Когда мы добрались до Дворца Пифий, я пригласила Ионида войти со мной. Едва дверь закрылась за нами, как я ощутила, что произошла какая-то беда. Ветер дул и там. Да, дул. В углу высился снежный сугроб. Появилась маленькая Менестия и, увидев меня, расплакалась. Да, кровля провалилась. Часть ее. Причины она не знала. Как и домоправительница. Она сказала, что Персей умудрился поднять туда балки и холсты, но не сумел как следует закрыть дыру – стоило сдвинуть что-то, как все начинало двигаться. Тут пришел сам Персей и сказал, что это только половина. Кровля книгохранилища провисает. Может быть, мы пойдем и сами поглядим? Ионид оставил меня в моих покоях, которые, к счастью, не пострадали, однако от них веяло неуютностью теперь, когда я знала, что кровля повреждена. Вскоре Ионид вернулся с Персеем и старшим плотником храма. Плотник сказал, что обе работы протянутся до наступления времени праздников, даже если снегопады не возобновятся и он сможет начать ремонт теперь же. Но так как надежды на улучшение погоды как будто нет… Ионид расспрашивал его, пока не узнал всего, что можно было узнать. Потом отослал, сказав, что сообщит ему о своем решении. Затем сказал:

– Могу ли я пойти с тобой в твои покои?

– Конечно, святейший. Менестия, перестань хныкать, дитя. Можешь пойти с нами.

Угли тлели в самой большой из наших жаровен. Я согрела над ней руки и спустила платок на шею. Менестия стояла, шмыгая носом. Ионид расхаживал взад-вперед по всей длине атрия.

– Ионид, я должна сказать это. Решение принадлежит мне, знаешь ли.

– Какое решение?

– Это Пифион. Я Пифия.

– Разумеется, дражайшая госпожа. Я только хотел избавить тебя от лишних хлопот.

– Ну, так я решила, что работы начнутся, как только позволит погода.

– Ты можешь объяснить ему, что надо сделать?

– Нет. А ты?

– Ты понимаешь, в чем трудность? Мы привезли из Афин достаточно, чтобы начать. Но с чего?

– С кровли, конечно.

– Да, но с которой?

– Возьми меня с собой, Ион.

– С которой кровли?

Я промолчала, и Ионид продолжал:

– Видишь ли, могут пострадать книги. Они ломкие. И невозместимы.

Я молчала и думала.

Книги. Этот огромный и великолепный список имен.

– Надо позаботиться и о Пифионе, и о книгохранилище. Привести их в порядок. Это очевидно.

– Нет.

– Нет?

– Совсем не очевидно.

– Ну, так сделай это очевидным для меня.

– Ради чего существуют Дельфы?

– Ради оракула. Уж это-то очевидно.

– Могут Дельфы существовать без оракула?

– Нет.

– Или без книгохранилища? Я хочу сказать, обходился ли оракул когда-либо без книгохранилища?

– Оракул был здесь, когда еще не изобрели письменность.

– Думаю, нет. Но я не способен представить себе, чтобы чудовище, которое Аполлон сразил своими стрелами, не имело книгохранилища. Не думаю, что Аполлон, едва сразив чудовище, сказал: «Да будет тут книгохранилище!»

– Я не вынесу… мое книгохранилище…

– Где ты узнала, какой силой могут обладать гекзаметры!

– Ион, что мы можем сделать?

– Книгохранилищу придется пострадать. Испробуем там временные меры и будем надеяться на лучшие дни. Думаю, Персей сможет перемещать книги. Когда погода переменится, мы пойдем и поглядим.

* * *

Перемены погоды пришлось ждать долго. Казалось, снег никогда не перестанет валить. По-моему, в дни, когда строились Пифион и книгохранилище, климат был много мягче. Но наконец снег перестал сыпать, хотя и лежал, смерзшись, на земле и на кровлях. Одной из причин, почему Пифион и книгохранилище считались в Дельфах самыми древними, исключая, конечно, храм оракула, был иной наклон кровель. Кровли эти были более горизонтальными, словно строители не предполагали, что им придется выдерживать тяжесть снега. Ну а храм оракула, пристроенный к горе и встроенный в нее, был слишком мал, чтобы тяжесть снега могла стать заметной. К тому же, словно строителей вдохновлял Аполлон, кровля была много круче, и снег с нее сползал.

Едва снегопад прекратился, мы закутались в теплые одежды и пробрались через несколько двориков в книгохранилище. Персей встретил нас с горестным лицом. И правда, на первый взгляд книгохранилище, казалось, пострадало ужасно. Однако, к счастью, мы вскоре обнаружили, что ущерб понесла почти только та его часть, где помещались латинские книги, отчего она носила название «либрарий» . Свитки и кодексы, как Ион называл своеобразные стопки табличек, были перенесены в другой угол книгохранилища и сложены там, где им не грозила никакая опасность. По-моему, мы оба – Ион и я, но особенно Ион, – втайне радовались, что Аполлон, пощадив греческие книги, основательно подпортил латинские, варварские.

Ион даже так и сказал:

– Это им покажет!

– Ион… Луций Гальба! Пропретор! Он просто обязан возместить ущерб ради чести Рима!

Ион задумался:

– Я для него сейчас не слишком благоуханен.

– Так ты хотя бы это заметил?

– Хотя бы? Твое благочестие не всегда изволит быть наблюдательной. Я ведь получил ясное предупреждение от нашего господина и властителя.

– Твоя святость, казалось мне, была сама любезность.

– Не забывай про девочку. Менестия, ты очень шокирована?

– Вовсе нет, твоя святость. Ведь тебя и надлежит называть «святость», ведь верно?

Ион засмеялся и снова обернулся ко мне:

– Но ты бы могла написать письмо, первая госпожа.

– Я? Написать письмо?

– А что? Если ты умеешь читать, значит, умеешь и писать.

– Пусть напишет Персей, а я подпишу его «Пифия».

– Лучше предоставь это мне. И попрактикуйся в подписи… я обдумаю… но для начала поупражняйся в написании слова «Пифия». А потом мы решим, не подписать ли тебе его и собственным именем.

– Не думаю, чтобы это было пристойно. К тому же кто-нибудь может им воспользоваться.

– Для чего?

– Ну-у… ты знаешь… для магии.

– Мы подумаем. Ты умеешь писать, юная госпожа? Или ты предпочитаешь быть просто вещью?

– О чем ты говоришь, Ион? – сказала я.

– А ты понимаешь, юная госпожа?

– Да, твоя святость, – ответила Менестия. – Конечно.

– Что – конечно? Конечно, понимаешь или, конечно, вещь?

– И то, и другое, твоя святость.

– Лучше объясни мне, Ион. Видимо, я совсем глупа.

– Вовсе нет. Просто у тебя иной ход мысли. Менестия знает, что ей больше по вкусу быть хорошенькой и носить красивую одежду, чем весь день просиживать в книгохранилище над скучными старыми книгами. Не так ли?

– Да, твоя святость.

– Менестия! Как ты сможешь пользоваться гекзаметрами, если не будешь их читать?

– Ты забываешь, дорогая госпожа. Когда-то и ты только слушала их, а не читала. Да и читая, произносила их вслух. Я слышал тебя.

– Менестия, ты сидела в портике, как я тебе велела? Пока мы были в отъезде?

– Да, первая госпожа. Конечно сидела. Поначалу спрашивающих было мало. Но попозже, когда про меня узнали, сюда приходили толпы. Я обычно сидела вон там. Конечно, позади меня всегда стояла Лидия…

– Но ты же не присаживалась на корточки?

– Нет, первая госпожа. Я велела Лидии приносить табурет для дойки и сидела на нем. Он ведь очень удобный, знаете ли, ну совсем точно дома в коровнике. Конечно, я как следует закутывалась. В портике ведь холодно, а внутрь я не заходила. Но по большей части мне было очень хорошо. Для начала мне помогало это странное мое чувство, а потом оно уже и не нужно было.

– Но что ты делала… говорила?

– Ну, конечно, когда у меня было мое странное чувство, я не знаю, что я говорила! Но потом я поняла, что все совсем просто. Если спрашивает юноша, говоришь ему, что он будет счастлив в любви. А старику говоришь, что жизнь у него будет долгая и ему выпадет нежданная удача.

– А женщинам?

– Женщины почти не приходили.

– Менестия, можешь идти.

Девушка поклонилась и ушла.

– Кому-то надо взять ее в руки.

– Твоя обязанность, первая госпожа. Я тебе не завидую.

– А большинство мужчин позавидовали бы.

– Неужели? Да, пожалуй. Она хорошенькая маленькая, – и снова эта брезгливая дрожь, – вещица.

Мы потерпели поражение, Менестия ничему не поддавалась, будто дикая ослица. Даже ее «странные часы» стали менее частыми, и я совершенно уверена, что вскоре они превратились в чистое притворство. К тому времени, когда весна выплеснулась из долин и начала взбираться по извилистой дороге в Дельфы, она стала бледной, плаксивой и постоянно хныкала. Она так упрашивала отпустить ее домой, что в конце концов нам пришлось исполнить ее желание, так как она была свободной, а отец согласился принять ее обратно вместе с приданым. Он был мягким и совершенно непохожим на моего отца. Он заставил меня задуматься о себе самой гораздо больше, чем она. Ее-то понять было просто – избалованная жрица. Он же был мужчиной – мелкий землевладелец, – портившим баловством не только своих детей, но и свою скотину.

«Странные часы» Менестии тоже заставляли меня задуматься. Они внушали мне тревогу: ведь хотя я была первой госпожой уже много лет, ничего им подобного я никогда не испытывала. Мне нужен был дым лавровых листьев, однако их магическая сила словно бы слабела. Олимпийцы, казалось, удалялись все дальше и дальше. Во мне все больше – толчками и рывками – нарастала тревога за них, и особенно за Аполлона. К этому времени я прочитала уже очень много и была совсем сбита с толку. Казалось, никто точно не знал, кем были Олимпийцы и принадлежал ли к ним Аполлон с самого начала. Я поделилась этой тревогой с Ионом, от которого никакой помощи не получила. Он сказал, чтобы я продолжала жить, как жила, и надеяться, что свет будет пролит самими богами. Вдобавок к этой тревоге надо было подыскать девушку, которая могла бы стать второй госпожой – ведь, как я сказала Иону, моя жизнь не вечна.

– Дорогая госпожа, неужели оракул сам о себе не позаботится?

– Хотела бы я быть уверенной в этом.

– Если не ты, так кто же?

– Ты!

Ион обратил на меня долгий взыскательный взгляд.

Под конец мы починили кровлю Пифиона, как следует, а промокший угол книгохранилища, который прежде был либрарием, остался под «временной кровлей». А потому огромное помещение стало совсем холодным, и Персей жаловался, что будет хлюпать носом весь год напролет. Но, как я сказала ему, чем станут Дельфы без Пифии? И он был вынужден согласиться.

Фокида прислала нам девушку. Маленькую худышку, и мы получили ее как раз тогда, когда она вдруг начала расти. Она была смуглой, как я, и ее звали Мероя. Мне кажется, она была как-то связана с Египтом. Очень серьезная и чрезвычайно набожная. Я даже приняла решение, что не позволю ее благочестию запугать меня, но так до конца и не избавилась от ощущения, что она не одобряет свою первую госпожу. «Странным чувством» она не обладала, но и не подумала учиться читать, пока Серапис не указал, что ей следует уметь читать. Серапис был новым богом, не связанным с древними египетскими богами, и это еще больше усилило мою тревогу. Если мы принялись придумывать богов, чем это кончится?

Потом исчез Ионид. Прошло некоторое время, прежде чем я заметила его отсутствие, настолько привыкнув видеть его все время рядом, что бессознательно продолжала его видеть, даже когда его рядом не было. Вышла большая неловкость, когда я подошла к треножнику, чтобы давать ответы оракула, и вдруг поняла, что Иона в нише нет. В конце концов его заменил один из святых жрецов, но мне пришлось ему подсказывать, потому что он не справлялся с гекзаметрами. Ничего хорошего из этого не вышло. Просители уже ждали от меня стихотворных ответов, и хотя я их давала и на этот раз, необученный молодой человек перелагал их в неуклюжую прозу. Таким образом то, что некоторые люди лестно называли «возрождением оракула», понесло, как говорится, серьезный урон. Я жаждала возвращения Ионида. Я же привыкла опираться на него. Затем я обнаружила, что и Персей отсутствовал. Узнала я это потому, что он попросил меня принять его и признался, что покидал книгохранилище.

– Почему?

– Сопровождал его святость, первая госпожа.

– Куда?

– В Эпир.

– Но… по-моему, тебе следует объяснить.

И тут все вышло наружу. Сбор сведений, быстрота их передачи, голуби – все то, что, как я думала, служило оракулу, Ион и некоторые жрецы превратили в заговор против римлян. Не жду, что те, кто дочел до этого места, поверят в подобное. Но Дельфы и некоторые оракулы помельче пытались убедить материковую Грецию сбросить римское правление. Полнейшая же нелепость этого плана заключалась в том, что в римском правлении ничего дурного не было. Конечно, в любом бочонке попадаются гнилые яблоки, однако римляне обеспечивали Греции то, чего ей никогда не удавалось самой себе обеспечить. Сотни лет материковая Греция оставалась областью больших деревень, которые воевали между собой, превосходя друг друга коварством, предательствами, жестокостью. Теперь там правили закон и мир. Разумеется, римляне заставляли нас платить за это звонкой монетой, но все равно мы были рады. Даже и теперь, когда римляне, похоже, сами вот-вот затеют гражданскую войну и будут вести ее на нашей земле, а не на своей собственной, ситуация все равно куда более мирная, чем в те дни, когда каждая деревня почитала своим священным долгом драться с соседом. Я частенько думала – но наедине с собой, – что мы избежали бы двухсот лет непрерывных свар, если бы персы завоевали нас на римский лад. И вот теперь именно Иониду понадобилось тайно встречаться с другими полоумными, готовя заговор против самой могущественной страны в мире.

Не то чтобы этот заговор получил большое развитие, есть в нем что-то жалобное. Персей, которому Ионид просто приказал сопровождать его, не сообщив ему ничего, кроме «того, что ему требовалось знать», – Персей рассказал мне, что произошло. Они добрались до места, где их ожидала встреча с другими заговорщиками – пароли, отзывы и все такое прочее, – но там никого не оказалось. Они начали ждать, сидя на камне посреди полной ночной пустоты, и исследовали будущее по полету птиц. Будущее предстало на редкость благоприятным. И тут же оно предстало в виде римлян, которые возникли словно из-под земли и арестовали их обоих. Их обыскали самым унизительным образом, причем без всякой надобности, так как у Ионида с собой вообще ничего не было, а у Персея – только кое-какие съестные припасы и все необходимые документы в кожаной сумке. Дополнительным унижением, сказал Персей, было то, что арестовал их даже не трибун. И римляне знали все – почему заговорщики отсутствовали, кто они такие и в чем заключался их план. Римляне были – используя латинское слово, для которого в греческом нет эквивалента, – очень компетентны.

– Я знаю, что я раб, – сказал Персей, – и смирился с тем, что меня подвергнут пыткам, раз они не могли пытать его святость. Но и у меня есть своя гордость, и самым тяжким унижением было, когда они сказали мне, чтобы я убирался восвояси.

– Они отпустили тебя!

– Боюсь, что так.

– Как ты мог его покинуть!

– Право же, первая госпожа, я вел себя совсем так, как пишут в книгах. Преданный раб и все прочее. Но не сработало. Даже когда я попытался следовать за ними, меня ударили в живот древком копья.

– Они увели его…

– Напоследок я услышал, как он провозгласил, что он – в руках богов. А центурион сказал: «Послушай, господин, твоя святость, это же все-таки не так скверно!»

– Ох… что я буду делать?

– Не мне говорить об этом, первая госпожа. Я вернусь в книгохранилище, которое мне никак не следовало бы покидать.

Он было направился к двери, остановился и обернулся ко мне:

– Он велел передать тебе вот это.

Серебряный ключ, но самой необычной формы. Оба конца имели форму лабрия, двойной критской секиры. Но только вдвойне двойной.

– Какой конец – какой?

– Не знаю, госпожа. Я думал, вам известно. Центурион отнесся к нему с большим почтением, даже прикоснуться не решился. Да, самое любезное, как они выражаются, обхождение после того, как они нас обыскали.

Я не имела ни малейшего представления, что делать с этим ключом, не знала даже, настоящий ли это ключ или какой-то символ. Я продела в ушко серебряную цепочку, как напоминание себе, что он такое, и спрятала его. Что делать? Самое время обратиться к общепризнанному средству – к Дельфийскому оракулу. Но как может Пифия задать вопрос, а затем передать себе же ответ от бога, если… если существует бог, чтобы ответить? Я подумала, что в подобном положении и семь греческих мудрецов не сумели бы ничего посоветовать. Как ни тревожилась я за Иона, я не могла не признать это положение очень своеобразным и – к прискорбию – забавным. Так или иначе, но меня необоримо влекло в храм. Я закуталась в покрывала и украдкой пошла туда. Огромные дверные створки в глубине колоннады громко завизжали, когда я приоткрыла одну, чтобы проскользнуть внутрь. Вот они – ступени, ведущие вниз, ниши в стене, каждая для своего жреца, и последняя для самого святого из них всех, верховного жреца Аполлона, его святости, главы коллегии жрецов. Вот треножник, возле него – жаровня, сейчас пустая, так как седьмой день месяца уже миновал. Позади треножника в глубине – занавес и справа шнуры, чтобы его раздвигать и снова закрывать. Статичное, чтобы не сказать примитивное, изображение Аполлона, вытканное на левой половине занавеса, было обращено к какому-то чудовищу неопределенной формы на правой. Как всегда, при виде них у меня по коже побежали мурашки, и ритм моего дыхания участился. Это было святое место. Самое святое во всей Греции, самое святое во всем мире. Я попыталась втолковать это себе, сказать себе, что я – Пифия перед лицом соблазна. Нет. Я была Ариека, маленькая варварка, боящаяся темноты. Но сама – темная, о да! Я на цыпочках прошла сквозь сумрак адитона и остановилась перед занавесом – настолько близко, что казалось, он может заколыхаться от моего дыхания, – и меня сковала судорога чистейшего страха. Мне пришло в голову, что мое дыхание может вдохнуть жизнь в чудовище и оно (он, она) тут же сокрушит меня. Об Аполлоне на другой половине занавеса я не вспомнила, а думала только о чудовище, которое уже как будто зашевелилось. Я начала пятиться, не спуская с него глаз, и вскоре оно замерло, а мое дыхание замедлилось, и я поняла, что его выткала какая-то женщина, и она же выткала бога, какая-то женщина из плоти и крови, возможно даже какая-то Пифия, вдохновленная богом создать этот его образ, а также тьму, на бой с которой он вышел.

Пусть будет так. Пусть занавес висит там. Аполлон, верни мне Ионида! Он для меня больше мужа, эта ртуть, этот зыбучий песок, ученый шут богов! Я верю в него, лжеца, гадателя, обманывающего себя дурака, восьмого мудреца…

А чего ты ждала, Ариека?

Бога, вот чего ты ждала.

Они повернулись к тебе спиной.

Они исчезли, и было горе над бездной пустоты. Над Пустотой.

Вскоре я стряхнула эти ничего не дающие чувства и увидела, что иду по улице, лицо у меня открыто и люди глядят на меня как-то странно. А потому машинальным жестом я закуталась в покрывало и вошла в Пифион.

Он сидел на одном из стульев, как женщина. Или древняя статуя. Глаза у него были закрыты.

– Ион. Ионид, ах ты, дурень. Ты олух, ты, ты…

– Встань во имя бога. Нет, не надо. Просто встань. Перестань увлажнять мои ноги. С меня достаточно. Я убью себя.

– Ион…

– Знаю. Знаю. Вообрази. Они меня отпустили. Луций Гальба, этот римский подлец. Он меня отпустил. Секрет римской власти, сказал он, в том, что они отнимают у людей их достоинство. И превращают в ничто. О Бог, Отец богов и людей, порази его слепотой! Аполлон, разбрызгай его семя своей стрелой… Артемида, заморозь его ложе… Вы, призванные мной демоны, истерзайте его!

– Ион…

Этот странный человек обхватил себя руками за плечи и начал декламировать нараспев:

– Ион. Ион. Ион. Ион. Ион…

Тут я поняла, что он делал. Искал места, чтобы спрятаться, забраться внутрь подальше от самого себя, сбросить свой стыд, последний клочок одежды перед бездной пустоты, где есть последний тихий мир не-бога, не-человека… ничто.

– Ион. Ион. Ион…

Внезапно он замолк. Утер глаза, встал и сказал коротко:

– Ну, значит, вот так.

Он стоял и смотрел на меня сверху вниз.

– Что же, Пифия. Что есть, то есть. Не понимаешь, а? Ты с твоей сноровкой страдать. Я не могу. То есть я могу – немножко. Вот как сейчас и до того, как ты вошла. Настоящий, подлинный… стыд. А теперь кончено. Вот в чем разница между нами.

– Ты вернулся…

– Нет.

* * *

Вот так его святость вернулся домой. Но, как он и сказал, домой он не вернулся. А то немногое, что возвратилось, протянуло недолго. Я видела, как он угасал. Вскоре стало ясно, что он угаснет вот сейчас. Я спросила бога: нельзя ли ему все-таки жить? И я знала, каким был ответ бога, потому что он был таким же, как мой. Правду сказать, я уже не взывала к Аполлону где-то там – возможно, на эмпиреях, – но к женскому образу, словно ребенок. Так что, пожалуй, наконец Пифия все-таки ответила себе.

Персей сказал нечто очень проницательное:

– Будь его святость рабом, он жил бы.

Я увидела, что это правда так и, по-своему, это был комплимент Иону, и я передала ему слова Персея. Услышав их, он смеялся как безумный:

– Персей думает, что здесь – человек?

– Так и есть, Ион. Будь человеком.

– Твоим словам не хватает убедительности. Хотя как было бы чудесно, если бы со мной произошло бы нечто подлинное, вроде смерти, из-за потери моего достоинства! Нет-нет, моя дорогая. Я буду брести дальше, впадая в старческое слабоумие и обретая не смерть, но забвение. Ну а остатки можешь предать сожжению.

Так примерно и произошло. Он действительно стал глуп, но совсем не так, как временами бывал и прежде. Нет, это была глупость без проблеска мудрости. Пришло забвение, и вскоре его тело умерло. Я не страдала с ним, потому что, как часто бывает в глубокой старости, на самом деле он умер много раньше.

В день смерти его тела я пошла и села в его нише – в первый и, думаю, в последний раз. И – ничего. Он не вернулся. После его смерти мне чудилось, что хотя была я Пифия и вторая госпожа была готова принять на себя мои обязанности, оракул тем не менее умер вместе с Ионом. Я позволила ей соблюдать видимость. Я поняла ту старую первую госпожу, которую знала столько лет назад. Шестьдесят? Думаю, больше. Я потеряла счет годам. Но мир изменился, обойдемся шестьюдесятью.

Когда наступила зима и вторая госпожа перестала прорицать, а молодой человек, который сидел в нише Иона, перестал истолковывать ее бормотания для вопрошавшего, когда, говорю я, смертоносный ветер с гор завихрил нетающий снег на мощеных улицах, – я вернулась к оракулу согласно моему праву и открыла одну створку двери. Я прошла по колоннаде, спустилась по ступеням мимо ниш, обошла треножник и остановилась перед занавесом. На шее у меня висел серебряный ключ с двойным лабрием. Я медленно потянула шнуры, и занавес раздвинулся. За ним оказалась двустворчатая дверь. Я стояла перед ней долгое время, но только одна мысль пришла мне в голову: что бы ни происходило, ничто не имело большого значения. И я вставила серебряный лабрий в серебряный замок и повернула ключ. Открыть створки двери оказалось нетрудно. За ними была сплошная каменная стена горного склона.

На днях я получила письмо от афинского архонта. Ввиду моего долгого служения как Пифии оракула Аполлона, город пожелал поместить мою каменную статую среди алтарей на Марсовом поле. Я написала в ответ – памятуя о бездне пустоты и ощущая, что в ней была своего рода нежность, объяснить которую я не могла никому. Я попросила, чтобы вместо моей статуи они воздвигли бы там простой алтарь с надписью:

НЕВЕДОМОМУ БОГУ.