Сады в Рейтсе были действительно замечательны. Красота местоположения и забота многочисленных поколений сделали свое дело, и теперь эти сады представляли собой безупречное произведение истинного искусства. Владельцы Рейтса, вместо того чтобы изменять сады, устроенные предыдущими владельцами, насаждали рядом с ними новые сады, соответствующие вкусам своей эпохи и собственному вкусу. В результате английский сад, засаженный розами, и подстриженный голландский сад времен Вильгельма и Марии процветали рядом с итальянским и французским садами.

Однако ноябрь — плохое время, чтобы судить о красоте садов, а Тристраму очень хотелось, чтобы они понравились Заре. Он мечтал, чтобы хоть солнце выглянуло, когда он поведет Зару осматривать их. В одиннадцать часов Зара сошла вниз, и Тристрам, поджидая ее внизу лестницы, видел, как она сходила, и любовался ею. Она понимала, как нужно одеться для данного случая: на ней были короткая шерстяная юбка, каракулевый жакет и шапочка, в руках — большая муфта. Чтобы Зара не заметила, что он любуется ею, Тристрам холодно сказал:

— Сегодня дурная погода, поэтому вы получите неверное представление о садах, на самом же деле летом они чрезвычайно красивы.

— Я в этом не сомневаюсь, — тихо отозвалась Зара, но больше не нашла что сказать, и они молча пошли по двору и, пройдя сводчатые ворота, вышли в сад.

Это был французский сад, разбитый по желанию той прабабушки-француженки, с которой был дружен Людовик XIV. Следы ее влияния, как позднее узнала Зара, чувствовались и повсюду в доме. Французский сад, в котором они находились, являл собой прекрасное зрелище даже в ноябре. Своим общим видом он напоминал сады Версаля, и из него открывалась обширная панорама окрестностей.

— Как красиво! — проговорила Зара, у которой перехватило дыхание от восторга. — И как, должно быть, приятно сознавать, что все ваши предки жили здесь и создали всю эту красоту! Я понимаю, что вы можете очень гордиться делом их рук.

Это была первая длинная речь, которую Тристрам слышал от Зары, и он изумленно взглянул на нее, но, вспомнив решение, к которому пришел в предыдущую ночь, решил не поддаваться очарованию и отозвался безразличным, холодным тоном:

— Да, конечно, могу гордиться, только это не слишком трогает меня, с возрастом становишься циником.

И он стал невозмутимо давать объяснения, рассказывая, когда и кем были посажены сады, каковы они в разные времена года, и так как все это говорилось тоном скучающего хозяина, настроение Зары мало-помалу падало, и ей трудно было выполнить свое намерение относиться к Тристраму мягко и участливо, ответы ее снова стали односложными. Но вот они подошли к оранжерее, и Тристрам представил Заре главного садовника. Здесь ей пришлось восхищаться всем, что она видела, и отведать винограда. Тристрам снова вошел в роль и весело разговаривал и шутил с садовником.

Из оранжереи они по подстриженной аллее дошли до других ворот, которые вели в самую старую часть поместья, и тут Зара увидела итальянский сад. Осматривая сады, Зара мысленно сравнивала их с теми изображениями, которые она видела в «Деревенской жизни», но с трудом узнавала их. Когда же она увидела итальянский цветник, то узнала его мгновенно, и сердце ее сдавило, точно клещами, — она вспомнила о Мирко и о последнем свидании с ним. А Тристрам с удивлением смотрел на нее, не понимая, почему на ее лице вдруг отразилось страдание. Зара даже отшатнулась, как будто увидела какое-то страшное видение. В чем же дело? И злой дух сомнения, все время витавший где-то поблизости, шепнул Тристраму: «Ведь это итальянский сад, и он, вероятно, напомнил ей сады, которые она видела раньше. Возможно тот мужчина, что стоял под ее окном, — итальянец, этого достаточно для такого случая» И вместо того, чтобы растрогаться видом ее страдания, Тристрам почти грубо сказал:

— Этот сад, по-видимому, вызвал у вас дурные воспоминания, поэтому пройдем через него поскорее и отправимся домой.

Губы Зары задрожали, а Тристрам, увидев, что его слова попали в цель, почувствовал злую радость и в то же время еще больше рассердился. Ему хотелось еще как-нибудь уязвить ее — ведь ревность и ангела превращает в дьявола! Они шли быстро, в полном молчании, и страх все более овладевал Зарой: она боялась увидеть Пана, играющего на свирели. Но вот они спустились по каменным ступеням и уже издали Зара действительно увидела статую Пана, стоявшую к ним спиной.

Тогда Зара забыла Тристрама, забыла свою страстную любовь к нему, забыла даже, что она не одна. Перед ее взором ожила маленькая, жалкая фигурка ее брата, освещенная отблеском камина, он указывал пальцем на фигуру Пана и своим детским голоском говорил: «Смотри, Шеризетта, он тоже не похож на других людей, и он тоже играет. Когда я буду с мамой, а ты будешь гулять по этому саду, вспомни обо мне и представь себе, что это я!».

Тристрам, наблюдавший за Зарой, увидел, что лицо ее вдруг побледнело, а в больших темных глазах показались слезы. Как она, должно быть, любила этого человека! И в бешенстве он молча шел рядом с ней, пока они не подошли к самой статуе, стоявшей в центре большой клумбы в форме звезды.

Тут Тристрам вдруг заметил, что свирель Пана отбита и валяется на земле, и с досадой воскликнул:

— Ну вот! Кто это мог сделать?

А Зара, увидев разбитую свирель, жалобно вскрикнула и, опустившись на каменную скамью, зарыдала. Это показалось ей дурным предзнаменованием: раз инструмент Пана уничтожен, значит, и Мирко не будет больше играть.

Тристрам был поражен. Он не знал, что и делать. Какова бы ни была причина ее горя, теперь он почувствовал щемящую жалость — Зара рыдала так горько, как будто сердце ее рвалось на части. А ее терзали угрызения совести: ведь, увлеченная своей любовью, она забыла о своем маленьком брате, который, может быть, в это время был тяжко болен или даже умер. При этой мысли Зара едва не задохнулась от рыданий, и Тристрам, не в силах перенести зрелище такого безутешного горя, с отчаянием воскликнул:

— Зара! Ради Бога, не плачьте так! В чем дело? Может быть, я могу как-нибудь помочь… Зара? — и он подсел к ней, обнял и привлек к себе, полный желания только утешить ее.

Но она вскочила и отбежала в сторону.

— Не трогайте меня, — страстно вскричала она, и в этом движении и восклицании сказалось ее южное происхождение. — Довольно с меня того, что из-за вас, из-за того, что я постоянно думала о вас, я забыла его! Уходите, оставьте меня одну! — и она, как серна, побежала вверх по тропинке и, повернув в аллею, скрылась из вида. Тристрам же как сидел, так и остался сидеть, — он не в состоянии был двинуться с места от изумления.

Когда же способность мыслить возвратилась к нему, он понял, что только что выслушал признание… Значит уже не могло быть и речи о предположениях и подозрениях: Зара сама призналась, что существовал кто-то, кого она должна была любить и кого он заставил ее забыть. И эта последняя мысль внезапно прервала цепь его размышлений. Как понимать ее слова? Он все-таки заставил ее думать о себе? И не этим ли объяснялось загадочное выражение ее лица, которое всегда так притягивало его к себе? Может быть, в ее сердце шла борьба? Но эта утешительная мысль тотчас же перестала радовать его — ведь то обстоятельство, что Зара думает о нем, вовсе не значит, что она его любит.

И предаваясь попеременно то надежде, то чувству самой дикой ревности, Тристрам отправился домой, думая, что ему придется завтракать в полном одиночестве. Но как только раздался звук гонга, Зара медленно вошла в столовую.

За исключением бледности и голубых теней под глазами на ее лице не оставалось больше никаких других признаков пережитого волнения, и держала она себя так, как будто ничего не произошло. В руке у нее было распечатанное письмо, которое она тотчас же передала Тристраму. Письмо было от ее дяди и гласило следующее:

«Дорогая племянница, сообщаю вам счастливую для меня новость, которая, надеюсь, порадует и вас. Леди Этельрида Монтфижет оказала мне честь и приняла мое предложение, и герцог, ее отец, милостиво дал свое согласие на наш брак. Он будет заключен, как только закончатся все необходимые приготовления.
Любящий вас ваш дядя Френсис Маркрут».

Надеюсь, что вы и Тристрам приедете вовремя, чтобы поехать вместе со мной в пятницу вечером на обед в Гластонборн-Хаус, где вы можете поздравить мою дорогую невесту.

Прочтя это письмо, Тристрам воскликнул:

— Вот неожиданность! Но я уверен, что они будут очень счастливы. Этельрида ведь очень милая и добрая девушка!

Зару эти слова очень задели, потому что в них она почувствована осуждение себе.

— Мой дядя всегда все делает с таким расчетом, чтобы получались самые лучшие результаты, — с горечью сказала она, — но иногда он все-таки допускает промахи.

Тристрам заинтересовался ее словами. Теперь и он уже начал понимать, что они с Зарой — только пешки в руках финансиста, и подумал: почему бы ему прямо не спросить Зару, что заставило ее выйти за него замуж?

Поэтому как только слуги оставили их одних, Тристрам спокойно спросил:

— Недавно бы мне сказали, что знаете, почему я женился на вас. Могу ли я спросить вас, почему вы вышли за меня замуж?

Зара судорожно сжала руки. Этот вопрос напомнил ей о маленьком брате, но она не могла сказать правды, потому что дала слово дяде не говорить. В ее глазах появилось выражение душевной боли и она ответила прерывающимся голосом:

— Поверьте мне, что у меня были на то очень, очень серьезные причины, но я еще не могу открыть их вам!

Слуги вошли в комнату, и он не стал спрашивать, почему она не может. Какой, однако, таинственностью она все это облекает! Когда же ему удастся наконец проникнуть в ее тайну? В одном только он был уверен, что Маркрут обо всем этом решительно ничего не знал.

Пока слуги подавали кофе, Зара встала и, сказав, что ей нужно тотчас же ответить дяде, вышла из комнаты. Она хотела избежать дальнейших расспросов Тристрама.