Он тонул. Пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь, Седьмой бултыхался (?) в кромешной тьме. Его легкие обжигало от недостатка кислорода. Лишь одна мысль билась в голове: воздуха! Однако бесконечно долгие секунды сменялись бесконечно долгими минутами. В какой-то момент Седьмой с облегчением вспомнил, что дышать-то ему и необязательно. Что страшного может произойти с куском мяса? Из сухого мертвеца он превратится в мокрого. Вот и вся беда.

Действительно: легкие продолжали гореть, но боль становилась привычной. Теперь в животе Кумакана он, Седьмой, мог плавать хоть месяц.

Кровь (кровь ли?) толстяка оказалось достаточно жидкой и теплой, чтобы в ней можно было находиться. Главное, надо не думать, что плаваешь в желудке твари Всплеска… Хотя Седьмой сомневался, что в данный момент он все еще был в животе Кумакана. Возможно, как только он нырнул, сработала магия Кивира и его перенесло на другой уровень пирамиды. А может, толстяк оказался в буквально смысле пришит к полу и как-то соединялся с другим уровнем. Очередная загадка, ответ на которую знает лишь Кивир.

Седьмой пытался найти стены, однако руки выхватывали пустоту.

Куда плыть? Кумакан ничего не говорил про то, как выбраться на поверхность. Как определить, где низ, а где вверх? А если толстяк заманил его в ловушку?

Глупости. Надо лишь сосредоточиться. Седьмой попытался расслабиться. Течение не сносило его. А по логике костяной нарост должен был тянуть его на глубину из-за веса. Всё просто.

Мощно взмахивая (?) руками, Седьмой позволил себе не думать о том, получится ли ему выбраться или нет. Пирамида — место, где не действовали физическое законы. Он сейчас мог слепо поверить в то, что плывет в правильном направлении, тогда как на самом деле — двигался ко дну. Если дно вообще существовало. Сейчас самое время обдумать всё происходящее, попытаться связать на первый взгляд несвязанные ниточки событий.

Кумакан… Седьмой уже слышал это имя. Точно! Когда он очнулся прибитым к кресту, младенцы с глазами на ладонях говорили про Кумакана… Что-то про глаза… Седьмой не помнил. По тем крупицам, что удалось ему собрать, Кумакан хозяин пирамиды. Он построил её. Но что толстяк вкладывал в смысл «хозяина»? Находился на вершине главенствующей иерархии? А существовали ли эта иерархия? Черт! Опять ворох вопросов. Как же все сложно. Наверняка точно одно: жирдяй — хозяин и проводник. Вяжется слабо.

Кивир — собиратель ответов. Для чего он их собирает? Или для кого? Для Кумакана? Тогда зачем толстяк ведет его, Седьмого, к говорящей кукле? Да и вообще: к чему весь этот фарс? Почему Кивир сразу не появился перед ним и не получил свои ответы? К черту всё! От вопросов пухнула голова.

Седьмому было лишь жаль, что дневник, найденный в деревне, оказался фальшивым. Кумакан сказал, что колеса Сансары не существовало. Или жирдяй наврал?

Седьмой поднял голову и заметил пятно яркого света, дрожавшего от колебаний крови.

Предчувствуя глоток воздуха, он быстрее загреб руками. От свободы его отделяло несколько метров. Седьмой молил бога, чтобы свет выводил на поверхность, а не в чью-нибудь огромную глотку.

Вынырнув, он зажмурился от яркого света. Кровь теплыми струйками потекла с лица. Если бы сейчас шаман из Норовых мест увидел его, то принял бы за порожденную Всплеском тварь. Седьмой мысленно улыбнулся. Впрочем, он и стал порождением Кивира. Многое ли отличало его от прочих уродов?

Когда глаза привыкли к яркому свету, Седьмой ахнул от изумления. Он находился в огромном зале, потолок которого скрывался во тьме. Как и на другом уровне пирамиды стены и пол оказались сделаны из человеческой кожи. Факелами служили тела детей. Кровяное озеро занимало большую часть зала. Лишь в дальнем конце помещения виднелась мраморная лестница, появлявшаяся из крови.

Тишина стояла могильная, лишь изредка её нарушало шипение огня. Седьмой вздохнул полной грудью. Удивительно, однако никаких запахов он не почувствовал. Совершенно ничего.

Седьмой поплыл к лестнице. По обе стороны от неё стояли две колонны. Чтобы их обхватить, потребовалось, наверное, десять крупных мужчин. Но самым необычным был материал, из которого оказались сделаны колонны — кожа и глаза.

Когда костяной нарост ударился о мраморную ступень, Седьмой позволил себе лечь на лестницу. Отдых ему не требовался, но он хотел более внимательно рассмотреть колонны. Тысячи глаз пялились на него в немой мольбе. Седьмой коснулся колонны и обомлел. Только сейчас он заметил, что во многих глазах что-то отражалось.

Седьмой смотрел словно в сотни маленьких телевизоров. Вот две огромные тени переплелись друг с другом. Нет, не тени. Мужчина и женщина. Мужчина высок, плечист и хорошо сложен. Ему лет тридцать. Женщина же худа и сутула. Они целуются и ласкают друг друга. В их движениях столько любви, столько нежности.

Следующий глаз. Вот одна маленькая тень стоит перед чем-то неясным, темным. Хотя Седьмому показалось. Какая же это тень? Это мальчик лет восьми-девяти стоит перед пузатым телевизором. Ребенок смотрит мультики. Но он не радостен. Его лицо искажено то ли обидой, то ли болью — не понять. А за окном гуляет снежная ночь. В квартире нет родителей, понимает Седьмой. Мальчик один. Мальчик смотрит телевизор.

Следующий глаз. Здесь картинка совсем нечеткая… Тени, тени, тени, тени… Стоп! Это вокзал. Возле железнодорожных путей стоят юноша и девушка. На девушке большая смешная шапка с помпончиком. На улице холодно? Да! Вон сколько снега навалило. Юноша обнимает девушку. Поезда гудят…

Седьмому надо было идти. Но он продолжал вглядываться в глаза на колонне. Убеждал себя, что сейчас пойдет, лишь посмотрит еще чуть-чуть — минутку или две.

Следующий глаз. Размытые тени пляшут в роговице… С каждой секундой картинка становится четче, наполняется цветами. Старик сидит в кресле-качалке. Волосы седые, лицо испещрено морщинами, губы непрестанно дергаются из-за нервного тика. Однако глаза старика горят по-юношески ярким огнем. В этом деде еще много сил. Он бы горы мог сейчас перевернуть. Если бы не… Седьмой удивился. Откуда всё это он знал? Нарисовало воображение? Или в колонне есть какая-то магическая сила?

С трудом Седьмой оторвался от чертовых глаз. Нужно было идти. Он находился не на прогулке. Возможно, Кивир специально заманивал чудесами пирамиды.

Седьмой провел ладонью по ступеньке. Вроде действительно мрамор. Никаких костей.

Лестница прямой стрелой шла к огромной, высотой в восемь-девять метров, арке, украшенной черепами и костями. Никаких парапетов или перил строители не придумали. Седьмой мысленно улыбнулся. Если он поскользнётся в конце лестницы, падать будет долго.

Сутулясь, Седьмой двинулся в путь.

***

Арка нависала над головой, словно молот над улиткой. Сделанная из костей, сухожилий и камня она издавала глухой надтреснутый звук. Казалось, что еще чуть-чуть и арка рухнет со страшным грохотом. Седьмой не спешил её проходить. Внутренний голос так и надрывался в истошном вопле: что-то не так! Вот бы еще понять, что конкретно не нравилось ему.

За аркой находился широкий коридор, в конце которого была деревянная дверь. Всё просто: прошмыгни коридор, открой ларчик и получи гору золота. Проводник наверняка стоял за дверью. Седьмой на это мог поспорить на что угодно. И съел бы собственную руку, если бы ошибся.

Но что-то не так было с аркой.

Что? А черт его знает: не нравилась она — и всё.

Седьмой еще раз пригляделся к арке. Наверняка за черепами и оторванными конечностями прятались металлические сваи, потому что конструкция была огромной. Должно же что-то держать вес! Седьмой нахмурился. Все-таки арка выбивалась на фоне зала и коридора, несмотря на то, что оказалась сделана из кожи, человеческих тел и черепов.

Только сейчас Седьмой осознал, как в зале было тихо и пусто… И еще холодно.

— Я не хочу играть по твоим правилам, Кивир, — сказала он как можно громче. — Ты обманываешь меня. В очередной раз! А я ведусь как десятилетний пацан.

Ему никто не ответил. Что и неудивительно. Выбора у него не было (?): либо идешь к двери, либо стоишь и ждешь, стоишь и ждешь…

Ну же! Всего один шаг. Смелее!

В тишине зала раздался глухой стук. Седьмой в очередной раз оглядел арку. Вот оно! На импосте зияли дыры размером с детскую голову. Из-за того, что факелы находились у основания лестницы, большая часть арки оставалась в тени.

В дырах мог прятаться кто угодно. Или что. И проверять это на своей шкуре Седьмой не собирался. Но и стоять как истукан нельзя было!

— Ладно, — прошептал Седьмой. — Будь по-твоему.

Он ступил в пролет арки, приготовившись в любой момент бежать к маленькой деревянной двери. Костяной нарост звонко ударил по полу, гулким эхом разлетаясь по внутреннему своду. И Седьмой увидел. В одной из дыр показалась сморщенная голова. Лицо испещряли морщины, пустые глазницы смотрели жутко и мертво, нижняя челюсть была неестественно вывернута. Из-за тусклого света кожа казалась эбонитовой. В других дырах Седьмому удалось разглядеть искореженные руки и ноги чудища. Видимо, тварь замуровали в арку, оставив немного места для передвижений. А отверстия в импосте служили для дыхания и для возможности ловить пищу.

Седьмой ринулся к двери, пока уродец не решил накинуться на него. Арка сменилась душным коридором. Света здесь было больше. Казалось, сами стены испускали синеватое свечение. Седьмой оглянулся. Арка оставалась позади, утопая в сумраке. Зря он так боялся пройти её! Тварь, прятавшаяся внутри сводов, оказалась безобидной. Или прикидывалась безобидной. Но Седьмого больше поражало то, как он смог не заметить дыры! Необходимо чаще полагаться на внутреннее чутье!

Седьмой доковылял до конца коридора. Дверь оказалась больше, чем он поначалу предположил, — высотой в полтора метра, толщиной — где-то в десять сантиметров, необтесанные доски, из которых её изготовили, соединялись металлическими накладками. Подумать только — деревянная дверь! Никакой кожи, никаких сухожилий и костей.

«А вдруг это ловушка?» — спросил внутренний голос.

Другого выхода не было.

Дернув металлическую ручку, Седьмой потянул на себя дверь. Та со скрипом открылась. Седьмой рассчитывал увидеть широкий коридор или просторный зал, но то, что он обнаружил, превзошло все его ожидания. За дверью простиралась бесконечная равнина, утыканная гигантскими лысыми головами. Головы, роняя пену, открывали-закрывали лягушачьи рты и дико вращали глазами. А над ними парили мотыльки. Насекомых оказалось так много, что они полностью закрывали небо. Шуршание их крылышек было настолько оглушительно громким, что Седьмой зажал уши.

Резкий ветер бил в лицо, заставляя жмуриться. Вокруг голов кружились маленькие красные смерчи, испускающие электрические разряды. Стоило мотыльку, оторвавшемуся от своих собратьев, подлететь к губам головы, как его сразило миниатюрной молнией.

Казалось, что этот уровень пирамиды состоял из красного цвета и его оттенков. Песок под ногами алел, изредка жутко поблескивая; мотыльки красовались ярко-красными крылышками. Даже кожа у голов была рубинового тона.

На плечо Седьмого опустилась сильная рука. Мужчина вздрогнул и обернулся. Перед ним бесформенной тушей возвышался толстяк. Его пузо стало меньше с последней встречи, но все равно казалось, что Кумакан не способен передвигаться из-за необъятного живота, свисавшего до самых колен. Губы жирдяя оказались зашиты грубыми нитями. Однако глаза по-прежнему светились детской теплотой и даже радостью. Седьмой был рад увидеть Кумакана вновь.

— Куда мы пойдем? — Седьмому пришлось закричать, так как ветер заглушал его голос.

Толстяк поднял правую руку и указал к голове, находившейся недалеко от двери.

— Ты меня доведешь до Кивира?

Кумакан кивнул.

— Мы в пирамиде?

Толстяк вновь кивнул и двинулся в путь. Шел он медленно, ему приходилось держать руками живот. При каждом шаге плоть расходилась волнами.

Седьмому оставалось гадать, сколько же он времени потратит на дорогу. Хотя бы можно было подробно рассмотреть уровень пирамиды и попытаться понять его устройство.

В лицо ударил очередной порыв ветра. Седьмой оторвал лоскут ткани из лохмотьев футболки и обвязал им рот, чтобы не попадал песок. Толстяку же, похоже, было наплевать на ветер: он продолжал ковылять к гигантской лысой голове.

Седьмого тревожила мысль, что Кумакан может обмануть его. Нельзя доверять тварям. Нельзя! Внутренний голос не давал покоя. Стоит только потерять бдительность…. Седьмой отогнал плохие мысли. Он хорошо помнил, как Кивир заманил его в ловушку и убил. Он отомстит и выбьет все ответы из вшивой куклы. Но пока надо ждать.

Седьмой поднял голову. Толстяк сказал, что они находятся в пирамиде. Однако мотыльки, пренебрегая всеми законами, летали очень высоко. До них было не меньше двухсот метров. Как в пирамиде мог существовать такой уровень?

Мысли Седьмого прервал Кумакан. Толстяк резко остановился в десяти шагах от лысой головы и принялся размахивать руками.

Из песка появились маленькие смерчи, на поверхности которых заплясали паутинки молний. Они шипели, как змеи, и искрились красными и зелеными огоньками. Кумакан приблизился к крохотному смерчу и засунул в него руку. Кожа толстяка запузырилась, пальцы почернели. Из смерча выскочили молнии, обжигая руку Кумакана.

Седьмой не понимал, зачем жирдяй решил сделать из себя жареную отбивную, пока не увидел, как из красных и зеленых огоньков не начали появляться человечки.

Толстяк хватал свободной рукой огоньки, те превращались в бесформенные создания и соединялись друг с другом. Через мгновение Кумакан держал шевелящийся комок плоти с множеством малюсеньких глаз. Человечков же, бегающих возле миниатюрного смерча, превращали в красную пыль электрические разряды. Седьмой не мог оторвать взгляда от той картины мерзкой красоты, что разворачивалась перед ним.

Огоньков становилось все больше, толстяк с трудом их ловил комком. На спине и лице Кумакана выступил пот. Одному из человечков удалось увернуться от молнии, и он рванул к Седьмому. От него шло слабое желтоватое свечение.

Седьмой присел и протянул руку к человечку. Лилипут остановился в метре от него и, тонко вереща, принялся размахивать руками. Карлик лишь издали походил на человека. Его плоть на лице казалась расплавленной: рот тянулся до ушей и поражал кривизной, левый глаз находился под нижней губой, а правый — посредине лба. На груди лилипута болталась третья рука.

Кумакан замычал. Седьмой бросил взгляд на жирдяя. Прямо на него уставились воспаленные глаза толстяка. Тот выдернул руку из смерча и, тряся головой и громко мыча, быстро заковылял к нему.

Что-то просвистело, а затем Седьмой почувствовал резкую боль в здоровой ноге. Он дотронулся до больного места. Рука коснулась чего-то влажного и теплого. Седьмой обалдело посмотрел на ногу и не поверил собственным глазам: лилипут уже наполовину проник в плоть. На красном песке расплывалась лужа крови.

Седьмой попытался выдернуть маленькую тварь, но руки соскальзывали. Странно, но боли не было. Лишь кровь приятно грела кожу…

Он упал.

Кумакан доковылял до Седьмого, рухнул на колени, взвив облако красного песка, и положил рядом с собой комок плоти. Толстяк здоровой рукой принялся ковыряться в ране Седьмого, но было уже поздно: лилипут умудрился скрыться в мясе и сухожилиях.

Гигантские головы раскрыли пасти и заголосили так громко, что Кумакан от страха закрыл глаза и задрожал. Тысячи бабочек закружились в бешенном танце, крылышки противно затерлись друг о друга. И словно по чей-то команде насекомые все разом посыпались на землю.

И Седьмой увидел…

Мотыльки прятали огромное лицо, тянувшееся на многие километры вокруг. И как только они упали… Гигантские глаза всматривались в путников. Неестественно растянутый нос со свистом втягивал сухой воздух.

Тут же по уровню пирамиды раздался громкий, мучительный, полный ужаса вопль:

— Беги! Беги! Кто же?! Как же больно!

Еще одно мгновение — и неизвестный голос затих где-то вдали, а уровень погрузился в прежнее мертвое безмолвие, нарушаемое лишь треском электрических разрядов смерчей и шелестом крыльев мотыльков.

Огромное лицо по-рыбьи пялилось на Седьмого и Кумакана и открывало-закрывало лягушачий рот. Толстяк упал на землю и задрожал. Мотыльки продолжали падать, и через мгновение все тело жирдяя покрылось черным шевелящимся ковром.

Седьмой попробовал подняться, приготовился к боли, что прострелит ногу, но к его удивлению удалось встать без труда. Он наклонил голову, стараясь не смотреть на гигантское лицо, и принялся тормошить толстяка.

— Вставай, — сказал Седьмой. — Ну же! Поднимайся!

Мотыльки противно захрустели, когда он начала стряхивать их с жирдяя. Руки почернели от пыльцы.

— Да вставай же!

Драгоценные минуты утекали, а Седьмой тратил силы на ополоумевшего проводника.

Глухое безмолвие вновь нарушил душераздирающий вопль, взывающий о милости:

— Больно! Как же больно!

Седьмой начал оглядываться вокруг. Голос раздавался сразу из нескольких мест, и его источник было трудно обнаружить.

Прежде чем Седьмой успел осознать случившееся, над его головой что-то тяжело прогромыхало и упало с глухим протяжным грохотом. В нескольких метрах от него появилась густая склизкая масса.

Грохот вырвал Кумакана из лап страха. Толстяк самостоятельно поднялся, схватил шар из плоти и принялся водить над ним обожженной рукой. Сотни маленьких глаз, покрывавших шар, открылись.

— Больно! Мне больно! — раздался неизвестный голос.

По спине Седьмого пробежала холодная змейка страха: из склизкой массы вылезали новые твари пирамиды.

Возясь в слизи, монстры тянули изуродованные гнойниками руки к лицу, выблевывавшему их жалкие жизни. Тела уродцев обвивали металлические цепи. При каждом слабом движении они звонко гремели. Животы тварей раздувались от страшной ноши — сквозь прозрачную кожу можно было разглядеть распухшие эмбрионы с большими головами и руками-отростками. Однако Седьмого испугали не зародыши, а лезвия, воткнутые в плечи уродов. В красноватом свечении уровня пирамиды металл горел алыми зорями.

Кумакан замычал и замахал рукой в сторону самой маленькой головы, торчащей из-под земли. Седьмого не надо было уговаривать: он как можно быстрее заковылял от кучи со странными существами.

За его спиной что-то лязгнуло.

Не оборачивайся, заговорил внутренний голос. Не оборачивайся, не оборачивайся, не…

Седьмой оглянулся. Несколько уродов вылезли из кучи и принялись вытаскивать лезвия из собственных тел. Оказалось, что оружие соединялось с цепью, вплавленной в кисти. Седьмой поймал себя на мысли, что уроды с зародышами в животах напоминали свиноподобных людей: вытянутые носы, похожие на рыла, толстые нижние губы, глаза-бусинки, покатые лбы, странные большие уши.

Кумакан обогнал Седьмого: несся толстяк очень быстро для своей комплекции.

Проклиная проводника, Седьмой поковылял за жирдяем.

— Больно! — вновь прокатился по равнине вопль. — Больно мне!

Над головой Седьмого просвистело лезвие человека-свиньи.

Не оглядываться! Нельзя! Однако взгляд словно магнитом тянуло к уродам. Внутренний голос назойливо шептал, что вот-вот лезвие коснется тела, свиноподобное существо натянет цепь…

Нет. Не думать! До маленькой головы осталось чуть-чуть.

…Уроду совсем необязательно задеть лезвием — достаточно цепи, что жгутом обхватит руку или ногу. После того как он, Седьмой, потеряет равновесие, ему останется лишь молиться о быстрой смерти. Люди-свиньи набросятся на него, вопьются острыми зубами в плоть, перемолотят большими челюстями его кости, чтобы накормить ненасытные эмбрионы.

Надо поднажать!

Кумакан остановился в десятке шагов от Седьмого, поднял над головой мясной шар и принялся раскачиваться. Через несколько мгновений шар окутала сероватая дымка.

Лезвие коснулось плеча Седьмого, он потерял равновесие и рухнул на красный песок. В ноздри ударил запах гнилой плоти, во рту появился металлический привкус крови — при падении Седьмой ударился головой о камень.

Не сдаваться! Встать и идти.

Превозмогая усталость, Седьмой пополз к проводнику.

…Сейчас лезвие вопьется в спину, разрывая мышцы, дробя кости…

Нет!

…Человек-свинья набросится на него, Седьмого, длинные ногти вонзятся в шею, но так, чтобы он не умер, иначе нельзя будет насладиться муками. Из ран потечет кровь, свиноподобное существо захрюкает от удовольствия и…

Из дымки, окутывающей руки толстяка, выпорхнула птичка, сделала несколько кругов гад головой жирдяя и стремглав полетела к толпе людей-свиней. Седьмому удалось разглядеть животное: острый, загнутый, как у орла, клюв, перья коричневого оттенка, маленькие крылья. Седьмой никогда не видел такой птицы — она походила на смесь сокола с колибри.

Люди-свиньи остановились возле одной из голов, захрюкали и принялись размахиваться цепями. Лезвия противно засвистели. Словно по чьей-то команде эмбрионы забились в животах, еще не до конца оформившиеся человеческие лица исказили гримасы боли.

Птица накинулась на одно свиноподобное существо и исчезла в груди урода. Чудовище завизжало и рухнуло на землю. Остальные твари отошли от поверженного сородича, готовые в любой момент разрезать птицу лезвиями.

Воспользовавшись заминкой, Седьмой поднялся и заковылял к Кумакану. Дымка, скрывавшая комок плоти, исчезла, и теперь жирдяй прижимал шар к груди. Седьмой подошел к толстяку и оглянулся.

Птица вырвалась из груди твари и кружила вокруг свиноподобных существ. Но уроды не подпускали животное к себе: размахивали лезвиями и громко хрюкали.

Огромное лицо, растянувшееся то ли в небе, то ли на верхнем уровне пирамиды, открыло рот и вновь изрыгнуло склизкую массу. В ряду людей-свиней прибыло.

Толстяк схватил Седьмого за локоть и потащил в сторону маленькой головы.

— Больно! Как же мне больно! — прокатился по равнине вопль.

Седьмой двигался на пределе своих сил. Низ живота тянуло, боль с каждым шагом расползалась по телу. Но он продолжал идти, несмотря на плохое состояние. Кумакан был не лучше: рука обожжена, из глаз течет кровь, пот льет градом.

В воздухе вновь засвистели лезвия. Хрюкая, люди-свиньи догоняли беглецов.

До маленькой головы, торчащей из-под земли, оставалось несколько шагов.

Кумакан замычал и с размаху кинул шар плоти в голову. Удивительно: живой комок взорвался яркими красками. По уровню пирамиды прокатилась взрывная волна, сбившая с ног свиноподобных существ. Огромное лицо раскрыло рот и комки слизи посыпались на красный песок как конфетки из автомата.

Голова, торчащая из-под земли, начала расти: сероватая кожа затрещала и запузырилась как от огня, губы набухли, брызнула кровь, на лбу выступили паутинки вен.

От очередного удара земли Седьмой потерял равновесие и упал. Внутри него что-то происходило: в легких словно разгоралось пламя, перед глазами всё кружилось и вертелось. Седьмой хотел окликнуть Кумакана, чтобы тот помог ему избавиться от боли, однако толстяк сцепился с человеком-свиньей.

Урод размахивал цепью и наносил точные удары в живот жирдяю. Кумакан не отскакивал от лезвий, позволяя металлу оставлять на теле глубокие раны. Казалось, ему было вообще все равно на боль. Он лишь пытался схватить цепь и подтащить к себе противника, однако свиноподобное существо двигалось быстро, предугадывая любой шаг.

Седьмой лежал и смотрел за тем, как плоть Кумакана с чавканьем шлепалась на горячий песок. Людей-свиней стало больше. Все они кружились в своем смертоносном танце, пытаясь отхватить от жирдяя кусок побольше. Седьмой пытался разглядеть птицу, что отпугивала тварей, но нигде её не видел.

Кумакан схватил цепь человека-свиньи, потянул на себя. Урод забрыкался и завизжал так громко, что у Седьмого заложило уши. Толстяк схватил тварь: глаза-бусинки свиноподобного существа бегали по мордам сородичей, ища помощи, изо рта текла пена вперемежку с кровью.

Голова, торчащая из-под земли, росла и удлинялась. Из лба, из переносицы и из губ тянулись ветки, обтянутые в человеческую кожу. На глазах Седьмого голова превращалась в необъятное дерево. Комок плоти, что швырнул Кумакан, растворился в песке.

Голова скривилась от боли, лицо исказила гримаса страдания. Она открывала-закрывала лягушачий рот, пыталась что-то сказать, но вырывался лишь сдавленный хрип. Наконец голова зажмурила глаза и закричала:

— Больно мне! Больно!

Седьмой пополз к голове-дереву. Он решил, что как только появится очередная ветка, то схватится за нее и попытается залезть повыше от людей-свиней. Кумакану не помочь: твари отрезали проводнику кисти рук. Впрочем, Седьмому толстяка было не жаль.