Снова утро. Пью кофе и смотрю отечественный боевик по телевизору. Смотрю и завидую. Как у них все ловко поставлено. Главный герой имеет четыре версии преступления и пятерых подчиненных — мальчиков на побегушках. Пока он, изображая титана мысли, задумчиво скребет затылок, размышляя над очередным ходом, мальчики опрашивают свидетелей, собирают улики, отрабатывают все четыре версии одновременно. У меня, собственно, и версии только две. А мальчиков на побегушках, так и вообще — вовсе нет. Полная самостоятельность. За что хвататься? Пойти в гараж, поинтересоваться запутанной судьбой регистрационного номера с почившего «запорожца» или заняться президентом «ТетраТех» Геннадием Георгиевичем Волобуевым? К тому же вчера, буквально из постели вытащил главный редактор журнала. Срочно нужна статья. Опять клиенты жаждут прославить в веках нечто непродаваемое. Не то компьютер, не то калькулятор «Феликс». Материал необходимо забирать сегодня. А статью отдать завтра. У шахматистов это называется красиво: «цейтнот». Я именую такое состояние значительно проще и простоязычнее: запарка.

Вопрос с планами на день решается элементарно: кидаю монетку. Новенький рубль несколько секунд трепыхается в воздухе, сопротивляясь силе тяжести, и падает решкой вверх. Еще бы вспомнить, что я загадал на «решку». Отсутствие мыслей всегда приводит к силовому решению. Это аксиома. Мне почему-то кажется, что посещение гаражного кооператива требует меньшей предварительной подготовки. Мои вчерашние благие намерения о тщательной проработке деталей следственных мероприятий, так и остались намерениями. В связи с чем, «решке» присваивается гаражная версия.

Кооператив «Роща» — славное место. Дорога. По одну сторону собственно роща. Настоящая, полноценная роща, в которой растут настоящие, почти дикие деревья. Летом можно собирать ягоду, а по осени — грибы. По правую сторону дороги ровные шеренги капитальных гаражей и кривоватый «шанхай» их металлических собратьев. Одинаково подходящее место для распития пива в мужской компании и исполнения приговоров сибирской триады.

Вагончик сторожа нахожу без особых проблем. Стучу в дверь, одновременно пытаясь выдернуть ботинок из зубов, неведомо откуда возникшей шавки. У собаки пасть маленькая, но цепкая. Либо ее плохо кормят и она не желает выпускать изо рта лакомый кусок, либо ей надоело зимой шляться по морозу босиком и она имеет виды на мою обувь. Я так увлекаюсь процессом стряхивания барбоса, что не сразу замечаю зрителей. Точнее зрителя. В мутное, сто лет не мытое окно сторожки, задумчиво глядит усатая, морщинистая физиономия. Мужичонка, по всему видно, пенсионер со стажем, не торопиться открывать дверь. Ему любопытно, что с моей ноги соскочит раньше: собака или ботинок.

— Не отстанешь — Брыську позову! — Говорю собаке сердито. Это страшная угроза. Мой кот имеет одну, но пламенную страсть: обожает гонять собак. Без учета их габаритов и весовой категории. Втыкает когти в нос, висит и орет. У редкого барбоса нервная система выдерживает это испытание.

Пес, растопырив лапы и уши сосредоточенно изучает мое лицо маленькими черными глазками и начинает жалобно скулить. Наконец до меня доходит: парень просто подавился большим куском. То есть мной. Ботинок заклинил челюсть и бедняга не может меня отпустить, несмотря на горячее желание сделать это.

Сдвигаю жадину вдоль подошвы к пятке и едва успеваю выдернуть из пасти пальцы. Коротко щелкнув зубами, опозоренный агрессор ретируется под вагончик. Вот и все, а я, глупый, барбоса Брыськой пугал.

Сторож разочарованно отворяет дверь:

— Тебе чего? — создается впечатление, что с собакой на ноге я его больше устраивал.

— Я журналист из «Вечерки». — Нахально вру пожилому человеку. Как нехорошо… — Если позволите, я войду.

— Да уж заходи, коли пришел. — В сторожке тепло. Раскаленный до красна «козел», весело сжигает членские взносы владельцев гаражей. Колесико электрического счетчика наматывает круги со скоростью болида Формулы1. Сажусь на колченогий стул. Дед важно располагается за старым, дохрущевским письменным столом.

— Вы уже слышали о новом постановлении Мэрии?

— Это что, горисполком, что ли?

— Вроде того. — Я не вдаюсь в подробности. Мне это ни к чему.

— Нет. Стены толстые. Ничего не слышу. Телевизора нет. Радио нет. Люди не ходят. Зима. Я здесь кроме собаки вообще ничего не слышу.

— Понимаете, вышло постановление о дополнительном налоге с владельцев гаражей. — Все таки сочинять — это мое призвание. Само собой получается. — У меня задание от редакции: переговорить с председателями крупных гаражных кооперативов, с владельцами гаражей и узнать их мнение по этому вопросу. — Заканчиваю фразу и мысленно облегченно вздыхаю.

— По какому вопросу? — Я рано обрадовался. Дед ничего не понял. Объяснение придется повторить. И, может быть, неоднократно.

— По вопросу нового налога с владельцев гаражей.

— Это не ко мне. — Дед по детски радуется тому, что может помочь журналисту. — Это к председателю.

Тяжелый случай. Прямо скажу: клинический. Я собираю все свое терпение в кулак и прячу кулак в карман.

— Мне председатель и нужен. — Все-таки у меня ангельский характер: кулак в кармане дрожит, но голос ровный и доброжелательный. Пока.

— Так нет его. — Старик разводит руками, как будто можно не заметить председателя в вагончике, где кроме дивана и стола, только стул, на котором я сижу.

— Сам вижу, что нет. — Я еще крепче сжимаю кулак. — Но адрес его есть? Телефон, по которому можно с ним поговорить, есть?

— Это — пожалуйста. — Сторож достает с самодельной полочки, лоснящийся от машинного масла гроссбух. — Это мы сейчас поглядим. Здесь все адреса и телефоны записаны. — Он слюнявит толстый короткий палец и начинает насиловать листы, безбожно сминая их и размазывая грязь по бумаге. — На, читай.

Толстый. Почти окаменевший ноготь сторожа прочно удерживает нужную строчку. Читаю. Все по уму. Номер гаража, фамилия владельца, адрес, телефон. У председателя гараж № 146! Если это не удача, то я не Андрей Петров. Быстро переписываю строчку под № 147.

— Спасибо вам огромное. — Жму руку сторожу. — Вы оказали неоценимую услугу читателям «Вечерки». Непременно в статье отмечу ваши заслуги в деле защиты прав автовладельцев от произвола чиновников.

— Чего? — Сторож такую длинную фразу переварить просто не способен. Я уже выхожу, когда он спохватывается и вдогон кричит:

— Эй, слышишь, корреспондент! Ты про налоги спрашивал. Так вот: налогов твоих нам не надо. Подоходный, за бездетность и все. Хана. Ничего больше платить не стану.

— Замечательно. Полностью присоединяюсь к предыдущему оратору. — На улице меня поджидает давешний кобелек. Он черными глазами-пуговками с ненавистью оглядывает мой ботинок и, тяжело вздохнув, заползает под вагончик.

Гараж № 147 открыт. Положительно, в такой удачный день стоит купить лотерейный билет. Феррари мне обеспечен. Ну, не Феррари, так «Жигули» наверняка.

Я рассуждал о Феррари и рысью несся к распахнутым створкам гаража. Это было пять секунд назад. Сейчас я уже о Феррари не рассуждаю и несусь не рысью, а галопом. Что в переводе на русский язык означает: очень быстро. Причем в совершенно противоположную сторону. И молю Бога, что бы те парни в гараже, меня не заметили.

— Эй, пацан, постой-ка. — Вряд ли это не ко мне. Бог снова переметнулся на сторону противника. Почему он слишком часто старается помочь моим врагам, ущемляя мои права и интересы? Почему? Чем я заслужил такой несправедливый, односторонний подход? Я не очень рассчитывал найти в гараже № 147 останки белого «запорожца», но еще меньше хотел встретить, компанию, изуродовавшую мое, некогда симпатичное, лицо. И, надо же, встретил именно их — Стой, тебе говорят. — Чего надрываются? Куда я денусь? Передо мной ворота гаража, справа ворота гаража, слева, то же самое. Поразительно однообразный пейзаж. И называется этот пейзаж: тупик. А в тупике я — потенциальный трупик. Медленно оборачиваюсь. Они идут не торопясь. Знают о моем бедственном положении. «Интеллигент» — посередке, два квадратных «джипика» — по краям.

Смотрю на серое низкое небо и понимаю, как мне не оно мне нравится. Я люблю небо в любом его состоянии. Даже во время слякотных осенних дождей. И не желаю с ним расставаться ни на время, ни навсегда.

— Глядите-ка, мы, кажется знакомы? — Это «интеллигент». «Джипики» ухмыляются молча. Да и о чем говорить. Все и так ясно. Не к добру я помянул сибирскую триаду. Она, как нечистая сила, легка на помине.

— Каким ветром в наши края? — Все-таки, «интеллигент» до неприличия настойчивый. «Каким ветром»? Никаким. По глупости. Теперь я это отчетливо понимаю.

— Гулял и забрел. А что, нельзя? — Взял на себя инициативу язык. Если выкарабкаюсь сегодня, обязательно вырву этого выскочку. Положу в холодильник в морозилку. Пусть там с сардельками разговаривает.

— Почему нельзя? Очень даже можно. Считай себя почетным гостем нашего гаража. Ты ведь, кажется, хотел посмотреть, что мы в нем храним?

Я изо всех сил сжимаю челюсти, но язык ухитряется сквозь зубы выдать:

— Отчего бы ни посмотреть, коли экскурсия бесплатная… — Пацаны быстро перестраиваются. Теперь в центре композиции вышагиваю я. Чуть впереди — главарь, по бокам здоровячки с кулаками 45-го размера. Этот размер мне до смерти не забыть. Жаль, что память испытывать осталось недолго.

— Я думал, что мы твое любопытство вылечили. Ошибся. Придется повторить курс и увеличить дозу. — Философствует впереди наш командир. Он не знает, что я сторонник гомеопатии. Надо бы проинформировать.

— Может стоить изменить методику? — С наивным видом спрашиваю у философа от бандитизма. — Скажем, попытаемся заняться гомеопатией?

— А это мысль. — Неожиданно подхватывает мою идею «интеллигент». -Часто, долго, но понемногу. Мне нравиться. Рациональное зерно присутствует.

— Лучше: часто, много и от души, на х…! — Вступает в дискуссию правый «джиппик». В рядах противника нет единогласия. Это единственный приятный момент в нашей экскурсии.

Меня впихивают в полутемный гараж. Мерседеса в нем нет. Есть микроавтобус Toyota. Наверное, именно на нем перевозят мебель. Интересно: они мой выпотрошенный труп повезут в шкафу или в серванте?

Один из качков садиться за руль. Мотор, несмотря на морозец, схватывает легко. Другой качок прижимает меня к стенке гаража и держит в сплющенном состоянии, до тех пор, пока в помещении от Toyota ни остается только сладковатые выхлопные газы. Двери гаража закрывают, зато открывают крышку смотровой ямы.

— Лезь. — Я раздумываю как поступить. «Джипик» нежно прижимавший меня к стене, устает ждать и пинком подсказывает мне правильное решение. На этом мое путешествие в преисподнюю не заканчивается. Успеваю только подняться с четверенек, как кто-то, шумно отдуваясь и покряхтывая, спрыгивает следом. Не могут эти парни и минуты прожить без Андрея Петрова. Как тут не зазнаться?

Испытать очередной приступ мании величия мне не удается. Пол под ногами неожиданно проваливается и я лечу в черную вонючую пропасть погреба. Судя по запаху, картошку сюда засыпали года два назад и с тех пор ее судьбой не интересовались. Меня тоже приговорили к двухлетнему заключению?

— Посиди, дружок. За жизнь подумай. Вернемся — займемся твоим лечением. — Доносится сверху хрипловатый баритон. — Значит, говоришь, гомеопатия?

— Эй, мужики, а где обед? Компот, черная икра, ананасы? — Пытаюсь из недр земли докричаться до совести своих тюремщиков.

— Под ногами покопайся. Там тебе и компот, и черная икра, и ананасы, и шампанское.

— Хорошо пошаришь, может бабу найдешь!

Качок, он и есть качок. Грубость выражений и скудность ума. Такое не поддается ни лечению, ни перевоспитанию.

Крышка погреба закрывается, щелкает замок. Слышу, как пацаны долго возятся с воротами. Наверное, снег попал в пазы створок и не дает воротам закрыться. Возня над головой прекращается и наступает бесконечная, пустая тишина.

* * *

Чем жизнь отличается от приключенческого романа? В основном, отсутствием Happy end'а. В романе, глаза героя, попавшего в мою ситуацию постепенно привыкают к темноте и он находит подземный ход. К моменту возвращения злых, неугомонных бандитов, в страшной темнице вместо узника остается только запах дорогого мужского одеколона и небрежный привет на стене. Что-нибудь вроде: «Ушел на базу. И не ждите…»

У меня то ли глаза не те, то ли темнота не правильная, то ли темница построена по спецзаказу второпях. Только никакого подземного хода я не нахожу. Кругом одна гнилая проросшая картошка. Интерьер унизительный, отвратительный, а главное, не соответствующий никаким санитарным нормам.

Я хожу по кругу вдоль плесневелых стен. Под ногами хлюпает вонючая жижа. Над головой зияет труба лаза. Ни лестницы, ни идей, ни противогаза. В этой квартирке я не помру с голоду. До голодной смерти мне не дожить. Я задохнусь в зловонье. Не то, что бы с детства Андрей Петров мечтал умереть как-нибудь иначе. Признаюсь честно: я вообще мечтал жить вечно. Но такой смерти и врагу не пожелаешь.

Нужно что-то делать. Кстати, умирать мне просто нельзя. Дома кот некормленый. Безответственно отдать концы, не позаботившись о единственном существе, терпевшем меня все последние годы. Кроме того, в больнице меня ждет брат с переломанными костями и красавица со строгим серым взглядом по имени Катя. Екатерина Владимировна ни за что не простит мне смерти до первого свидания. Ура! Наконец найден достойный повод для борьбы за дальнейшее существование.

Делаю еще один круг вдоль стен. На сей раз я уже не просто хожу, страдая о загубленной жизни. Я ищу способ загубленную жизнь спасти. Мозги начинают пробивать дурман картофельных испарений.

Две стены погреба, идущие вдоль гаража, выложены кирпичом. На две короткие поперечные стены кирпича не хватило. Голимый суглинок. Будь у меня в запасе не пара часов, а пара недель, стоило попробовать прорыть ход. Исправить прокол проектировщика моей темницы. Но двух недель у меня нет. Да их в такой атмосфере и не прожить. А вот если попробовать выломать из стены торцовые кирпичи и сложить их у горловины лаза, то, возможно, удастся дотянуться до крышки погреба. Вряд ли при такой сырости крышка сохранила неприступную твердость.

Идея мне нравиться на столько, что я, не задумываясь, приступаю к ее осуществлению. За каких-то пол часа успеваю: нащупать самый шаткий, на мой взгляд, кирпич, отвоевать его влажный и скользкий торец у плотного суглинка, и, даже, слегка раскачать. Следующие пол часа занимает неравная борьба. Кирпич, как молочный зуб качается, но не поддается. Я качаюсь, но не сдаюсь.

Бороться с кирпичом в условиях острой нехватки кислорода, удовольствие сомнительное. Мой организм долго терпит это издевательство, но в конечном итоге говорит: «Баста».

Прихожу в себя от скрежета ворот. Бой проигран. Выбраться из ловушки до возвращения стражи не удалось. Но сдаваться без боя, позволить просто так превратить себя в подопытного кролика в руках юных друзей Фреди Крюгера, тоже не хочется. Я с утроенной энергией дергаю кирпич на себя. С кирпичом в руках можно считать себя человеком вооруженным. Если булыжник — оружие пролетария, то кирпич-оружие интеллигента.

Наверху коротко клацнул под тяжестью колес металлический порожек ворот. Кирпич поддается. Из-под него вываливается лепешка закаменевшего раствора и падает в жижу у моих ног. Я, вместе с кирпичом, подчиняясь силе инерции, лечу назад. Ободранные пальцы крепко сжимают шершавые грани.

Кладка начинает рассыпаться, как карточный домик. Перекрытие погреба съезжает в гнилую картошку. За перекрытием обрушивается грунт и я оказываюсь лицом к лицу со своими похитителями. Их физиономии, приплюснутые к ветровому стеклу микроавтобуса, выглядят слегка растерянно и совсем не героически. Скажу проще: три глупых рожи за триплексом. Даже у интеллигента челюсть отвисла вниз и немного набок. Поскольку машина так же устроилась в яме мордой вниз, завалившись на левый бок.

Стучу в ветровое стекло:

— Эй, космонавты, как самочувствие? — мой выпад не следствие природной отваги или быстрой оценки ситуации. Нет. Если честно, я перетрусил не меньше хозяев гаража. По всем правилам меня должно было завалить грунтом и приплюснуть машиной. Чудо, что отлетев от стены я оказался прямо под коробом лаза в погреб. Именно он меня и спас. Но языку снова захотелось выпендриться. Честно говоря, произведенной диверсией я сам напуган не меньше «космонавтов» — Десять секунд полет нормальный?

Выползаю на свет Божий. Выгляжу и пахну специфически. На свидание к Екатерине Владимировне в таком виде отправляться нельзя. Ладно, что можно — снежком очищу. Отвлекаюсь от брюк и рук. У ворот гаража стоят, как стражи с одно стороны старик-сторож, с другой — кобелек ботинкоглотатель. У обоих вид крайне задумчивый.

— Слушай, корреспондент, за что ты их так. — Интересуется дед.

— Причем здесь я? — Спрашиваю и сам же отвечаю. — Не причем. Перебирал себе мирно картошку, а они прямо в погреб въехали. Разве можно так гонять? Лихачи, что с них возьмешь…

Собака чешет задней лапой за ухом, с опаской глядит на мой ботинок и, оставляя на свежем снегу красивую канву отпечатков, трусит к своему убежищу. Под вагончиком, все же, спокойнее.

Я бы тоже куда-нибудь убежал. Может быть даже под вагончик. Не спокойно мне, почему-то рядом с этим гаражом. Вспомнив о «лихачах — космонавтах», оборачиваюсь на торчащий из ямы зад микроавтобуса. Боковая дверка салона при падении оторвалась. Из машины вывалились блестящие загогулины запчастей. Зачем-то прихватываю из кучи деталей яркий рыжий подфарник и, по возможности быстро, покидаю место трагической аварии. Никогда не думал, что кроме мании величия болен еще и клептоманией.

* * *

К заказчику я не попал. Статью не написал. К тому моменту, когда запах сгнившего картофеля, окончательно расстался с моим многострадальным телом, идти куда-либо было поздно. Часов в шесть зазвонил телефон. Красный, стерильный и довольный я выныриваю из горячей ванны, заворачиваюсь в махровое полотенце и отправляюсь унимать горластый прибор. Брыське мой костюм римского патриция приходится по вкусу. Он великолепно проводит время, сопровождая меня через коридор в комнату. За кого кот принимает болтающийся кончик полотенца, я не знаю, но охота ведется по всем правилам. Меня постоянно обходят стыла. Затем, скрываясь за углами и мебелью, преследуют на мягких, беззвучных лапах. За этой увлекательной увертюрой следует быстрый прыжок и сползающую тогу я ловлю на коленях.

— Ало? — нужно будет на досуге придумать какое-нибудь не стандартное начало для телефонных переговоров.

— Ну, ты и козел! — Тот же хриплый баритон. Вот прекрасный образец нестандартного начала разговора. Нужно будет попробовать на главном редакторе. Интересно понаблюдать за его реакцией на подобное приветствие. Я живо представляю интеллигентное лицо главного, после такого начала, но концовка фразы, долетевшая из трубки, заставляет забыть о главном и подумать о себе. — Ты труп!

— Я труп или козел? Или я труп козла? А может быть я козел трупа. — Партнер по переговорам молчит, пытаясь разобраться в той ерунде, которую я ему наговорил. Мой язык метет, как помело, однако серьезность намерений предводителя колонны «джипиков» у меня уже не вызывает сомнений. — Прошу разобраться и перезвонить. — Кладу трубку. Пусть переварит. Может быть, решит, что такого идиота как я, стоит оставить в покое. Но настырный баритон долго раздумывать не намерен. Телефон почти сразу оглашает комнату паническим воплем. На ближайший гонорар куплю новый аппарат. С мягкой, приятной трелью и определителем номера. А этого крикуна спрячу в кладовку: пусть полежит в темноте, поразмышляет о своем поведении. Телефон делает глубокий вдох и выдает еще один вопль, такой же мощный и противный. Попробовать, что ли нестандартное начало на авторе? Поднимаю трубку и рычу хриплым баритоном, срывающимся в визгливый фальцет:

— Ну, ты, козел, чего надо? — На другом конце провода растерянное молчание. Я доволен произведенным эффектом.

— Извините, я, кажется, не туда попал… — Мечта осуществилась. Я узнаю голос главного редактора. Душка и живое воплощение воспитанности и деликатности, мой главный редактор, вне сомнения в шоке. Вот реальный пример быстрого исполнения желаний…

Короткие гудки. Я осторожно кладу трубку на место. Брыська укоризненно глядит на меня, потом презрительно отворачивается и, подражая блатным, раскидывает когти веером. Бросает еще один укоризненный взгляд и начинает вылизывать ступню левой задней лапы.

Телефон снова дергается. Срываю трубку, прикладываю ее к уху. Тишина. Мы интимно молчим, стараясь без слов понять: о чем молчат по ту сторону холодной змейки медных проводов. Мой партнер по молчанию не выдерживает первым.

— Все равно сдохнешь. — Говорит хриплый баритон. С удовольствием замечаю, что в его голосе уже нет прежнего пафоса и нахрапистости. То ли мое молчание сбило его боевой настрой, то ли до сих пор не разрешен вопрос взаимосвязи козла, трупа и меня, то ли слишком много энергии потрачено на вытаскивание Тойоты из погреба, а себя из Тойоты. Только концовка предсказания звучит совсем вяло:

— Капец тебе придет. — Я не спорю. Это банально и очевидно: все там будем. Гарантия — сто процентов. С таким даром предвидения не телефонным хулиганством заниматься, а будущее предсказывать. Хороший бизнес можно сделать.

— Когда-нибудь — обязательно. — Соглашаюсь я. В ухо назойливо лезут короткие гудки. Противник начал колебаться. И это замечательно. Если человек изрекает абсолютную истину с такой неуверенностью, значит, этот человек не столь опасен, как казажется.

Не успеваю отойти от телефона, как раздается очередной звонок. Снова беру трубку. Надоела мне эта бесконечная телефонная болтовня. Сколько можно? Не дают человеку одеться после ванны.

— Успокойтесь, я уже умер.

— А как же статья? — Альберт Валентинович поражен мой скоропостижной смертью. — Завтра последний срок. Из «Сервис Центра» сегодня звонили весь день. Мы тебя искали. Нельзя же подводить…

— Извини Альберт Валентинович, не узнал. Я не для издательств умер. Здесь объявилась группа некрофилов. Очень ждут мой кончины. Не хотел их разочаровывать.

— А меня?

— И тебя тоже. Завтра обязательно с «Сервис Центром» созвонюсь и встречусь. После обеда материал будет в редакции.

— Я на тебя надеюсь. — Это у Валентиныча самая жесткая мера воздействия. Почти шантаж.

— Когда я подводил? — Вместо бодрого «никогда», главный задумывается. Наверное, пытается вспомнить конкретную дату. Я решаю, что не стоит напрягать хорошего, занятого человека после окончания рабочего дня, и завершаю разговор дипломатичным:

— До завтра.

Пора и одеться. Нельзя же весь вечер ходить в тоге, изображая из себя Цезаря. Так можно войти в роль и закончишь жизнь в смирительной рубашке под присмотром санитаров с добрыми глазами и сильными руками. Не самый лучший вариант карьеры для неплохого, в общем, журналиста. Но до костюма тройки и галстука с бабочкой мне добраться не удается. Снова тишину квартиры разрывает звонок. На сей раз в дверь. Вот он и пришел, обещанный «капец». Куда сибирская братва так торопится? Неужели нельзя было отложить все до завтра. Или, хотя бы дать человеку возможность одеть штаны?

Забегаю на кухню, вооружаюсь топориком для разделки мяса. Живым я им не дамся. Хоть одного врага, да напугаю. Большего мне добиться вряд ли удастся. С топориком против пистолетов да автоматов не повоюешь. А убивать безоружными не приходят.

Брыська, видно, тоже приготовился к обороне. Спрятался у порога за вешалкой. Сжал свое тело-пружину для последнего смертельного прыжка. Молодец кот. Понимает: вдвоем воевать все же веселее, а из засады нападать — сподручнее. — Кто там? — затаив дыхание, вслушиваюсь в шумы на лестничной клетке. Вместо ответа следует новый звонок. Вообще, воспитанные люди так не поступают. Подобное обращение допускают только почтальоны, энергонадзор и налоговая полиция.

Медленно открываю оба замка, резко распахиваю дверь и отскакиваю в сторону. Почти в тот же момент Брыська взмывает в воздух и сдергивает, таки с меня полотенце окончательно. А я-то думал, что мы партнеры…

— Что, белая горячка? — Сочувственно спрашивает Лида Серова. И я ее не осуждаю: что еще можно подумать об абсолютно голом мужике с топором в руках?

— Да. Горячка. Только не у меня, а у кота. — Брыська волочет свой трофей в комнату, попутно норовя укусить полотенце побольнее. Такой подлости я ему никогда не прощу. Прикрываю топором, срамное место. — Извини, что так вышло…

— Ты, пожалуйста, поосторожнее с колющими и режущими предметами. А то отрежешь ненароком, что-нибудь нужное. — Вдруг начинает переживать Лида. Она последние пол года периодически появляется в моей квартире. Обычно приходит часов в восемь. Писать диплом. Лида домучивает второе высшее образование. Была инженером, а мечтала стать психологом. Теперь осуществляет мечту. Мой компьютер используется в качестве орудия производства дипломной работы. Она приходит, скромно потупив глаза, страшно смущаясь, что не предупредила заранее, жалуется на чрезвычайные обстоятельства. Я киваю, я сочувствую. И поражаюсь только одному: почему процесс работы над дипломом всегда заканчивается в постели? Может быть, это что-то из специфики психологии как отрасли знаний?

— Не подозревала в тебе садо-мазохистских наклонностей. — гостья разглядывает желто-зеленые переливы на моем лице. — Предупредил бы, Андрюша, я бы прихватила плетку и наручники. — «И домкрат» — мысленно добавляю я. Лида — девица примечательная. Обучаясь психологии, она заразилась автоманией в самой тяжелой форме. Бред на автомобильную тематику, как правило, предшествует сексу и завершает его. Ей нужно было родиться мужчиной. На каком этапе прокололись ее родители — неизвестно, только в автомобилях она разбирается на уровне главного инженера автосервиса. А может и лучше.

— А я не мазохист. Это проба макияжа. Пригласили на роль вурдалака в фильм ужасов — Торопливо снимаю с вешалки старый плащик, накидываю не себя, затягиваю пояс потуже. — Еще раз извини. Ты пока разоблачайся, а я пойду смокинг одену. Или, хотя бы брюки.

— А стоит ли? — Что-то сегодня Лидочка настроена слишком игриво. Создается впечатление, что насилие над компьютером из планов сегодняшнего вечера исключаются.

— Поверь, я в брюках чувствую себя увереннее. — Я неприятно поражен тем тавтологическим монстром, который породил мой корявый язык. «Поверь», «увереннее» — стыдно и не профессионально журналисту так насиловать «великий и могучий».

— По-моему, ты и без брюк не выглядишь сильно растерянным. — Лида оценивающе оглядывает поношенный плащик и торчащие из него волосатые ноги, и, с невинным видом, добавляет:

— Уже…

Иногда мне кажется, что экспериментальную часть своего диплома Лида отрабатывает на мне. Как-нибудь, на досуге стоит поглядеть, что эта инженерша человеческих душ накропала в своем эпохально труде. Можно оказаться в очень неприглядном виде перед потомками.

Быстро впрыгиваю в джинсы, набрасываю рубашку. Десять секунд — и я при параде. Брыська, сволочь, развалился на полу на махровом полотенце и поглядывает на меня, не скрывая иронии. Оставлю его сегодня без ужина. Хорошо смеется тот, кто смеется сытым.

Лида заходит в комнату облаченная только в черные джинсики и, размахивая сумочкой, заявляет:

— А вот и я!

— Лидочка, дорогая, ты ничего не перепутала. В прихожей снимают только верхнюю одежду. — Я почти сожалею, что не смог, как положено джентльмену, помочь даме снять шубу. По рассеянности, что ли, гостья оставила на вешалке так же блузку и лифчик.

— Я что-то сделала не так? Мне показалось, что у нас сегодня новая игра… — Только женщина может сделать такой вывод из простой цепочки случайных совпадений. — Кстати, у меня вот что есть! — Лидочка эффектным жестом водружает на стол свою сумочку. Темные соски при этом игриво подпрыгивают. Длинные, ловкие пальцы на мгновенье зависают над застежкой сумки и извлекают из ее бездонного чрева две бутылочки темного пива «Вена». — Есть предложение вскрыть пару вен!

По-моему, она только что вернулась с практических занятий из сумасшедшего дома.

— Я сейчас. Только за открывашкой схожу. — В прихожей на зеркале аккуратно сложены: лифчик и складочка к складочке — блузка. Джинсовая курточка на плечиках висит на вешалке. И это называется: внезапные эмоциональные порывы? Возвращаюсь с открывашкой, лифчиком и блузкой.

— Это, — кладу на стол октрывашку. — для пива, а это, — помахиваю тряпками, — для тебя.

— Может быть, не надо? — Я чувствую. Как Лида внутренне морщится, наблюдая мое небрежное отношение к предметам ее туалета. Она жуткая аккуратистка и страшная чистюля. Не могу сказать, что это сочетание качеств мне неприятно, но существовать в одном пространстве с женщиной ее типа более одного дня я не в состоянии. Отчетливо понимаю, что проблема не в ней. Проблема во мне и в том, что свои правила жизни она приносит с собой как некий стандарт действий, обязательный для исполнения всеми. А я сторонник свободы вероисповедания. И потому, никогда на ней не женюсь и сейчас помогу одеться.

— Отчего же, не надо? Позвольте поухаживать. — Без всяких фривольностей застегиваю лифчик. С блузкой, обиженная гостья справляется сама. Почему-то именно сейчас мне приходит в голову, что со всеми моими холостяцкими штучками пора заканчивать. В том числе и с Лидой. Нам бывало неплохо. И даже очень. Но пора признать честно: она не моя женщина, а я не ее мужчина. Хватит морочить голову будущему гению отечественной психоаналитики.

— Отличное пиво. — Стараюсь сгладить возникшую напряженность.

— Ничего. — С деланным равнодушием реагирует Лидочка. Вдруг ее глаза загораются неподдельным интересом. — А откуда у тебя эта оптика? — Она указывает элегантным, холеным пальчиком на, приватизированный мною, подфарник.

— Да, так. Сувенир на память. — Не буду же я ей объяснять, что украл этот предмет у бандитов. И так с экзотикой сегодня явный перебор.

Лидочка, забыв недавнюю обиду, бросается к блестящей стекляшке.

— Андрюша, миленький, подари? А? Я, когда разбогатею, куплю себе Мерседес. А запчасть уже будет. Представляешь. — Она как ребенок крутит подфарник в руках, поглаживает его поверхность ладошкой. Интересно: психологи все такие?

— Бери, конечно. — Я не рассчитываю разбогатеть. Провинциальным журналистам Мерседесы не по карману. К тому же: почему бы ни подарить чужую вещь женщине отправленной в отставку? Что мне жалко, что ли?

— Ой, спасибо. Какой, ты все-таки милашка. — Лидочка прячет подфарник в сумочку и небрежно чмокает меня в губы.

Компьютер и диплом отменила Лидочка, все остальное — я. Через пару часов общения с телевизором мы понимаем, что вечер испорчен, инцидент исчерпан, пора расставаться надолго. Возможно навсегда.

— Ну, я пошла? — Лида еще ждет традиционное в таких случаях: «Куда. На ночь глядя. Не пущу». Но до ночи далеко. Мои Casio Twincept, подарок брата, золотистыми стрелками прилипли к 7.55. У меня нет ни повода, ни желания задерживать гостью далее.

Лида уже натянула блестящие высокие сапоги, когда в дверь позвонили.

— Так бы сразу и сказал, что ждешь другую. — Блестящая реакция. Мгновенное просветление. Момент истины в бесконечности лжи. Как только она догадалась. Впрочем, чего еще ждать от женщины, испорченной Фрейдом. В смысле: изучением его трудов, конечно. Я, в отличии от ревнивой Лидочки, не так убежден, что за дверью притаилась прекрасная незнакомка. Бежать на кухню за топором кажется глупо и нелепо. Но и пускать в квартиру кого попало — вовсе не хочется.

— Кто там? — Когда же я, наконец соберусь и поставлю дверной глазок. Глазок — не роскошь, а средство безопасности.

— Это, мы, я тут, это… — Жду: чего «это он тут». — Почтальон мы.

Ага. Он почтальон, а я идиот. Видел ли я хотя бы одного почтальона после шести вечера. Признаюсь честно: нет. Детский лепет о ночном почтальоне меня не разжалобит. Пусть придумают что-нибудь поумнее.

— Что вы хотите? — С деланным интересом задаю вопрос «почтальону», но к замку даже не прикасаюсь.

— Мы, я это, тут. — За дверью долго совещаются. Видимо решают: сразу мне сказать, чего они хотят, или подождать пока я открою дверь. — Это телеграмма. — Облегченно выдыхает «почтальон».

— Андрей, возьми телеграмму, не мучай человека. — Вступается за несчастного связиста Лидочка.

— Зачитайте через дверь. — Я твердо решил не живым сдаваться. Все равно убьют. Я буду вести игру до конца. Они со своей телеграммой еще около моей квартиры попрыгают. Они мне текст продекламируют вслух и с выражением. Как на детском утреннике: по ролям.

— Нельзя. — Пацаны быстро обучаются. Никакого «мы, тут». Коротко и ясно нельзя. — Расписаться требуется.

Ну, да, купили. Я развесил уши и распахнул дверь.

— Ребята, это квартира. А расписываются в ЗАГСе. Вам адресок подсказать или сами найдете?

— Козел, е. ный, мы сейчас дверь высадим, тебя башкой в унитаз запихаем. Оттуда нам адрес и пробулькаешь. — Грубо, зато честно. А то: «почтальон, телеграмма».

— Классно, ребята. Вы пока с дверью поразвлекайтесь, а я в милицию позвоню. Пусть приедут, полюбуются вашими успехами. — За дверью устраивают экспресс-совещание. Спорят горячо, но не громко. Ход дискуссии из квартиры не разобрать.

— Все. Я боюсь. — С облегчением заявляет Лидочка. — Остаюсь у тебя. Никуда до утра не двинусь.

— Ладно. — Теперь я играю без козырей. Из двух зол надо выбирать меньшее. Превратить мою жилплощадь в приют для Лидочки или в гараж для «джипиков»? Нет, Лидочка лучше. — Оставайся. Я тебе в ванной постелю.

— Что? — почти дипломированный психиатр иногда подрывается на минном поле моих глупых шуток.

— Успокойся. Я пошутил. Я себе в ванной постелю. — Совещание продолжается. Консенсус на лестничной площадке не достигнут. Меня это сильно нервирует. Возвращаться в погреб к гнилой картошке нет никакого желания. Хотя, в данной ситуации, погреб, пожалуй прогноз слишком оптимистичный.

— Может быть, мы сначала вместе в ванну. А потом… — Господи, о чем она думает? Нас сейчас убивать будут. Какие тут планы на потом…?

— Нет. — Жестко рублю я. — Ты видишь перед собой сторонника раздельного питания, тьфу, ты, купания. — Если честно, то мне все равно как купаться. Раздельно или вместе. В данный момент не этим моя голова занята. Я пытаюсь решить: что делать дальше? Положение тупиковое: я не могу выйти из квартиры, они — войти. Двери у меня не стальные, но отличные. Сам делал. С двух сторон обшиты фанерой-десяткой. Открываются на лестничную клетку. Два замка и задвижка — моя дань уважения криминальной России. Такие: ни плечом не вышибешь, ни пулей не пробьешь, ни снарядом. Можно только сжечь. Но уж больно это хлопотное дело: разжигать костер в подъезде жилого дома. Постоянно по лестнице народ шныряет вверх вниз. Третий этаж в пятиэтажном доме… С поджогом моим почтальонам придется ночи ждать. У них шансы на взлом минимальные. И это утешает. Но и мои шансы на благополучное избавление от агрессоров минимальны. В шахматах это называется «пат». А в жизни — ловушка для дураков. Причем дураки и по ту сторону двери и по эту.

— Что, не уходят? — До Лиды, наконец, начинает доходить, что это не игра в кошки-мышки. Люди не червонец в долг до получки пришли попросить. — Что им нужно? Это не почта?

— Лидочка, тебя случайно гипнозу не обучали? это не моя бредовая идея. Это снова трепливый язык подвел. — Может, ты им понос можешь внушить? Или недержание мочи?

— Нет. Гипноз у меня не получается. Я засыпаю прежде пациента. Представляешь: потом со мной можно делать все, что хочешь!

— Представляю.

— Если желаешь — можем попробовать. — В Лидиных карих глаза снова зажигаются игривые огоньки. Сумасшедшая дама. Ей бы «попробовать» вместо скучного диплома написать докторскую диссертацию на тему: «Усиление либидо в экстремальных ситуациях».

— Боюсь, Лидочка, сеанс гипноза, так как ты хотела бы, нам завершить не удастся. — Намекаю на неуместность ее игривого поведения. — Значит, на понос мы рассчитывать не можем? — Вид у меня, видимо, крайне разочарованный. Настроение Лиды неожиданно и нелогично улучшается просто на глазах.

— Почему не можем? Очень даже можем. Сто грамм тухлой колбасы и мы в туалете минимум до утра.

— Я не для себя. — мы, кажется, полностью перестали друг друга понимать.

— Ты же спросил: «можем ли мы рассчитывать на понос?» — ресницы вокруг карих глаз удивленно зааплодировали моей бестолковости.

— Хорошо, — я решил исправить ошибку. В конце концов, формально Лидочка была права. — Можем ли мы рассчитывать на понос у почтальонов?

— Ты думаешь они иначе реагируют на порченные продукты? Главное — что бы согласились съесть. У тебя есть тухлая колбаса?

— У меня нет тухлой колбасы. И я плохо представляю процесс кормления через дверь — честно признаюсь я.

— Мы ее откроем!

Лида намерена умереть весело. Это, конечно, хорошо. Но как быть тем, кто на кладбище не собирается. Плавный переход от поноса к продуктам питания наталкивает меня на идею. Я молча разворачиваюсь и иду на кухню.

— Ты куда? — кричит Лида вдогон. Я не отвечаю. В серьезных военных операциях главное внезапность. Чем меньше посвященных, тем выше эффективность. Выливаю бутылку подсолнечного мала на сковородку и включаю конфорку на четвертую скорость.

— Что готовишь? Картошку фри? — Лида насупила черные бровки. Для нее мое сегодняшнее поведение — полная загадка. Ни одного естественного, нормального решения за весь вечер. По-моему, она сейчас пытается сформулировать точный диагноз.

— Нет. Готовлю гостям большой привет из солнечной Аргентины.

— У тебя три конфорки пустуют. — Психолог демонстрирует недюжинные способности в математике.

— Сам знаю. Если следовать твоей логике, то придется включить и духовку.

— В духовке воду греть неудобно. Поставь три кастрюльки. Кипяток ничем не хуже масла.

И этот человек называл меня садо-мазохистом! Но в сообразительности Лидочке не откажешь. На ходу схватила смысл идеи и прекрасно развила. И качественно и количественно. Развила литров на пятнадцать крутого кипятку. А ведь еще три минуты назад она демонстрировала совершенно непроходимую тупость. Тупость человека пальцем проверяющего остроту зубов гремучей змеи.

В дверь периодически позванивают, но нам некогда. Мы готовим отпору агрессору. Мы варим зелье победы. И занимаемся этим минут пятнадцать.

— По-моему все закипели. Где у тебя тряпки? — Раскрасневшаяся у плиты Лида, деловито оглядывает кухню. Даю Лидке старую рубашку. В коридоре на зеркале мы расставляем кастрюли по ранжиру: большая — восьмилитровая во главе. Шеренгу замыкает полулитровая кружка. Лида вооружается сковородкой, я самой солидной, восьмилитровой кастрюлей. Поверхность воды все еще пузыриться и побулькивает. На лестнице подозрительная тишина. Быстро открываю замки, выдергиваю задвижку, хватаю кастрюлю и делаю выпад.

— Андрюшенька, что, опять горячую воду отключили? — Соседка Вера Игнатьевна вернулась с прогулки со своим волкодавом. Здоровый кавказец трясет, припорошенной снегом мордой прямо перед моим носом.

— Нет. — Я делаю шаг назад. С собачкой Веры Игнатьевны я один раз столкнулся нос к носу. И с тех пор стараюсь обходить эту морду кавказской национальности стороной. Прошлым летом Вера Игнатьевна потеряла ключи. Меня по-соседски попросили слазить через балкон, открыть дверь изнутри. Я, сдуру, согласился. Три часа лежал, прижавшись к полу. Толстая лапа на спине и горячее дыхание у шеи, это не те воспоминания, которые вызывают ностальгическую улыбку. — Здесь ребята попить просили. — Ничего более глупого мой язык придумать не мог.

— Так, значит, я их зря выгнала? — Вера Игнатьевна расстроено всплескивает руками. Кобель, почуяв свободу дергается ко мне. Я быстро ретируюсь в прихожую. Лида, к несчастью не ожидает от меня такой прыти. Горячий привет из Аргентины, шипя как гадюка, стекает по моим джинсам.

— А-а-а-а! — Кричу я, и мне не нравиться не столько тембр голоса, сколько шипение раскаленного масла. Инстинктивно дергаюсь вперед на огорошенного кобеля. Кипяток из кастрюли орошает его холеную морду и толстые лапы.

— А-а-а-а! — Воет кобель и, выпучив глаза, несется по лестнице куда-то вверх, в сторону чердака. — А-а-а-а! — Вторит ему бедная Вера Игнатьевна, повиснув на поводке и собирая в гармошку ступеньки лестничных пролетов.

— А-а-а-а! — Поддерживает наше трио Лида, наблюдая расползающееся по моему, извиняюсь за выражение, заду, жирное пятно.

Молчит один Брыська. Он снисходительно наблюдает за нашими попытками организовать хоровую капеллу. Брыська знает: в вокале ему равных здесь нет. Но он по пустякам не орет. Он не растрачивает свой талант в отсутствии благодарной публики. Он дает концерты только весной и только для дам. Кот лениво зевает, и идет досматривать по телевизору сериал.

Лиду я провожаю, как и встречал: в полотенце. Сидеть в ближайшее время мне не придется. Самое рабочее место, то на котором я, как курица, высиживал золотые яйца моих статей, поблескивает облепиховым маслом и проклинает того дурака, которому досталось.

— Я как-нибудь зайду? — Неуверенно спрашивает Лидочка, заворачивая свое стройное тело в шубку.

— Конечно. — Киваю я. И мы оба знаем, что больше она не зайдет.