Вершина пирамиды протыкала небо. В свете солнечных лучей плиты отливали сталью. Страшно представить, сколько весили они и сколько людей потребовалось, чтобы возвести это монументальное строение. Казалось, что даже пыль и песок боялись коснуться плит. В пирамиде было что-то иррациональное, заставлявшее сердце забиться в бешенном темпе. Хотелось спрятаться в глубокой норе и дрожать от страха, надеясь, что время сотрет из памяти образ пирамиды.

Седьмой стоял в нерешительности. Голоса в голове становились всё более настойчивыми, требовательными. Они не давали сосредоточиться. Иди, иди, иди, иди. Кивир ждёт. Кивир хочет раскрыть все тайны. Кивир могущественен. Однако Седьмой силой воли заставлял себя быть начеку и не торопиться.

Все дороги вели к пирамиде. И Седьмой был не единственный, кого притягивала её сила и тайны: на пути встречались люди с пустыми глазницами, уроды, представляющие собой смесь человека с лягушкой, крылатые, червивые короли. Все они месили грязь ногами и лапами, грызлись между собой в надежде оказаться во чреве пирамиды. И путь их был благословенным Всплеском.

Седьмой старался держаться подальше от тварей и людей. Не хватало еще сдохнуть у самых стен пирамиды, преодолев большую часть пути длиною в двадцать лет.

Резкий ветер приносил с собой блаженную прохладу и песок, застревавший в рваных мышцах Седьмого. От палящего солнца можно было укрыться лишь под голыми ветками древних изогнутых дубов, что торчали из-под земли, напоминая старушечьи пальцы. В небе кружились падальщики. Как только какая-нибудь усталая тварь падала без сил, они набрасывались на неё и пировали. Изредка птиц прогоняли монстры или люди, но не для того, чтобы спасти брата по несчастью, а чтобы напиться кровью и наесться гнилым мясом.

Седьмому было наплевать. Он чувствовал себя посторонним наблюдателем. Его желудок не требовал пищи или воды. После метаморфозы Седьмой не нуждался больше ни в отдыхе, ни в еде. Его белесые глаза смотрели на мир через призму Всплеска. И уже ничего и никто больше не вернет того прежнего Седьмого, что жил в лесу, охотился, читал, вычислял и мечтал. Кивир преобразил его, сделал уродом — все ради того, чтобы раскрыть тайну Всплеска.

Седьмому оставалось идти к пирамиде и разрывать последние ниточки страха, связывающие прошлое, настоящее и будущее.

***

Каменная дорожка вела к мраморным колоннам, затем выводила к поистине исполинской арке. Седьмой озирался по сторонам и плелся мимо скульптур. Его костяной нарост, заменяющий правую ногу, с глухим стуком ударялся о камни. Тишина стояла такая, что можно было услышать, как лохмотья кожи Седьмого с чавканьем бились о кости. Воздух вокруг колонн дрожал. У входа в арку колыхались зыбкие языки пламени.

Нечего бояться! Просто иди и не оглядывайся. Делай вид, что ничего не происходит.

Седьмой стиснул зубы и продолжил путь. Он не сразу понял, что голоса в голове затихли. Больше никто не звал его, не заставлял идти. Такая свобода действий настораживала. Неужели Кивир что-то задумал? Глупости. Скорее кукла поняла, что обратного пути у него не было. Только вперед.

Скульптуры изображали одного и того же голого человека в разных позах: вот он сидит, вот стоит и показывает рукой на арку, вот лежит. Кто это человек? Местный божок? До безобразия толстый: гигантских размеров живот, отчего его обладатель походил на сморщенную грушу, три подбородка, пухлые пальцы-сардельки. Седьмому бросилось в глаза то, что на каждой скульптуре выделялся раздутый, неестественно длинный член толстяка. Головка пениса была не округлой, а скорее напоминала острие копья. Но надо отдать должное скульптору: его творение вызывало скорее восхищение, чем брезгливость.

Седьмой приблизился к арке. Языки пламени грозно зашипели. Они вырывались из-под земли и камней и колыхались на ветру.

— Зайди в арку. — Это был голос Кивира. Он словно раздавался сразу отовсюду. — Чтобы попасть в пирамиду, нужно пройти через огонь.

— А если я не хочу идти в пирамиду? — Язык не слушался Седьмого.

— Тогда ты умрешь. Но я знаю тебя слишком хорошо. Седьмой, ты не отступишь, не обманывай меня.

— Смогу ли я потом выйти из пирамиды?

— Не сможешь. Из нее нет выхода. Я уверен, что ты сам не захочешь её покидать.

— Я умру?

— А разве сейчас ты не мертв?

— Мое сердце еще бьется, — сказал Седьмой. — Я могу думать, разговаривать. Я еще жив. Не лги мне!

— Твое сердце бьется, но кровь не бежит по сосудам. Твои органы разорваны в клочья, а кожа висит лохмотьями. У глаз нет зрачков, они белее снега. Ты думаешь и разговариваешь только потому, что я так хочу. Ты свое отбегал, мертвый человек.

Седьмой огляделся по сторонам. Вдруг Кивир лишь забалтывает его, чтобы дать своим тварям возможность нанести удар исподтишка?

— Здесь нет больше никого, кроме тебя и меня, — сказал Кивир и засмеялся. — Будь же смелее! Больше нечего терять.

— Можно я задам последний вопрос?

— У тебя еще будет прорва времени в пирамиде, чтобы спрашивать.

С этими словами голос Кивира умолк. Седьмой звал куклу, но ответом ему было лишь шипение огня. Он в последний раз оглянулся, чтобы запомнить цвет неба, песка, грязи и камней. Похоже, больше их он никогда не увидит.

Тянуть нельзя.

Седьмой сделал шаг в сторону арки…

***

Тьма была настолько плотной, что, казалось, ей можно задохнуться. Она обволакивала тело, давила на каждую клеточку кожи. Сестрица тишина усиливала страх. И если ад существует, то в нем нет чертей, жарящих грешников на сковороде, нет хитроумных машин, расчленяющих тело, нет кипящих смол. Ад — это бесконечная пустыня черного хрустящего песка с вечной ночью. В нем не свистят ветра и не идет дождь. Ад — это пустота.

Седьмой старался не думать об окружающей тьме. Кивир сказал, что он мертв. Чего терять? Надо привести в порядок мысли и попытаться понять, где находишься. Седьмой пошарил руками вокруг себя. Пальцы нащупали нечто холодное и склизкое. Так же медленно, слабыми руками провел по поверхности чуть дальше.

Стена?

— Тебе нужен свет? — раздался в голове голос Кивира.

— Где я? — как можно спокойнее произнес Седьмой.

— В пирамиде, разумеется.

— Ты обманул меня!

— Я задал тебе конкретный вопрос, мертвый человек. Тебе нужен свет?

— Да.

— Хорошо. Тебе придется меня найти. Ты должен заслужить нашу беседу. Отыщи проводника.

— И где мне его искать? — спросил Седьмой, но Кивир умолк.

Вспыхнули факелы. Сердце Седьмого вздрогнуло.

Он находился в длинном коридоре, стены, потолок и пол которого были обшиты человеческой кожей. Сотни искаженных страданиями лиц пустыми глазницами уставились на Седьмого. Сшитые между собой грубыми нитями, они представляли огромное полотно мук и боли сумасшедшего художника. Из ртов мертвецов (мертвецов ли?) периодически вытекала вязкая черная жидкость. Она попадала на сделанные из сотен отрубленных рук желоба в полу.

Седьмой с отвращением отпрыгнул от стены, но взгляд все равно цеплялся за человеческие лица. В надежде, что вся пирамида не может быть сделана из людей, он осторожно двинулся по коридору. Под ногами хлюпало и чавкало. Затхлый воздух пахнул едкой мочой, кровью и экскрементами — тяжелый, вызывающий рвотный рефлекс.

Седьмой остановился возле факела. Сердце бешено молотилось о ребра.

Это невозможно! Нереально! Кивир лжет.

Факелом служило детское тело. Ребенка прибили длинными ржавыми гвоздями к стене. От огня тело слегка обуглилось, щеки, шея и ягодицы пузырились и шипели. Седьмой пригляделся получше. Мучители вспороли ребенку живот и распотрошили, ногти выдернули. Похоже, затем они прибили тело к стене и подожгли. Только вот странно: огонь то затихал, то сильнее разгорался, однако не уничтожал черты лица ребенка.

Седьмой никогда не верил в бога, но начал молиться. Он убеждал себя, что ни стены, ни ребенок ненастоящие. Все это иллюзии Кивира.

— Я тебе не верю, — прошептал Седьмой. — Не верю! Меня таким не проймешь. Всплеск способен и не на такое.

Коридор все не кончался. Лица на стенах искажала еще большая боль, а факелы из детей горели ярче. Седьмой проклинал себя за то, что пожелал увидеть свет. Тьма была бы сейчас куда кстати. Чтобы хоть как-то отвлечься, он размышлял над тем, где оказался. Кивир мастер иллюзий. Еще свежо в памяти путешествие через чрево Аанга. Черт, да тот же Манекен очень напоминал его, Седьмого. Только… только казался ненастоящим, словно сделанным из воска.

Что теперь будет на этот раз? Кивир говорил, что выхода из пирамиды нет, но ведь он как-то оказался у него дома? Очередной блеф? Или Кивир и есть создатель Всплеска? Одни вопросы без ответов.

Голова пухнет от интриг. Один неверный шаг — и конец. Подленький внутренний голосок нашептывает, что он, Седьмой, уже давно проиграл Кивиру. Проиграл тогда, когда позволил себя убить. Был ли у него хоть один шанс против твари, способной не только создавать монстров, но и менять реальность? Загадка.

Придется играть по правилам Кивира. И первое, что надо сделать — найти проводника.

Раздался стон. Седьмой замер. Стон повторился. Наплевав на осторожность, Седьмой заковылял в сторону звука.

Перед ним оказался мужчина. Из рук и ног страдальца тянулись сухожилия, соединенные со стенами. Из глаз торчали спицы. На теле не было ни одного живого места: порезы, синяки, шрамы.

— С-стой! — приказал мужчина. Язык его заплетался. — Дальше пути нет!

Седьмой застыл в нерешительности.

— Кто ты? — спросил он.

— Я Тысяча Лиц.

— Проводник?

— Проводник там, наверху. — Страдалец поднял голову (?) к потолку.

— Я могу помочь тебе.

— Чем же ты мне поможешь, мертвый?

— А как ты понял, что я мертв? — вопросом на вопрос ответил Седьмой.

Губы Тысячи Лиц растянулись в хищной улыбке, обнажив ряд острозаточенных акульих зубов.

— Я не вижу, но чувствую, как сладко шелестит твоя кожа, как пахнут рыбой твои глаза, — сказал он.

Седьмой чувствовал себя полным дураком. Этот мужчина — создание Кивира. Ему не нужна помощь. Тысяча Лиц всего лишь очередная марионетка.

— Мне нужен проводник, — сказал Седьмой.

— Сначала ты должен забрать мое лицо, — покачал головой страдалец.

— И как же я это сделаю?

— В мою спину воткнут нож. Вытащи его. Затем вырежи мое лицо. Только сделай это как можно аккуратнее: проводник не любит, когда ему дарят рваные лица, — ответил страдалец.

— И это все?

— Да.

Тело Тысячи Лиц задрожало. Трудно было себе представить, что сейчас чувствовал страдалец — удовольствие или боль.

Седьмой заглянул за спину мужчины. Рукоятка ножа торчала чуть ниже правой лопатки. Когда грудь Тысячи Лиц поднималась, из плоти показывалась блестящая сталь. Удивительно, но на ней не было ни каплей крови, ни разводов.

Собравшись с духом, Седьмой схватил нож и выдернул с чавканьем из тела. Из раны хлынула желто-зеленая слизь. Стекая по спине, она жгла кожу. Плоть шипела и пузырилась. Пахло жаренным мясом.

— Хорошо-о-о, — прошептал Тысяча Лиц. — Очень хорошо-о-о. Прия-я-ятно.

Нож оказался настолько тяжелым, что Седьмому пришлось держать его двумя руками.

— И как же мне тебя резать? — спросил Седьмой.

— Как тебе нравится.

— Ты чувствуешь боль?

Тысяча лиц осклабился, затем языком провел по губам. Тело забила дрожь.

Седьмой стоял в нерешительности. Он не мог. Просто не мог. А если Кивир задурманил голову этому мужчине? Возможно, страдалец не понимал, что говорил. Только сейчас Седьмой заметил, что у мужчина был очень красив: лет двадцати, молодой и стройный, идеально правильные черты лица. Слащаво-красивые, до приторности. Испортить их сродни кощунству.

Надо всего лишь поднять нож и…

Но рукоять тяжелая, невыносимо трудно её удержать. Мышцы сводит боль…

Чертовы твари!

— Почему ты медлишь? — с печалью в голосе спросил Тысяча Лиц. — Я прошу, я умоляю: сделай же это! Я хочу утонуть в боли, хочу почувствовать касание холодного лезвия на щеках. Ты лишаешь меня удовольствия! Хватит бояться! Сними с меня лицо. Оно мне надоело.

Будь по-твоему.

Седьмой поднял нож над головой и вогнал лезвие по самую рукоять в ухо мужчине. По коридору прокатился душераздирающий вопль. Тысяча Лиц орал и бился в конвульсиях. Из рта текла кровавая пена вперемешку с желтым гноем.

— Сделай! — кричал он. — Да! Мне приятно. Мне хорошо!

Нож пришлось вытащить, так как кость мешала снять кожу. От кровавого месива уха до лезвия тянулись паутинки гноя. Тысяча Лиц дрожал, больной, возможно, умирал. Он походил на большую куклу с красным плачущим ртом.

Седьмой перевел дух. Закрыл глаза и сосредоточился на ритме своего тела, на миллионе троп, по которым текла остывающая кровь, на равномерной работе бесполезных легких, шуршащий вдох-выдох, на мягком гудении мозга.

Не думать о ноже, не слышать криков. Надо стать бездушной машиной. Монстром, порожденным Всплеском.

— Сними мое лицо! — надрывался мужчина. — Я хочу стать свободным!

И полный радости вопль превратился в хрип.

Седьмой открыл глаза и вновь принялся за дело. В этот раз он рассчитал силы и лезвие снимало кожу. Приходилось работать одной рукой, а второй держать расползающуюся плоть. Тысячи Лиц затих, лишь еле слышно хрипел от оргазма. Кожа снималась легко. Седьмой старался резать быстро и аккуратно.

Когда лезвие сделало свое дело, он бросил нож на пол.

— Прости меня.

— Не… за что… прощать, — выдавил Тысяча Лиц. — Мне хорошо. Я… избавился от ненужной кожи. Возьми нож с собой. Он… он тебе пригодится.

— Для чего?

Но мужчина не ответил.

Седьмой держал в руках лицо. Плоть была скользкой и противной наощупь. Работа получилась неаккуратной: щеки представляли собой лохмотья из кожи, вместо носа зияла дыра, не было век.

Тяжело вздохнув, Седьмой бросил взгляд на мужчину. Голова упала на грудь, вместо лица — месиво из мышцы, костей и крови. Тело больше не дрожало, грудь мерно вздымалась, пульсировала тускло-синяя сеть вен на шее.

Седьмой поднял нож и срезал сухожилия, соединявшие страдальца со стенами. Тело с глухим стуком ударилось о пол. Шансы, что Тысяча Лиц выживет, минимальны. Однако был ли в пирамиде хоть один живой человек? Вряд ли. Попасть сюда можно через огонь арки. Хотя Кивир способен на многое.

Седьмой в последний раз взглянул на Тысячу Лиц и двинулся дальше. Вскоре коридор вывел его к лестнице, ступеньки которой были сделаны из человеческих черепов. В свете факелов кости пугающе блестели. Поднимать не хотелось, но выбора не было. Седьмой поставил ногу на первую ступеньку, переместил вес на неё. Видимо, черепа чем-то обработали, потому что легко переносили тяжесть.

Первая ступенька.

Вторая ступенька. Третья…

Лестница вела к большой комнате. Факелы освещали каждый уголок, но в отличии от коридора здесь они были сделаны из женщин. Пахло паленым. К горлу подкатывал комок.

В центре комнаты на полу сидел толстяк. Седьмой узнал его. Это тот жирдяй, чьи скульптуры были у входа в арку. Чудовищно огромный и противный. Липкий пот струился по лицу, вдоль висячих сисек, затем стекал по животу к неестественно длинному члену. Пальцы были толстыми и заканчивались закрученными когтями.

Седьмой дотронулся до груди, чтобы убедиться, что еще состоит из твердой плоти. За последние несколько дней все происходящее напоминало сон сумасшедшего. Кресты, дети с глазами на ладонях, пирамида, коридоры, сделанные из человеческой кожи, Тысяча Лиц… И вот теперь этот толстяк с эрегированным.

— Ты проводник? — спросил Седьмой. Голос был холоден и тверд. То что нужно.

Толстяк посмотрел на Седьмого. У него оказался осмысленный взгляд — умный, растерянный и… невинный.

— Я проводник, — сказал толстяк высоким и приятным голосом. — Ты принес лицо?

— Да.

— Дай мне его.

Седьмой бросил вырезанную плоть под ноги жирдяю. Тот молча поднял кожу и стал тщательно рассматривать её.

— Это плохое лицо, — сказал проводник. — Взгляни сам! Носа нет. Где он?

— Какая разница? — спросил Седьмой. Весь этот хреновый театр порядком надоел ему.

— Идиот! — воскликнул толстяк. — От этого лица зависит дойдешь ли ты до Кивира или нет. В поле Желаний тебя могут раскусить. Неужели Тысяча Лиц не объяснил ничего? Как же можно так относится к коже, глупый?! Мое сердце разрывается от боли при виде того, что ты сделал. Я не хочу больше быть проводником. Не хочу!

Седьмой нахмурился. Голова идет кругом от новых слов. Этот жирдяй так говорит об оторванном коже, словно ему каждый день кто-нибудь приносить её.

— Подожди, — прервал Седьмой словесный поток проводника. — Я ничего не понимаю. Я не сдвинусь с места, пока ты не ответишь на вопросы. А их у меня скопилось предостаточно.

Толстяк утопил лицо в ладонях. Пот крупными каплями скатывался по лысой, как колено, голове.

— Я постараюсь ответить на те вопросы, на которые знаю ответы, — промямлил проводник. — Но учти: мы тратим твое время.

Седьмой не поверил своим ушам. Наконец-то хоть кто-то объяснит происходящее. Он подошел ближе к толстяку, присел, чтобы лица оказались на одинаковом уровне. В ноздри ударил запах скисшего молока. Несмотря на обстановку, проводник показался добрым.

— Где я нахожусь? — спросил Седьмой.

— В моей пирамиде, — голос лился какой-то вязкой, обволакивающей волной.

— Ты её построил?

— Разумеется, нет, — возмутился толстяк. — Её построили мои рабы.

— То есть ты здесь самый главный?

— Нет.

— Кивир главный?

— Нет.

Седьмой опешил. Как-то все странно и непонятно. Надо задать такой вопрос, который бы смог поставить толстяка в тупик.

— Ты человек? — спросил Седьмой. — В пирамиде вообще есть люди? Ты можешь сказать больше двух слов?

Толстяк убрал ладони с лица. Его нижняя губа дергалась, глаза бегали по факелам, словно прося помощи. Не походил он на хозяина пирамиды: такой жалкий, такой беспомощный из-за своей полноты.

Седьмой крепче сжал рукоятку ножа. Можно будет попробовать силой выбить ответы, если проводник заупрямится…

— В пирамиде нет живых людей, — прошептал жирдяй, слегка покачиваясь в такт словам. — Она построена для поисков ответов. Любая душа вольна получить здесь свободу. Грубо говоря, неупокоенные мертвецы собираются в пирамиде и становятся независимыми от этого мира. Взамен они отдают свои воспоминания, знания и чувства. Кивир — собиратель ответов. Он тот, кто первым порожден Всплеском.

— Все равно непонятно, — сказал Седьмой. — Что значит «становятся независимыми от мира»? Перерождаются? Как ты объяснишь существование круга Сансары? По моим исследованиям получается, что любая жизнь перерождается. Семь раз уже всё начиналось сначала. Я седьмое воплощение себя.

Жирдяй растянул губы в улыбке. Он с минуту смотрел в глаза Седьмому, а потом засмеялся.

— Глупец, нет никакого круга Сансары! Нет никаких перерождений. Все намного проще.

— Так объясни же! — крикнул Седьмой. — Хватит водить меня за нос. Я уже ничего не понимаю. Дневник не может врать. Я все проверил, расчеты совпали. Мне практически удалось разгадать тайну Всплеска.

Толстяк коснулся плеча Седьмого. Его рука была холодной и липкой от пота.

— В этом и суть. Ты можешь найти тысячу, миллион объяснений Всплеску, но ни один из них не будет правильным. Всплеск нельзя объяснить человеческой логикой. Отбрось все свои мысли. Просто смотри.

— Это глупо, — сказал Седьмой. Разговор его порядком утомил. Он хотел спрятаться в каком-нибудь тихом местечке и обдумать все.

— Вовсе нет, — смеясь, сказал толстяк. — Ты должен добраться до Кивира. В сердце пирамиды откроется тайны.

— Но ты же сам говоришь, что Кивир собирает ответы, — не унимался Седьмой. — И при это сказал, что Всплеск не объяснить. Что мне нужно всего лишь смотреть.

— Я простой проводник, мертвый человек. Может, в моих словах и есть ошибки, но они от того, что приходится объяснять словами. Мой самый главный тебе совет: не пытайся осознать увиденное. Прими всё так, как оно есть. Будь терпеливым. Тайна откроется, но позже.

Седьмой недовольно хмыкнул. Появилась шальная мысль подтолкнуть толстяка к ответам с помощью ножа. Однако проводник не казался испуганным.

— А теперь сделай то, что я тебя попрошу, — сказал жирдяй. — И сделай это без разговоров. У меня уже болит язык от болтовни. В общем так: сейчас ты вспорешь мне живот и залезешь в него. Я начну зашиваться. И как сделаю иглой последнюю затяжку, ты поплывешь по реке Боли. После того, как ты доберешься до нижнего яруса пирамиды, пойдешь по коридору. В конце коридора я буду ждать тебя. Я не смогу с тобой разговаривать, но, думаю, ты не расстроишься. И умоляю тебя: ты должен следовать за мной.

Седьмой остолбенел.

Что сделать? Не ослышался ли он?

— А куда девать вырезанное лицо? — спросил Седьмой.

— Этот кусок плоти станет твоим временным лицо. Мы должны будем обмануть олгов, Аанга и Человека-мотылька.

— Бред.

Толстяк улыбнулся.

— Тысяча Лиц еще поможет тебе, — прошептал он. — Вы увидитесь на нижнем ярусе. А теперь пора заняться делом. Время уходит.

У Седьмого было много вопросов, но жирдяй больше ничего не сказал. Проводник помял в руках вырезанное лицо, затем приложил его к лицу Седьмого и начал тихо петь. Из глаз толстяка вспыхнул свет, огненные ленты заплясали по потолку. В комнате возникли существа, однако определить их вид было невозможно. Они то появлялись в коконе света, то превращались в огненные конфетти. Существа бесновались и кружились вокруг Седьмого.

Огненные ленты закрутились вокруг толстяка, обжигая его кожу. На пузе проводника вздулись широкие волдыри. Внутри них появились белесые червяки, излучающие холодно-пепельный свет. В комнате все грохотало и взрывалось. Казалось, сам воздух приобрел цвет.

Жирдяй вскрикнул и раскинул руки. Пот из него буквально хлынул во все стороны. Те капли, что попадали на пол, шипели и превращались в уродливых худых существ: глаза-булавки, скрюченные лапы, длинные ногти, широкие лягушачьи рты, мокрые от крови языки-змеи.

Седьмой хотел бы закрыть глаза, но у него больше не было век. Толстяк держал вырезанную кожу на его лице и громко неразборчиво кричал.

Поскорее бы все это закончилось, подумал Седьмой. Может, его опять обманывают? Сложно поверить, что ходы в пирамиде никак не связаны. Думай, тупая голова! Он прошел через арку и оказался в коридоре, который вывел его к этой комнате. Других коридоров или дверей больше нет. А если есть потайной ход? Где он может быть?

— Делай же свое дело! — закричал толстяк.

И Седьмой сделал.

Он без сожаления воткнул нож в живот проводнику и повел лезвие к паху. Мышцы его напряглись, на шее вздулись жилы. Из пуза толстяка вывались кишки и полилась зелено-желтая жидкость.

— Меня зовут Кумакан, — прошептал жирдяй. — Запомни: Кумакан. А теперь — лезь.

Седьмой бросил нож и без раздумий нырнул во вспоротый живот. Мгновение — и по телу прошла волна холода. Ноги и руки увязли в чем-то склизком и зловонном.

Еще мгновение — и Седьмого полностью засосало в чрево толстяка.