, потому что его светлость сказал нам, что миледи прекрасна, как белая роза!

На глазах у Зары показались слезы и голос ее задрожал, когда она стала благодарить слуг и пыталась им улыбнуться.

«Молодая леди была совсем растрогана, — говорили они потом друг другу, — и в этом нет ничего удивительного. Всякая другая на ее месте тоже сходила бы с ума по его светлости, это же так понятно!»

«Как они все его любят, — думала в это время Зара, — он сказал им, что я прекрасна, как белая роза. Значит, он так чувствовал, а я отшвырнула его чувство, и теперь он смотрит на меня только с ненавистью и презрением».

Но вот Тристрам снова взял Зару под руку и повел ее по длинному коридору в великолепный зал, из которого величественная лестница вела вверх, на галерею.

— Я приготовила для вашей светлости парадные комнаты, потому что не знала, какие комнаты вы изволите выбрать для себя, — сказала экономка, обращаясь к Заре. — Здесь есть будуар, спальня, ванная и комната его светлости, и я надеюсь, что миледи они так же понравятся, как нравятся всем нам, старым слугам этого дома.

И Зара взяла себя в руки и произнесла небольшую речь. Когда они затем вошли в огромную спальню с окнами, выходящими во французский сад, которая была отделана с совершеннейшим вкусом и расписана знаменитыми художниками — братьями Адам, Тристрам галантно поклонился и, поцеловав руку Зары, сказал:

— Я буду ждать вас в будуаре, пока миссис Энглин будет показывать вам туалетный прибор из золота, подаренный Людовиком XIV одной из наших прабабушек. Все леди Танкред пользуются этим прибором, когда живут в Рейтсе. Надеюсь, что щетки не покажутся вам слишком жесткими, — прибавил он со смехом и вышел из комнаты.

А Зара, подавленная всей этой торжественностью, пышностью, красотой и традициями, чувствующимися здесь во всем, села на диван, пытаясь разобраться в своих ощущениях. Сейчас она ненавидела себя всей душой из-за того, что в своем непростительном невежестве оскорбила благородного человека, которому принадлежала вся эта роскошь. И она могла думать, что он женился на ней из-за денег ее дяди! Как он должен был любить ее с первого же мгновения, чтобы захотеть одарить ее всем, что ему принадлежало… Сердце Зары разрывалось от мучительной боли — ведь раскаяние никогда не бывает так горько, как тогда, когда человек сознает, что во всем виноват сам.

Зара вошла в будуар, где Тристрам стоял у окна с миссис Энглин, и когда та оставила их вдвоем, робко сказала, что ей все здесь очень нравится.

— Да, все это довольно красиво, — сухо ответил он и затем прибавил: — Сейчас мы должны будем сойти вниз и присутствовать на этом мучительном завтраке. Зал огромный и весь из камня, вам может быть холодно, поэтому я советую вам захватить с собой боа. Сейчас я принесу его вам, — прибавил он и, выйдя в соседнюю комнату, тотчас же вернулся обратно, неся боа, которое набросил на плечи Зары с таким равнодушным видом, как будто и она была из камня. И гордость Зары снова была уязвлена, хотя она отлично сознавала, что на его месте сама поступила бы точно так же. Тем не менее смиренное выражение ее лица уступило прежнему надменному, и она пошла рядом со своим мужем с гордо поднятой головой к большому восторгу миссис Энглин, которая видела, как они спускались с лестницы.

«У нее такой же высокомерный вид, как у нашей старой леди Танкред, — думала она. — Только интересно знать, нравится ли это его светлости?»

Большой пиршественный зал с великолепным каменным камином был построен еще при Генрихе IV. Галерея с дубовой решеткой была пристроена двумя столетиями позже. В зале стояли два кресла под балдахинами. Столы были накрыты по обеим сторонам этих кресел, а также перед ними. Новобрачные сели в эти огромные дубовые резные кресла; на спинке одного из них красовалась надпись «Лорд», на спинке другого — «Леди». По бокам сели главный арендатор и его жена. За столом прислуживали лакеи в напудренных париках.

Каждый раз, когда за столом случались какие-нибудь комические инциденты, Заре хотелось взглянуть на Тристрама и засмеяться. Но он держал себя холодно и спокойно и только иногда, когда этого требовало настроение момента, отпускал остроумные замечания.

Но вот начались спичи, и для Зары наступило самое тяжелое испытание.

Главный арендатор, предложив тост за здоровье молодоженов, говорил затем так много приятного, что для Зары стало совершенно очевидно, что все эти люди очень любят ее мужа, и она с каждой минутой все больше негодовала на себя. Как в этом спиче, так и во всех прочих ее самое всегда соединяли с Тристрамом, и эти добродетельные намеки уязвляли ее больше всего.

Затем Тристрам встал и от своего и ее имени произнес прекрасный спич. Он говорил, что приехал сюда и привез с собой прекрасную леди, чтобы жить среди них, и повернувшись к Заре, он взял ее руку и поцеловал. Затем он сказал, что всегда считал свои и их интересы общими и смотрел на них, как на своих друзей, и что они с леди Танкред будут и впредь заботиться об их благополучии. Речь его приветствовали аплодисментами, и все, весело разговаривая, снова уселись за стол.

Затем на дальнем конце стола встал старый, сморщенный, как печеное яблоко, фермер и, шамкая беззубым ртом, долго рассказывал, что он родился здесь и вырос, точно так же как и все его предки, но, и он готов в этом поклясться, никто из них никогда не видел более прекрасной госпожи, чем та, которую они приветствуют сейчас. Старик предложил тост за здоровье ее светлости и выразил надежду, что вскоре их пригласят на еще более роскошный пир, который будет устроен в честь рождения сына и наследника Танкредов.

Слушая это буколическое остроумие и благие пожелания, Тристрам бледнел и кусал губы, а его молодая жена вся вспыхивала, так что, в конце концов, цветом лица стала походить на красные розы, стоявшие на столе перед ней.

Бесконечный завтрак наконец окончился и после бесчисленных рукопожатий и приветствий, подогретых портвейном и шампанским, молодые супруги в сопровождении главного арендатора и немногих избранных отправились говорить и выслушивать подобные же речи в палатку мелких арендаторов. Здесь пожелания были еще более откровенны, и Зара заметила, что каждый раз, когда Тристрам слышал их, в его глазах появлялась саркастическая усмешка. Было уже около пяти часов, когда измученные молодые супруги удалились в будуар пить чай, и для Зары наступил удобный случай сделать свое признание.

Когда они с чувством облегчения опустились в кресла перед камином, Тристрам, проведя рукой по лбу, сказал:

— Боже, что за жестокая насмешка вся эта комедия! А ведь это только начало! Я боюсь, что вы очень устанете, так что вам лучше пойти сейчас отдохнуть до обеда, а к обеду, пожалуйста, наденьте самое роскошное свое платье и самые лучшие драгоценности.

— Хорошо, — рассеянно ответила Зара и стала наливать чай, а Тристрам сидел, смотрел в огонь, и его красивое лицо носило явные признаки утомления и разочарования.

Его огорчало решительно все. Он вспомнил, с каким удовольствием делал все улучшения в Рейтсе, надеясь угодить Заре, и теперь, когда он снова смотрел на дело своих рук, оно кололо и уязвляло его сердце.

Зара молча подала ему чашку чая, но затем молчание стало для нее невыносимым.

— Тристрам, — произнесла она как только могла спокойно, но он при звуке своего имени вздрогнул и внимательно посмотрел на нее: ведь она впервые назвала его по имени!

Зара опустила голову и, конвульсивно сжав руки, стала говорить, едва сдерживая волнение.

— Я хочу сказать вам кое-что и попросить у вас прощения. Я узнала наконец истину, а именно — что вы женились на мне не из-за денег моего дяди. Теперь я знаю, как все произошло, и мне очень стыдно вспоминать, какие жестокие слова я говорила вам; но тогда я думала, что вы согласились на этот брак даже не видя меня, и это меня страшно возмущало. Мне очень жаль, что я оскорбила вас, так как теперь я знаю, что вы истинный джентльмен.

Его лицо, просветлевшее было при ее первых словах, хмурилось по мере того, как она продолжала свою речь, и сердце его наполнялось жгучей болью. Итак, она теперь знала истину, но все же не любила его, потому что ни словом не высказала сожаления, что назвала его животным и ударила по лицу. Воспоминание об этом точно стегнуло Тристрама кнутом, и он вскочил на ноги, с новой силой почувствовав оскорбление.

Поставив на камин чашку с чаем, к которому так и не дотронулся, он хрипло сказал:

— Я женился на вас потому, что любил вас, но мне никогда еще не приходилось так горько раскаиваться, как сейчас.

Он повернулся и медленно вышел из комнаты. А Зара, оставшись одна, почувствовала себя совершенно уничтоженной.